# В Крым на велосипедах

Анатолий Зарецкий

Какой мальчишка не мечтает о море, даже в сухопутном Харькове. Морские приключения и таинственный Крым, где отец почти ежегодно лечится от фронтовых ран. Но в “Артек” вместо нашего героя тайно едет его друг-троечник. И лишь в 16 лет юноша впервые видит море. Санаторий для взрослых, любвеобильный сосед и первые отношения с женщиной. И лишь море не разочаровало. “В Крым на велосипедах”, – агитирует он сокурсников. “Вот, батя, и все твои открытки”, – мысленно рапортует отцу. А потом космодром Байконур и исчезающее Аральское море в 100 км от жилой площадки в пустыне. И наконец, Москва – “порт пяти морей”. Как тут не вспомнить юношеские мечты и в одиночку махнуть через моря и океаны. Но лишь “в лихие девяностые” он впервые видит чужеземное море в итальянской Венеции. И вот уже его родной Харьков в недружественной стране, а харьковские мальчишки теперь вряд ли мечтают прокатиться в Крым на велосипедах.

## Глава 1. Артек

Нас с Женькой снова рассадили. Такое уже было в этом году. Раза три, а может, и больше. Но сейчас терпение нашей учительницы Ольги Дмитриевны лопнуло окончательно. Она так и сказала:

– Все, ребята. Мое терпение лопнуло окончательно, – и пересадила моего друга к Игорю Альтшуллеру.

Игорь отличник, как и я. Теперь ему поручили перевоспитывать троечника Женьку.

Только разве его перевоспитаешь? Он не дурак, мог бы и сам хорошо учиться. Вот только лень вперед него родилась, как говорит моя бабушка Крестная. К тому же он тихо говорить не умеет, да еще и неуступчивый. Нет, Игорю с ним не справиться.

Эх, этого Женьку, да к нашему Ленчику. Тот бы его быстро перевоспитал. Ленчик вор авторитетный, с ним не поспоришь. Что не так, сразу в морду.

А Женька любит спорить. Прав, не прав, все равно будет доказывать, пока с ним ни согласишься, хотя бы понарошку. А не согласишься, может и в драку полезть. Меня он, правда, боится. Как-то не удержался, дал ему раза два под дых, как Ленчик учил. Больше с кулаками не лезет. Схватит сзади и держит, пока не сдамся. И не вырвешься – он сильней меня. Так вот и спорим, иногда даже на уроках.

Похоже, он привык быть первым, потому и спорит со всеми – и в классе, и во дворе. Как ни как, его папа авиационный генерал! Правда, сам Владимир Владимирович добрый. Он только смеется, когда Женька пытается спорить даже с ним, с отцом.

Сына он балует. Подарил ему настоящий офицерский кортик. А совсем недавно, на день рождения, – охотничью двустволку. Патронов только нет, но это не беда. Если что, можно взять у дяди Коли. Он охотник. У него таких патронов много, не заметит.

А вот мама у Жени строгая и такая же шумная, как он. И тоже любит быть на виду. Она у нас председатель родительского комитета. Всеми командует: нами, нашей учительницей Ольгой Дмитриевной, завучем и даже моей мамой – та тоже в родительском комитете.

За глаза все называют её “генеральшей”, а кто-то из родителей однажды сказал, что она сама типичный “генерал в юбке”. Все так смеялись, даже Женя, потому что никто никогда таких генералов не видел – с лампасами на юбках.


Не знаю почему, но все три года учебы я всегда помогал кому-нибудь из отстающих. Сначала то был Вовка Бегун. Но он мой друг еще с дошкольных времен. В первом классе, когда мы учились вместе в нашей, тогда еще мужской школе, я сидел с ним за одной партой. Учеба ему не давалась, но с моей помощью он легко вытягивал на троечку с плюсом любой предмет, даже арифметику.

Дома его за те тройки жестоко пороли ремнем. Даже плюсы не спасали. Отец хотел, чтобы он стал отличником, как я. Но в это не верила даже Ольга Дмитриевна. К концу года у Вовки стали появляться четверки, за которые его тоже пороли, хотя и не так усердно. Но во втором классе его и еще десятка два наших ребят променяли на девчонок. Наша мужская школа вдруг стала, как все, смешанной.

А ко мне посадили Вову Сигова. Сказали, по просьбе его родителей. Отец Вовы большая шишка и очень хотел, чтобы сын хорошо учился. У Вовы это не получалось. Как сказала Ольга Дмитриевна, ему не хватало усидчивости, зато у меня ее было на двоих. Вот нас и усадили за одну парту, усидчивость делить. Через месяц Вову было не узнать – он стал твердым “хорошистом”.

А меня вдруг пригласили в дом на Сумской улице, где обитало важное харьковское начальство и где в огромной квартире жил Вова Сигов с родителями и прислугой. Как же мне у них понравилось! Особенно еда. Дома мы всегда ели одно и то же. Как говорила Крестная, на первое вода с картошкой, на второе картошка без воды, а на третье вода без картошки.

– Чем же тебя угощали, сынок, что ты до сих пор есть не хочешь? – удивилась мама, когда отказался от картофельного супа.

– Мамочка! Я ел куриные котлеты с чем-то очень вкусным! А потом пил вишневый компот с пирожными. Как же вкусно! – поделился с ней. Она лишь тяжело вздохнула, придвинула к себе мою тарелку и начала с аппетитом есть суп без хлеба. Хлеба у нас снова не было, вот уже несколько дней.


На следующий день прямо из школы мы с Вовой пошли к нам. Мой друг с удивлением оглядел наше скромное жилище. Зато ему понравился огромный сундук, в котором хранились вещи. Днем мы с Сашкой сидели на нем за обеденным столом, а ночью он служил мне кроваткой.

– Какое чудесное кресло! – восхитился Вова, когда мы уселись с ним не на лысый сундук, а на полушубок, подложенный мамой специально для моего гостя.

Мама не рискнула угостить его нашим пустым супом и картошкой. В тот день у нас, наконец, появился хлеб. Она нарезала его мелкими ломтиками, полила постным маслом и посыпала солью. И мы ели тот хлеб, запивая кипятком из железных кружек.

– Чем это вы нашего Вовочку угощали? – спросила на следующий день Вовина нянечка мою маму, встретив ее в школе, – Пришел вчера от вас и с таким восторгом рассказывал родителям. Ничего, говорит, вкуснее не ел.

Мама только рассмеялась – оказывается, и куриные котлеты могут надоесть.

Днем мы готовили с Вовой уроки, а вечером, когда приезжал с работы его отец, играли в настольные игры, или смотрели диафильмы на большом белом экране. У Вовы их было много. Каждый день новые. Как же мне нравилось у них!

Но наша дружба кончилась быстро, как и началась. Мне трудно понять, был ли я тому причиной? Возможно, был.

– Что за шкет с тобой ходит? – спросил Ленчик, поджидавший меня из школы.

– В нашем классе учится, – ответил ему.

– Он не на Сумушке живет? – проявил тот поразительную осведомленность о местожительстве моего нового друга.

– На Сумушке.

– В большом доме?

– Ага.

И Ленчик долго расспрашивал о том доме, попасть в который было не просто. Надо позвонить из автомата по городскому телефону 3-63-56 в квартиру Вовы, и только тогда охрана, предупрежденная хозяевами квартиры, пропускала в дом.

– Ладно, Толик, твоя задача достать ключи от квартиры. У твоего шкета они есть?

– Нет. Его встречает нянечка.

– Вот у нянечки и возьми, – дал задание Ленчик.

– Как?! – ужаснулся я, мгновенно сообразив, во что втягивает авторитет.

– Ты умный, Толик. Сам сообразишь, но на этой неделе ключи должны быть у меня, – объявил Ленчик и дружески хлопнув по плечу, ушел.


В свои девять лет сообразить, как правильно поступить, я не мог. Знал лишь, что не выполнить приказ авторитета невозможно. Нельзя даже рассказать кому-либо о его задании – это секрет, который кроме нас двоих не должен знать никто. Ну, а сообщить родителям или заявить в милицию, – такое даже в голову не могло прийти. И дошкольник знает – это измена.

Ключи из сумочки нянечки вытащил мощным магнитом. Она даже не заметила, хотя и не выпускала её из рук. Вместе с магнитом незаметно бросил в кусты. К ним домой не пошел, потому что знал – в квартиру они попадут нескоро. Ключи отдал Ленчику. Было стыдно перед нянечкой, но еще больше страдал, воображая, что может случиться, если воры окажутся в пустой квартире. А если не в пустой? А если их поймают, и они скажут, откуда ключи? Осознание тяжести преступления раздавило меня на весь вечер и всю ночь. Уснул лишь под утро.

А в школе Вова рассказал, что нянька потеряла ключи, и пришлось срочно менять все замки. Не знаю, что подумали взрослые, догадались ли о моей роли, но через неделю моего друга перевели в другую школу. Я скучал целый месяц, а потом все же позвонил по телефону 3-63-56, который запомнил на всю жизнь. Сколько ни звонил, мне так никто и не ответил. Ни разу.

А ко мне посадили Женю Шлифера и опять же по просьбе его родителей. После Жени были Алик Гершгорин и Игорь Альтшуллер. И все повторялось один к одному, как с Вовой Сиговым. Ребята подтягивались в учебе. Игорь даже выбился в отличники. Но едва попадал в богатые квартиры одноклассников, появлялся Ленчик. Откуда он узнавал, не знаю, но работать на него больше не хотелось. И приходилось срочно рвать отношения с очередным другом, причем взаправду. Ведь Ленчик мог за мной следить.


А потом появился Женька Иоффе. Сначала, правда, возникла генеральша:

– Толик, я тут с Ольгой Дмитриевной разговаривала. Она сказала, что ты с Игорем поссорился. Почему?

– Не знаю, Вероника Васильевна, – уверенно соврал ей.

– Ты же его в отличники вытащил, а он.

– Он тут не при чем. Он и сам способный. Без меня справится.

– Значит, с ним больше дружить не будешь?

– Ни за что! – искренне ответил генеральше.

В тот же день ко мне пересадили Женьку.

– Ну, давай, перевоспитывай меня! – сказал Женька и больно ткнул кулаком в бок.

Я лишь стиснул зубы и отвернулся. Выдав еще пару тычков, новый друг успокоился. На переменке отвел его в сторону и двумя точными ударами расквасил ему нос. Мы сцепились. Досталось и мне.

С переменки вернулись с опозданием – Женька с распухшим носом и в окровавленной рубашке, и я в его крови и с оторванным рукавом. Нас тут же послали за родителями. Так началась наша дружба с Женей Иоффе.

Очень скоро попал в скромную квартиру друга. Он жил в военном городке авиационного училища, расположенного на Сумской улице прямо у парка Горького.

У них не было прислуги, как у всех предыдущих моих друзей. Шумная генеральша все по дому делала сама. Ну а от авиационного генерала я был в восторге с первой встречи с ним.

А вскоре, как обычно, перехватил Ленчик:

– Что, Толя, за генералов взялся? – весело спросил он.

Но, по мере моего рассказа о пропускной системе военного городка его интерес к генеральской квартире угас.

– Ладно, Толя, пора тебе настоящим делом заняться. У тебя получится, – закончил разговор авторитет.

Именно с того разговора началась неравная борьба с его шайкой. Продержавшись полгода, вынужден был сдаться. И я попал в другую школу – школу воров-карманников, в которой Ленчик был непререкаемым авторитетом.

Так я стал жить двойной жизнью: примерный ученик в школе и член воровской шайки на улице. И об этой второй стороне моей жизни не мог рассказать никому, даже своему другу Женьке. Именно по этой причине так ни разу и не пригласил его к себе домой. Ведь там нас мог встретить кто-нибудь из братвы и заговорить со мной на “фене”. Вот бы он удивился!


Меж тем мы с Женькой “заболели” морем. Все началось с морского танца, который подготовили к школьному празднику. Мама Жени купила нам обоим настоящую морскую форму, которую перешили в ателье училища. В форме мы оба выглядели, как заправские моряки. После успешного выступления на сцене весь праздник мы ходили в форме, ощущая на себе восторженные взгляды одноклассниц.

– А “нахимовцы” все время ходят в такой форме, – сказал вечером Женька, когда надо было переодеваться.

– Что за нахимовцы? – спросил его.

И Женька рассказал, как летом во время отдыха на море видел ребят в морской форме, которые учились не в школе, а в детском морском училище. Это и были нахимовцы – будущие моряки.

В отличие от Женьки, море я видел лишь в кино и на картинках, но с того дня оно стало сниться чуть ли ни каждую ночь, совсем как наяву. А мой читательский интерес был надолго захвачен книгами о морских путешествиях, моряках, юнгах и нахимовцах.

– Эх, скорей бы “кончить” четвертый класс, – сокрушался Женька, – Сосед сказал, в нахимовское принимают только после четвертого, – пояснил он, и мы оба тяжело вздохнули, понимая, как же долго ждать осуществления нашей мечты.


Летом Женька снова уехал с мамой к морю, а мы с братом в деревню. Там и познакомился с предателем Родины Федькой-полицаем. Его необычные рассказы о вынужденной службе в полиции и своей связи с партизанами, которую ему не удалось доказать, показались мне искренними, и я поверил ему. Но, именно от него впервые узнал о существовании советских концлагерей, где похлеще немцев издевались даже над невиновными людьми. Так летом пятьдесят четвертого года я узнал такое, что перевернуло мое детское мировоззрение. Уже тогда мне было понятно, что этой тайной нельзя делиться ни с кем, даже с родителями.

А осенью мы с Женькой стали пионерами. Вот только я, в отличие от него, вступил в пионеры понарошку, не произнеся вслух ни единого слова пионерской клятвы. Ведь искренне считал себя недостойным быть пионером, поскольку жил уже не двойной, а тройной жизнью.

– Дуй в пионеры, разведчик, – смеясь, напутствовал Ленчик, с которым поделился своими сомнениями. Он-то считал, что в пионерском обличии воровать даже удобней.

Тогда же познакомился со старым большевиком, знавшим Ленина, который окончательно подорвал мою веру в справедливость в нашей стране, “управляемой псевдокоммунистами, отступившими от ленинских заветов”.

И я жил с этой кашей в голове, пытаясь самостоятельно разобраться с тем, что не под силу даже взрослому человеку. Лишь твердая вера в высшую справедливость поддерживала меня, третьеклассника, в то непростое время формирования личности.


Несмотря на то, что Женьку пересадили к Игорю, мы остались друзьями. Ведь теперь нас связывала не только учеба в школе, а нечто гораздо большее – мечта о море. Мы могли говорить об этом не только на переменках, но и у него дома, где пропадали допоздна, готовя уроки и читая морские книги из домашней библиотеки соседа-генерала. И теперь, когда мне не надо было перевоспитывать друга, мы подружились на равных.

А ко мне подсадили Таню Лановую. Сидеть за одной партой с девчонкой было непривычно, но гораздо спокойней. Она не задиралась и не болтала на уроках. Очень скоро Таня стала у меня “воспитательницей Тяо”. Тогда мы с ребятами готовили номер, где она исполняла роль китайской воспитательницы. И еще несколько лет потом в классе ее звали не Таней, а китайским именем Тяо. Тот иероглиф ее имени я запомнил на всю жизнь, разрисовав им все ее и свои тетрадки.

А когда в нашем пионерском отряде меня избрали звеньевым, появился еще один пунктик:

– Тяо, что же это получается? Звеньевой у нас я, а Лановая почему-то ты, – шутил я (ведь украинское слово “ланкова” и значило “звеньевая”). Таня густо краснела, и била меня книгой по голове, правда, не больно.


Известие о путевке в пионерлагерь “Артек” принесла генеральша:

– Ну, Толя, поздравляю. Летом поедешь в пионерлагерь. Ты у нас первый кандидат в “Артек”. Теперь хоть на море побываешь, – сообщила она оглушительную новость.

Я не успел ничего понять, а расспрашивать было некогда – прозвенел звонок на урок. Но она осталась с нами, а в класс вместе с Ольгой Дмитриевной неожиданно вошел наш пионервожатый Женя Решетников.

Он-то и рассказал классу, что для пионеров-третьеклассников нашей школы выделена одна путевка во Всесоюзный пионерский лагерь “Артек”. Совет дружины рассмотрел все кандидатуры и решил, что самая достойная – это отличник учебы звеньевой Зарецкий.

Даже услышав свою фамилию, все равно не мог до конца осознать, что вожатый говорит обо мне. С трудом верилось, что этим летом в “Артеке” может исполниться заветная мечта – я впервые увижу и услышу море. Живое море, а не нарисованное или на киноэкране.

После пионервожатого выступила Ольга Дмитриевна. Она рассказала, что педсовет школы утвердил мою кандидатуру, ведь все три года учебы я был не только круглым отличником, но и помог подтянуться нескольким одноклассникам. Был старостой класса, а теперь звеньевой отряда.

Последней выступила председатель родительского комитета. Она сообщила, что родительский комитет согласен с кандидатурой и готов, учитывая тяжелое материальное положение многодетной семьи, выделить деньги на мою экипировку.

Все бросились поздравлять, а я чуть не расплакался от неожиданно привалившего огромного счастья.

Дома новость уже знали от мамы – она была на том заседании родительского комитета. Не сказала мне лишь потому, что как и я не могла поверить в удачу.

– Вот видишь, Сашка, зачем надо учиться. Я вот старая, а за всю жизнь так на море и не побывала. А Толику только десять, а он уже все увидит своими глазами, – воспитывала бабушка Крестная брата-первоклассника.


Все время до летних каникул летал, как на крыльях. Мне все удавалось. Удалось, казалось, невозможное – порвать с шайкой Ленчика. Меня ловили, жестоко били, но я не сдавался. Моя совесть была чиста: я так и не совершил ни одного преступления. Даже украденные у нянечки ключи оказались бесполезными. Как рассказал Ленчик, группа воров-домушников смогла открыть теми ключами лишь двери неохраняемого черного хода. К новым замкам квартиры они не подошли, а долго топтаться у закрытой входной двери, пытаясь открыть её простыми отмычками или взломать, в охраняемом доме было опасно.

Именно в те дни я решил, что когда вырасту, всеми силами буду бороться с псевдокоммунистами за настоящие, а не извращенные ими ленинские идеалы. И моя совесть успокоилась окончательно.

А сколько книг перечитал той весной о знаменитом на всю страну пионерлагере “Артек” и об артековцах, для которых летний отдых в этом лагере стал самым памятным событием в жизни. Книжки были без картинок, но замечательные рассказы и мое воображение создали фантастический образ некого дворцового комплекса на берегу южного моря, где в сказочной красоте, достойной султанов и падишахов, жили юные пионеры.

Те дворцы, разумеется, были очень похожими на наш красивый харьковский Дворец пионеров, но только увеличенные во много раз – ведь лагерь был Всесоюзным. А дворцовые парки, конечно же, напоминали сад Шевченко с его зоопарком. Правда, вместо огромных дубов в тех парках росли баобабы, а вдоль широких асфальтированных тротуаров рядами тянулись пальмовые рощи. И те экзотические деревья были просто-таки усеяны кокосами и бананами – фруктами, которых в ту пору не только не пробовал, но и не видел даже на картинках.

А огромные морские пляжи представлял в виде нашего колхозного выгона для скота. Только не поросшего высохшей под солнцем бурой травой со свирепыми колючками, а сплошь засыпанного красивым красным песком из нашего карьера.

Видел в своем воображении и гигантскую гору Аю-Даг, или Медведь-Гору. В зоопарке как-то раз долго смотрел на этих животных, пытаясь представить их в виде горы, покрытой каменистыми скалами, по которым пробираются пионеры. Но те медведи целыми днями стояли на задних лапах и просили угощений. А один мишка даже отдавал честь, будто он военный или милиционер. На гору была похожа лишь медведица на картине Шишкина “Утро в сосновом лесу”. Вот такую гору я себе и представил.

А вот вообразить пионерский костер и вовсе не составило труда. Жечь костры было одним из развлечений деревенских ребят. Главное, достать спички. А уж пионерам в лагере “Артек” их наверняка выдают каждому по коробку, ведь там собираются самые сознательные школьники, одни отличники.

Ну, а море – это море. Его я представлял, как на картинах, бурным, в огромных волнах, разбивающихся о скалы Медведь-Горы.


И вот, наконец, окончился учебный год. Нам раздали табеля. У меня снова были одни пятерки. Мы перешли в четвертый класс. Начались летние каникулы.

– Тебя известят, – сказала Ольга Дмитриевна, когда спросил ее об “Артеке”.

Прошел месяц каникул, а меня никто ни о чем не извещал. Сходил в школу. Там по-прежнему никто ничего не знал. А в начале июля меня, несмотря на мои протесты, отвезли к брату в деревню.

– Если что, мы тебя сразу заберем, – пообещал отец и уехал.

Как же медленно тянулись те июль и август, а известий все не было и не было. И вот уже за нами приехала мама, и мы вернулись в Харьков. Больше ждать нечего.

В канун первого сентября мы, как обычно, собрались в школе. Все делились воспоминаниями о летнем отдыхе. Огорченно молчал лишь я. Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то спросил что-нибудь о моем несостоявшемся путешествии к морю.

– А я был в “Артеке”, – неожиданно проговорился Женька.

– Ты в “Артеке”? Брось трепаться, Женька! Ты же троечник, – сказал кто-то из ребят.

– А я не треплюсь! – в запале взвился мой друг и вдруг осекся, заметив меня.

Мельком глянув в его испуганные глаза, сразу понял – он действительно не треплется. Знает и чье место занял.

Слезы обиды брызнули из глаз, и я бросился подальше от этой школы, где меня так жестоко обманули. Кто-то ринулся вслед за мной, но тут же потерял из виду. Мне нетрудно было исчезнуть на этом старинном кладбище, где с детства знакомы каждый кустик, каждое деревце, каждая потайная тропка и уж тем более все его грандиозные памятники-склепы, много лет скрывавшие целую банду.


А найти меня здесь могли бы только ребята нашего двора. Но они учились в бывшей женской школе, где, не будь отличником, должен бы учиться и я.

Я лежал вниз лицом на мягкой сухой траве в ложбинке между могильными холмиками и уже не плакал. Слезы для этого горя кончились, говорила в таких случаях бабушка Крестная. Но облегчение не пришло. Чувства не спешили передавать власть разуму. И я лежал, подавленный и оглушенный.

Не покидало ощущение, что вдруг потерял что-то очень важное в жизни, и это важное уже не вернуть никогда. Впервые нечто подобное ощутил три года назад, когда на моих глазах страшный взрыв разнес в клочья мою любимую воспитательницу и деревенских ребят, разложивших смертоносный костер под авиабомбой.

Моя фотографическая память вдруг высветила ту поляну и те деревья с висящими на их ветвях обрывками одежды. И меня, с разгона упавшего в траву, споткнувшись о чью-то окровавленную руку. И тогда лежал точно так же, ничком, и ощущение чего-то непоправимого впервые раздавило неокрепшую детскую душу. Тогда меня обманули, убеждая, что все это только приснилось. Теперь же знаю точно – нет, не приснилось.

Обман и предательство – вот что сломило меня сейчас. Еще полчаса назад я был счастливым человеком. Пусть и огорченным несбывшейся надеждой увидеть море в “Артеке”, но все же обрадованным началом последнего учебного года, который откроет нам с Женькой путь в нахимовское училище. И пусть не попал летом в “Артек”. Значит, нашли более достойного. И это справедливо. Можно огорчаться, но это не беда.

Но почему именно Женька поехал в “Артек” вместо меня? Этого никогда не случилось, если бы меня ни предали все. И первый, кто предал, это Женька. Он сделал то, что делать западло. Ни один вор такого не сделает.

Нет, я не буду поступать с ним в нахимовское училище. Мне больше не хочется быть моряком. Мне вообще больше ничего не хочется. А тогда, зачем учиться, зачем вообще жить?


Я не пошел в школу первого сентября, и дома не настаивали. В класс меня с трудом вернули лишь через неделю.

Я не сел на свое привычное место напротив учительского стола, а молча прошел в конец класса и, вытряхнув ребят, сидевших за последней партой у окна, уселся там один. Это место стало моим навсегда – на все оставшиеся семь лет учебы в этой школе. И с тех пор только я сам выбирал, кому сидеть рядом.

## Глава 2. Мечты-мечты

Переходный возраст. Он начался у меня довольно рано, хотя трудно сказать, когда именно. Это как снег в горах – копится-копится, хлопок в ладоши, и нате вам неудержимую лавину, сметающую все на своем пути.

А пока он копился и копился тот снег. Мне кажется, первым снежком, оставившим след в душе, стал обман с поездкой в пионерлагерь “Артек”, когда вместо меня, круглого отличника учебы и обладателя прочих достижений, тайно съездил заурядный троечник – мой друг Женька.

Папа-генерал и мама-председатель родительского комитета, – всего лишь эти его “достижения” легко перевесили все мои.

Обман и предательство – вот что сломило меня тогда. С неделю я не ходил в школу, да и потом долго не покидало ощущение, что потерял что-то очень важное в жизни.

Женьку я простил – не он придумал ту подлость. Но другом его больше не считал – не может друг предать друга, даже в малости, а тут такое. И на оставшиеся полгода наши контакты ограничились заурядным трепом на переменках. Да и в военный городок, где жил Женька, и где до того бывал едва ли ни ежедневно, пришел, чтобы попрощаться, когда его семья навсегда уезжала в Москву. Расставаясь, он обещал сообщить новый адрес, но ни одного письма от него так и не получил.

Ну, а обижаться на море мне и в голову не приходило. Хоть и раздумал стать моряком, таинственное неведомое море любил по-прежнему. Только мечта эта ушла куда-то глубоко-глубоко и стала только моей.


И вот однажды отец вернулся из госпиталя, где в очередной раз лечил свои фронтовые раны, и первым делом сообщил, что ему выделили путевку в санаторий на море. Это стало событием. Целый месяц мы готовили отца к той знаменательной поездке в Крым.

Штатского костюма у отца никогда не было, и он решил ехать в форме.

– Я всю жизнь в форме. Войну прошел в форме, в госпиталях лежал в форме. Какой костюм? – возмущался он.

– Ну, в госпитале, положим, ты на улицу выходил в пижаме, а не в кальсонах, – уточнила мама.

– Пижамы нам выдавали, начиная с майоров. А эту мне сосед по палате всегда одалживал. Наш, фронтовик, – пояснил отец.

– Батя, а в чем ты будешь ходить на пляж? В сапогах? – сходу обескуражил сухопутного отца, никогда не помышлявшего о просторах южных морей.

– Вот об этом я не подумал, сынок. Задачка, – честно признался он.

Увы. Жили мы тогда, как и все, от получки до получки, и сэкономленных денег едва хватило на пижаму и дешевые парусиновые тапочки. К счастью, скромный спортивный костюм удалось одолжить у соседского студента-квартиранта. У него же раздобыли выкройку, по которой мама сшила отцу сатиновые плавки на веревочках.

Я же, в свое время перечитавший гору литературы о морях и океанах, вечера напролет консультировал отца, как вести себя в штормовую погоду. Сколько же ерунды ему наговорил! И как он все это вынес, скрывая невольные усмешки в клубах табачного дыма.

– Батя, привези мне бутылку морской воды, – попросил отца в канун его отъезда.

“Хоть так познакомлюсь, наконец, с живым морем”, – размышлял тогда.


Как же долго тянулся этот месяц. Все нескончаемые дни, где бы я ни был: в школе, дома, или во Дворце пионеров, – мысленно находился рядом с отцом у своего любимого моря.

И вот однажды, вернувшись из школы, вдруг увидел отца, но в каком виде: на белоснежной постели в одних плавках восседал настоящий туземец!

– Батя! Вот это загар! – бросился к радостно улыбающемуся отцу, – Рассказывай! – нетерпеливо попросил его.

– Что рассказывать, сынок? Санаторий, как санаторий – кормили хорошо и процедуры там всякие, а море оно и есть море – одна вода, да и то соленая. Держи, – подал он стоявшую на тумбочке бутылку настоящей морской воды.

– И правда, соленая! – мгновенно отведал ее на вкус.

А еще были необычные ракушки и килограммов пять красивых камешков, собранных отцом на морском берегу. И в дополнение несколько групповых фото на фоне санатория и спокойного черно-белого моря-лужицы.

– Батя, а ты шторм видел? – разумеется, поинтересовался я.

– Какой там шторм, сынок! За весь месяц ни одного дождя. Хоть отдохнул от своего ревматизма, – разочаровал отец.

“Нет, это надо видеть самому. Бате все до лампочки. А в шторм его ревматизм замучает. Не до хорошего”, – долго еще размышлял, мысленно представляя себя на его месте.


Года три подряд каждое лето отец отправлялся к морю, косвенно расширяя мои представления о полуострове Крым.

Судак, Симеиз, Гурзуф, Алушта, Ялта, – непривычные названия этих приморских городков навсегда врезались в память, со странным ощущением, что вместе с отцом там неведомым способом побывал и я.

Альбом фотографий и открыток, скромные путеводители и карты-схемы, конечно же, были исследованы вдоль и поперек. Вот только море по-прежнему оставалось непостижимой загадкой. Камешки, ракушки и морская вода в бутылках из-под нарзана, – все это, разумеется, не могло передать яркий образ морских просторов, мысленно одолев которые оказываешься в сказочном мире южных стран, вот уже много лет манящих впечатлительного юношу.

Масла в огонь подлила случайно попавшаяся на глаза журнальная статья об одиночных плаваниях вокруг света. Вот это да! Оказывается, совсем не обязательно становиться моряком, чтобы путешествовать по морям и океанам. Да и плыть можно, куда захочешь, а не куда прикажут капитаны. А сколько удивительных стран можно посетить за один такой поход!

Вот только, где достать яхту, или хотя бы небольшую лодку с парусом? Разумеется, только у моря – где же еще. Не плыть же, в самом деле, прямо из Харькова. Впрочем, а почему бы и нет. И я надолго зациклился на разработке маршрута.

Увы, расчеты не обрадовали – пройти около тысячи километров по мелководным извилистым речушкам, чтобы только добраться до Азовского моря! И ровно столько же потом против течения! Да только на это уйдут все каникулы, ведь тот путь придется почти полностью одолеть на веслах. Нет, в морское путешествие надо отправляться от морских берегов. Но, откуда?


– О чем задумался? – прервал раздумья Толик Беленький, заглядывая в разложенную на столе карту, – О-о-о! Мое родное Азовское море! Ты что, тёзка, на каникулы собрался?

– Да никуда не собрался, – досадливо ответил ему, – Соберешься тут.

– А в чем проблема? – совершенно неожиданно вторгся в тайные замыслы наш квартирант – студент-заочник, который вместе с Толиком Черненьким несколько лет подряд на время институтских сессий снимал нашу маленькую комнату.

– Да нет проблем. Было бы, куда. С детства мечтаю о море, а видел только в кино. Обидно. В младших классах за отличную учебу даже путевку в “Артек” выделили, а по ней съездил троечник Женька.

– Как же так?!

– Не знаю. Мне кажется, взрослые тогда сговорились, а меня просто обманули. Я бы и не узнал ничего, если б Женька сам не проговорился.

– Ну, Толик! Да за такое морду бьют!

– Кому? Он и не понял ничего – каждый год на море. Ну, отправили в “Артек” и отправили. Плохо что ли.

– Да-а-а, Толик. Ладно, не унывай. Побываешь еще. Какие твои годы.

– Конечно, побываю, – принялся убирать карты, освобождая ему стол.


– Сынок, ты знаешь, что тут Толик Беленький предложил? – через неделю после того разговора спросила мама.

– Откуда? Я его сегодня даже не видел.

– Оказывается, у него родители живут на Азовском море, в Жданове. А отец там работает в каком-то санатории. Вот бы, говорит, туда вашего Толика отправить. Отец поможет устроиться в санаторий, а до Жданова сам доедет – он у вас самостоятельный. Ну, ты как, сынок?

– Да я с радостью! Вот только, где денег взять? – обрадовался и расстроился одновременно, ведь денег у нас хронически не хватало.

“В долгах, как в шелках”, – почти всегда говорила мама к концу месяца. Работал один отец, а нас, нахлебников, у него аж четверо: мама, да мы, с братьями. Какой там санаторий!

– Тут оба Толика обещают заплатить за квартиру. Вот тебе и деньги. Только боюсь, как ты один поедешь в общем вагоне.

– Да также, как в деревню!

– Сравнил. Тут всего двести километров, а туда аж пятьсот.

– А по времени, одно и то же – восемь часов. К тому же, в деревню поезд всегда приходит ночью, и добираться три километра, из них половину лесом.

– Значит, поедешь? – неуверенно спросила мама.

– Конечно, поеду! Если можно, – вздохнул я.

– Ладно, сынок. Готовься. Толик сказал, ехать надо в начале августа.

От радости, не знал, что ответить. Неужели ровно через месяц увижу настоящее море?! Правда, месяц – срок большой, и все может случиться. Но, впервые за много лет мечта, наконец, обрела реальные очертания.


– Тебе мама уже сказала? – спросил вечером Толик Беленький.

– Сказала, готовься. Неужели, правда?

– А ты сомневаешься? Отец сказал, встретит, устроит, проконтролирует, если надо. Так что, готовься, тезка, – обрадовал он.

– Всегда готов! – ответил ему бодрым пионерским лозунгом.

– Ой, ли? – критически оглядел он меня, – Да ты в полчаса сгоришь на нашем солнышке. Что бледный такой? Лето давно, а ты.

– Только-только сдал выпускные экзамены за седьмой класс.

– Поздравляю. И много экзаменов?

– Восемь.

– Ничего себе! Тут четыре и то никак. Теперь понятно, тёзка. Давай, загорай, пока есть возможность, – посоветовал Толик.


И вот, наконец, бесконечный месяц позади. Мечтать уже поздно. Давно собран маленький чемоданчик, с которым бегал на тренировки, на руках билеты и деньги, и я вполне готов к первому путешествию к морю.

Провожали всей семьей. Пришел даже Вовка Бегун. Сколько напутствий, сколько наставлений. А перрон все пуст. Поезд “Ленинград-Мариуполь” сильно запаздывал.

– А почему Мариуполь? Ты же говорил, в Жданов едешь, – удивленно спросил Вовка.

– Мариуполь – это древний греческий город. А Ждановым назвали при советской власти, – привычно объяснил другу детства, который, похоже, там, в детстве, и остался.

– Так ты в Грецию едешь?! – поразился тот, уверенный, что советская власть уже везде.

– В древнюю, – с серьезным видом ответил ему.

– Ну, Толик! Счастливчик! – восторженно посмотрел на меня Вовка, – Колизей посмотришь и этих. Гладиаторов.

Разубеждать не стал. Хорошо, хоть помнит древнюю Грецию и даже римский Колизей с гладиаторами.

Подошел поезд. С моим лилипутским чемоданчиком в вагон попал одним из первых и без труда нашел свободное место у окошка. Через минуту присесть в общем вагоне было негде. Впечатление, что все устремились на юг. Впрочем, чему удивляться – начало августа.

И вот поезд тронулся. Отстали бежавшие за вагоном провожающие. Путешествие началось.

– Столько народу тебя провожало! В гости ездил? – спросила женщина, ехавшая с маленькой девочкой, сидящей за столиком напротив меня.

– Нет, только еду.

– Далеко?

– В Мариуполь.

– Ну, слава богу! А то от Ленинграда до Харькова на этом месте уже человек пять прокатились. Как заколдованное.

– Ничего, расколдую, – пообещал ей.

– Правда? – оживилась девочка, – Ты волшебник?

– Сказочник, – ответил ей.

– Ой, мамочка! – обрадовалась малышка, – С нами в поезде сказочник едет! Расскажи сказку. Пожалуйста, – тут же попросила она.

Уже через час мы стали добрыми друзьями. За разговорами незаметно прошел день и накатил вечер. Стемнело, а поезд неспешно двигался к цели, так и не наверстывая упущенное время. Уставшая за день девочка уснула прямо за столиком.

– Любят тебя детишки. Вон моя как прилипла, – отметила попутчица, – А тебя будут встречать?

– Нет. Даже не знаю, как доберусь. Я в Жданове еще не был.

– А тебе куда надо? – спросила она. Назвал адрес санатория, – Ну, это рядом с морским портом. А нам придется брать такси. Вместе и поедем. Довезем прямо до места, – сходу решила та мою проблему.

Почти в полночь мы, наконец, вышли на перрон станции “Мариуполь”.

“Греция”, – мысленно усмехнулся, вспомнив Вовкиного “счастливчика”.

Несмотря на позднее время, довольно жарко. Ощущение духоты усиливалось скученностью людского потока и тяжестью доверенного мне груза: рюкзака, чемодана и огромной сумки. Мой чемоданчик и спящую девочку несла попутчица. К тому же, очень хотелось пить, есть и спать одновременно.

Но вот окружавшая нас толпа пассажиров поезда и встречающих рассеялась, и мы оказались в хвосте небольшой очереди на такси, но нас пропустили, и уже через полчаса замелькали-закружили улочки ночного Жданова.

– Вон ворота твоего санатория, – жестом указал таксист и остановил машину.

Моя маленькая подружка так и не проснулась. Поблагодарив ее маму, попрощался и вышел в непривычно темную ночь приморского города.


И вот уже растаяли габаритные огни умчавшейся машины, разорвав последнюю связь с долгой дорогой из дома. Я на месте. Вот только, где это место. Перейдя шоссе, подошел к распахнутым ажурным воротам, гостеприимно приглашающим войти и подняться куда-то вверх по широким ступеням бесконечной лестницы. Одолев половину, огляделся – чернильная мгла в полнеба, и лишь справа, откуда приехал, раскинулось многоцветие огоньков морского порта. Вот оно, невидимое море, прямо передо мной, и я впервые на его берегу! Я чувствую твое присутствие, настоящее живое море! Ну, здравствуй!

Одолев последний лестничный марш, обнаружил тусклый огонек у входа в длинное трехэтажное здание, фасадом обращенное к морю. Стеклянные двери оказались запертыми, а за ними ничего не проглядывалось. Вывески не было, но интуитивно понял, что это и есть мой санаторий.

Покрутившись у дверей, обнаружил несколько садовых лавочек, уютно разместившихся под низкими кронами густых деревьев. Присев на одну из них, не заметил, как уснул.

Проснулся от стука и истошных криков:

– Шляются тут по ночам! Спать не дают! Распорядок нарушают! Вот напишу на вас! – сердито выговаривала пожилая женщина в белом халате, отчаянно гремящая неподдающейся стеклянной дверью.

– Да мы случайно попали на двухсерийный сеанс. Вот только кончился, – негромко оправдывалась скромная молодая парочка, – Вы уж нас простите за беспокойство. Не пишите, пожалуйста, – уговаривали они цербера.

“Концлагерь какой-то, а не санаторий”, – подхватился с лавочки и спешно направился к людям, пока не исчезли за непроницаемой дверью.

– Еще один! – заметив меня, сходу переключилась сердитая тетка, – А ты из какой комнаты?

– Я не из комнаты, а с ленинградского поезда. Только что приехал.

– Давай путевку, – смягчилась дежурная.

– Я не к вам, а к Стаскевичам. Может, подскажете, как их найти?

– А ты кем им приходишься? Что встали? Идите уже! – отпустила опоздавших любопытная тетка.

– Троюродным дедом, – вызвал взрыв смеха не успевшей уйти парочки.

– Шутки шутишь? Молодой еще со мной шутить! – обиделась привратница, – Вот не скажу, и будешь куковать на лавочке до утра.

– Да лучше на лавочке, чем в вашем концлагере, – снова рассмешил молодежь.

– Иди вон по той дорожке, не сворачивай. Прямо в них упрешься. Ишь, что придумал, концлагерь. Нечего по ночам шляться, дедушка, – под занавес рассмешила дежурная.

– Спасибо! Спокойной ночи! – крикнул всем разом и отправился в указанном направлении.


И снова чернильная мгла. Ощупывая утоптанную дорожку ногами, медленно двинулся к цели. Десять минут ходьбы, и показался маячок – свет электрической лампочки. Еще пять минут, и оказался у жилых построек, наполовину скрытых плотной живой изгородью. Отыскав калитку, услышал грозное рычание “охранника”, уже поджидающего меня на месте.

– Кто здесь?! – вдруг громко спросил кто-то невидимый.

– Стаскевичи здесь живут?! – уточнил на всякий случай.

– Здесь-здесь! Заходи, Толик!

– А собака?!

– Заходи! Она не тронет!

Войдя в калитку, обомлел: дружелюбно помахивая хвостом, меня принялся обнюхивать громадный волкодав.

– Место, Серёжа! Дай людыни пройти! – скомандовал псу крупный мужчина, сидевший в одних плавках на койке, стоящей посреди двора.

Обиженно вякнув, волкодав Серёжа неспешно удалился к своей будке.

– Ну, как доехал? – поднялся с койки отец Толика Беленького.

– Да вот, поезд часа на два опоздал. Здравствуйте, Василий Георгиевич. Простите за беспокойство.

– Здорово, сынку. Та какое там беспокойство. Йисты хочешь, чи як?

– Чи як. Спать хочу, – соврал ему, не желая беспокоить хозяев.

– Тоди ходь до хаты. Там усэ готово. Лягай до утра. А я тут люблю, на двори, з Серёжою, – улегся он на свое ложе.


Проснулся от истерических криков голосистого петуха. В комнате светло, и я огляделся. Типичная украинская хатка, как у бабушки в деревне. Хочется спать, но еще больше есть. Оделся и вышел на двор.

На месте койки уже стоит накрытый стол, а рядом у летней печки суетится хозяйка – мама Толика Беленького. Глухо буркнул и поднялся у своей будки Серёжа, поглядывая то на меня, то на хозяйку.

– Свои, Серёжа! – успокоила та пса, – Доброе утро, Толик. Умойся там и давай за стол. Мабуть йисты хочешь.

– Доброе утро, Галина Матвеевна. А почему Серёжа? – кивнул в сторону волкодава.

– Та так. Серёжа и Серёжа. Ни Бобиком же звать таку гарну псину. Вумный! Як наш булгахтер Серёжа. Ну, йды, умывайся, сынку.

Появился хозяин, и всех тут же пригласили за стол, а после плотного завтрака пошли расспросы. Родителей, конечно же, интересовали дела сына, и я почти час отвечал на их вопросы обо всем на свете.

– Ладно, мать, мы пошли, – поднялся, наконец, хозяин, – Заходи к нам, Толик, не забывай стариков, – пригласил он на будущее.

Сходил в хату за чемоданчиком, и мы отправились в санаторий. Днем дорога показалась не столь необычной – чахлые деревца с пожухлой листвой, низенький кустарник с мелкими листочками, полусухая трава в колючках, – словом, всё, как и повсюду в степных районах Украины. Ни тебе пальм, ни зарослей бамбука. В общем, морем, в моем представлении, здесь и не пахнет.

То ли мы пошли другой дорогой, то ли к другому санаторию, но вдруг вышли из парковых зарослей на открытое возвышенное место.

– А вот и море, – остановился Василий Георгиевич и широко развел руки, словно хотел обнять весь этот диковинный мир.

Я взглянул и задохнулся от восторга – передо мной, до самого горизонта распласталось нечто, доселе невиданное.

“Безмолвное море, лазурное море, стою очарован над бездной твоей. Ты живо, ты дышишь”, – невольно всплыли в памяти строки, как нельзя кстати, подходящие моменту. Жаль, забыл и автора, и продолжение. Завороженный, я застыл, как сомнамбула, на вершине холма санаторного парка. Надо мною бездонное небо, а впереди – такая же синева, вплоть до самого горизонта, где, казалось, высокий небосвод утонул в морской пучине, а та невероятным образом вздыбилась до самых небес. Ощущение, что стою на краю “земной тверди”, плывущей неведомо куда по безбрежному “морю-окияну” на трех библейских “черепашках”.

“Чайка крыльями машет, за собой нас зовет”, – звонким мальчишеским голосом запела ошалевшая от радости душа. Вот только чаек отсюда не видать – далековато.

“Белеет парус одинокий в тумане моря голубом”. А это уже послание через века от любимого поэта Лермонтова. Увы, туман моря голубого чист аж до самого горизонта – на всей акватории ни суденышка, ни скромной лодки рыбака.

“Простор голубой, земля за кормой, гордо реет над нами флаг Отчизны родной”, – прозвучал, конечно же, мой любимый “Марш нахимовцев”. Вот он, простор голубой! Я вижу его наяву, а не годами представляю лишь мысленно! А вся Земля – это мой корабль. Я – рулевой, Великий Мореплаватель, устремивший его в бесконечные просторы Вселенной.


Свои слова пришли лишь через много лет. Но сочиняя стихи о лете, всегда видел перед собой именно эту картину, которую тогда увидел впервые:


Волны синего моря

Мне сегодня приснились.

О могучие скалы

Они с шумом дробились.


Серебристым потоком

Брызги к небу взлетали.

Отражалось в них солнце

И лазурные дали.


Те безбрежные дали,

Где незримой чертою

Небо словно сливалось

С голубою волною.


Там, за синим простором,

В море солнца и света,

Неизвестные страны –

Страны вечного лета.

## Глава 3. Мариуполь

– Толя! Ты шо, уснул? – вернул в реальность Василий Георгиевич, – Чи ты моря николы нэ бачив?

– Чи ни, – только и ответил ему.

– Пойдем, Толя! Побачишь ще. Никуды воно нэ динэться, а я на работу опоздаю, – окончательно развеял волшебные чары отец Толика Беленького.

Вздохнув, огляделся. Запомнить бы это местечко, чтобы приходить сюда хоть изредка.

– Ладно, пошли, – согласился с ним, и петляющая тропинка повела нас куда-то круто вниз в густую чащобу невероятно колючего кустарника.

– Обэрэжно, Толя, нэ зачепысь, – предупредил провожатый. Вовремя предупредил – уже торкнул рукой, хорошо хоть неглубоко зацепил.


Попетляв минут десять, вышли, наконец, к санаторному корпусу. Тот ли это корпус, куда попал ночью, или нет, так и не понял. В свете дня все выглядело иначе и не столь таинственно.

Мы прошли в кабинет администратора.

– Давайте ваш паспорт, – попросила дама в белом, как у врача, халате.

– Нет у меня паспорта, – ответил ей.

– Забыли?! Как же так? Ехали в другой город и без документов?

– У меня его вообще нет. Я еще школьник.

– Школьник? Георгич, а як же я його оформлю? – растерялась дама-администратор.

– А ты запиши моим сыном.Його тэж Толиком зовут, – предложил отец Толика Беленького.

– Все одно, документ нужен.

– Принесу его метрику, якщо знайду.

– Та зачем вона мэни? Вин же в тэбэ взрослый, в нього паспорт довжен буты.

– Нэма в нього паспорту. Вин же военный.

– Та знаю. Шо будэмо робыты, Георгич?

– Тоди запиши, шо вин мий младший, и тэж Толик. Тилькы нэзаконный. Из Харкова, – неожиданно выдал Василий Георгиевич.

– Нэзаконный? – удивленно переспросила дама-администратор.

– Ну, да. Був грешок. Тильки ты никому нэ кажи. Даже директору. Цэ тайна, – твердо ответил ей, добродушно хлопнув меня по спине.

– Ладно, Георгич, шо з тобою робыты. Так и запишу, харьковский сынок нашего Дон Жуана из Мариуполя, – рассмеялась дама-администратор.

Так я стал Толиком Стаскевичем из Харькова – младшим сыном Василия Георгиевича.


– Ну, прощевай, сынку. Мэни на работу пора, – пожал он руку и вышел из кабинета.

Меня вписали в множество каких-то журналов и, наконец, повели на третий этаж, где показали чудесную комнату. Там расстался со своим чемоданчиком, и мы направились в столовую. Утомленный обильным угощением у Стаскевичей, от завтрака отказался и лишь издали познакомился со столом, где определено мое постоянное место.

– Перед обедом зайди к врачу. Не забудь, – закончила инструктаж дама-администратор.

– Зачем? Я не болен, – ответил ей.

– Так положено! Раз уж попался, Стаскевич младший, живи по нашим законам, незаконное дитя, – насмешливо хихикнула она.

Вернулся в комнату. Раздвинув шторы, обнаружил дверь на широкую лоджию. Какая красотища! Балконы были только у моих друзей, а от нашего балкончика в маленьком домике дореволюционной постройки давно остались только две балки-рельсины и заложенная кирпичом дверь.

С лоджии виднелся лишь небольшой клочок моря с множеством кранов на берегу. “Морской порт”, – догадался я. Прямо у корпуса – асфальтированная площадка, от которой волнами поднимался горячий воздух. Вдоль площадки – садовые скамейки, приютившиеся под кронами высоченных акаций, образующих тень, но скрывающих море. Жарко.

Глянув на часы, понял, что до визита к врачу успею сходить на море. Оставив в чемоданчике лишь полотенце и плавки, с необъяснимым трепетом отправился на первое свидание с безответной любовью детства и юности.


– Ключи оставь! – остановил уже знакомый вахтенный цербер, – А-а-а, это ты, дедушка?! А говорил, к Стаскевичам, – узнала она меня.

– Я и есть Стаскевич! Его младший незаконный сын.

– Та ты шо! То дедушка, то сын. Не крути, хлопче. Я его сына знаю. Выкладывай все, как есть, – вскочила она со стула и шустро направилась ко мне. Глядишь, еще не выпустит.

– Спросите у администратора, а я пошел – некогда мне тут с вами лясы точить, – сделал ручкой тетке, изнемогавшей от праздного любопытства.

– Ишь ты какой! Я еще ночью поняла, шо ты не простой хлопец. Ишь, дедушка он незаконнорожденный. Ключи не дам, пока все не расскажешь! – услышал ее голос уже в дверном проеме.

“Точно концлагерь. Чуть на допрос не попал”, – подумал, направляясь к знакомой лестнице.


И вот я на площадке, откуда впервые поприветствовал невидимое в темноте море. Теперь вижу. Только отсюда оно не небесно-голубое, каким виделось с холма, а изумрудно-зеленое, поблескивающее на солнце мелкой рябью своих волн. Оно – хамелеон, имеющий в запасе великое множество лиц и открывающий свою неповторимую красу постепенно и не всякому-якому, а лишь обожающему его беззаветно.

“Здравствуй, море!” – мысленно ору во всю молодую глотку. А море молча искрится в ответ, как и триста миллионов лет назад, когда еще было моим ровесником – скромным Меотийским озером.

А вот и знакомые ажурные ворота, шоссе, одноколейка железной дороги и примитивная набережная, еще хуже, чем у харьковской Лопани, где загорал, готовясь к этой поездке. Да и море отсюда какое-то серенькое, как обе наши речушки. А пляж – вообще смехотура. Полоска грязного песка, шириной метров пять, сплошь усеянная загорающими, скрытыми от посторонних взоров бетонной стеной набережной.

Но море обиженно шумит, мерно накатываясь на берег, и я прощаю ему береговую неустроенность. Здесь делать нечего, и я двинулся вдоль набережной к каким-то синим будочкам, виднеющимся вдали.

Минут через пятнадцать вхожу на огороженную территорию чудесного пляжика с желтеньким песочком, кабинками для переодевания и грибками от солнца. Вот только от обилия отдыхающей публики некуда деться.

Приглядевшись, обнаружил, что преобладают женщины и дети разных возрастов. Отметив несколько ровесников, успокоился. Лишь у самой кромки прибоя нашел подходящее место, бросил чемоданчик и разделся.


Теперь только вперед! Разогнавшись, сходу ныряю в свободное от людей пространство и тут же упираюсь руками в дно. Вынырнув, встаю. Воды – чуть выше колен, но она соленая, морская! К тому же теплая, как парное молоко. Да тут можно плавать руками по дну, как в детской колдыбане, если бы не какие-никакие волны. Они подхватывают на мгновение и вновь опускают. Подхватывают и опускают. А стоит окунуть лицо в воду, волна накрывает с головой. Отметив, что в волнах легче плавать, двинулся к буйкам, ограждающим доступное простым смертным водное пространство. Лишь у буйков глубина оказалась чуть выше пояса. Немного поплавав вдоль буйков, выхожу на берег.

– Это что, все море такое мелкое? – разочарованно спросил у соседки с маленьким ребенком, загорающим под зонтиком.

– Ну, да. Азовское море вообще мелкое, а здесь детский пляж, – открыла она мне Америку.

– Детский?!

– Детский. До шестнадцати лет.

– Ну, слава богу, уложился! А вам тоже до? – рассмешил ее.

– Я с ним, – показала она на малыша, – С ним пускают. А тебе лучше к порту пойти. Там глубоко. А нам туда еще рановато, – улыбнулась она.

– Да там пляж какой-то убогий, и весь забит.

– Ну, да. Места лучше с утра занимать, а то эти отдыхающие, – обреченно махнула рукой, – А ты что, к кому-то приехал? Я смотрю, загар не наш.

– Приехал из Харькова.

– Смотри, сгоришь. Рубашку одень, – посоветовала соседка.

– Не сгорю, – самонадеянно возразил ей.

Но, искупнувшись еще разок, вдруг почувствовал признаки солнечных ожогов. Вот это да! Обсохнув, оделся и, попрощавшись с соседкой, отправляюсь на врачебный осмотр.


– Новенький? – спросила врач.

– Нет, Стаскевич, – пошутил я.

– А-а-а! Это ты родственник нашего Жоры?

– Не знаю я никакого вашего Жору.

– Ну, Георгия Васильича.

– Ему, да, – не стал пикироваться, решив, что “от перестановки мест…”

– И кем же ты ему приходишься?

– Внуком.

– Как это?! Его же Толик еще не женат.

– Ну, и что. Я незаконнорожденный.

– Как это?! Он же старше тебя всего лет на десять.

– На одиннадцать. И что тут такого?

– Путаешь ты что-то, хлопче! Раздевайся!

– Совсем?

– Не умничай! О! Уже сгорел! Щиплет?

– Да нет. Я уже пол-лета загорал.

– Да хоть всё! В общем, два дня без моря. Понял? Я проверю!

– Понял, – ответил врачу, зная, что уже завтра, конечно же, отправлюсь на пляж. Быть у моря без моря! Бред!

Ну, а что делать сегодня? Ведь уже по дороге в столовую солнце обожгло даже через рубашку с длинными рукавами.


В обед познакомился с однокашниками моего стола. Две молодящиеся старушки лет сорока и такой же старичок-бодрячок. Меня восприняли на “ура”, и все втроем дружно взяли надо мной шефство.

– Чем тут заниматься, если на море нельзя? – сходу спросил шефов.

– Вечером фильмы показывают. Телевизор можно посмотреть, в бильярд поиграть, – просветил шеф.

– Танцы, – смущенно опустив глазки, с придыханием добавили шефини.

– Библиотека есть, но хороших книг мало или на руках, – добавил шеф.

– Это вечером. А днем?

– После обеда “мертвый час”. А вообще, можно в город съездить, – сказала одна из шефинь.

– А мертвый час обязательно?

– Конечно. Это же санаторий. Не выпустят, пока время не кончится.

– Концлагерь натуральный! – снова от души возмутился я.

Странные люди эти взрослые. Телевизор посмотреть, в бильярд поиграть, почитать, а для теток – непременно танцы. Тут целое море под боком, а им в город съездить.

– А морские путешествия здесь бывают? – спросил шефа.

– Не знаю, – ответил тот, – Говорили, будет экскурсия на “Азовсталь” и в какие-то музеи Жданова, а вот о морских прогулках – ничего.

– Жаль. А сбежать с мертвого часа можно?

– И не пытайся, Толик. За нарушение режима могут из санатория турнуть.

“Все равно сбегу. Не заметят”, – решил я.


Но, вернувшись с обеда в комнату, неожиданно для себя, завалился спать. Даже в детстве никогда не спал днем. А тут. “Похоже, море сморило”, – подумал, засыпая.

Проснулся часа через три. Вот это поспал!

Спустился в холл. Какой-то старичок изумительно играл на пианино.

– Что это вы играете? Да еще без нот, – удивился я.

– Да так, все подряд. А ноты, молодой человек, у меня здесь, – тронул он голову, – Намечаю программу, то есть, что хочу исполнить за вечер, и играю.

“Как радио”, – отметил я, и все слушал и слушал его неотрывно, до самого ужина.

После ужина переместился в биллиардную. Скучно. Но вахту отстоял до самого отбоя. Что ж, первый день позади. Осталось семнадцать.

Прямо с утра съездил в город. Не Харьков, конечно, но жить можно – вполне приличное местечко, да и море рядом, хоть и мелкое. А поехал, потому что, складывая вещи в шкафчик, обнаружил кем-то забытую маску для подводного плавания. Не было только трубки. У местных узнал, что купить ее можно и на пляже, но втридорога. Узнал и адрес магазина туристических принадлежностей.

Вернувшись, обнаружил свалку вещей и смятую вторую койку. Похоже, кого-то подселили. Но, до обеда целый час, и я отправился на опустевший пляжик, что прямо у лестницы.

Не теряя времени, сбросил одежду и обомлел от нежданного “подарка”: прямо передо мной, притворяясь спящей, нагло раскинулась молодая женщина в темных очках. Её вызывающая поза словно кричала: “Нате вам всем!” А единственная на ней одежда – полупрозрачные эротические трусики – откровенно “демонстрировала” любому страждущему всё, что по идее должна скрывать. Лишь аккуратненькие загорелые персики, небрежно “прикрытые” скрещенными на груди руками, казалось, беззвучно посмеивались глазками-сосочками: “Ну-ка, попробуй тронь”. В общем, зрелище не для слабонервных.

Ничего подобного за свои неполных шестнадцать еще не видел. Хорошо, до ближайших “соседей”, уткнувшихся носами в пляжный песочек, метров тридцать – не меньше, – и я невольно ощутил себя наедине с женщиной, с которой можно всё.

“Вот это да!” – лихорадочно заколотилось сердце, а в плавках вдруг стало невыносимо тесно, – “Вот бы…” – мелькнула и тут же угасла крамольная мысль, – “Ещё проснётся”, – и я застыл, словно под гипнозом, не в силах отвернуться.

Но долго стоять столбиком неудобно – вдруг действительно проснется, а прямо над ней, заслоняя солнце, озабоченный нахал в одних плавках, напяленных на откровенно выпирающее причинное место.

Попробовал осторожно присесть, но природу не обманешь: ткань и резинки ненадежные оковы для восставшего хулигана. Сообразив, что вернуть его в темницу никакими усилиями невозможно, не мешкая бросился в воду и плыл-плыл-плыл, пока не понял, что спасательный катер направляется не куда-нибудь, а ко мне. Развернувшись, устремился к буйкам.

Когда выбрался на берег, соблазнительницы уже не было. Спугнул ли столь поспешным бегством её “безмятежный сон”, или, наоборот, разочаровал, заглотив наживку и в последний момент сорвавшись с крючка, – так и осталось загадкой. Но, с тех пор места на пляже выбирал осмотрительней, ибо чувствовал в себе силы необъятные, бороться с которыми еще не научился.


После обеда познакомился с соседом по комнате. Виктор прилетел сюда аж с Сахалина – родители отправили на море по профсоюзной путевке.

– Так у вас же целый океан под боком, – удивленно напомнил ему.

– Ну, не совсем под боком, да и купаться холодно. А тут бесплатная путевка на материк и самолет за полцены. Грех не воспользоваться, тем более, мы с отцом вместе работаем.

– Ты работаешь?! А я думал, школьник.

– Да ты что, Толик! Школу в прошлом году окончил. В институт два раза поступал. Правда, мимо, – удивил он. А я-то принял его за ровесника.

После мертвого часа вдвоем отправились на море, в сторону порта. Там чуть получше, чем напротив лестницы, да и море, конечно же, глубже, чем на детском пляже. Первым делом опробовал снаряжение. Видимость в мутной воде не ахти, зато плавать в маске гораздо удобнее. Теперь на воде мог держаться часами, причем, ничуть не напрягаясь. Несколько раз намеренно заплывал за буйки, а заметив спасательный катер, успевал вернуться. Ласты бы, но на них денег не было.

Вечером, отправив Виктора в биллиардную, снова слушал пианиста.


И полетели-помчались дни-близнецы. К жаре быстро привык, солнце уже не беспокоило, а в теплом море мог находиться часами, плавая вдоль берега в зоне буйков.

Вечера не тяготили. Прямо под окнами танцы под хорошую музыку. Взрослые обитатели санатория меня не интересовали, как и их танцы. Но музыку слушал с удовольствием. Первое время Виктор приглашал за компанию, но я лишь смеялся:

– С кем танцевать? С тетками и старушками? Я даже с девочками на школьных вечерах не танцую.

– Ну, и напрасно, Толик. Здесь такие симпатичные тетки. Ну, как хочешь, – объявлял он и уходил вниз, а я, устроившись на лоджии, наслаждался теплым вечером и наблюдал за похождениями приятеля.

Удивляло, что молодой мужчина тянулся к зрелым женщинам и приглашал только их, игнорируя девушек своего возраста. Когда спросил, он лишь рассмеялся:

– Чудак ты, Толик. Тетку уговаривать не надо. Раз, и в дамках!

– А зачем уговаривать? Пригласил, и танцуй, – невольно развеселил молодого ловеласа.

– Ну, Толик! Танцы – это так. Самое интересное потом.

– А что потом?

– Да, всё! Ты что, с девочек трусики не снимал? – насмешливо глянул Виктор.

– Нет. А зачем?

– Ну, с тобой все ясно. Значит, не видел, что у них там?

– Почему не видел. Сами показывали. В детском садике еще, – сообразив все же, о чем это он, ловко соврал про детский садик, в котором никогда не был.

– А в яслях не показывали? – рассмеялся он.

– Нет, – обиделся я и даже отвернулся, внезапно ощутив, как лихорадочно забилось сердце от одних только разговоров на животрепещущую, но наглухо закрытую для меня тему, – Так вы что, и по-настоящему? – покраснев, все же спросил опытного в этом деле приятеля.

– Нет, как в детском садике! – окончательно развеселился тот.

– И где, интересно, вы этим занимаетесь? – спросил на всякий случай. А “случай” уже вторую неделю бессовестно ломился в душу подростка видением пляжной соблазнительницы, неотступно будоража и без того пылкое воображение.

– В кустиках, конечно! Где же еще?! – как сквозь ватную пелену, расслышал бурные сентенции приятеля.

– Издевательство какое-то, – живо представил отнюдь не “райские кущи” санатория, где, по его представлению, в перерывах между танцами блудливые парочки наспех предаются любовным утехам.

– Зато романтично. Сунул, плюнул и бежать! – пошло пошутил по этому поводу змей-искуситель и громко рассмеялся.

– А волосики не мешают? – невольно вырвалось, когда в памяти вдруг отчетливо возникла пикантная складочка соблазнительницы, полуприкрытая прядью золотистых колечек.

– Какие волосики? – не понял Виктор, но, сообразив, рассмеялся, – Извини, Толик, не заметил. Знаешь, когда невтерпеж, и тюрьма не помеха. А ты говоришь, танцы чепуха. Слушай! Идея! Давай, я завтра свою даму прямо сюда приведу.

– Приводи. Не жалко. А мне можно?

– Что можно? – удивленно глянул он.

– Ну, с дамой, – решился все же спросить, сообразив, что приобщиться к взрослым утехам хоть и осуждаемый, но, пожалуй, сейчас единственный для меня выход.

– Да ты что, Толик! Ты потанцуй, или у моря погуляй. Желательно до самого отбоя.

– Не бойся, погуляю. Я в принципе.

– А-а-а! Зацепило! Конечно, можно! Найди тетку и действуй.

– Какую тетку? – не понял, обрадованный наметившейся перспективой исполнения желаний, но, разумеется, с дамой, а не с какой-то там рыночной тёткой.

– Да любую, какая даст!

– Что даст?

– Что-что. Ты, как маленький.

– И даже по-настоящему?

– А как ещё!

– Слушай, Витя, а как такую найти, с которой по-настоящему?

– Да она сама тебя найдет. Они для этого сюда ездят! Как увидишь, что намекает, подходи смело.

– Да ты что?!

– Вот тебе и что. Только не говори, что школьник. И пару годков прибавь для солидности. А главное, не дрейфь! Тётки молоденьких любят. В прошлом году штук десять испробовал по полной программе и всем говорил, что впервые. Даже уговаривать не пришлось. Так что, давай, не теряйся.

– Я так не смогу. К девочкам не знаю как подойти, а тут. Еще за придурка примут, а то и в милицию заявят, – разочарованно махнул рукой, хотя и давно сообразил, почему так нескромно разлеглась на пляже та дама в темных очках. Наверняка для этого приехала. Уж очень откровенно намекала, а я, дурак, не понял, сбежал. Где её теперь искать? Разве что, как Виктор, на танцах?

– Ну, Толик, ты даешь! Девочки для этого не годятся. Визгу много, а шерсти, как с той свиньи, – рассмеялся своей шутке приятель, – Ладно, Толик. Найду тебе тетку. А завтра вечером погуляй у моря. Договорились?

– Договорились.


На следующий день, едва начались танцы, отправился к морю. Как ни странно, любителей вечернего купания хватало. Да и у моря прохладней, чем на площадке у санатория. А какие потрясающие закаты продемонстрировала в тот вечер природа! В городе таких не увидишь.

Но я ждал зрелища необычного – хотелось хоть одним глазком взглянуть на “лунную дорожку”, о которой немало прочел еще в детстве. Но луну скрывали тучки, а потом она совсем пропала. Словом, лунная дорожка так и осталась где-то в стороне.

А в номере, лежа на койке, меня с нетерпением ждёт возбужденный Виктор:

– Ну, Толик, нашел тебе тетку! Завтра познакомлю.

– Где?

– На танцах, конечно.

– Да я танцевать не умею.

– Научит. Всему научит. Знаешь, как обрадовалась, когда узнала, что ты целка.

– Я целка? – невольно смеюсь истерическим смехом.

– А кто же еще! Думаешь, так только девочек называют? Ладно, завтра она сделает тебя мужиком.

– Она хоть симпатичная?

– Да какая тебе разница! Ничего. Не крокодил. Не понравится, другую найду.

– Слушай, Витя! А вдруг дети?

– Какие дети! Откуда?!

– Ну, вы же по-настоящему? Или как?

– Как получится. Да тебе какое дело?! Может, у нее муж неспособный. Вот и поможешь, сделаешь ей ребеночка. У тебя получится, – ржёт приятель.

– Слушай, Витя, а о чем с ней говорить?

– Да о чем угодно. Это их заводит. Ну, а поймешь, что готова, делай с ней, что хочешь.

– И это самое?

– И это самое, – смеётся наставник, – Главное, не торопись.

– Ну, и когда уже можно?

– Когда-когда… Вот пристал. Не маленький уже. Сообразишь.

– Слушай, Витя, ты мастер. А тут… Расскажи хоть, как это делается. По порядку и с подробностями.

– Ну, Толик, нашел мастера… Что рассказывать? Ты же пробовал в детском садике.

– Я никогда не был в детском садике, – невольно покраснев, признаюсь, что соврал.

– Ха-ха-ха! – ржёт он во весь голос, – Выходит, ты и правда целочка?! Ха-ха-ха! – продолжая смеяться, крепко хлопает по плечу, но заметив, что я обиделся, умолкает, – Ладно, целочка, завтра тебя лишат невинности. А пока давай спать, – отворачивается он к стенке и мгновенно засыпает.


Мне же не спится. Мысли-мысли-мысли. Вспомнил “больших” девочек (скорее всего, десятилетних), которым “попался” в качестве наглядного пособия еще в пятилетнем возрасте:

– Ух ты, какой! Цэ мы граемо. А ты кукла дурна. Лэжи соби тыхэнько, и нэ дрыгайся, а то получишь, – трепали они по очереди “отросток”, как звала ту штучку бабушка, и, прикрыв мне глазки, чтобы ничего не видел, прикладывали его к чему-то мокрому.


А через год меня основательно “просветила” тринадцатилетняя дурочка Нюрка, с которой долго лежал в изоляторе инфекционной больницы:

– Смотри, пацан, откуда берутся детки, – подошла она к моей койке и распахнула больничный халатик.

Конечно же, посмотрел. Под халатиком не оказалось даже трусиков. А увиденное поразило настолько, что так и не удосужился спросить, причем здесь дети.

– Сюда смотри, – заметив мою реакцию, усмехнулась Нюрка и растопырила какие-то складочки, спрятанные в самом низу животика. Смотреть, в общем-то, было не на что, но, затаив дыхание, смотрел и смотрел, словно в гипнотическом сне.

– Посмотрел и хватит, – оправила она халатик и принялась “городить” такое, что не укладывалось в опустевшей от потрясения голове. Ведь и мама, и бабушка рассказывали совсем другое, а они-то знали, откуда взяли нас с братиком.

Но перед глазами маячил чудной животик Нюрки, в котором, якобы, “заводятся детки”, а мой детский разум безнадежно пытался осмыслить нечто, сокрушающее представление о мире.

Уже под занавес “урока” Нюрка объявила, что вечером, когда погасят свет, научит меня “колдовать, шоб у нее в животике были детки”.

Но, к вечеру поднялась температура, и, периодически проваливаясь в полусон-полудрему, Нюркиных сказок почти не слушал. Да и колдовские действия совсем не удивили – дылды, как теперь понял, делали со мной то же самое. В общем, сказки кончились, а в истину не верилось.


И вот уже много лет ничего, кроме неодолимого желания, подогреваемого обилием полуобнаженных женских тел, распластанных на горячем песочке морского пляжа, да откровениями бывалого Виктора. Ведь для любознательных девочек я давно “дяденька”. Затаились до времени и повзрослевшие одноклассницы, осознавшие свое предназначение и опасность таких игр с ровесниками. Ну, а для блудливых тёток – я все еще глупенький мальчишка, с которым, мало ли, что. Тут уж действительно, опупеешь.

И до самой полуночи взбудораженная душа металась, обуреваемая величайшим из людских соблазнов и страхом показаться глупым несостоятельным мальчишкой.

Всю оставшуюся ночь снились кошмары – черно-белые снимки из толстенной книги “Акушерство”, тайком позаимствованной у снимавших комнату студентов-заочников медицинского вуза. Женщины с фото внезапно оживали, ловко подхватывали улыбающихся карапузиков и предлагали влезть на их место.

– Да, как я туда помещусь? – с ужасом прикидывал очевидную нелепицу.

– Девочки говорят, любой влезет. Там у нас растягивается, как резина, – голосом Нинки сообщила какая-то тетка, растопыренная на гинекологическом кресле, – Лезь, не бойся, а то так и останешься целкой, как твой Виктор.

– А он, что?!

– Испугался. Лезь скорей. Я вижу, Толик, ты меня не помнишь. Или не узнал?

– Не узнал.

– Я же Верочка!

– Да ты что! Не может быть!

– Может. Мы, девочки, растем быстрее мальчиков и взрослеем быстрее. Ты вот еще мальчик, а я уже давно тетка. Лезь! – сердито захрипела она, растопырив промежность огромными, как на картинке, щипцами. В ужасе проснулся. Рядом громко храпел соблазнитель Виктор.


К утру почувствовал себя разбитым, как никогда. Ощущения, как в канун болезни.

– Ну, что, Толик, готов потерять невинность? – насмешливым тоном спросил на редкость бодрый приятель.

– Слушай, Витя, а ты меня не разыгрываешь? Может, ты все выдумал?

– Что значит, разыгрываешь? Не понял!

– Что тут понимать. Предложу тетке, а она мне пощечину влепит за такое предложение. А ты скажешь, пошутил.

– Ну, Толик, ты и фантазер! Ладно, предупрежу. Сама предложит, – обиделся Виктор, – Давай, умывайся и пошли на завтрак.

Как же медленно тянулся день. Хорошо, немного поспал на пляже. Вот только чувствовал себя, как невеста перед брачной ночью.

– Ну, что, пошли? – поднялся, наконец, Виктор, приглашая на танцы.

– Пошли, – обреченно ответил ему.

– Не дрейфь, пацан. Вечером посмеемся, – хлопнул по плечу приятель.

На площадке Виктор куда-то исчез и вскоре вернулся с двумя тетками. Одну уже видел, правда, с лоджии третьего этажа.

– Знакомьтесь. Толик, – представил он меня.

– Фаина, – протянула руку статная шатенка плотного телосложения.

“Она”, – уже не сомневался я. На вторую даже не обратил внимания, и парочка почти мгновенно испарилась.

– Потанцуем, или как? – улыбнулась Фаина.

“Вроде не страшненькая”, – незаметно осмотрел потенциальную подельницу.

– Или как. Танцевать не умею, а позориться не хочу, – ответил ей.

– Тогда пошли к морю, – предложила она и взяла под руку.

– Пошли, – облегченно вздохнув, согласился с ней.

Я искоса поглядывал на идущую рядом женщину и не мог поверить, что через полчаса она предстанет передо мной в неглиже и даже позволит невозможное – сделать с ней это по-настоящему. Вот только как это – “по-настоящему” – для меня до сих пор скрыто мраком.

На мгновение представил её тринадцатилетней Нюркой в сером больничном халатике, надетом прямо на голое тело. Уж та девочка наверняка знала, что должен делать мальчик в её постели. Конечно же, наши детские игры в “это” наверняка не похожи на предстоящие со зрелой женщиной.

А сумею ли я справиться с ней, как опытный Виктор? И понравится ли ей это, в общем-то, гнусненькое мероприятие?

Улыбается… Пока улыбается. А может, она тоже боится? Я же не знаю о ней ничего, а мой “жених” уже зашевелился от одних только мыслей о предстоящем. Нет уж, лучше мыслить вслух и о чем-то отвлеченном. Глядишь и найдем общий язык даже в этом безнадежном деле.


От возбуждения не заметил, как перешли на “ты”. Не удивляло, когда так обращались ко мне, но с дамой подобным образом разговаривал впервые. И едва установились неформальные отношения, меня понесло. С серьезным видом излагал ей, словно девочке-ровеснице, какую-то галиматью, а она, взрослая женщина, непрерывно смеялась, как ребенок.

Не спеша, прошлись по набережной, полюбовались закатом. Что еще? “Похоже, всё”, – подумал, взглянув на часы, и, оказалось, ошибся.