Вадим Долгов
Клио и Огюст: очерки исторической социологии

© В. В. Долгов, 2020

© Издательство «Нестор-История», 2020

* * *

Введение

Социология – это наука, живущая настоящим, история – прошлым. Что будет, если посмотреть на исторический материал через призму социологических теорий? Книга, которую вы держите в руках, – есть реализация этой идеи.

Куда, с точки зрения современной стратиграфической теории, отнести евнухов султана Сулеймана Великолепного? Upper middle class? Что общего у индейского потлача и «черной пятницы»? Какие социальные лифты действовали в Советском Союзе? Правда ли, что русские и украинцы – братские народы? Использование социологических методов может пролить свет на эти вопросы.

Социология относится к группе учебных и научных дисциплин, называемых общественными. В этом смысле она родственна, например, юриспруденции. Иногда юристов ошибочно именуют гуманитариями. С социологами же этого не случается практически никогда. Причина этого, видимо, в том, что в массовом сознании социология воспринимается как наука, густо замешенная на математике. Во многом так оно и есть: математические методы играют в социологии огромную роль. Однако ими ее научный инструментарий не исчерпывается.

Между тем историю на пару с филологией причисляют к гуманитарным дисциплинам. Акцент в данном случае делается на то, что в центре гуманитарных наук, как следует из самих названий, находится человек, а общественных – общество как целое.

Согласно приведенной классификации, филология приходится истории, образно говоря, «родной сестрой», а социология – «двоюродной». Американский социолог, профессор Бостонского университета Питер Бергер, размышляя о том, с представителями каких дисциплин будет пересекаться путь социолога, писал: «Есть, однако, путешественник, с которым социолог чаще, чем с другими, будет встречаться на своем пути. Этот путешественник – историк. В самом деле, стоит только социологу обратиться от настоящего к прошлому, как предмет его интересов будет очень трудно отличить от предмета интересов историка»[1]. Однако преподавание социологии на исторических факультетах часто построено так, что начинающие историки не могут опознать в социологии не только «двоюродную» сестру избранной ими науки, но и вообще не видят ничего родственного. Исправить эту ситуацию, или, по крайней мере, сделать в этом направлении шаг, призвана настоящая книга. Это ее первая цель.

История долгое время существовала вместе с филологией. В университетах XIX и XX вв. эти дисциплины изучались в рамках историко-филологических факультетов. Но уже с конца XIX в. ситуация начала меняться. Связано это было с тем, что на смену классическим историко-филологическим штудиям пришли исследования нового рода. Общество поставило перед историей как наукой цель не просто открыть картины прошлого, но найти закономерности разворачивания исторического процесса. Таким образом, на смену «человеческой» составляющей истории пришла «общественная». Это сблизило историю – науку, возраст которой насчитывает несколько тысячелетий, а истоки теряются во мгле раннеантичного мира, с социологией – наукой молодой, возраст которой не превысил еще и двухсот лет.

На современном этапе социология может рассматриваться как теоретический вывод из эмпирической конкретики, собранной исторической наукой на протяжении нескольких столетий. Верно и обратное: теоретический багаж социолога может качественно пополнить методологический арсенал историка.

Социологи с большим интересом используют исторический материал. Сложилась даже специальная дисциплина: историческая социология. Но дисциплина эта – в большей степени социологическая, чем историческая. В рамках этого направления созданы весьма влиятельные концепции. Это и мир-системный подход Иммануила Валлерстайна, теория элит Ричарда Лахтмана и многие другие. Отличительная черта этих работ – нацеленность на объяснение современности через социальные процессы в истории. Мир-системный подход показывает, почему западные страны более экономически успешны, чем Африка, Восточная Европа, Азия и другие периферийные территории[2]. Лахтман, указывая на различия в функционировании британских и, например, испанских элит показывает, почему капитализм в Британии развивался успешней, чем в Испании[3]. Есть крайне любопытная работа Эрика Хоффера, посвященная массовым движениям в истории, которая опять же обращена ко дню сегодняшнему[4]. Большую роль в современной социологической и политологической мысли играют работы Чарльза Тилли, в которых американский социолог развивает интереснейшую теорию о происхождении государства из рэкета. Причем, по мысли Тилли, эта глубинная родственность сохраняется и сейчас[5]. Однако, так или иначе упомянутые ученые в основном пишут о дне сегодняшнем, что, собственно и делает их социологами, а не историками в строгом смысле слова.

Итак, социологи интересуются историческими материалами и активно их используют. А вот обратная связь прослеживается гораздо слабее. Историки мало берут из методологического арсенала социологии. Работ, в которых исторический материал был обработан с привлечением социологических методов, – считанные единицы. Из последнего интересного можно вспомнить, пожалуй, только «Социальную историю России периода империи» петербургского профессора Б. Н. Миронова. Перспективы есть большие.

Облегчить студентам-историкам освоение азов социологического инструментария призвана эта книга. Это – цель вторая.

Периодически повествование будет прерываться фрагментами, выделенными кавычками. Они содержат личные наблюдения автора. В этих абзацах будут приводиться примеры, не претендующие на роль основания для широких обобщений, но иллюстрирующие обсуждаемый тезис.

Начать следует с азов.

Социология – наука об обществе как системе. В данном случае, прежде всего, следует понимать, что такое система? Несмотря на то что понятие это должны знать уже ученики старших классов школы, нередко настоящего понимания нет и среди студентов.

Во-первых, система предполагает наличие элементов. Далеко не всегда элементы существуют в реальности отдельно, как детали конструктора. Сам человек, рассматривая какое-то явление как систему, выделяет в ней элементы. Например, человеческое тело может быть мысленно «расчленено» на ноги, руки, туловище и голову. В реальности, конечно, голова и конечности составляют единство. Но мысленно делить это единство ребенок приучается еще в раннем детстве, когда осваивает язык: ему показывают картинку, и просят указать, где у человека находится голова, руки, ноги и пр. Таким образом, представление о том, что система – это сочетание элементов, формируется на уровне повседневного сознания в раннем детстве.

Во-вторых, понятно, что элементы эти должны быть связаны между собой.

В-третьих, это самое главное, но при этом не самое очевидное: система должна порождать качества, не сводимые к качествам отдельных элементов. Продолжая аналогию с человеческим телом, системное качество, какое есть у тела человека, но не у находящейся отдельно ноги, руки или головы, – это жизнь. Понятно, что ни рука, ни нога в отрыве от человека эти качеством наделены не будут. Кроме того, даже в случае, если органы не теряют связи между собой, но нового качества не образуется, можно говорить, что система (во всяком случае, в изначальном виде) уже не существует: перед нами уже не человек, а труп.

Как систему социологи рассматривают совокупность людей – социальную группу. Они абстрагируются от того факта, что группа состоит из самостоятельных личностей, которые на первый взгляд между собой не связаны. Группа рассматривается как целостный организм, в котором отдельные люди – лишь клетки, из которых этот организм состоит.

Идея считать человека лишь клеткой организма более высокого таксономического уровня может показаться странной, и даже поначалу вызвать некоторый эмоциональный протест. Но то, что группа – это своего рода существо (или, по выражению Э. Дюркгейма, «реальность sui generis»), очевидно всем, кому приходится работать с коллективами. Например, это очевидно преподавателям. Студенческие группы – это такие забавные «зверьки», которые могут различаться характерами, умом, чувством юмора и пр. В конце концов, они могут различаться настроением. Группа может быть сонной, возбужденной, агрессивной, веселой. При этом каждый из входящих в группу студентов изначально может не обладать указанным качеством и не находиться в указанном эмоциональном состоянии. Всему причина – эмоциональное заражение.

Как это происходит? Допустим, студент идет на занятия в хорошем расположении духа, весело насвистывая популярную мелодию. Приходит в университет, в котором царит сонная атмосфера. Надолго ли хватит его заряда? Скорее всего, ненадолго. Среди вялых однокурсников он и сам в скором времени поникнет.

Возможна и обратная ситуация. Пошли мы на учебу без особой радости. Плетемся в унынии ко второй паре, не выспавшись. Приходим в аудиторию с настроением забиться в угол и вздремнуть. Но не тут-то было! В аудитории царит общее веселье и кавардак, вызванный каким-то событием, произошедшим на первой паре. Изначально мы будем стараться сохранить свое сонное состояние, отгородиться даже чисто физически от происходящего вокруг. Но пару раз нас нечаянно толкнут, кто-то попросит ластик, краем уха мы услышим смешной анекдот, рассказанный на соседней парте. Так постепенно нас помимо нашего желания растормошат, и если наше настроение не было обусловлено серьезными неприятностями, а только лишь некоторой эмоциональной заторможенностью, мы будем вовлечены в общую круговерть и станем органичной клеточкой живого организма – веселого в настоящий момент.

Именно этим объясняется выработанный столетиями обычай справлять праздники не в одиночку, а вместе. Многие знают, что Новый Год, встреченный в одиночестве, скорее всего, обернется грустью и депрессией. Удержать позитивный настрой без веселой компании сложно. Поэтому люди объединяются с другими людьми, твердо намеренными веселиться в новогоднюю ночь. Сообща создать нужный эмоциональный фон гораздо проще.

Этот эффект используется часто: ему подвержены болельщики на стадионе, зрители в театре, солдаты в строю и пр. Используется он и в массовых акциях протеста. Собранные в агрессивную толпу, даже весьма интеллигентные и робкие люди оказываются способными совершить самые чудовищные по своей жестокости поступки. Когда такого человека спрашивают, как он мог жечь машины, топтать живых людей и бить витрины, он не знает, что сказать. В этот момент он был не Ивановым Иваном Ивановичем, и не Петровым Петром Петровичем, а лишь клеточкой большого организма – толпы, почти не рассуждающей, вовлеченной в общее движение и в общее действие.

На понимании социально-психологических особенностей толпы построены методы работы спецслужб. Самая главная задача в такой ситуации – разрушение системы толпы и деанонимизация. Необходимо, чтобы собравшиеся люди перестали себя воспринимать как единое целое. Для этого ОМОН применяет так называемую «змейку». Сотрудники полиции, сцепившись руками, образуют змейку, и, врезаясь в толпу, растаскивают в стороны небольшие группы людей, которые, потеряв связь с плотной массой народа, приходят в себя и рассеиваются. На массовых митингах может использоваться нарочито демонстрируемая видеосъемка: ощутив на себе пристальный «взгляд» телеобъектива, человек также перестает быть «клеточкой» топы и возвращается в свое индивидуальное бытие. Может использоваться такой прием: по громкой связи называют имена присутствующих (или якобы присутствующих) в толпе людей. Услышав, что органы правопорядка располагают информацией (списком неких имен), человек подсознательно начинает опасаться, что и его личность известна, – это тоже разрушает «эффект толпы».

В качестве систем могут рассматриваться и большие, и малые группы. Функционирование групп различного характера и величины может иметь свои особенности. Но, так или иначе, они составляют «организмы», которые и изучаются социологами как объекты, не сводимые к элементам, их составляющим. Это основополагающий принцип. Из него случаются исключения, но правило от них не меняется.

Зачем нужна социология?

Обычно социологи выделяют несколько главных функций своей науки. Некоторые из них являются общими для всех наук: не только общественных и гуманитарных, но и естественных. К таковым относятся сбор эмпирических данных и их теоретическое осмысление. Однако важное отличие социологии, которое сами социологи понимают как весомый ее плюс, – это ее практическая ориентированность.

В этом направлении выделяется прогностическая, производственная и политическая функции.

К сожалению, а может быть и к счастью, – прогнозы социологов сбываются не всегда. Один из несбывшихся прогнозов – расчет роста численности населения в XX в. В начале XX в. по демографическим данным XIX в. был составлен график. Получалось, что население растет по параболе. Когда линию параболы продолжили до конца века, получилось, что к этому времени на Земле не должно остаться ни одного свободного пятачка. Вся поверхность суши должна была быть занята людьми, стоящими вплотную друг к другу.

Однако, как видим, этого не произошло. Население выросло, но не так грандиозно. Чего не учли при расчетах в начале XX в.? Оказалось, не учли многого. Во-первых, росту населения помешали две мировые войны, масштаб которых в начале века никто не мог себе представить. Но не это оказалось самым главным. Главным, и это во-вторых, оказалось изменение жизненных ценностей людей в XX в. Никто не мог себе такого представить. Ученые исходили из допущения, что чем лучше будут жить люди, тем более активно они будут размножаться. Это допущение, справедливое в отношении животных, как оказалось, не работает в отношении человека. Точнее, работает, но до определенной стадии развития.

В «отсталых» обществах, в которых жизнь идет сообразно традиционному укладу, жизненная траектория человека выстраивается вокруг семейных ценностей. Ребенок, рожденный в небогатой глинобитной лачуге где-нибудь в центральноазиатском регионе, взрослея без электричества, телевидения, радио и Интернета, не имеет других целей, кроме как вырасти, жениться, нарожать детей и дождаться внуков, которые пополнят производственные силы его семьи. Его сверстник в развитой европейской или североамериканской стране мечтает совсем о другом. Он мечтает увидеть мир – попутешествовать, мечтает сделать карьеру, мечтает получить от жизни максимум удовольствий, о которых он узнаёт из средств массовой информации. Семья и дети тоже присутствуют в его wish-list’е, но далеко не первым, и даже не вторым номером. Юный европеец отодвигает детей на тот жизненный период, когда все известные ему соблазны будут уже перепробованы. Нередко дело до них так и не доходит. Поэтому в неблагополучном Афганистане ситуация с рождаемостью обстоит гораздо лучше, чем в благополучной Норвегии. Кстати, если ориентироваться на этот показатель, Россия живет совсем неплохо: типологически жизненные стратегии наших сограждан ближе к норвежским. Интересно еще и то, что постепенно западный взгляд на жизнь завоевывает всё бо́льшую популярность в мире. Относительно недавно в историческом масштабе Китай отчаянно сражался за снижение рождаемости. Лозунгом китайского правительства был: «Одна семья – один ребенок». Но теперь и китайцы начинают постепенно понимать, что деторождение – не единственное развлечение, придуманное человечеством. Недалек тот час, когда и китайское общество двинется по пути патологического старения. График роста численности населения круто изменил свое направление, и в настоящее время стал гораздо более пологим. Население растет, но совсем не так стремительно, как то предполагали в начале XX в.

Но, несмотря на то что социологические прогнозы, как было показано, сбываются не всегда, существовать без них современное общество не может. Без социологической обработки статистических данных не сможет функционировать транспорт, промышленность, торговля и пр.

Важную роль играет социология в политической жизни. Социологи изучают предпочтения электората в самых разных сферах: от партийных симпатий до наиболее востребованных черт внешнего имиджа кандидатов. Это добросовестная и понятная составляющая деятельности социологов в политике.

Но есть и менее презентабельная составляющая. Наверное, многие замечали, что перед выборами средства массовой информации наперебой публикуют результаты опросов с рейтингами кандидатов. Казалось бы, никакого криминала в этом нет. Криминала действительно нет, если это результаты настоящих предвыборных опросов. Но так бывает далеко не всегда. Более того, доверять этим цифрам было бы крайне неосторожно. Дело в том, что эти якобы «результаты опросов» – сильнейший инструмент социально-психологических манипуляций. Неоднократно замечено: если люди видят на экране, что побеждает какой-либо из кандидатов – их симпатии начинают склоняться в его пользу. Действует естественный для большинства людей неосознанный конформизм: «Раз кандидат лидирует, значит, он чем-то хорош, в чем-то силен, ведь 86 % не могут ошибаться». Таким образом, придуманное лидерство превращается в реальное.

Здесь стоит вспомнить и знаменитую «теорему Томаса». В «Психологическом словаре» она определяется так: «Теорема У. Томаса – феномен социального взаимодействия. Если человек определяет ситуацию как реальную, то она станет реальной по своим последствиям. Например, если вкладчики боятся, что их банк прогорит и поэтому забирают свои деньги, то банк действительно прогорит». В данном случае механизм не настолько элементарен, но результат такой же: если все будут уверены в победе кандидата Y, то он, скорее всего, действительно победит.

Это социологическое явление объясняет важность государственной пропаганды в критические моменты истории. С одной стороны, часто пропаганда – это заведомая ложь. Но, с другой стороны, эта ложь «волшебным» образом становится правдой, если ее удается успешно внедрить в сознание народных масс.

Методы социологии

Науку характеризует арсенал методов. Для исторического исследования практическую ценность представляют не все. Но знать их необходимо.

1. Наблюдение. Увы, историк возможности пользоваться этим методом лишен почти всегда. Однако необходимо понимать, что это такое, и чем наблюдение отличается от созерцания. Дело в том, что наблюдение – это «смотрение» с изначально определенной целью. Поэтому разные наблюдатели, даже видя одно и то же, могут делать совершенно разные выводы. Например, глядя в окуляр телескопа, астроном будет видеть звезды, а попавшую в объектив ворону не заметит, и не станет упоминать в отчете. А если ту же самую картину одновременно будет наблюдать орнитолог, то пролетевшая ворона для него будет исследовательской находкой, а звезд он, напротив, не заметит. И оба, и астроном и орнитолог, если они по-настоящему увлечены своей работой, могут «не увидеть» пролетевшую в небе летающую тарелку. Это важно понимать потому, что хотя сам историк лишен возможности наблюдать объект своего изучения, но ему часто приходится иметь дело с результатом чужих наблюдений.

Социологическое наблюдение делится на не включенное и включенное. Не включенное наблюдение – это наблюдение со стороны. Для включенного наблюдения необходимо, чтобы исследователь сам встроился в то общество, которое намерен изучать. Например, внешнее наблюдение за бездомными на улице мало что может дать для понимания сути протекающих в их сообществе процессов. Но если некоторое время вести асоциальный образ жизни, не мыться и злоупотреблять алкоголем, то можно относительно легко встроиться в их социум. Такие опыты предпринимались. В ходе их было выяснено, что неприметный для обычного горожанина мир клошаров организован весьма непросто. В нем есть разделение сфер влияния, устойчивые и тщательно охраняемые территории, на которых отдельным членам сообщества разрешено попрошайничать. Есть определенная иерархия, представления об авторитете, нормы, запреты и пр.

В социологии были примеры, когда исследователи устраивались рабочими на завод, вживались в национальные диаспоры, становились адептами тоталитарных сект. Для проведения таких исследований требовались навыки разведчика под прикрытием. Результаты таких «шпионских квестов» всегда вызывали большой интерес, оказываясь в фокусе внимания не только специалистов, но и широких кругов читающей публики.

Классический учебник социологии проф. В. А. Ядова содержит даже специальные рекомендации по «шпионскому» (скрытому) наблюдению: «Но возможны, разумеется, и случаи, когда приходится маскироваться под нейтральную фигуру. Например, в заводских условиях наблюдение можно проводить “в маске” стажера, который проходит пассивную практику. Наблюдатель может скрыться в укромном месте и регистрировать события, оставаясь физически незаметным. Он может имитировать новичка в населенном пункте, где все знают друг друга и его появление не останется незамеченным. Но цели своего пребывания исследователь не открывает, подбирая любой подходящий предлог»[6].

2. Эксперимент. Это метод, которым историки практически не пользуются – лишены такой возможности. А социологи по своей экспериментаторской изобретательности могут соперничать, пожалуй, даже с физиками. Впрочем, в последнее время поле проведения экспериментов в социологии несколько сузилось, поскольку социологический эксперимент – это эксперимент над людьми. И хотя физически люди в этих экспериментах не страдают, но возникают другие трудности, которые и дают повод задуматься о научной этике.

Одним из первых социологов-экспериментаторов был Элтон Мэйо. Его эксперименты носили утилитарный характер: он изучал возможности повышения производительности труда в пригороде Чикаго – Хоторне, в фирме, производившей телефоны и называвшейся «Western Electrics». Однако выводы, сделанные на базе этих экспериментов, превзошли узкий утилитарный уровень и вошли в золотой фонт мировой науки.

Мэйо прибыл на предприятие, где для экспериментов ему были выделены группа работниц и специальное помещение. Для начала он увеличил освещенность рабочих мест. Это действие сразу возымело эффект – работницы стали мотать электрические катушки быстрее. Можно было бы считать, что дело в шляпе – ключ к повышению производительности найден. Однако Мэйо не прервал эксперимента и через некоторое время начал замечать, что производительность труда начала снижаться.

Тогда он приказал убрать дополнительное освещение. Как ни странно, работницы и на это действие отреагировали повышением производительности. И снова через некоторое время производительность стала снижаться. Прочного эффекта добиться не удавалось.

Тогда Мэйо решил по-другому поставить рабочие столы. Изначально они стояли как парты в аудитории – одна за другой. Теперь столы были поставлены в круг. Работницы, занятые чисто механическим трудом, получили возможность общаться. И производительность труда снова выросла. А потом снова проявила тенденцию к снижению. И что бы Мэйо ни делал – вводил дополнительные перерывы, ликвидировал перерывы, менял режим, освещенность, расстановку столов и пр. – производительность сначала всегда несколько повышалась, а потом падала.

Выводы из этого эксперимента были сделаны самим Мэйо, его коллегами-учеными, проводившими с ним этот эксперимент, социальными психологами и социологами, знакомившимися с результатами эксперимента по отчетам и публикациям. И все выводы были разными. Кроме прочего, было сформулировано понятие так называемого «хоторнского эффекта», согласно которому сам факт вовлеченности в эксперимент существенно влияет на эмоциональный фон его участников, и значит, ведет к заведомому искажению результатов. Вывод же самого Мэйо заключался в том, что сами по себе освещенность, расстановка столов и пр. не влияют на производительность труда, а важна атмосфера в коллективе. Этот вывод, хотя и был неоднократно оспорен критиками Мэйо, оказался полезен для нужд производства и послужил основой для разработки «теории человеческих отношений», доказавшей свою результативность на практике.

Опыт Мэйо оказался полезен и интересен. Социологи принялись широко внедрять эксперименты в своих исследованиях. Самым, пожалуй, замечательным экспериментатором был Стенли Милгрем. Он занимался исследованием социологии авторитета (более подробно речь об этом пойдет в соответствующей главе).

3. Моделирование. Важную роль в социологических экспериментах играет построение моделей. Модель повторяет оригинал не целиком, но в каких-то отдельных его качествах, оставляя за скобками все иные. Так, например, модель ручной гранаты, используемая в качестве метательного инструмента, подобна настоящей гранате по форме и весу, но не может взрываться. Сувенирная модель автомобиля воспроизводит его форму, но в сорок три раза меньше размером и непригодна для езды. Модель на подиуме воспроизводит внешний облик успешной красивой горожанки, но может не обладать ни умом, ни состоянием и т. д. Обычный человек может представить себе социологические модели на примере компьютерных игр-стратегий. Есть некая страна, обладающая определенными ресурсами. Есть население – гоблины. У гоблинов есть враги. Их задача – разрушить замок врагов, орков. Игрок моделирует различные стратегии «государственного» развития.

Обычно новичок сначала увлекается развитием военной сферы. Производит огромную армию боевых гоблинов и устремляется в поход на врага. Проходит несколько успешных битв. И вот когда победа кажется уже близкой и возможной – гоблины вдруг перестают воспроизводиться и войско гибнет от бескормицы.

Игрок начинает заново. На сей раз он кидает силы на строительство ферм. Гоблины рубят лес, добывают золото и разводят свиней. Страна богатеет с каждым днем. Экономический потенциал оказывается на недосягаемой высоте. Кажется, теперь можно создать несокрушимую и подавляющую по своим размерам армию. Но в самый неудобный момент врывается отряд орков, и расцветающая империя гибнет под ударами врагов. Во всех последующих случаях игрок вынужден балансировать между описанными крайностями. В этом и состоит соль игры. Азы социологического и экономического моделирования строятся на тех же основах. Только вместо «вселенной Варкрафта» перед социологами лежит карта, например, России, вместо гоблинов действуют ее граждане, и отсутствует возможность «сохраниться» – т. е. зафиксировать достигнутый результат и попробовать продолжить игру с этого момента.

4. Одним из специфических и важных методов социологии является опрос. Различают два вида опроса: анкетный опрос и интервью. Анкетный – наиболее распространенный. Хотя бы раз в жизни с ним сталкивался каждый второй городской житель. Построение анкеты требует определенного навыка и осуществляется по правилам. Вопросы в анкете бывают открытые – в них ответ формулирует сам респондент. И закрытые – в них набор формулировок дан заранее, и респонденту нужно только выбрать ту, которая больше соответствует его мнению. Закрытые вопросы, конечно, ограничивают возможность индивидуального выражения предпочтений респондента, но значительно упрощают обработку данных в специальных статистических компьютерных программах (типа SPSS). Поскольку социология – наука о коллективном, а не об индивидуальном, повышению релевантности данных в большей степени способствует массовость и репрезентативность выборки, чем учет небольших расхождений в позиции отдельных индивидов.

Репрезентативная выборка – важнейшее условие получения подлинных социологических фактов. Например, если поставлена задача выяснить уровень удовлетворенности граждан своей жизнью («индекс счастья»), необходимо опрашивать и посетителей фешенебельного ресторана, и людей, ждущих приема в очереди районной поликлиники. Причем их удельный вес в опросе должен соответствовать удельном весу в обществе. Огрехи репрезентативности – одно из самых опасных и трудно раскрываемых нарушений исследовательской технологии. Абсолютно все полученные анкеты могут быть подлинными, все высказавшиеся респонденты могут быть полностью откровенны. И тем не менее результат может оказаться далек от истины, если выборка нерепрезентативна.

Об этом нужно помнить и историкам, имеющим дело с многочисленными свидетельствами эпохи. Как правило, время доносит нам нерепрезентативный набор мнений. Скажем, русская культура XVIII в. говорит с нами почти исключительно дворянскими голосами, а древнерусская книжность дает представление о церковной и официальной точках зрения. Это не означает, что выводы историков обречены тем самым быть ошибочными. Но в процессе работы исследователь обязательно должен иметь в виду этот перекос и вносить поправки. Поскольку выборку мы регулировать не можем, важно правильно конструировать границы самой генеральной совокупности, не проецируя выводы, релевантные для узкой социальной группы, на общество в целом.

Весьма остро стоит перед социологами проблема откровенности респондентов. Проводить опрос следует так, чтобы у респондента не возникло сомнений, что ответы его буду использованы исключительно во благо науки и не будут развернуты против него. Взрослому человеку необходимо разъяснить цель исследования и заверить в полной анонимности полученных ответов.

Если этого недостаточно, нужно создать располагающую атмосферу и продемонстрировать надежную защиту анонимности. Прекрасный пример грамотного построения вводной части анкетирования продемонстрировала группа исследователей, проводившая опрос среди школьников на весьма деликатную тему: изучалось употребление наркотиков среди школьников 8–9-х классов. В данном случае вопрос доверия респондентов исследователям был особенно важен. Наркотики – непростая для детского (да и не только детского) восприятия тема. Дети, не употреблявшие наркотики, вполне могут написать, что употребляли – для того чтобы выглядеть в глазах товарищей более опытными. И, напротив, дети, имеющие реальный опыт употребления, склоны его скрывать, опасаясь наказания. То есть перед исследователями стояла двойная задача: продемонстрировать детям, что их ответы буду закрыты для просмотра одноклассниками, и показать, что полученные данные будут закрыты для школьной администрации и учителей. Поэтому для начала вошедшие в класс социологи по заранее обговоренному сценарию, вежливо, но твердо попросили учителя покинуть класс. Учитель мог и вовсе в класс не заходить. Но в данном случае было важно показать детям, что ученые имеют власть закрыть исследование от учителя. Затем школьники были посажены по одному человеку за парту, им розданы анкеты, а к ним приложены конверты. После ответа на вопросы ученик заклеивал анкету в конверт и бросал в объемный ящик, который тоже был приготовлен заранее. Ученикам даже разрешалось перемешать рукой конверты в ящике после того, как они бросали туда свой. Сделано это было с ориентацией на то, что даже сдавая подписанные контрольные работы, школьники любят перетасовать тетради на учительском столе.

Иногда в анкете добавляются вопросы-фильтры, для того чтобы составить представление о степени откровенности респондента. Делается это в том случае, когда речь идет об исследовании интимных явлений, подлинную информацию о которых человек может отказаться предоставлять даже на условиях анонимности (речь может идти о сексуальных отношениях, элементах половой культуры и пр.). Самый забавный из тех вопросов, о которых слышал автор, был сформулирован так: «Бывал ли у вас понос хотя бы однажды в жизни?» Следует заметить, что понос – явление вполне здоровое и распространенное, он периодически случается абсолютно у всех. Однако человек, не склонный открывать душу исследователю-социологу, не будет рассказывать в анкете о том, чему исследователь-социолог лично свидетелем не был. А если так, данные подобных анкет не должны приниматься в расчет.

Проблема откровенности еще более остро стоит в другом виде опроса – интервью. В личном контакте исследователя с респондентом есть немало плюсов, но есть и минусы.

Сначала поговорим о плюсах. Для опроса, так же как и для анкеты, вопросы составляются заранее, но исследователь в ходе интервью имеет возможность менять акценты в зависимости от ответов респондента – давать пояснения, задавать уточняющие вопросы и даже просто зачитать вопросы в том случае, если сам респондент не может этого сделать по каким-то причинам. Исследователь видит эмоциональное состояние респондента, может уловить сомнения, колебания или, напротив, твердую уверенность отвечающего. Интервью иногда длится по несколько часов – за это время исследователь успевает получить большой объем информации. Интервью записывают на диктофон или видеокамеру, а потом расшифровывают.

Но есть и минусы. Если на вопросы анкеты респондент отвечает анонимно и приватно, то интервью проводится исследователем vis-à-vis. А при личном контакте человек склонен быть еще менее откровенным. Список «сложных» тем существенно расширяется. Причем перечень их будет зависеть в том числе и от личности спрашивающего. Если перед симпатичной девушкой отвечающий мужчина постарается представить себя в авантажном виде, то при исследователе-мужчине набор психологических реакций может оказаться совершенно иным.

Вызвать респондента на откровенность – особый талант интервьюера. При желании и таланте мастер глубокого интервью может вызвать на откровенность почти любого человека и заставить его говорить на самые «закрытые» темы. Примером того, что для настойчивого и изобретательного ученого нет запретных тем, может служить работа О. С. Щучиновой «Властные аспекты нормативной женской сексуальности: социологический анализ». В тексте ее диссертации есть удивительно откровенные признания женщин, весьма подробно описывавших свое сексуальное поведение в браке: «Секс не был самоцелью. Я знала, что это единственный способ получить этого парня <…> в этом смысле секс был важен. Секс был для его удовольствия, чтобы он хорошо ко мне относился. Но что секс сделал для меня – ничего. Мне нравилось внимание. Мне нравилась близость, которую я испытывала во время контакта. Мне нравился секс, но это связано с тем, что мы были вместе. Не то чтобы секс для секса. Мне больше нравятся отношения»[7].

Или: «Ну-у, бывало нарочно отдельно спать ложилась, если обиделась… Бывало. Показать чтобы, что я тоже хозяйка. [О. Щ.: А почему Вы использовали именно сексуальные отношения?] Так удобно было. Ему это важнее… Ну-у… Хотелось больше. [О. Щ.: А Вам не хотелось?] Ой, да нет, конечно! [взмахнула рукой]»[8]. Надо сказать, что наиболее объемные выдержки из интервью в работе принадлежат женщинам старшего поколения. Им говорить об обозначенных проблемах, очевидно, было проще, поскольку они рассказывали о том, что для них перешло из разряда актуальной жизненной практики в разряд воспоминаний о прошлом. Но О. С. Щучинова опрашивала и молодых женщин, вызывая их на весьма откровенные признания: «То, что для меня важно, – так это любовь и романтика. Потом общение, товарищество. А сексуальное удовольствие я бы поставила на четвертое место. Для меня, если заводишь с кем-то отношения, то влюбляешься в него до того, как заниматься сексом. Секс, если он хороший, просто приятное дополнение, бонус. Он не так уж и важен в моих отношениях. Проще говоря, если бы секс прекратился завтра, он [муж. – О. Щ.] явно расстроился бы больше, чем я».

Технология проведения глубинных интервью заимствована у социологов историками, работающими в жанре oral-history. Для них вдумчивый опрос и детальная фиксация сказанного свидетелями исторических событий не менее важна, чем для социологов.

5. Последний из методов социологии – работа с документами. Впрочем, в реализации этого метода историки, пожалуй, могли бы кое-чему научить и самих социологов. Как правило, социологи имеют дело с массовыми источниками, обрабатываемыми при помощи математических методов. В исторической науке самым, пожалуй, удачным опытом использования математических методов стала работа Б. Н. Миронова – «Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.)».

Благодаря тому, что Б. Н. Миронову удалось собрать гигантский материал и подвергнуть его статистической обработке, было выявлено немало весьма интересных фактов. Так, например, любопытно, что наиболее революционным народом среди наций Российской империи были латыши. Именно этот народ дал наибольший процент революционеров к их собственной, в общем-то, небольшой численности. За ними следовали евреи, потом поляки. А вот украинцы и белорусы по степени революционности русским уступали[9].

Национальный состав ссыльных революционеров 1907–1917 гг.

Анализ документов показал, что представление о Российской империи как о тюрьме народов тоже нуждается в значительной корректировке. Налоговая политика правительства была такой, что налогообложение жителей нерусских губерний было существенно ниже. Представление об этом может дать таблица (с. 23)[10].

Среднегодовые государственные доходы и расходы в 1892–1895 гг. и среднегодовые прямые налоги на душу населения в 1886–1895 гг. по группам губерний России без Финляндии и Средней Азии

Анализируя данные таблицы, Б. Н. Миронов пишет: «Как видно из данных табл. I.6, в 1886–1895 гг. преимущественно нерусское население 39 губерний платило в год 1,22 р. налогов, в то время как население 31 великорусской губернии – 1,91 р., или на 59 % больше. Исключений не было: во всех районах, заселенных преимущественно нерусским населением и подчиненных общероссийской налоговой системе, прямые налоги были меньше. В Финляндии и среднеазиатских автономиях существовали свои налоговые системы. То же следует сказать и о косвенных налогах. В результате общая сумма государственных доходов на душу населения в 31 великорусской губернии была на 39 % выше, чем в остальных 39 губерниях (10,92 р. против 7,88 р.). “Инородцы обложены гораздо ниже русских”, – верно констатировал известный финансист Н. П. Яснопольский, правда, не объясняя причину этого парадокса. Напротив, государственные расходы в 30 великорусских губерниях были меньше – 3,71 р. против 4,83 р. Это обеспечивало дополнительный финансовый поток (деньги предназначались на оплату услуг и закупки товаров местного производства для расположенной там армии) из центра в губернии, заселенные нерусским населением, и давало ему возможность воспользоваться этими средствами для удовлетворения своих потребностей»[11].

История возникновения социологии

Социология сравнительно молодая наука. Ее «отцом» считается Огюст Конт (1798–1857), который родился на полтора тысячелетия позже «отца» истории, которым по традиции считается древнегреческий историк Геродот. По поводу «отцовства» Геродота можно спорить, а роль Конта в создании социологии определена вполне надежно.

Как ни странно, придумавший социологию человек, сам социологом изначально не только не был (что понятно, ведь социологии не существовало), но в конечном итоге социологом в настоящем смысле слова так и не стал. Огюст Конт был прежде всего философом. Изобретение социологии было частью его общеметодологической теории, направленной на утверждение новых научных принципов – позитивизма. Конт считал, что наука должна опираться на «твердо установленные факты». Этот принцип, несмотря на видимую фундаментальность, все-таки имеет уязвимые места, но об этом позже. Кроме прочего, по мнению Конта, должна была быть создана наука об обществе, которая опиралась бы не на интуитивный гуманитарный подход (как это было во времена Аристотеля или Вольтера), а на четкие измерения, строгие формулы, точно градуированные шкалы и пр. Таким образом, наука об обществе должна была пользоваться теми же «строгими» методами, что и науки естественного цикла. Поэтому и название ей было придумано сначала название «социальная физика», которое со временем было заменено более лаконичным «социология». В этом слове соединились два разноязычных слова: латинское societas – общество, и др. – греч. λόγος – наука.

Но реализовывать эту идею сам Конт не стал. Он вступил на путь мистических исканий, который многие современники оценивали как сумасшествие. Причин помешательства было несколько: это и исключительно напряженная интеллектуальная работа, и бытовые неурядицы, и проблемы с женой, которую Конт в припадке бешенства чуть не утопил, и платонический роман с Клотильдой де Во, умершей через год после знакомства с Контом.

Свою философию Конт желал считать новой религией, а себя – первосвященником этой религии. Он писал письма римскому папе как равный равному. Это, конечно, в тот момент воспринималось как чистое безумие. Они не были ровней. Теперь, спустя полтора столетия, они по-прежнему не ровня, но роли поменялись: только специалисты знают имя римского папы, правившего католическим миром в тот момент. А имя Огюста Конта навечно вписано в историю науки как имя основателя социологии.

Реализовывать новую идею пришлось уже другим ученым.

Пожалуй, первым настоящим социологом можно назвать французского ученого Эмиля Дюркгейма. Его стараниями социология превратилась в самостоятельную дисциплину, он же стал первым профессором социологии в Сорбонне и мире в целом. Дюркгейму удалось блестяще продемонстрировать возможности теоретического подхода, задуманного Контом. Одной из первых крупных работ, ставшей образцовой монографией по социологии, была его монография «Суицид».

Во времена Дюркгейма самоубийства принято было рассматривать как результат помешательства. Нормальный человек со здоровой психикой старается избежать смерти, а того, кто ее ищет, считали сумасшедшим. Сторонников психопатологической теории самоубийства несколько смущало, что самоубийцы накануне рокового поступка далеко не всегда выглядят безумными. Имелись многочисленные свидетельства о том, что будущие самоубийцы рассуждали и вели себя как вполне разумные люди. Но и тут было придумано объяснение: самоубийц предложено было считать «частично» сумасшедшими. В психиатрической практике бывают случаи, когда человек, размышляющий вполне здраво, имеет некоторый «пункт», в котором и заключается его сумасшествие. Причем даже внутри своего сумасшествия больной может рассуждать вполне логично.

Интересная иллюстрирующая это пункт история, рассказанная автору этих строк профессором медицины N. В бытность этого вра ча-терапевта студентом он проходил практику в психиатрической больнице (психические больные, бывает, страдают и вполне обычными телесными недугами). Студенты-практиканты лечили «психов» и те прониклись к ним доверием. Однажды к ним обратился пациент с жалобами на то, что в его животе поселилась рыба и причиняет ему страдания: шевелится, кусает и пр. Пациент просил провести операцию и извлечь рыбу. Молодым медикам ситуация показалась забавной. Они предложили лечащим врачам сымитировать операцию, извлечь рыбу и, возможно, тем самым вылечить больного. Специалисты-«мозгоправы» объяснили юным коллегам, что дело это бесполезное. Но тем очень хотелось попробовать, и разрешение было получено. Они купили в магазине рыбу, устроили пациенту легкий эфирный наркоз, поцарапали скальпелем живот, смазали зеленкой и разбудили. Увидев «извлеченную» рыбу пациент был счастлив, долго благодарил студентов, сравнивал их со своими врачами (разумеется, не в пользу врачей, которые игнорировали его просьбы об операции). Прихватив рыбу, пациент удалился в палату и пребывал там в самом благодушном расположении несколько дней. Рыбу он держал при себе.

Через несколько дней рыба протухла – медперсоналу пришлось забрать ее у больного и выбросить. Пациент погрустнел, а через некоторое время снова обратился к молодым медикам. Он еще раз заверил их в своей глубочайшей благодарности. Еще раз поблагодарил их за изъятие ненавистной рыбы. Но при этом выразил опасение, что у изъятой рыбы в его животе остались детки. Таким образом, внутри своей бредовой идеи пациент был вполне логичен и последователен.

Дюркгейм показал, что статистика самоубийств никак не коррелирует со статистикой психических заболеваний. Например, пик психических заболеваний приходится на тридцатилетний возраст. Тогда как самоубийства чаще всего случаются в ранней юности и в пожилом возрасте. Сумасшедших существенно больше среди женщин, тогда как самоубийство чаще совершают мужчины. Причем среди мужчин им более всего подвержены весьма устойчивые к психологическим перегрузкам люди – офицеры.

Дюркгейм выделил виды самоубийств: эгоистическое, альтруистическое, аномическое и фаталистическое. Но самое интересное в его концепции – именно определение конечной причины самоубийств. По мнению Дюркгейма, главная причина самоубийства – социальная изолированность, одиночество. Причем, как известно, одиночество может постигнуть человека не только на необитаемом острове, но и в многолюдном мегаполисе. Одиночество среди людей – весьма распространенное явление и, как показала книга Дюркгейма, весьма опасное. Поэтому дети до пяти лет не совершают самоубийств – они еще неспособны ощущать социальную изоляцию.

Первым возрастом суицидального риска является пора ранней юности. В этом возрасте у человека начинают истончаться и рваться привычные социальные связи, которые «держат на плаву» маленьких детей – социальные связи с родителями. Причем это обоюдный процесс: у выросшего ребенка родители перестают пользоваться непререкаемым моральным авторитетом. Подросток стремится к самостоятельности и построению своего собственного мира. Родители, для которых ребенок прежде всего любимый и забавный малыш, тоже испытывают серьезный дискомфорт. Вместо милого, забавного, пахнущего молоком и детским шампунем малыша перед ними оказывается взрослый, резкий в силу происходящей гормональной перестройки, и порой неуправляемый человек. Взросление ребенка требует от родителей кардинальной перестройки поведенческих стереотипов – далеко не все родители оказываются к этому готовы.

В результате происходит взаимное отдаление. В общем-то, оно естественно. Вместо рвущихся старых связей необходимо установить новые. Юноши и девушки, вчерашние дети, начинают делать попытки найти пару, вступить в «отношения». Многим это удается. Но, увы, не всем. Известная аллегория: люди напоминают мерзнущих ежиков – от холода они жмутся друг к другу, но чем сильнее жмутся, тем сильнее друг друга ранят своими иголками. Если попытки «найти» девушку или парня заканчиваются неудачей, молодой человек может задуматься о собственных человеческих качествах и прийти к неутешительному выводу, что он, похоже, в силу тех или иных (иногда надуманных) обстоятельств никому не нужен: ни родителям, ни сверстникам. А раз так, то мысль о том, чтобы освободить мир от своего не нужного никому присутствия, выглядит вполне закономерной.

Другой не менее опасный возраст – старость. Происходит очередная перестройка системы социальных связей. Прекращается трудовая деятельность, человек выходит на пенсию, рвутся социальные связи на производстве. Еще вчера востребованный специалист оказывается в ситуации, когда от него на работе никому ничего не нужно. Не лучше обстоят дела в семье: дети выросли и не нуждаются в постоянной родительской опеке. В традиционном и раннеиндустриальном обществе старикам была уготована важная семейная функция – воспитание внуков. Но в современную эпоху жизненный уклад изменился таким образом, что поколение дедов оказалось исключено из процесса передачи социального опыта и присмотра за детьми. Причина первого явления кроется в нерелевантности жизненного опыта старшего поколения в быстро меняющемся мире. Второе во многом объясняется возросшей мобильностью населения, когда разные поколения оказываются разъединены не только временем, но и пространством: из малых городов молодые семьи переезжают в большие, и даже в границах мегаполисов молодые и родительские семьи оказываются разделены значительными расстояниями. К социальной изоляции в пожилом возрасте могут добавляться проблемы со здоровьем и прочие неприятности.

Таким образом, идея Дюркгейма, высказанная еще в конце позапрошлого века, оказывается актуальной и сегодня. Важное достоинство работы французского социолога в том, что его теория не просто констатирует реальность, но и дает возможность на нее влиять и бороться с опасными, чреватыми суицидом ситуациями.

Важнейший способ профилактики суицида – помощь людям, оказавшимся в ситуации социальной изоляции. Понятно, что именно изолированность сама по себе и является важнейшей преградой к оказанию помощи страдающему человеку. Но, как было сказано, одиночество человека часто протекает в многолюдном окружении. Заметить «утопающего» и подать ему руку помощи (иногда даже против его воли) – важнейший практический гуманистический “смысл социологического знания.

Типичная газетная заметка о самоубийстве двадцатилетнего жителя города Перми в 2018 г.:

«– Да, я замечал, что его поведение изменилось, но что дойдет до этого, я и подумать не мог, – рассказал 59.ru друг студента. – Он переживал из-за любви. В последнее время это стало даже походить на бред, я говорил ему: всё, нужно идти дальше, забудь, у тебя на носу диплом. Он соглашался со мной, говорил, что так и будет делать, но, похоже, в мыслях у него было совершенно другое.

По словам друга Гриши, поначалу его чувства не были безответны, но потом молодой человек стал очень сильно ревновать.

– Он придумывал себе много чего, и эта, знаете, бесконечная ревность, надоедает. Позавчера случайно встретил его, мне казалось, что он был в нормальном состоянии, и на мой вопрос о том, как он, отвечал, что всё хорошо. Еще общались по видеосвязи, никаких намеков не было. Очень тяжело это воспринимать, я до сих пор не могу поверить, – пояснил молодой человек.

По словам друга Гриши, раньше у юноши были суицидальные наклонности.

– Я не знаю, что у него было в голове на тот момент. Если из-за любви, то мне кажется, этого недостаточно, должно быть что-то еще. Склонность к суициду он проявлял ранее, но это было скорее для привлечения внимания, несерьезно, – сказал друг юноши.

В своих аккаунтах в соцсетях молодой человек писал депрессивные посты: “Когда кто-то пытается вылечить твою депрессию”, “Наворачиваю круги на районе с мыслями, что меня отпустит от грусти, но нет”, “Научите засыпать” и другие.

Кроме того, юноша размещал в своих аккаунтах репосты с разных пабликов с цитатами: “Любовь съела тебя”, “То чувство, когда ты неудачник, и все тебя бросают, особенно это делают те люди, которые говорили, что останутся”». То есть юноша, скорее всего, неосознанно подавал «сигналы бедствия», но не был услышан.

Необходимо спасать из кокона изоляции терпящих бедствие людей: вытаскивать на дискотеки замыкающихся друзей, нагружать внуками угасающих в одиночестве стариков. Далеко не всегда в подобных ситуациях можно рассчитывать на благодарность, но изоляция – крайне опасное для жизни человека явление. Подобно органу тела, к которому закрыт кровоток, человек как клетка социального организма отмирает в случае изоляции.

Наука развивается антитетически. Тезис – плодотворная идея, которая, будучи реализована, порождает не только череду последователей, но позволят сделать следующий шаг – сформулировать антитезу. В социологии антитезой позитивистскому подходу Конта и Дюркгейма стали работы немецкого ученого Макса Вебера. Его идея заключалась в том, что работа социолога имеет качественное отличие от работы физика или энтомолога. Физик и энтомолог имеют возможность наблюдать и измерять факты только извне, в то время как социолог в конечном итоге изучает людей. И значит, может, во-первых, оказаться внутри объекта изучения (как член общества), во-вторых, может понять внутренние движения объекта, как человек понимает людей. Направление в социологии, основоположником которого стал Макс Вебер, получило название «понимающей социологии».

Подход, как видим, был диаметрально противоположен предыдущему. Но он дал не менее интересные результаты в понимании механизмов функционирования общества. Наиболее интересной для историков является классическая работа Вебера «Протестантская этика и дух капитализма»[12]. Выводы ее не потеряли актуальности и сегодня.

Отправной точкой для нее послужило наблюдение над экономическим развитием стран Европы и Америки. Во времена Вебера, точно так же как сейчас, уровень экономического развития европейских стран был неодинаков. Германия (и тогда, и сейчас) шла в авангарде экономического развития, а например, Испания (и тогда, и сейчас) несколько отставала. Привычный способ объяснения разного уровня развития государства разницей географических условий в данном случае не работает. Более того, страны с более благоприятным теплым климатом (Испания, Италия, юг Франции) развиты несколько хуже, чем страны, расположенные в зоне умеренного (Германия), а то и вовсе весьма сурового климата (Норвегия, Швеция).

Еще контрастней ситуация видна на Американском континенте: Соединенные Штаты Америки – ведущая мировая держава, а граничащая с ней Мексика едва сводит концы с концами. Несколько километров отделяют высокоразвитые штаты Аризона и Техас от нищих районов сопредельного государства, откуда в США, преодолевая заграждения из колючей проволоки, бегут бедные мексиканцы.

Что общего между преуспевающими государствами? Какой общий признак отделяет их от государств отстающих? Нетрудно заметить, что ни климатический фактор здесь не имеет значения, ни форма правления (в Соединенных Штатах Мексики и Соединенных Штатах Америки она похожа). Признак напрашивается весьма странный: население преуспевающих стран исповедует в основном протестантизм, а население отстающих – католицизм. Но какое отношение вероисповедание может иметь к экономике? Статистическими методами эта задача не решалась: неясно было, что, собственно, считать и какие корреляции проверять. И вот тогда метод «понимающей социологии» Вебера показал свою силу.

Проанализировав различные аспекты социальной жизни протестантов и католиков, Вебер выяснил, что на деловую активность оказывает влияние этика, сформированная в рамках этих двух конфессий.

Католики исходили из представления, в полной мере свойственного православным, что посмертное бытие человека определяется его земной жизнью. Если человек вел себя хорошо, не грешил, то в посмертии его ждет божественная награда в виде Царствия Небесного. Мной неоднократно проводились опросы в студенческой аудитории: такое положение вещей кажется людям, выросшим в контексте русской культуры, не просто естественным, но и единственно возможным.

Между тем, протестантская система ценностей базируется на представлении о полном божественном предопределении, заложенном еще Августином Блаженным[13]. Бог по своему усмотрению отбирает праведников для жизни вечной. Избранные праведники ведут праведную жизнь и наследуют Царствие Божие. Те же души, которые предопределены к геенне огненной, ведут жизнь неправедную и получат в свое время за нее вечные посмертные страдания. Для православного такая расстановка приоритетов кажется вопиющей несправедливостью: за что же наказывать грешника, если он грешил по Божьей воле? Но буквальное прочтение Библии (а именно на Библию прежде всего и ориентированы протестанты) делает такой взгляд вполне объяснимым. Волос не упадет с головы без Божьей воли. Или, если цитировать Библию буквально: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц» (Матф. 10: 29–30).

Значит, повлиять на свое посмертное существование протестант не может. Но каждому хотелось бы как минимум знать, что ему предуготовлено в будущем. Оценить человека (даже самого себя) и однозначно сказать, праведник перед нами или грешник, чаще всего невозможно – каждый человек соединяет в себе что-то хорошее с чем-то плохим. А как наши поступки выглядят в глазах Бога – и вовсе неясно. Как же быть?

Протестанты нашли выход, который католикам и православным видится небезупречным, но их самих вполне устраивает: если Бог человека любит, – рассуждают они, – значит, он любит его всегда. А если так, то не только в посмертной, но и в земной жизни человек должен чувствовать на себе эту любовь. Значит, жизнь его должна протекать хорошо – в делах ему должна сопутствовать удача, бизнес расти, жилищные условия улучшаться и пр. И, напротив, если жизнь идет наперекосяк, денег не хватает, из нищеты выбраться не получается – значит, Бог не приготовил для этого человека ничего хорошего не только в этой жизни, но и в будущей.

В результате успешный бизнесмен чувствует себя не только удачливым дельцом, но и высокоморальным человеком, находящимся в особенно тесных взаимоотношениях с Богом. Результатом такого чувства является социально-психологический комфорт, позволяющий богатому человеку не тратить силы на конфронтацию, а с чувством исполняемого морального долга далее богатеть. Бизнес превращается в форму божественного служения со всеми присущими ему элементами: иррациональным стремлением к обогащению, мирской аскезой, когда ни один заработанный пфенниг без крайней необходимости не тратится на себя, а идет в дело, и пр.

В католической среде богатый человек, напротив, рассматривается как тайный или явный грешник. В этом аспекте наблюдения Вебера хорошо работают и на отечественном материале. В контексте русской православной цивилизации можно обнаружить точно такое же отношение к богатству. Об этом говорят русские пословицы: «Трудом праведным не наживешь палат каменных», «Богат, да крив; беден, да прям», «Богатый врет – никто не уймет» и пр. Жизнь в обстановке общественной неприязни заставляет состоятельных людей занимать заведомо оборонительную позицию. Богатые дома в России ограждаются особенно высокими каменными заборами, стоимость которых может сравниться с ценой самого дома. Первое, что покупает разбогатевший человек в России, – большой черный джип угрожающего вида. Богатство манифестируется с особым вызовом и ясно читаемой агрессией. Обратной стороной социально-психологической напряженности становятся необоснованные спонтанные траты, традиция которых была заложена еще русскими купцами XIX в.: буйные поездки в ресторан с цыганами, разбрасывание купюр, азартные игры до последней копейки. Всё это сильно контрастирует с рачительным скопидомством западных миллионеров, которые, подобно основателю “IKEA” Ингвару Кампраду, всю жизнь летали эконом-классом, жили в небольших квартирках или, подобно Биллу Гейтсу, носили джинсы за 50 долларов.

Всё это заставляет сомневаться в перспективах развития капитализма в России, но служит отличным подтверждением верности теории Вебера.

Карл Маркс не может считаться социологом в узком смысле этого слова, но выработанная им философская система была ориентирована прежде всего на понимание общественных явлений и оказала большое влияние на развитие социологии как отдельной дисциплины.

Основой его концепции является формационная теория развития общества. Если говорить в самых общих чертах, то Маркс связывал развитие общества с развитием производственной сферы, что само по себе весьма интересно. Производство – это та сфера, в которой прогресс человечества шел более или менее поступательно и был очевиден при любом ракурсе рассмотрения.

Совершенствование производства заключается в развитии как производительных сил, так и производственных отношений. Результат – увеличение общего количества прибавочного продукта, и, как следствие, совершенствование способов его узурпации «сильными» (эксплуататорами), отбирающими это продукт у «слабых» (эксплуатируемых).

Начальная стадия развития общества, при котором продукта было немного и он потреблялся целиком, виделась Марксу бесклассовой – это первобытнообщинная стадия. Но уже следующий шаг привел к появлению прибавочного продукта и появлению первого типа классового общества – рабовладельческого. В рабовладельческом обществе эксплуатация слабых сильными происходила в самой примитивной форме. Сильный владел слабым как вещью и забирал всё производимое слабым сверх того, что было необходимо для самого скудного пропитания.

Со временем уровень производства повышался – возникла возможность оставлять работнику чуть больше, чем кусок хлеба и обрывок грубой материи для прикрытия наготы. Сложился феодализм, при котором классами-антагонистами стали землевладельцы-феодалы, и жившие на их земле феодально-зависимые крестьяне. Крестьянин уже мог владеть домом, иметь семью и подсобное хозяйство. Но тем не менее феодал забирал у него существенную часть урожая за пользование его, феодала, землей. Иногда это могло оформляться как «аренда», но не было арендой по сути, поскольку крестьянин не имел возможности отказаться от нее и уйти от хозяина. Феодал-рыцарь, грозя латной рукавицей, держал крестьянина в повиновении, вынуждая его делиться не только урожаем, но и всем, что было ценного: вплоть до права первой ночи с подданными невестами. При всем при том эксплуатация зависимого крестьянина была в чем-то проще и совершеннее, чем эксплуатация раба. Рабу нечего было терять, и поэтому он в любой момент готов был на бунт и кровопролитие. Крестьянин в этом смысле был существенно более уязвим: у него была жена, были дети, было налаженное хозяйство – ему было что терять. Рабовладение и феодализм роднит внеэкономическое принуждение, основанное на силе и власти над личностью эксплуатируемого.

Шло время, общество развивалось. И в конце концов пришла эпоха капитализма – общества, современного Марксу. При капитализме никто не заставляет эксплуатируемого (в данном случае это пролетарий) работать при помощи непосредственной угрозы применения физической силы. Для этого используются экономические рычаги. Капиталист располагает средствами производства: он владеет заводом, фабрикой или капиталом. Не владеющий такими активами человек поступает на фабрику рабочим и вынужден продавать свою рабочую силу за неимением лучшего. Никто не держит рабочего на фабрике. Напротив, при всякой сложной ситуации капиталист норовит выгнать его. Но нужда заставляет рабочего раз за разом возвращаться и продавать свою силу всё дешевле и дешевле. Распределение происходит так, что хозяину условно из заработанной сотни достается пятьдесят (рублей, долларов, пиастров и т. д.). А десять рабочих имеют по пятерке. Это в лучшем случае. А может быть и хуже: из заработанной на фабрике сотни капиталист возьмет себе семьдесят, а рабочим достанется по трояку.

Из этого расклада Маркс предсказывал будущее развитие социально-экономической системы. Когда рабочим станет совсем невмоготу, когда они осознают бедственность и несправедливость своего положения, произойдет революция. Капиталисты будут свергнуты, заводы и фабрики станут общенародной собственностью. Заработанная сотня будет делиться на всех рабочих – им достанется по десятке. Конечно, никто уж не будет жить так шикарно, как мог позволить себе жить капиталист. Но каждый рабочий будет иметь прочный достаток.

В теории эта концепция выглядела убедительно и привлекательно. Чувство справедливости заставляло людей становиться под знамена марксова учения и надеяться реализовать его на практике. Будущее виделось светлым и справедливым. Более того, в нашей стране в ходе революции победили большевики, теоретической базой которых был марксизм. Был проведен грандиозный «эксперимент» по проверке этой социальной теории на практике. Увы, жизнь показала, что стройная теоретическая система в реальной жизни не работает.

Почему не сработала теория Маркса? Однозначного ответа на этот вопрос до сих пор не дано. Наиболее вероятная версия заключается в том, что главной помехой стало изначальное неравенство самих людей. Если вернуться к примеру тех гипотетических десяти рабочих, которые стали получать по десятке, то справедливость здесь оказалась мнимая. Ведь получали они все поровну, а работали в меру своих сил, которые у разных людей разные. Любая попытка учитывать природное неравенство приводит к тому, что один человек неуклонно становится богаче, а другой – беднее. Эта ситуация имеет тенденцию к углублению. Если же равенство получаемой доли сохраняется вне зависимости от личного вклада, это приводит к тому, что лучшие работники теряют мотивацию к напряженному труду и начинают подравниваться под худших. Это ведет к коллапсу экономическую систему в целом.

Как этого можно избежать? В советское время надежды возлагались на воспитание «нового коммунистического человека», который работал бы с полной выкладкой даже в том случае, если у него не было материальной заинтересованности в этом. Но, увы, такой человек сформирован так и не был. Трудолюбие (если это не трудоголизм) оказалось тесно связано с личной заинтересованностью. Разнонаправленность миллионов частных интересов погубили коммунистическую систему на корню.

Возможные ответы на не разрешенные марксизмом вопросы даны в работе американского социолога Ричарда Лахтмана. По его мнению, суть истории составляет не только конфликт класса господствующего, но и конфликты внутри господствующего класса – между разными его группами. В своей книге «Капиталисты поневоле» Лахтман пишет: «Маркс и его последователи не способны объяснить, почему конфликты между одними и теми же классами в разное время приводят к различным результатам, даже если положение подчиненного класса в производственных отношениях неизменно. Теория конфликта элит справляется с этой проблемой, признавая, что элиты определяются по своим возможностям упредить те изменения в производственных отношениях, которые угрожают их автономии. Подчиненный класс, напротив, не способен сопротивляться разным маневрам элит, которые увеличивают силу одной из них за счет другой. Эта неспособность – определяющая в вопросе подчинения класса-производителя. Это важная часть самой основы коллективного правления элит над неэлитами, и именно из-за нее изменения в классовых отношениях должны дожидаться изменений в элитных отношениях»[14]. Сейчас сложно сказать, сможет ли теория Лахтмана осветить все вопросы, которые история ставит перед социологией. Но одно можно утверждать совершенно точно: события, произошедшие в России в конце XX–XXI в. и на Украине в начале XXI в., классической марксистской теорией описываются весьма блекло. Теория Лахтмана дает более глубокое понимание. Ни в том, ни в другом случае речь, конечно, не идет ни о «буржуазных», ни о «феодальных» революциях. Речь не идет о противостоянии «демократических сил» «патриотическим» и пр. Произошедшее необходимо понимать как конфликт элит, взявших на вооружение разнообразные лозунги. «Последствия элитных конфликтов для классовых отношений являются косвенными. Конфликты элит увеличивают способности одного или другого класса, сокращая разделение внутри него. Когда конфликты стирают разделение элит, выжившая элита получает преимущество над классом-производителем потому, что она больше не ограничена в своих действиях способностями конкурирующей элиты. Способности подчиненного класса увеличиваются и в том случае, если фракции внутри этого класса, некогда связанные с разными организациями элит, способны объединиться против недавно укрупнившейся элиты»[15].

Важной частью теории Маркса было то, что в качестве основного инструмента общественного развития он рассматривал революцию. Изменения в обществе накапливаются постепенно, увеличиваясь количественно, затем происходит качественный скачок – революция. И развитие переходит на новый уровень. Маркс считал революцию нормой развития. Противоположную точку зрения занимал английский философ Герберт Спенсер, автор концепции социальных институтов. По его мнению, революция – это признак болезни общества, нарушение нормы. Для того чтобы общество нормально развивалось, обновление должно происходить перманентно. Новые силы должны приходить на смену старым и отжившим постоянно, противоречия между ними не должны накапливаться и приводить к кризисам.

Существенной помехой нормальному развитию Спенсер считал социальную поддержку, позволяющую неспособным людям сохранять свои социальные позиции. Спенсер уподоблял общество организму, и вообще был сторонником биологизаторства социологии. Залог сохранения здоровой популяции он видел в «естественном отборе», оставляющем на плаву сильных и уничтожающем слабых.

Воззрения Спенсера оказали весьма существенное влияние на развитие западного общества с присущими ему идеалами меритократии. Для меритократии важно, чтобы наиболее способный и подготовленный человек занял более высокую социальную позицию. В российском обществе преобладают иные приоритеты. Начальник, хладнокровно избавляющийся от слабых работников (больных, беременных женщин, многодетных матерей), рискует прослыть бездушным и жестоким человеком. Преподаватель, ставящий двойки неуспевающим студентам, будет порицаем не только учениками и их родителями, но и администрацией вуза. Физически и умственно слабый человек имеет в России почти те же карьерные перспективы, что и сильный и умный.

С одной стороны, это сохраняет богатство человеческого разнообразия. Известно немало случаев, когда школьные троечники (А. С. Пушкин, А. Эйнштейн и пр.) становились великими творцами: писателями, поэтами и учеными. Поэтому русская культура дала миру немало великих революционных достижений в области искусства и науки. Она позволяет человеку, чей путь развития отличается от стандартного, сохранить доступ к возможностям социальной реализации.

С другой стороны, на элементарном базовом уровне отсутствие меритократии приводит к тому, что общественная система работает неэффективно. Должности заполняются неумными лентяями, кое-как по доброте и снисходительности преподавателей добредшими до диплома. Основным фактором при приеме на работу являются не личные достижения и качества, а родственные и дружеские связи.

Европейские философы и ученые заложили теоретические основы социологии. Но на уровень востребованной практической дисциплины ее вывели социологи американские. Вообще социология может считаться американской наукой. Именно в США социологию и социологов стали активно привлекать к решению проблем в бизнесе и торговле. Американцы с присущей им деловой хваткой стали привлекать социологов для оптимизации производственного процесса.

Один из первых примеров такой оптимизации дал Фредерик Тейлор, автор системы, называемой НОТ (научная организация труда) и «тейлоризм». Иногда эту систему именуют «потогонной» и не без оснований.

Фредерик Тейлор пришел в науку из производства и бизнеса. Понаблюдав, будучи мастером, за внутренним движением рабочих в мастерской, он пришел к выводу, что много времени и сил тратится нерационально. И предложил устроить строгий хронометраж. Он взял самого ловкого рабочего, попросил его работать максимально быстро, и на основании этого составил норматив, обязательный не только для ловких и быстрых, но вообще для всех рабочих. Тех, кто не укладывался в норматив, наказывали рублем (или, точнее, долларом).

По одной из советских «городских легенд», делегация советских передовиков производства в качестве поощрения и для «обмена опытом» была направлена на заводы Форда в США. Советским рабочим захотелось понять, в каких условиях работают их американские коллеги. Наши передовики-стахановцы попробовали встать к конвейеру, на котором собирали известные всему миру машины. Но выстоять смены не смогли. Непрерывная монотонная работа без перекуров быстро исчерпала их силы. Они на себе почувствовали, почему систему назвали «потогонной».

Кроме того, Тейлору принадлежит идея предельной оптимизации рабочего места. Для того чтобы рабочий, инженер или любой другой работник не тратили время на пустое хождение из конца в конец цеха (разбавляемое попутными перекурами и разговорами), а имели всё необходимое: инструмент, заготовки, емкость для готовой продукции и необходимую документацию под рукой.

В целом в Советском Союзе отношение к системе Тейлора было отрицательным. Рамки восприятия были заложены фразой В. И. Ленина, назвавшей ее «“научной” системой выжимания пота»[16]. Но сам же Ленин признавал ценность заложенной в ней рационализации и призывал использовать ее на социалистических предприятиях с соответствующими коррективами. В одном из советских научно-технических журналов была даже рубрика «Что НОТ грядущий нам готовит?», в которой публиковались рекомендации по разумному оборудованию рабочего места инженера. Там предлагалось всё устроить так, чтобы, не выходя из-за рабочего стола, инженер не глядя, одним движением руки мог взять с полки нужный справочник, транспортир или циркуль.

Поначалу система давала прекрасные результаты. Производительность повышалась, прибыли росли. Система начала свое победное шествие по планете. Однако через некоторое время проявились неприятные побочные эффекты. Оказалось, что человек – не робот и не может функционировать как машина. Оказалось, что перерывы, отвлечения тоже важны. Трудившийся пару десятков лет с полной выкладкой работник оказывался полностью выжат и опустошен. Выгоревший человек может лечь на кровать лицом к стене, и лежать так сутками. Заставить его работать не сможет ни страх увольнения, ни потери в зарплате. При этом возраст трудоспособности еще полностью не исчерпан.

Пришлось менять систему. Дело было не только и не столько в гуманистических установках работодателей, сколько в том, что преждевременное выгорание работников влекло за собой дополнительные затраты на рекрутирование и обучение новых работников. И новая система была найдена. Автором ее стал другой американский социолог – Элтон Мэйо, об экспериментах которого уже шла речь выше. Хоторнские эксперименты показали важность субъективной составляющей производственного процесса. Мэйо показал, что работоспособность и производительность во многом зависят от атмосферы в коллективе. Это теоретическое положение стало основой для разработки «теории человеческих взаимоотношений», весьма популярной в современном мире.

С позиции этой теории корпорация рассматривается как семья, в которой менеджеры высшего звена выполняют роль «родителей», а рабочие – «детей». Моральный долг «родителей» – оберегать детей и заботиться о них. «Дети» должны отвечать на заботу добросовестным трудом и осознанием долга перед коллективом. Конкретные меры реализации этой парадигмы могут выглядеть по-разному. В ход идут упражнения по тим-билдингу (team building – построение команды), корпоративные праздники, соревнования между подразделениями, личные поздравления и пр. Если отпустить подчиненного в его день рождения на час раньше с работы, непосредственные потери на производстве будут невелики. Но зато работник почувствует себя индивидуальной личностью, получит удовольствие от поздравления коллег, наполнит живым человеческим содержанием производственные отношения. Это важно, ведь на работе проходит большая часть жизни человека. Само по себе построение «человеческих отношений» дело, конечно, непростое.

Но метод показал отличные результаты в самых разных условиях.

Коллеги-историки рассказывали автору этих строк занимательную историю о неудачном тим-билдинге. Дело происходило в Санкт-Петербурге в «лихие 90-е». Тогда аспиранты СПбГУ считали большой удачей, если получалось устроиться работать в какую-нибудь иностранную компанию, имеющую представительство в Петербурге. Иностранцы платили фантастическую по тем временам зарплату – около 200$. И те, кому удавалось устроиться, считались весьма деловыми людьми, завидными женихами и везунчиками. За работу держались. И вот как-то раз один из таких везунчиков после распития пива в общежитии разоткровенничался и поделился с друзьями проблемой, которая преследовала его на работе. Фирма занималась продажей жвачек, название которых звучало для русского уха весьма странно: «Риглис сперминт». «Работа хорошая, интересная, – жаловался он, – но приходится каждое утро ходить на планерку, и это очень противно». Оказалось, каждое утро русских работников собирал американский менеджер. Он приходил с широкой белозубой улыбкой, и громко спрашивал собравшихся: «Какая жвачка лучшая в мире?» И они должны были хором ответить: «Риглис сперминт!» Потом он возглашал: «Какую жвачку мы продаем по всему миру?» И снова русские работники должны были хором ответить: «Риглис сперминт!» Далее темп речи менеджера убыстрялся, и перекличка становилась ритмичным нарастающим скандированием: «Риглис сперминт! Риглис сперминт!» Американский менеджер думал, что он заряжает русских на работу. Он привык так делать в Америке. Но он не учел, что низовые должности там занимали выходцы из бедных негритянских кварталов, а тут перед ним сидели аспиранты СПбГУ: специалисты по античным языкам, китайской поэзии, древнерусской литературе и пр. Они не могли ослушаться менеджера или даже намекнуть ему о нецелесообразности его поведения. Отчасти из-за воспитания и природной интеллигентности, отчасти из-за страха потерять 200$. Но каждое утро после этого «тим-билдинга» им приходилось какое-то время приходить в себя от пережитого унижения и раздражения. Они уходили куда-нибудь подальше, курили, плевались и ругали на чем свет стоит идиотскую процедуру. И только потом шли работать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бергер П. Л. Приглашение в социологию. Гуманистическая перспектива. М.: Аспект-Пресс, 1996. С. 27.

Вернуться

2

Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире / Пер с англ. П. М. Кудюкина под общ. ред. Б. Ю. Кагарлицкого. СПб.: Университетская книга, 2001.

Вернуться

3

Лахтман Р. Капиталисты поневоле: конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени / Пер. с англ. А. Лазарева. М.: Территория будущего, 2010.

Вернуться

4

Хоффер Э. Человек убежденный: Личность, власть и массовые движения. М.: Альпина Паблишер, 2017.

Вернуться

5

Tilly Ch. War Making and State Making as Organized Crime // Bringing the State Back In / Ed. by P. Evans, et al. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1985. P. 169–187.

Вернуться

6

Ядов В. А. Стратегия социологического исследования. М.: Омега-Л, 2007. С. 177–178.

Вернуться

7

Щучинова О. С. Властные аспекты нормативной женской сексуальности: социологический анализ: Дис… канд. социол. наук. Ижевск, 2005. С. 92.

Вернуться

8

Там же. С. 121.

Вернуться

9

Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. Т. 1. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 43.

Вернуться

10

Миронов Б. Н. Указ. соч. С. 33.

Вернуться

11

Там же. С. 34.

Вернуться

12

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. Избранные произведения / Пер. с нем. и общ. ред. Ю. Н. Давыдова. М.: Прогресс, 1990. С. 44–271.

Вернуться

13

Августин Блаженный почитается католической церковью как один из важнейших святых. Как святого почитают его и православные. Но его философская позиция не разделяется ни теми, ни другими. Августин отрицал свободную волю человека и его способность влиять на протекание собственной жизни. Во всем происходящем Августин видел проявление Божьей воли, и только ее. Совмещенная католическая доктрина ближе идеям оппонента Августина – ересиарха Пелагия, считавшего, что человек свободен в выборе дурного и злого пути.

Вернуться

14

Лахтман Р. Капиталисты поневоле: конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени / Пер. с англ. А. Лазарева. М.: Территория будущего, 2010. С. 39.

Вернуться

15

Там же. С. 39–40.

Вернуться

16

Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 23. С. 18.

Вернуться