Москва и Восточная Европа. Национально-территориальные проблемы и положение меньшинств в странах региона. События. Факты. Оценки

Книга посвящена памяти Ларисы Семеновны Лыкошиной (1949–2017)

Редколлегия:

д. и.н. Т. В. Волокитина (отв. ред.), В. П. Мастеров,

д. и.н. А. Ф. Носкова

Рецензенты:

доктор исторических наук Л. Н. Шишелина

кандидат исторических наук Б. С. Новосельцев

I© Коллектив авторов, 2019

© Институт славяноведения РАН, 2019

© Издательство «Нестор-История», 2019

Посвящение

Известный историк-полонист, доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН РАН), ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН, профессор кафедры южных и западных славян исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, авторитетный эксперт по проблемам современной Восточной Европы, Польши и российско-польских отношений – это все о ней. Лариса Семеновна оставила заметный след в науке как автор нескольких монографий и более ста статей, принципиальный и настойчивый в отстаивании своих взглядов и убеждений исследователь.

В последние годы одним из направлений профессиональной деятельности нашей коллеги был научный проект «Национальные меньшинства Центральной и Юго-Восточной Европы как фактор политического и социокультурного развития», которым она руководила в Институте славяноведения. Лариса Семеновна разработала научную концепцию проекта, организовала и провела два «круглых стола» по данной теме, подготовила и опубликовала сборник статей «Национальные меньшинства стран ЦЮВЕ в межвоенный период». В дальнейших планах значилось издание очередного сборника статей, но судьба распорядилась по-другому… И мы, коллеги и друзья Ларисы Семеновны, решились завершить начатое ею. Предлагая вниманию читателя эту книгу, мы хотим отдать дань уважения авторитетному историку, талантливому вдумчивому исследователю, светлому искреннему человеку – Ларисе Семеновне Лыкошиной.

Грамматика любви к истории

Лариса Лыкошина любила Бунина,

но посвятила себя науке о развитии общества

С Ларисой Семеновной Лыкошиной меня познакомили ее коллеги из Института славяноведения РАН. Я и раньше знал, что она входит в круг известных российских полонистов, но воображение рисовало академического ученого, увлеченного научными разработками, погруженного в архивы и теоретические обобщения. И вдруг оказалось, что Лариса Семеновна была готова к нашему знакомству больше меня.

Будучи многолетним собкором советских и российских СМИ в Польше, я давно приобрел привычку постоянно следить за всем, что происходит в этой стране. А Лариса Семеновна вспомнила не только о моих разных по времени публикациях, что было приятно, но и легко перешла к обсуждению текущих событий с их действующими лицами и исполнителями. Мое удивление быстро сменилось восхищением, всегда сопутствовавшим встречам с ней.

По мнению коллег Ларисы Семеновны, она работала на стыке истории и политологии, но считала себя историком. Отсюда ее острый интерес к проблеме «исторической политики» польского государства, который в ее работах и выступлениях проявлялся в оценках реалий сегодняшнего дня. Поэтому как специалист, умевший аргументированно и доходчиво отстаивать свою точку зрения на происходившие события, она была востребована разного рода качественными СМИ: в политических программах ТВ «Право голоса» и «Место встречи», на радио, в российской и польской печати. Причем ее уверенность и вместе с тем взвешенность суждений были настолько естественны и убедительны, что оппоненты нередко не находили весомых контрдоводов и были вынуждены признавать ее правоту. Много раз мне доводилось быть тому свидетелем.

Вспоминаю «круглый стол» в международном пресс-центре МИА «Россия сегодня». Тема взрывоопасная – «Россия и Польша: история, которая мешает взаимопониманию». Шел апрель 2013 года. В Польше уже закончилась эйфория, которая была вызвана искренним сочувствием россиян к жертвам катастрофы польского президентского самолета под Смоленском тремя годами раньше. Начала культивироваться мнимая теория «заговора», якобы приведшего к гибели президента и высокопоставленных лиц Польши. Правда, еще функционировала группа по сложным вопросам истории российско-польских отношений, организовывались региональные форумы и научные конференции, издавались совместные труды историков, в Варшаве и Москве действовали Центры диалога и согласия. И все-таки организаторы «круглого стола» из РИА Новости, анонсируя предстоящее мероприятие, сразу вбили клин утверждением, что «русофобство было и остается основным инструментом в общении Варшавы с Москвой». Призванное сыграть роль громоотвода уточнение, что эксперты будут говорить «о путях преодоления непонимания, о причинах апелляции польской стороны к историческим событиям, о разных подходах и взглядах, о поиске истины в исторических спорах и сближении по актуальной повестке дня российско-польских отношений», не сработало. Разговор не получался. А замечание одного из российских участников, что у Польши в отношении к России «отсутствует элементарная порядочность», так задело присутствовавших польских журналистов, что те демонстративно покинули мероприятие.

Одним из экспертов была Лариса Семеновна Лыкошина. Она и взялась спасать ситуацию: непредвзято и корректно, как она умела это делать, «разложила» по полочкам конкретные факты российской и польской истории и в очередной раз продемонстрировала умение аргументированно и уважительно дискутировать. И хотя «круглый стол» все равно оказался с острыми углами, лицо организаторов было сохранено. Интересным и весьма характерным мне показалось эхо этого «совсем некруглого стола» в польской влиятельной Gazeta Wyborcza (19 апреля 2013 г.). Ее корреспондент писал по горячим следам: «Участвовавшая в дискуссии Лариса Лыкошина из Российской Академии наук <…> устроила мне головомойку за то, что я в своем комментарии слишком импульсивно отреагировал на статью в газете “Известия” о сооружении памятника в Смоленске». Польский журналист добавил: «Должен признать, что она была во многом права».

Глубина познаний и объективность Ларисы Семеновны не только подкупали, но часто принуждали оппонентов сдаться. Еще одно свидетельство. Пару лет назад мне довелось участвовать в Международной научной конференции «Россия в польской историографии, Польша в российской историографии», приуроченной к 50-летию Комиссии историков России и Польши. Ссылаясь на конкретные польские источники, Лыкошина представила образ России, каким он подается в современной Польше. Как есть, опять же без сглаживания острых углов. Видимо, испытывая определенную неловкость, польские участники попытались смягчить обстановку. Председатель польской части Комиссии историков, директор Института истории науки ПАН профессор Лешек Заштовт заметил: «У меня есть возражения, целых четыре, позже выскажу». Но обещанное «позже» не последовало: сказанное Лыкошиной трудно было опровергнуть. А ее выступление «Образ России как фактор формирования национальной идентичности в общественно-политическом дискурсе современной Польши» – очень серьезная аналитическая работа, результат глубоких исследований. Впрочем, такой вывод напрашивался после каждого труда, вышедшего из-под пера ученой.

Что характерно для научных работ историка Лыкошиной? Если коротко: высокий аналитический уровень, скрупулезность, непредвзятость, обилие разносторонних фактов, широкий спектр использованной литературы. И множество совсем не обременяющих текст, а наоборот – дополняющих его ссылок, которые дают возможность, с одной стороны, убедиться в фундаментальности знаний исследователя, почувствовать, сколько «перелопачено» польских источников (книг, документов, справочников, СМИ), а с другой – указать любознательному читателю путь к самостоятельной проработке конкретного факта или сюжета. Ее формулировки и характеристики всегда были точны, обобщения и выводы – логичны и доказательны.

Многие труды Ларисы Семеновны вышли в Центре научно-информационных исследований глобальных и региональных проблем ИНИОН РАН, куда она пришла на работу в 1972 г. после окончания исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова. Студенткой Лыкошина специализировалась по истории Польши, изучению которой и посвятила творческую жизнь. В ИНИОНе она прошла все ступени научного роста и стала главным научным сотрудником. Здесь увидели свет аналитический обзор «Политическое развитие Польши в первом десятилетии XXI в.» и политический портрет «Дональд Туск», предвестником которого стала статья «Дональд Туск – либерал во власти» в журнале «Россия и современный мир», а также биографии и портреты польских крупных политиков Александра Квасьневского, Бронислава Коморовского, Леха и Ярослава Качиньских.

Последние годы жизни Ларисы Семеновны были тесно связаны с Институтом славяноведения РАН – признанным центром отечественной славистики. По мнению коллег, она внесла заметный вклад в создание фундаментальной коллективной монографии «Польша в ХХ веке. Очерки политической истории» (отв. редактор – д.и.н. А. Ф. Носкова), будучи членом редколлегии и автором обширного раздела о трансформации Польши от социализма к демократии в 1980-е годы – начале XXI в. и геополитических приоритетах польского государства. Этот труд, отмеченный в научном сообществе как отражение современного уровня отечественной исторической полонистики, стал заметным явлением в российских гуманитарных науках.

Однако «лебединой песней» Л. С. Лыкошиной была и осталась монография «“Польско-польская война”: Политическая жизнь современной Польши» (М., 2015). Получив от автора только что вышедший экземпляр, я знал, что найду в работе глубокий анализ, дополненный важными научными комментариями актуальных событий в Польше, отраженных в позициях и деятельности ее ведущих политиков. Монография «“Польско-польская война”» вышла в свет в канун очередных президентских выборов в Польше, результат которых поверг в смущение не только штатных политтехнологов и предсказателей, но и всю польскую политическую элиту. Проигрыш идущего на второй срок президентства самоуверенного Бронислава Коморовского, вопрошавшего на заре избирательной кампании: «Ну кто знает этого Дуду?» и в итоге ему уступившего кресло главы государства, сделал анализ состояния польского истэблишмента и характеристики некоторых упомянутых лиц в книге как нельзя более точными и своевременными.

Для тех, кто следит за перипетиями политической жизни в Польше, понятно, почему автор уделила основное внимание противостоянию двух наиболее влиятельных политических партий – либерально-консервативной «Гражданской платформе» (ГП) и национал-консервативному «Праву и справедливости» (ПиС). В центре исследования – проявляемая в разных ракурсах мотивация соперничества партийных структур в контексте деятельности их знаковых фигур: бывшего до недавнего времени лидером ГП и главой правительства «партии власти» Дональда Туска и бессменного руководителя ПиС Ярослава Качиньского. Конечно же, не обойден вниманием теперь уже бывший президент Бронислав Коморовский.

Название монографии и ее суть Л. С. Лыкошина объясняла в первых же строках предисловия: «Основное содержание политической жизни современной Польши может быть выражено следующим образом: страна переживает своеобразную “польско-польскую войну”. Это несколько неожиданное выражение – одно из самых распространенных в политическом дискурсе нынешней Польши. Кто и за что воюет в стране, четверть века назад обретшей независимость от восточного соседа, страны, обеспечившей свою безопасность вследствие присоединения к евроатлантическим структурам, достаточно успешно прошедшей путь демократической трансформации?» Она отметила, что «не претендует на полноту картины», но монография получилась весьма содержательной и насыщенной конкретными фактами. Органично вошли в нее исторические аспекты политического ландшафта современной Польши, что, безусловно, помогает понять психологическую подоплеку поведения главных героев повествования. Оправданным стал и раздел, посвященный Католической церкви, которая, как признала автор, традиционно играет в жизни поляков важную роль, влияет на настроения общества, его политические предпочтения. А то, что работа, по признанию Ларисы Семеновны, «в какой-то степени являет собой субъективный взгляд на рассматриваемые вопросы», представляется даже притягательным.

Л. С. Лыкошина всесторонне исследовала практически весь процесс бурной политической трансформации Польши в 90-е годы ХХ в. – первом десятилетии XXI в. Объектом тщательного анализа стали соглашения «круглого стола», «карнавал “Солидарности”» и начавшийся раскол среди лидеров легендарного профсоюза в результате «войны в верхах» между Лехом Валенсой и Тадеушем Мазовецким, президентства Войцеха Ярузельского, Валенсы, Александра Квасьневского, появление «новых левых» и сдвиг общественных настроений вправо, победа либералов Туска и выход на политическую авансцену консерваторов в лице братьев Качиньских. И все это на фоне динамично развивавшихся приоритетов в польской внешней политике: вступления Республики Польша в НАТО и Европейский союз.

Значительный по объему раздел книги посвящен восточной политике Варшавы в контексте российско-польских отношений. Здесь к месту будет пояснение: под термином «восточная политика» традиционно понимаются отношения Польши к соседям на востоке – России, Украине, Белоруссии. Раздел насыщен многочисленными фактами, поэтому нецелесообразно здесь приводить лишь отдельные фрагменты этой темы. Тому читателю, для кого представляют интерес российско-польские отношения, характер которых принципиально изменился после 1989 года, лучше самостоятельно, прочитав книгу, проследить их развитие. Станет понятно, что их ухудшало. И какой ветер теперь дует из Варшавы, если вспомнить популярный шлягер Анджея Росевича, звучавший некогда на берегах Вислы. «Весной веет с востока», – утверждал четверть века назад известный польский певец. Впрочем, он поет сейчас совсем другие песни. Если же попытаться привести к общему знаменателю весь приведенный в книге конкретно-исторический материал, то можно согласиться с констатацией Ларисы Семеновны: «Российско-польские отношения развиваются достаточно сложно, что предопределено, прежде всего, несовпадением геостратегических интересов, а также тяжелым и труднопреодолимым грузом исторических обид». Можно добавить, что определяет и формулирует эти интересы прежде всего новая политическая элита страны.

Нельзя не признать правоту ученой и в том, что политическая жизнь современной Польши являет собой интереснейший предмет исследования, а польский опыт по многим параметрам сопоставим с российским. И это придает особую научно-практическую ценность монографии Ларисы Семеновны.

Как историк и политолог она проявляла особый и постоянный интерес к проблеме «исторической политики», с разной активностью используемой новой политической элитой в бывших странах реального социализма. В этой связи следует упомянуть конференцию «Россия и Польша. История общая и разобщенная» (РГГУ) в Москве и «круглый стол» «Современная Польша: от интерпретации истории до исторической политики» (Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого), где Л. С. Лыкошина выступала с докладом на тему «Об исторической политике в современной Польше». Она предлагала свое понимание этого явления, считала, что «в реальной жизни историческая политика проявляется как некое конструирование прошлого, целенаправленная борьба за память, определенные действия, предпринимаемые государством, чтобы убедить общество в чем-то, что оно считает важным и что должно обрести некие внешние формы». Этой теме были посвящены многие статьи и выступления ученой, которая очень точно прочитывала интерпретации тех или иных исторических событий, дававшиеся польскими властями в угоду текущим политическим целям и формированию с этой целью соответствующих общественных настроений и сознания молодых поколений.

Среди многих научных мероприятий, в которых принимала участие Лариса Семеновна, заслуживает быть упомянутым научно-практический «круглый стол» «Актуальные проблемы истории Второй мировой войны и Великой Отечественной войны», состоявшийся в апреле 2015 г. в Воронеже. Его организаторы – Военный учебно-научный центр ВВС «Военно-воздушная академия имени профессора Н. Е. Жуковского и Ю. А. Гагарина» – пригласили историков, социологов, преподавателей вузов, журналистов высказаться по широкому кругу вопросов. Одним из них была определившаяся в наши дни, главным образом за рубежом и, бывает, в нашей стране, тенденция к «переписыванию» истории, сознательному искажению и откровенной фальсификации исторических фактов.

Выступление Ларисы Семеновны явилось реакцией на высказывания крупных польских политиков, свидетельствующие о стремлении последних исказить и принизить роль СССР в войне, чтобы таким образом ослабить позиции России в современном мире. «Одно из направлений исторической политики в Польше, – подчеркнула докладчик, – связано с историей Второй мировой войны. Проводится политика определенной направленности. Ее цель утвердить в сознании поляков представление о Второй мировой войне как о столкновении двух держав, решающих свои геополитические задачи. Жертвой же этого решения стала Польша. Внедряется посыл, что Красная армия принесла не свободу от фашизма, а новую оккупацию и последовавший после войны период зависимости Польши от Советского Союза». Лыкошина с горечью констатировала «узаконенный характер» развязанной сегодня войны с памятниками благодарности советским воинам-освободителям на территории Польши, применение в этой войне «символического насилия», когда власть навязывает решение об избавлении от этих символов вопреки воле большинства граждан страны.

В свою последнюю командировку в Польшу Лариса Семеновна отправилась за материалами для подготовки статьи «Роман Дмовский и проблема современного польского национализма». Как всегда, историк Лыкошина взялась за изучение глубинных общественных процессов, поэтому объектом ее исследования стал главный идеолог польского национализма, политик, государственный деятель, публицист Роман Дмовский (1864–1939), чьи идеи находят распространение и поддержку в польском обществе по сей день. Она с волнением обосновывала выбор болезненной для поляков, немцев и граждан России темы, подчеркивая ее актуальность в настоящее время в связи с событиями на Украине и сложной историей польско-украинских отношений.

Литературу по избранной теме Лариса Семеновна выявляла и основательно изучала в варшавской Национальной библиотеке, в фондах библиотеки Института политических исследований. Тщательные конспекты, записи, сотни страниц ксерокопий обещали стать основой будущего интересного и актуального исследования… Конечно же, не могли остаться вне поля зрения новые материалы по «исторической политике» и политическому развитию современной Польши. И, как водится, хождение по книжным магазинам и приобретение изданий, недоступных в Москве.

Лариса Семеновна, несмотря на усиливавшееся с каждым днем недомогание, успела опубликовать аналитический обзор «Радикальный национализм в современной Польше в свете идейного наследия Романа Дмовского», а также несколько статей, посвященных кризису на Украине и отношениям Польши и России («Украинский кризис и проблемы европейской безопасности в польском политическом дискурсе», «Польша и украинский кризис», «Польша и поляки в российском общественном дискурсе»).

* * *

Увлеченная, решительная, приветливая, женственная, всегда открытая для общения и естественная, будь то в аудитории университета в Великом Новгороде, в кулуарах научной конференции в РГГУ или на открытии фестиваля польских фильмов в московском Доме кино, на ярмарке кустарных изделий в Угличе, в храмах Суздаля и Владимира. Она никогда не позировала, не стремилась специально попасть в объектив, но от общего снимка с коллегами не отказывалась. Только однажды попросила меня снять ее отдельно. Это было в Воронеже, в историческом центре города, на проспекте Революции, по старому дореволюционному названию – на Большой Дворянской улице. Здесь, в доме № 3, родился будущий лауреат Нобелевской премии по литературе Иван Алексеевич Бунин. Вот у дверей этого дома с мемориальной доской и было сделано фото по желанию.

Недавно я вспомнил об этом и задался вопросом: «А почему Бунин?» Не вдаваясь в подробности своих изысканий, я, мне кажется, нашел близкое к ответу суждение на этот счет. Хотя бы для себя. Литературоведы, изучающие творчество Бунина, почти солидарно отмечают, что основу многих его произведений составляет «поток памяти», что в его прозе и поэзии особую роль играют именно память и воспоминания, существовать без которых равносильно трагедии. Встретилось даже такое суждение: «Только закрепленное памятью прошлое составляет для Бунина предмет высокого искусства». Может быть, в этом и надо искать связь? Ведь во многих своих трудах Лариса Семеновна близкую ей тему «исторической политики» всегда объединяла с исторической памятью. Не так ли? Теперь не спросишь. Читать же ее работы и сейчас интересно, как было увлекательно слушать ее лекции, выступления, а кому повезло – следить за ходом дискуссий с ее участием.

Последняя встреча. Уютная благодаря гостеприимству хозяев 821-я комнатка в Институте славяноведения. Лариса Семеновна угощает пирожками и уговаривает: «Ну, съешьте еще!» Мы обсуждаем возможность проведения очередного выездного «круглого стола» историков-полонистов в Калуге. Знаем о нездоровье Ларисы Семеновны. Еще больше о своей мучительной боли знает она сама: каждый шаг дается с трудом. Но она поддерживает разговор, хочет быть со всеми нами.

С нами она и осталась. Теперь в нашей памяти. Как у ее любимого Бунина в коротком стихотворении «Памяти»: «Теперь ты мысль. Ты вечен».

Валерий Петрович Мастеров

Принцип самоопределения наций в политике держав и зарождение системы международной защиты национальных прав меньшинств (до 1917 года)

Геннадий Филиппович Матвеев

Одним из неоднозначных последствий Первой мировой войны стало создание системы международной защиты национальных меньшинств, но не всеобъемлющей, а распространявшейся лишь на вновь образованные и расширившие территорию государства Восточной Европы. Но возникла эта система не в результате целенаправленной и долгосрочной деятельности задававших тон в мировой политике держав, а как следствие признания ими права самоопределения за некоторыми нациями из числа проигравших войну Центральных государств[1]. Несмотря на то, что после окончания Великой войны прошло столетие, российская историография все еще не может похвалиться существенными достижениями в изучении этой проблемы[2]. И это при том, что принятые державами Антанты и США на рубеже 1910-1920-х годов решения в этой области ощутимо повлияли на состояние и характер межгосударственных и межнациональных отношений в межвоенной Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе и сыграли не последнюю роль в дестабилизации и разрушении Версальской системы, опиравшейся на принцип нерушимости территориального status quo и Лигу Наций[3].

Теоретически у вопроса о судьбе национальных меньшинств, который объективно давал о себе знать давно, особенно начиная с XIX в., изначально было два решения: или предоставление им возможности полного самоопределения, или обеспечение им реального равенства с титульными нациями в составе многонациональных государств, в том числе и дополненного контролем извне, т. е. международным.

Первой в европейских международных отношениях утвердилась процедура внешней защиты «меньшинств», под которыми долгое время понимали граждан государства, отличающихся исповедуемой религией. Защита религиозных меньшинств была введена в европейскую практику после окончания Тридцатилетней войны. Сформулированный в Мюнстере и Оснабрюке принцип cuius regio, eius religio не применялся в случаях изменения государственной принадлежности территории: в текстах договоров появились гарантии для лиц, принадлежавших к иной конфессии, чем властелин государства, получающий данную территорию.

Договорная система защиты религиозных меньшинств с этого момента развивалась в двух направлениях: между христианскими и между христианскими и нехристианскими странами. В числе договоров первой группы можно назвать, в частности, договор 1660 г. в Оливе между шведским королем Карлом XI, польским королем Яном-Казимиром и бранденбургским великим курфюрстом Фридрихом-Вильгельмом; Нимвегенский мирный договор 1679 г. между Францией и Голландией; Рисвикский мирный договор 1697 г. между Францией и участниками Аугсбургской лиги; Бреславский мирный договор 1742 г. между Австрией и Пруссией; Варшавский договор 1773 г.; некоторые решения Венского конгресса 1815 г.

Примеры международной защиты религиозных меньшинств в договорах между христианскими и нехристианскими странами дают русско-турецкие договоры, начиная с 70-х годов XVIII в., по которым объектом защиты становилась православная церковь в Османской империи.

Если определение религиозной принадлежности не составляло затруднений до момента отделения церкви от государства, то намного сложнее обстояло дело уже даже с дефиницией самого понятия нации, без чего просто невозможно было ставить вопрос об учете ее интересов в столь сложной области, как международные отношения.

Появление понятия «нация» в политической теории и практике связано со становлением идеи современного демократического государства, относящимся ко времени Великой французской революции. Ее теоретики утверждали, что всякая власть берет свое начало в нации (т. е. совокупности всех граждан государства) и только нация является источником и средоточием верховной государственной власти, что суверенна только нация, а не представитель государственной власти в лице короля или князя. Это положение было закреплено в ст. 3 «Декларации прав человека и гражданина» 1789 г.

Из принципа суверенности нации теоретики выводили проблему национального самосознания, т. е. осознания своего отличия от других национальных сообществ. Если нация обладает таким самосознанием, то она должна обладать и волей к такому существованию и развитию, чтобы не только сохранять свои национальные особенности, но и обогащать в культурном и цивилизационном отношении все человечество.

Осуществить эти цели, полагали они, можно лишь в собственном государстве, которое, таким образом, становилось выражением воли суверенной и осознающей свои цели нации, желающей жить и развиваться. Следовательно, воля нации – это воля государства, а само государство идентифицируется с нацией. В итоге, государство становится всего лишь внешней формой существования нации, переведенным на язык права понятием нации. Государство – это нация. Какое государство, такая нация и наоборот: cuius regio, eius natio; cuius natio, eius regio.

Именно на этой основе стала формироваться идея национального государства, согласно которой всякое государство должно состоять только из одной нации, осознающей свою самобытность, преисполненной решимости сохранить индивидуальность и стремящейся к реализации собственных задач и целей. Только такое государство, единое в национальном отношении и свободное от центробежных стремлений, может гарантировать нации всю полноту ее развития. Поэтому в национальном государстве есть место только для одной нации, все другие народности должны исчезнуть, ассимилироваться и раствориться в господствующей нации, сумевшей создать собственное государство. Принцип, согласно которому все жители государства являются одной нацией, проявлялся в странах Западной Европы в том, что здесь не было различия между гражданством и национальностью, это были идентичные понятия.

Еще одним важным теоретическим обоснованием объективного характера существования национальных государств на Западе стали представления о сущности нации. Показательна в связи с этим позиция французских теоретиков (Л. Ле Фур, Э. Ренан и др.). Они исходили из того, что принадлежность к нации определяется субъективными, психологическими факторами: чувством исторической общности в прошлом; совместными интересами, объединяющими отдельных индивидов в настоящее время; отчетливо выражаемым этими индивидами желанием продолжать совместное существование для достижения определенных общих целей в будущем. Государство может исчезнуть, но народ с великим прошлым и верный своей путеводной идее – бессмертен. Языковая и этническая общность не играют определяющей роли при формировании нации, главное – общее, более или менее длительное совместное историческое прошлое, достаточное для появления определенных национальных традиций, составляющих характерную черту нации и являющихся в совокупности национальным самосознанием.

По-иному трактовали понятие нации немецкие теоретики. По их мнению, принадлежность к немецкой нации определяется не субъективными, а объективными критериями: общностью племенного происхождения и языка. Поэтому все те, кто ведет свою родословную от общегерманского корня, кто говорит на немецком или другом, относящемся к германской группе, языке, хочет он того или нет, должен принадлежать к великому немецкому государству (Vollkulturstaat), являющемуся высшим и совершеннейшим выражением немецкого духа.

Общим для обоих этих подходов к понятию нации было признание в первом случае желательности, а во втором – необходимости ассимиляции иноэтнических групп населения.

В Центральной Европе, где в XIX – начале ХХ в. господствовали многонациональные Австрия (Австро-Венгрия), Пруссия (Германия) и Россия, не сложилось условий для возникновения политических наций. Лидерам нетитульных наций ближе оказалось так называемое право национальностей, т. е. право на самоопределение по этническому принципу, а также модифицированное немецкое понимание нации, учитывающее общность литературного языка, а не принадлежность к определенной языковой семье. Национальная самоидентификация по принципу этнической принадлежности сводила на нет усилия элит господствующих (титульных) наций по унификации полиэтнических общностей на основе государственной принадлежности, а насильственная ассимиляция давала малые результаты. Конечно, были среди интеллигенции и политиков угнетенных наций сторонники французского понимания нации (малороссы – часть русской политической нации, русского «племени»; русины – часть польской политической нации; словаки – часть чехословацкой нации и т. д.), но их влияние в обществе постоянно уменьшалось в пользу оппонентов-националистов.

Выкристаллизовавшиеся к началу ХХ в. различия во взглядах на национальное государство и нацию делали весьма проблематичным приемлемое для заинтересованных сторон международно-правовое решение национального вопроса. Но главным препятствием было нежелание великих держав идти на нарушение существовавшего в Центральной Европе стратегического равновесия как основы общеевропейской стабильности. Дело в том, что наиболее острым национальный вопрос был в этот период в многонациональных европейских монархиях, связанных между собой договорами о разделе Речи Посполитой и переделом польских земель на Венском конгрессе. Неразрешимость ключевого для Центральной Европы польского национального вопроса без самых серьезных для мира на континенте последствий хорошо понимали политики. С. Д. Сазонов, министр иностранных дел России в 1910–1916 гг., так излагал видение этой проблемы Петербургом: «О восстановлении польской независимости до Великой войны, очевидно, не могло быть и речи. Такое радикальное разрешение польского вопроса <…> было невыполнимо, потому что послужило бы опасным прецедентом для Финляндии, имеющей первостепенное значение с точки зрения обороны столицы и всей северной России. Помимо этого, отказ России от Царства Польского привел бы нас весьма вероятно к войне с Германией, владевшей значительной частью коренного польского населения, в отношении которого она не допускала никакого компромисса»[4]. Экс-канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег привел в мемуарах оценку Бисмарком возможных последствий войны с Россией, с которой он солидаризировался: война была бы большим несчастьем для Германии, которая ничего от нее не получила бы, даже компенсации собственных расходов, но зато была бы вынуждена восстановить Польшу до Двины и до Днепра[5].

Многие годы фрондировавшая перед Россией по польскому вопросу Франция после поражения от Пруссии в поисках союзника против Германии отказалась от будирования этой проблемы на международной арене. Великобритания, сталкивавшаяся с активным проникновением России в азиатские регионы, прилегающие к Индии, была заинтересована в сохранении общей российско-германской границы. Объединившаяся Италия была слишком слаба не только для постановки общеевропейских проблем, но даже для возвращения оставшихся у Австрии территорий с итальянским населением.

В этих условиях единственным регионом в Европе, где при создании новых государств теоретически мог быть применен национальный принцип, оставались турецкие Балканы. Здесь великие державы обладали значительной свободой действий в деле государственно-территориального переустройства. Содержание территориальных статей Сан-Стефанского прелиминарного мирного договора 1878 г. внешне перекликалось с принципом права национальностей. Вновь создающемуся болгарскому государству должны были отойти все провинции, большинство населения которых, по господствовавшему тогда в Европе убеждению, составляли болгары. Но в действительности позиция России (которая не забывала о собственных стратегических приоритетах) базировалась на сложившемся к этому времени церковно-административном делении на Балканах. Территория Болгарского княжества определялась с учетом существовавших на тот момент границ болгарского экзархата, т. е. фактора, в конечном счете, религиозного, а не национального.

Под нажимом других держав Берлинский договор 1878 г. был заключен на основании традиционных принципов международных отношений: стратегического равновесия и соблюдения интересов держав и коалиций. Но он содержал одно не встречавшееся ранее постановление: в ст. 4 равные с болгарами политические права гарантировались не только мусульманскому, но и православному греческому и румынскому населению Болгарского княжества[6]. Такой подход можно рассматривать как прообраз международной защиты прав меньшинств по национальному признаку. При этом договор содержал также традиционные статьи о равенстве всех граждан Болгарии, Черногории и Сербии независимо от различий в верованиях и исповеданиях.

Вплоть до Великой войны международные отношения строились без учета национального принципа. Лондонский, Бухарестский и Константинопольский мирные договоры 1913 г. по-прежнему фиксировали право на международную защиту по конфессиональному признаку.

Начало мировой войны по существу ничего не изменило в подходе держав к вопросу о праве наций на самоопределение. В лучшем случае, как это было сделано в совместном меморандуме правительств Великобритании, Франции, России и Италии от 14 августа 1914 г., давались туманные обещания исправить европейскую карту на этнической основе, чтобы обеспечить прочный и долговременный мир на континенте[7]. Фактически же имелись в виду лишь территориальные приращения победителей за счет побежденных, без конкретизации их размеров и места. Д. Ллойд Джордж откровенно признавал, что в это время «никто не думал об освобождении угнетенных наций Европы и Турецкой империи от оков, наложенных на них иноземными властителями. Это была война в защиту слабых государств от дерзкого и агрессивного милитаризма, а не война за освобождение угнетенных народов»[8]. Сходным образом оценивал ситуацию и Э. Бенеш: «…Франция, Англия, Италия <…> Россия <…> три года <…> подходили к проблеме с точки зрения государства, а не нации, не представляли себе отчетливо, что означала война с Австро-Венгрией с национальной точки зрения. Поэтому они до последнего момента хотели сохранить габсбургскую монархию»[9]. Упоминания о национальных целях в обращениях монархов Италии, Болгарии и Румынии при вступлении этих стран в войну в 1915 г. были только прикрытием высокими патриотическими мотивами не всегда обоснованных, с этнической точки зрения, территориальных претензий.

Из всех воюющих государств только Сербия в Нишской декларации скупщины от 7 декабря 1914 г. заявила, что целью войны является «освобождение и объединение всех наших неосвобожденных братьев сербов, хорватов и словенцев». По мнению современных исследователей, эту декларацию следует трактовать не как воплощение югославянских тенденций, проявлявшихся в предвоенной политической жизни Сербии, а как средство давления на союзников Сербии в их переговорах с Болгарией и Италией об условиях вступления в войну, а также как военно-пропагандистский инструмент для разжигания межнациональных противоречий в Австро-Венгрии с целью ее ослабления[10].

Весьма знаменательно, что сербские деятели, в том числе Н. Пашич, называли славян дунайской империи «соплеменниками», т. е. склонялись к немецкому пониманию нации. Об этом говорит и выдвижение ими задачи объединения всех югославян в одном государстве.

Сдержанность руководителей государств в публичном формулировании территориальных целей войны частично компенсировалась заявлениями военных командований на восточноевропейском театре войны, заинтересованных в благожелательном отношении к их войскам нетитульного населения прифронтовых областей. В августе 1914 г. главнокомандующий русской армией Великий князь Николай Николаевич Романов обратился от имени Николая II с двумя воззваниями. В обращении ко всем народам Австро-Венгрии, напечатанном на девяти языках, говорилось: «Вам, народы Австро-Венгрии, <…> [Россия] <…> несет теперь свободу и осуществление Ваших народных вожделений <…>. Россия стремится только к одному, чтобы [каждый из] Вас мог развиваться и благоденствовать, храня драгоценное достояние отцов, язык и веру, и объединенный с родными братьями жить в мире и согласии с соседями, уважая их самобытность»[11].

А в воззвании к полякам выражалось пожелание, чтобы рухнули делящие польский народ границы и произошло его объединение под скипетром российского императора, а также содержалось обещание, что «под этим скипетром возродится Польша, свободная в сохранении своей веры, языка и самоуправления»[12]. Сходные обещания звучали в обращении русского командования к полякам, распространенном 9 сентября 1914 г. в занятом русскими войсками г. Черновцы: «По причине лояльного отношения русских поляков к нашей войне, его императорское величество распорядился сообщить всем полякам, что нынешняя война является освобождением всех славян, в том числе и поляков. Его императорское величество обещают, что если с Божьей помощью победно окончит войну, то все части бывшей Польши, находящиеся как под немецкой властью, так и австрийской и русской, объединит в одно автономное целое под властью Российского императора»[13]. Но все эти воззвания были подписаны главнокомандующим, а не царем. Аналогичным образом поступили австро-венгерский и германский императоры, от имени которых их военные пообещали в августе-сентябре 1914 г. полякам Царства Польского освобождение от русского господства.

Вопрос о праве наций на самоопределение уже задолго до войны привлекал внимание левых и либеральных сил Европы и Америки. Во время войны они заметно активизировали деятельность по созданию организаций и движений с целью выработать и заставить правительства внедрить в практику такие принципы и нормы международных отношений, которые навсегда бы исключили войну из арсенала политики. Т. Г. Масарик вспоминал, что его друг историк Р. У. Сетон-Уотсон в беседе с ним еще в октябре 1914 г. выразил удивление, он «делал акцент на государственно-правовую историческую программу; в Англии уже тогда ожидали от нас и от других в Австро-Венгрии большего акцента на национальную программу»[14]. В числе принципов, общих для всего этого широкого движения, было безоговорочное признание права наций на самоопределение и собственную государственность. Весьма показательны в этом отношении решения международной рабочей конференции в Циммервальде в сентябре 1915 г., «Декларация прав и обязанностей народов», принятая 6 января 1916 г. Американским институтом международного права, резолюция Конгресса национальностей, состоявшегося в июне 1916 г. в Лозанне и другие акты. Первое время правительства еще могли игнорировать эти настроения, но по мере затягивания войны и возрастания критических настроений в обществе делать это было все труднее.

Война приводит в действие самые разные силы и интересы. И если ее ход не совпадает с предварительными планами, а так бывает чаще всего, то события неизбежно движутся по траектории, не совпадающей с первоначальными расчетами политиков и военных. Первая мировая война, возникнув, в частности, из-за неразрешимых дипломатическим путем противоречий на Балканах, актуализировала ключевой для Центральной Европы польский вопрос, который никто из участников разделов Речи Посполитой не собирался поднимать. Как писал Бетман-Гольвег, «польский вопрос оставался без движения так долго, как долго взаимоотношения трех империй не изменились коренным образом. Только кончившаяся ничьей война могла сохранить прежнее положение вещей. Любое иное решение вело к реализации польских освободительных стремлений за счет того государства, которое проиграло войну. Не политическая спекуляция, а сам факт войны поставил польский вопрос <…> Теоретически, лучше всего было бы оставить эту проблему без решения на всем протяжении войны. Однако с того момента, когда война не была прервана в одной из начальных фаз, не позже первых месяцев 1915 г., не могло быть и речи о partie remise»[15] (об отсрочке. – Г.М.).

Аналогичным образом оценивал судьбу польского вопроса австро-венгерский министр иностранных дел граф Стефан Буриан: «С началом войны, когда столкнулись все европейские интересы, ни одна мысль не была посвящена Польше. Ведь ни одно из трех участвовавших в разделах государств не испытывало ни желания, ни необходимости затрагивать польский вопрос»[16].

«Вторжению» национального вопроса в область реальной международной политики, а затем и международного права способствовали многие обстоятельства: приобретение войной затяжного характера, возрастание роли в ней не только действующих армий, но и тыла, необходимость собственной консолидации и деморализации вражеских государств[17], желание правительств оправдаться за втягивание своих стран в самую жестокую и кровопролитную в истории бойню. Выход виделся в формулировании и активной пропаганде «идеальных», «высоких» мотивов продолжения вооруженного конфликта до победного конца. Как писал Ллойд Джордж, «ни в одной стране народ не желал нести страшные все возрастающие жертвы и тяжелое бремя только для того, чтобы расширить границы империи или покарать нарушителей мира»[18].

Активная, глобальная по масштабам пропаганда, обрушенная воюющими государствами на вражеские армии и гражданское население, а также нейтральные страны, и стала одной из отличительных особенностей Первой мировой войны. В ход пускались самые разнообразные аргументы, если только они обещали хоть немного ослабить врага.

В арсенал основных аргументов Антанты в пользу продолжения войны до полной победы постепенно вошло утверждение, что она ведется демократиями с грубым германским милитаризмом за обеспечение всем угнетенным нациям Европы права на самоопределение и независимое существование. Тем самым в пропагандистский оборот было включено положение, активно популяризировавшееся в предшествующие годы и десятилетия либералами, социалистами и пацифистами в качестве высокоморального и эффективного средства предупреждения международных конфликтов и войн.

Обдумывание и взвешивание государственными деятелями Антанты и Центральных держав возможных выгод и угроз, связанных с использованием в пропаганде положения о праве наций на самоопределение потребовало немалого времени. Если говорить об Антанте, то применению ею этого лозунга мешала прежде всего Россия, руководство которой не делало решительных шагов в польском вопросе. Министр Сазонов в 1914–1916 гг. не раз убеждал Николая II лично пообещать полякам объединить все их земли в составе Российской империи на правах широкой внутренней автономии и даже встречал у последнего определенное понимание[19]. Но публичных выступлений императора по этому вопросу до конца 1916 г. не было. А российский премьер И. Л. Горемыкин 1 августа 1915 г. в Государственной думе всего лишь подтвердил обещание, данное полякам в воззвании Николая Николаевича, указав при этом, что перемены будут произведены только после победы России в войне[20]. Да и для правительства Великобритании, имевшего дело с острейшей ирландской проблемой, увлечение лозунгом о праве наций на самоопределение представлялось опасным.

После оставления русскими войсками Царства Польского и постепенного угасания надежд на близкую победу международная атмосфера вокруг польского вопроса стала постепенно меняться в благоприятном для поляков направлении. Уже в январе-феврале 1916 г. британские политики в ходе переговоров с полковником Э. Хаузом, доверенным лицом президента США В. Вильсона, обговаривали вопрос о будущем государственном статусе Польши[21]. Но этот разговор не следует трактовать как свидетельство перелома в сознании англичан. Польский вопрос, так или иначе присутствовавший в европейской политике все время с момента разделов Речи Посполитой, трактовался ими не как составная часть общей проблемы судьбы угнетенных народов Европы, а как совершенно самостоятельный, изолированный, имеющий не столько политический, сколько моральный характер. Раздел Польши – это несправедливость в отношении государственного европейского народа, и ее следует исправить или смягчить, объединив всех поляков в границах России. А обращение к указанному вопросу Хауза могло объясняться заинтересованностью Вильсона в голосах американского электората польского происхождения на осенних президентских выборах в США.

Все имеющиеся в распоряжении исследователей факты свидетельствуют об отсутствии у Антанты еще в первой половине 1916 г. целостного понимания проблемы угнетенных европейских народов. Так, Н. Пашич, поднимая вопрос о судьбах южных славян Австро-Венгрии во время поездки по союзным столицам в марте-апреле 1916 г., использовал те же аргументы «об освобождении соплеменников», которые содержались в уже упоминавшейся Нишской декларации. А необходимость сохранения Македонии за Сербией он обосновывал общностью их истории, т. е. аргументом, вытекающим, скорее, из французского понимания нации[22]. Никаких ссылок на право наций на самоопределение в его высказываниях не было.

Как сугубо частный входил в мировую политику чешский вопрос. Именно к 1916 г. относятся первые успехи чешских эмигрантов в налаживании официальных контактов с государственными деятелями Франции и Англии. 3 февраля 1916 г. французский премьер Аристид Бриан принял Т. Г. Масарика и выслушал его мнение относительно будущего переустройства Европы, в том числе расчленения Австро-Венгрии. Самым важным итогом встречи было официальное сообщение о ней в прессе. Эта беседа получила благоприятный отклик и в Лондоне[23]. Но каких-либо практических шагов в решении чешского национального вопроса в то время французами предпринято не было.

О возрастании интереса англичан к вопросу о праве наций на самоопределение свидетельствует, на первый взгляд, подготовка осенью 1916 г. британским МИД меморандума о предполагаемом территориальном переустройстве Европы на основе «национального принципа»[24]. Но этот документ не был тогда рассмотрен кабинетом, и его можно трактовать, скорее, как один из вариантов возможного развития событий. И все же важен сам факт комплексной проработки идеи территориально-государственного переустройства Центральной и Юго-Восточной Европы с учетом национального принципа.

Руководители Центральных держав в 1916 г. продвинулись в использовании национального вопроса в интересах военного успеха дальше Антанты. Они также воспринимали его не комплексно, а как сумму отдельных, частных, проблем: польской, украинской, финской, литовской, латвийской, эстонской, ирландской, фламандской. Принципиальное значение в этом перечне Берлин и Вена придавали польской проблеме, имевшей для них не только международное, но и внутреннее звучание. По словам И. Буриана, необходимость заняться польским вопросом в политическом плане появилась примерно в середине 1915 г., а в августе того же года этой теме было уделено серьезное внимание в его переговорах с Т. Бетман-Гольвегом в Берлине. Вопрос о какой-либо независимости только что оккупированного армиями Центральных держав Царства Польского в беседе не возникал, поскольку Польша, по словам венского министра, «была плодом войны, распоряжение ею по праву завоевателя принадлежало обеим державам, которые должны были заботиться о будущей безопасности на востоке и о благе освобожденных территорий <…>. О том, чтобы сделать Царство Польское самостоятельным государством пока что не было речи из-за опасения, чтобы оно, еще недостаточно окрепшее, не стало объектом разнообразных влияний или же рассадником ирреденты, грозящей внутренней безопасности Австрии и Пруссии»[25]. Вместе с тем участники переговоров сочли, что русская Польша не может трактоваться просто как временно оккупированная территория и что ее судьбой они займутся еще в ходе войны. Особый статус бывшего Царства Польского проявился в том, что оно не осталось под управлением германского и австро-венгерского командований, а было разделено на две генеральные губернии, подчинявшиеся соответственно Берлину и Вене.

Кардинальные шаги Центральных держав в вопросе о будущем Царства Польского относятся к 1916 г., когда баланс сил в этом блоке окончательно изменился в пользу Германии. 5 апреля 1916 г. канцлер Бетман-Гольвег заявил в рейхстаге, что польский вопрос, который Центральные державы не хотели прежде ставить, «был открыт на полях сражений», и что «история не знает status quo после столь выдающихся событий». Это заявление было полной неожиданностью для Вены, не терявшей надежды, что Германия в конце концов согласится на присоединение Царства Польского к Австрии. В ходе берлинского визита Буриана 4–5 апреля 1916 г. Бетман-Гольвег сказал ему о том, что германская сторона считает нужным создать из Царства Польского буферное государство, опирающееся на рейх. 11 августа 1916 г. было достигнуто принципиальное соглашение о создании из Царства Польского самостоятельного польского государства, в экономическом, политическом и военном отношении полностью зависимого от Центральных держав[26]. Но провозглашение этого государства откладывалось на более поздний срок. По утверждению Буриана, Германию на столь смелый шаг в польском вопросе подтолкнули два обстоятельства: распространявшийся слух о том, что Россия собирается пообещать полякам объединение всех их земель и независимость, а также желание сформировать польскую армию, чего нельзя было сделать, пока Царство Польское не получило статуса государства[27]. Бетман-Гольвег назвал другие причины: развеивание надежд на сепаратный мир с Россией; нежелание отдавать все Царство Польское Австрии, в том числе и потому, что последняя могла бы попасть под польский контроль; понимание того, что нельзя восстановить довоенный status quo или произвести очередной раздел Польши, в связи с чем следует предоставить ему независимость, наладить теснейшее экономическое сотрудничество и таким образом сделать это государство безопасным в политическом и военном отношении соседом. На предоставлении Царству Польскому самостоятельности особенно настаивали немецкие военные, надеявшиеся на формирование здесь союзной им польской армии[28].

Но вскоре между Веной и Берлином вновь усилились трения по вопросу о судьбе русской Польши. Для их устранения 18 октября 1916 г. в ставке Верховного главнокомандования Германии в Пшчине состоялось совещание по Польше с участием И. Буриана, Т. Бетман-Гольвега, министра иностранных дел Германии Готлиба фон Ягова, начальника Генштаба австро-венгерской армии фельдмаршала Франца Конрада фон Хетцендорфа, варшавского генерал-губернатора Ганса Гартвига фон Безелера, генералов П. Гинденбурга и Э. Людендорфа и др. На нем был решен ряд спорных вопросов, а также определен сценарий дальнейшего поведения сторон в отношении Царства Польского: не создавать во время войны полноценного польского государства, ограничиться только твердыми обещаниями сделать это после ее окончания. До момента создания польской администрации сохранялись генерал-губернаторства. Было также решено немедленно приступить к формированию добровольческой польской армии под германским командованием и с участием австро-венгерских и немецких офицеров и унтер-офице-ров[29].

5 ноября 1916 г. германский и австро-венгерский генерал-губернаторы от имени своих императоров огласили манифест о судьбе Царства Польского. Несомненно, непосредственной и наиболее важной целью, преследовавшейся Германией и Австро-Венгрией в тот момент, было получение польского пополнения для их ослабленных позиционной войной армий. Так как прямая мобилизация на оккупированных территориях была запрещена международными конвенциями, то было провозглашено создание Польского королевства из областей, «вырванных <…> из-под русского владычества». Ноябрьский манифест не распространял право на самостоятельность на всех поляков, не предусматривал объединения в границах Польского королевства всех польских земель. По характеру и содержанию акт 5 ноября определенно перекликался с манифестом Николая Николаевича (он издавался не самими монархами, а от их имени второстепенными государственными чиновниками, не содержал четкого определения будущих границ, не оставлял будущему государству свободы выбора союзников). Главное отличие заключалось в том, что создание польского государства начиналось немедленно, не дожидаясь окончания войны и мирной конференции.

Именно это обстоятельство оказало определенное пропагандистское воздействие как на поляков, так и на другие народы России, особенно прибалтийские, среди которых также были сильны сепаратистские настроения. Можно полностью согласиться с Бурианом, следующим образом оценившим это событие: «Акт (5 ноября) не исполнил всех желаний и не разрешил еще всех трудностей. Но он дал свершившийся факт, который нельзя было отбросить. Возвращение Польши России стало таким же невозможным, как и аннексия в пользу Центральных государств, да и Антанта, гордящаяся борьбой за свободу народов, должна была это событие принять в расчет, хотя и с самыми любезными комментариями»[30].

Исторический парадокс этого шага заключается в том, что Центральные державы, решившись на практические действия в польском вопросе, имевшем, по сути, частный характер, сами того не желая, зажгли зеленый свет перед превращением пропагандировавшегося левыми и либеральными силами лозунга о праве наций на самоопределение в норму международного права, даже ограниченное применение которой в 1918–1919 гг. привело к распаду Австро-Венгрии и первым территориальным потерям Германии в ХХ в. Следует иметь в виду и то, что начало становления новой нормы было связано с нарушением другой нормы, имевшей давнюю традицию. Как известно, международное право предусматривает, что договоры о границах, хотя бы двусторонние, война не расторгает, а только приостанавливает их действие; их изменение должно быть оформлено после прекращения войны. Соблюдение этой нормы на первом этапе войны, наряду с другими факторами, ограничивало свободу действий противоборствующих сторон в постановке польского вопроса.

Следует сказать, что перемена отношения Центральных держав к национальному вопросу коснулась не только русской Польши. В том же 1916 г. германское Министерство иностранных дел создало Союз угнетенных Россией народов, в который входили финны, украинцы, литовцы, евреи, поляки, грузины, эстонцы, прибалтийские немцы и представители мусульманских народов[31].

Реакция Петербурга на акт 5 ноября была достаточно бурной. Министр иностранных дел России А. Д. Протопопов заявил, что Россия остается приверженной своей политике по польскому вопросу, сформулированной в 1914–1915 гг., и «стоит теперь тем более твердо, что кровь братская обоих народов пролита на одном поле чести и за одно святое дело защиты целостности державы царской от посягательств жестокого врага, не знающего ни малейшей свободы и не признающего никакой справедливости»[32]. 15 ноября 1916 г. последовало официальное заявление российского правительства по поводу акта 5 ноября, осуждавшее Германию и Австро-Венгрию за нарушение основных начал международного права и объявлявшее «указанный акт недействительным»[33].

С нотой протеста по поводу акта 5 ноября обратились к нейтральным странам Италия, Англия и Франция. Если Россия делала акцент на незаконность призыва в армию в соответствии со ст. 23 регламента, присоединенной к IV Гаагской конвенции 1907 г., что можно трактовать и как угрозу считать государственными преступниками жителей Царства Польского, выступивших на стороне ее врагов с оружием в руках, то ее союзники обратили также внимание на нарушение Центральными державами еще одной нормы международного права: «факт военной оккупации <…> не может повлечь за собой перехода суверенных прав на оккупированную территорию, а следовательно и создавать какое-либо право распоряжаться этой территорией в чью-либо пользу»[34].

Завершающим аккордом в реакции России стал рождественский (1916 года) приказ Николая II по армии и флоту, являвшийся одновременно ответом на поступившее от Центральных держав предложение высказаться о возможных условиях мира. В нем в качестве одной из целей войны он назвал «создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей»[35]. Россия наконец-то на самом высоком уровне определилась с позицией по польскому вопросу. Специальная государственная комиссия, обсуждавшая польский вопрос в начале 1917 г., решила трактовать определение «свободная Польша» как необходимость предоставить ей широкую автономию в составе Российской империи, а не полную свободу. Но распространять этот подход на другие славянские народы она не спешила, предпочитая занимать выжидательную позицию. Так было, например, в случае с попытками Чехословацкого национального совета добиться в Петербурге поддержки своей деятельности[36].

Особого внимания заслуживает вопрос о роли США в придании универсального характера принципу права нации на решение собственной судьбы. В 1916 г. в Вашингтоне активно обсуждался вопрос об участии США в войне в Европе. Для того, чтобы убедить американцев в необходимости отхода от доктрины Монро, нужны были сильные и, желательно, возвышенные аргументы. В феврале 1916 г. Хауз писал президенту Вильсону из Франции: «Ни один беспристрастный человек не поверит, что США разумно поступили бы, приняв участие в этой войне, если она не будет обоснована высшими человеческими побуждениями»[37].

Соединенные Штаты, не связанные союзническими обязательствами ни с одним из воюющих блоков, свободные от угрозы внутреннего сепаратизма, имели достаточно большую свободу поиска путей прекращения войны и выработки приемлемых для всех ее участников условий мира. Первым демонстративным шагом в этом направлении можно считать речь Вильсона перед американской Лигой насаждения мира 27 мая 1916 г. В ней президент впервые назвал новые принципы международных отношений, в числе которых было и право всякого народа «выбирать ту верховную власть, под которой он будет жить»[38]. Реакция Центральных держав, особенно Австро-Венгрии, свидетельствовала не только об их недовольстве столь широкой постановкой проблемы самоопределения наций, но и о том, что она легко может быть обращена против держав Антанты[39].

Определенным рубежом в процессе становления международно признанного права наций на самоопределение явилось выяснение воюющими сторонами возможных условий будущего мира в конце 1916 – начале 1917 г. Начало обмену мнениями было положено германской нотой о мире от 12 декабря 1916 г., направленной правительству США для ее дальнейшей передачи правительствам Франции, Великобритании, Японии, Румынии, России и Сербии. Ее содержание, по оценке Ллойд Джорджа, свидетельствовало, что Берлин готов на переговоры о мире только с позиций сильной державы, «уверенной в несокрушимой силе своей армии»[40]. 18 декабря нота была передана американцами союзным правительствам, а 20 декабря правительства воюющих государств получили ноту самого Вильсона, в которой он просил сформулировать приемлемые для них условия заключения мира и излагал свое видение проблемы. В американской ноте говорилось и о праве малых наций и государств на самоопределение, но из контекста следовало, что речь скорее всего шла о нациях и государствах, которые подверглись оккупации в ходе войны, т. е. о Бельгии и Сербии.

В ответе от 30 декабря союзные державы отвергли германские условия мира, заявив, что никакой мир невозможен до тех пор, пока не будет признан, в частности, «национальный принцип». Более пространно их взгляд на условия мира был сформулирован в совместном ответе Вильсону 10 января 1917 г. Из него видно, что понимала Антанта в тот момент под «национальным принципом». Среди условий мирного урегулирования были названы, в частности, следующие: реорганизация Европы, обеспеченная твердым соглашением, основанным в одинаковой мере на национальном принципе, на праве каждого народа – великого или малого – пользоваться полной безопасностью и свободой экономического развития; освобождение итальянцев, славян, румын, «чехословаков», нетурецких народов Оттоманской империи от иностранного владычества; полное изгнание Турции из Европы; проведение в жизнь царского манифеста об освобождении Польши[41].

Совершенно очевидно, что и эти условия были сформулированы в убеждении, что именно Антанта будет диктовать свою волю на мирной конференции. Они носили откровенно избирательный характер, касались только Центральных держав. Ничего не говорилось и о том, какие формы примет освобождение угнетенных народов Австро-Венгрии и Турции, смогут ли они создать независимые государства или ограничатся автономией. Если исходить из отождествления русского плана решения польского вопроса c освобождением, то речь шла только об автономии. Именно так понимали лондонские условия в Вене: территориальные уступки Румынии, Италии и Сербии и «полное преобразование двуединой монархии на началах федерализма»[42].

Последующие тайные контакты с Веной показали, что Антанта в тот момент еще не приняла окончательного решения о будущем Австро-Венгрии, хотя в ответе содержалась неприкрытая угроза ее развала. Заслуживает внимания еще одно наблюдение. В ответе наряду с обобщенным понятием «славяне» назывались и «чехословаки» (а не чехи и словаки или чехи). Термин появился в тексте ответа по настоянию французов и был им подсказан Э. Бенешем, согласовавшим его предварительно со словаками М. Штефаником и Ш. Осуским[43]. Появление «чехословаков» означало в определенной степени легализацию в международных документах взглядов Масарика и его соратников на будущее чешское государство как многонациональное образование[44].

Определение Антантой позиции по принципиальным вопросам будущего мира позволило Вильсону сформулировать американское видение проблемы. 22 января 1917 г. он зачитал перед сенатом свое послание, лейтмотивом которого было положение: «Это должен быть мир без победы». Президент США предложил взять за основу прочного мирного урегулирования доктрину Монро: «ни одна страна не должна стремиться установить свой образ правления в другой стране или над другим народом; всякий народ должен быть свободен в определении своей собственной формы правления, собственных путей развития, беспрепятственно, безбоязненно, не подвергаясь угрозе, – малые народы наравне с великими и могущественными»[45]. Позиция Вильсона, на первый взгляд, была созвучна праву наций на самоопределение, но главная идея послания свидетельствовала, что в тот момент он склонялся к мысли о нежелательности каких-либо территориальных изменений в Европе по сравнению с довоенным периодом. Исключение делалось им только для Польши, поскольку на предоставление ей независимости согласились, хотя и на разных условиях, Австро-Венгрия, Германия и Россия.

Только 31 января 1917 г. был получен германский ответ на ноту Вильсона, который почти полностью (исключение составило Польское королевство) игнорировал национальный принцип[46].

В целом, в начале 1917 г. в лексиконе правительств Антанты и США в самой общей форме появилось положение о праве народов на определение собственной судьбы, но без указания, будет ли оно предоставлено всем негосударственным европейским нациям. Конкретизировалась только готовность решить польский вопрос по петербургскому сценарию. Что касается Центральных держав, то они, осознавая таившуюся в позиции Антанты и США угрозу их территориальной целостности, ограничивались лишь приверженностью своему акту от 5 ноября 1916 г., хотя Австрия в феврале 1917 г. допускала, например, возможность передачи Боснии и Герцоговины Сербии[47].

Но при всей нерешительности держав в постановке вопроса о самоопределении наций к 1917 г. имел место заметный прогресс в его судьбе. Это вопрос перестал быть делом передовой общественности и лидеров угнетенных народов. Правительства Антанты и США, осознавая всю его разрушительную силу для многонациональных государств (а они все, за исключением Америки, были таковыми), тем не менее не только включили его в свои тайные калькуляции, но и публично заявили о намерении его решать, а Берлин и Вена даже сделали это для поляков Царства Польского.

В то время правительства воюющих сторон еще не дозрели до понимания того, что наиболее эффективный путь решения национального вопроса – это тотальная депортация инонациональных групп населения на их историческую родину и что в ряде стран с регионами смешанного проживания титульных и нетитульных наций при применении национального принципа появится проблема национальных меньшинств. К осознанию этого нового вызова США и Антанта пришли позже, в конце 1918 г. Именно тогда и родилась идея создания системы международной защиты не только религиозных, но и национальных меньшинств.

«Музыкальная» обструкция украинских политиков в галицийском сейме как инструмент борьбы за политическое равноправие

Дмитрий Станиславович Парфирьев

В Новой и новейшей истории парламентская обструкция – сознательный срыв работы парламента частью депутатов ради достижения тех или иных целей – была впервые широко применена ирландскими представителями в британской палате общин в конце 70-х – начале 80-х годов XIX в. В Австро-Венгрии самыми активными обструкционистами были чехи. В чешском сейме и австрийском парламенте, рейхсрате, они проводили как «тихие», так и «громкие» обструкции: первый вариант предполагал затягивание заседаний многочасовыми выступлениями, второй – создание шума, парализующего работу заседаний. В 1910 г. «громкие» обструкции взяли на вооружение представители другого народа Австро-Венгрии – галицийских украинцев (русинов).

В Галиции, коронном крае Цислейтании[48], который официально назывался Королевством Галиции и Лодомерии, в 1910 г. проживало 7,3 млн чел. Западная часть региона с центром в Кракове была польской: 88,2 % населения составляли поляки, а 7,9 % – евреи, большинство которых принадлежало к польской социокультурной и языковой среде. В Восточной Галиции с центром во Львове абсолютным большинством (62,4 %) были русины (украинцы); поляков насчитывалось 24,5 %, а евреев – 12,4 %[49]. В целом же в провинции Галиция украинцы по численности почти не уступали полякам (42 % против 46,5 %). При этом их политический статус был различным: согласно краевому статуту, предполагавшему куриальную избирательную систему, сеймовое представительство восточнославянского населения в Галиции не было пропорционально его численности. Примечательно, что на выборах в венский рейхсрат к тому времени такие ограничения для украинцев были сняты. Фактически в Галиции поляки имели статус титульной нации, а восточнославянское население было неравноправным национальным меньшинством.

Местный представительный орган – сейм – с 1900 г. состоял из 161 депутата. На выборах 1908 г. русины получили в нем всего 28 мест, то есть менее 20 %; из них девять мандатов достались представителям русофильского политического движения, остальные – депутатам от партий украинской ориентации. Введение в 1907 г. на выборах в рейхсрат всеобщего избирательного права побудило украинских политиков Галиции со всей определенностью поставить вопрос о преодолении политического неравноправия основных народов края путем реформирования краевого парламента. В связи с этим они потребовали отмены национальных курий и пропорционального соотношению численности поляков и украинцев в регионе представительства в сейме.

В 1908–1910 гг. польская сторона предлагала несколько проектов реформы, но ни один из них не предусматривал отказа от системы национальных курий[50]. Осенью 1910 г. комиссия сейма по проведению реформы представила свой проект, согласно которому украинцам отводилось 22,2 % мест. На большее представительство поляки не соглашались, опасаясь, что это позволит украинцам реально влиять на краевую политику (для принятия важнейших политических решений, таких как изменение краевого статута или расширение прав автономии, были необходимы голоса ¾ депутатов). Украинская сторона тем временем настаивала на 40 % мест для своих представителей[51].

22 сентября 1910 г. открылась очередная сессия галицийского сейма. Украинские депутаты потребовали активизировать проведение реформы и заявили, что стоят в решительной оппозиции польскому большинству. 3 октября на заседании упомянутой выше комиссии по проведению реформы лидер «русинского клуба» Кость Левицкий потребовал установить для украинцев количество мандатов, адекватное их доле в населении Галиции[52]. На заседании 19 октября он внес предложение отложить заседания сейма до тех пор, пока комиссия по проведению избирательной реформы не подготовит отчет. Предложение имело формальный характер и не было поддержано большинством. После того как маршалок объявил результат голосования, украинские депутаты начали свою первую «музыкальную» обструкцию. В галицийском сейме акций обструкции прежде не бывало. Но на сей раз депутаты подготовились заранее: спланировали действо, заблаговременно приобрели свистки, сирены, трубы и трещотки, «одолжили» у депутата-русофила Владимира Дудыкевича громкий японский гонг. Все инструменты украинцы спрятали в львовской «Народной гостинице», где во время заседаний сейма останавливались приезжие депутаты[53]. Эффект оказался значительным. Счастливые обладатели музыкальных инструментов создали оглушительный шум; те же, у кого инструментов не было, ограничились криками, стучали деревянными пюпитрами депутатских скамей, нередко разламывая их на куски[54]. В роли «дирижера» выступил депутат Тимофей Старух, бывший урядник[55].

Очевидцы вспоминали, что шум был слышен далеко за пределами зала заседаний[56]. «В зале сейма была хорошая акустика, и вся эта наша ярмарочная музыка была такой сильной, что надо было затыкать уши, чтобы не лопнули барабанные перепонки», – рассказывал впоследствии участник обструкции Иван Макух[57]. Польские депутаты могли общаться друг с другом только посредством мимики и жестов и, чтобы не оглохнуть, были вынуждены затыкать уши[58].

В первый день обструкции польское большинство во главе с маршалком сейма и наместником решили продолжить заседание, несмотря на действия украинцев, и не предпринимать «решительных и резких мер» для пресечения обструкции[59]. В соответствии с регламентом, маршалок сейма Станислав Бадени имел право удалить украинских депутатов из зала заседаний, но такой его шаг мог вызвать негативную реакцию со стороны австрийских властей[60]. Как впоследствии отмечал тогдашний наместник Галиции Михал Бобжиньский, удаление украинских депутатов было чревато выходом из сейма также русофилов, вследствие чего законодательный орган лишился бы представителей целого народа. Это возмутило бы и Вену, и международное сообщество[61]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Показательно, что на Россию, даже Советскую, это право парижские миротворцы распространять не торопились.

Вернуться

2

Из ранних работ назовем: Иванов Л. Национальные меньшинства после мировой войны // Международные отношения. 1925. № 1; Левин И. Д. Национальный вопрос в послевоенной Европе. М., 1934. Из трудов, появившихся уже в РФ, интерес представляют защищенная в 2003 г. на историческом факультете МГУ кандидатская диссертация А. В. Гущина «Польша и защита национальных меньшинств по международному и внутреннему праву 1919–1934 гг.», а также кратко рассматривающие интересующую нас проблему работы правоведов: Абашидзе А. Х. Защита прав меньшинств по международному и внутригосударственному праву. М., 1996; Юрьев С. С. Правовой статус национальных меньшинств (теоретико-правовые аспекты). 2-е изд., испр. и доп. М., 2000; Грушкин Д.В. Право народов на самоопределение: история развития и воплощения идеи. М., 2008.

Вернуться

3

Подробнее об этой системе см.: Матвеев Г. Ф. Институт защиты национальных меньшинств Лиги Наций и его место в становлении международной нормы самоопределения наций // История: научно-образовательный журнал. 2016. Т. 7. Вып. 5 (49).

Вернуться

4

Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991. С. 373–374.

Вернуться

5

Цит. по: SokolnickiM. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. 1914–1918. Warszawa, 1925. S. 11–13.

Вернуться

6

Мартенс Ф. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россией с иностранными державами. СПб., 1888. Т. VIII. C. 646.

Вернуться

7

Станковик В. Никола ПашиЬ, савезници и стваранье /угославще. За)ечар, 1995. С. 53.

Вернуться

8

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1957. Т. II. С. 6.

Вернуться

9

Benes E. Smysl Ceskoslovenské revoluce. Praha, 1923. S. 17.

Вернуться

10

Чуркина И. В, Достян И. С, Шемякин А. Л, Вяземская Е. К, Фрейдзон В. И, Косик В. И. На путях к Югославии: за и против. Очерки истории национальных идеологий югославянских народов. Конец XVIII – начало XX в. М., 1997. С. 342–351.

Вернуться

11

Цит. по: WiniarskiB. Międzynarodowość sprawy polskiej. Piotrogród, 1917. S. 11–12.

Вернуться

12

Российский государственный военный архив. Ф. 482. Оп. 4. Ед. хр. 241. Л. 94.

Вернуться

13

Цит. по: Filasiewicz S. La question polonaise pendant la guerre mondial. Paris, 1920. P. 11–12.

Вернуться

14

Masaryk T. G. Svetova revoluce. Za valky a ve valce, 1914–1918. Vzpomina a uvazuje T. G. Masaryk. Praha, 1925. S. 16.

Вернуться

15

Sokolnicki M. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 11–12.

Вернуться

16

Ibid. S. 457.

Вернуться

17

Весьма глубоко и неожиданно точно эту специфику Первой мировой войны оценил ее активный участник генерал Эрих Людендорф: «В этой войне уже нельзя было отличить, где начиналась мощь армии и флота и где кончалась мощь народа. И вооруженные силы, и народ составляли одно целое. Мир увидал войну народов в буквальном смысле этого слова. С этой объединенной мощью стояли друг против друга самые могущественные государства нашей планеты. К борьбе против неприятельских вооруженных сил на огромных фронтах и далеких морях присоединились борьба с психикой и жизненными силами вражеских народов, с целью их развалить и обессилить» (Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 1923. Т. 1. С. 7).

Вернуться

18

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. М., 1953. Т. I. С. 31. Сходную оценку высказывают и другие современники и участники событий (см., например: Benes E. Smysl Ceskoslovenské revoluce. S. 17–18).

Вернуться

19

Сазонов С. Д. Воспоминания. С. 373–389.

Вернуться

20

Filasiewicz S. La question polonaise pendant la guerre mondial. P. 27–28.

Вернуться

21

Архив полковника Хауза. М., 1937. Т. II. С. 99, 138.

Вернуться

22

Станковић Ђ. Никола Пашић, савезници и стваранье Jугославиjе. С. 193–201.

Вернуться

23

Masaryk T. G. Svetova revoluce. S. 111–112.

Вернуться

24

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. Т. I. С. 38–53.

Вернуться

25

Sokolnicki M. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 463, 465.

Вернуться

26

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне. С. 316–317.

Вернуться

27

SokolnickiM. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 474.

Вернуться

28

Ibid. S. 13–15. Немецкие же мемуаристы-военные, в частности генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, Э. Людендорф, начальник штаба Восточного фронта генерал Макс Гофман после 1918 г. опровергали утверждение, что армия стала инициатором создания польского государства. (См., например: Hoffmann M. Wspomnienia (Wojna wśród niewykorzystanych sposobności). Warszawa, 1925. S. 123).

Вернуться

29

Sokolnicki M. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 16–17, 477–481.

Вернуться

30

SokolnickiM. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 481.

Вернуться

31

Гуммерус Г. Украша в переломш часи. Ш1сть м1сяц1в на чол1 посольства в Киеве Таксон, 1997. С. XII, 49–50. В межвоенный период сходную политику пыталась вести Польша, создавшая и финансировавшая организацию нерусских эмигрантов из России «Прометей». (См., например: Mikulicz S. Prometeizm w polityce II Rzeczypospolitej. Warszawa, 1971; Матвеев Г. Ф. Российско-украинский конфликт в планах польской дипломатии и военных кругов в межвоенный период // Россия – Украина: история взаимоотношений. М., 1997; Симонова Т. М. «Прометеизм» во внешней политике Польши. 1919–1924 // Новая и новейшая история. 2002. № 4).

Вернуться

32

Filasiewicz S. La question polonaise pendant la guerre mondial. P. 80.

Вернуться

33

Ibid. P. 80–81.

Вернуться

34

WiniarskiB. Międzynarodowość sprawy polskiej. S. 30.

Вернуться

35

Filasiewicz S. La question polonaise pendant la guerre mondial. Р. 118.

Вернуться

36

Sokolnicki M. Polska w pamiętnikach Wielkiej wojny. S. 401–408.

Вернуться

37

Архив полковника Хауза. С. 125.

Вернуться

38

Архив полковника Хауза. С. 227.

Вернуться

39

Там же. С. 192–193.

Вернуться

40

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М., 1935. Т. III. С. 52–53.

Вернуться

41

Ллойд Джордж Д. Правда о мирных договорах. С. 55, 58–59.

Вернуться

42

Чернин О. В дни мировой войны. Мемуары. М.; Пг., 1923. С. 189.

Вернуться

43

Masaryk T. G. Svetova revoluce. S. 148.

Вернуться

44

Чернин О. Указ. соч. С. 236–237; Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. М., 1935. Т. IV. С. 172.

Вернуться

45

Архив полковника Хауза. C. 316–318.

Вернуться

46

Там же. С. 328–329.

Вернуться

47

Ллойд Джордж Д. Военные мемуары. Т. IV. С. 173.

Вернуться

48

Австро-Венгрия в административно-территориальном отношении делилась на Цислейтанию и Транслейтанию – земли «по эту и по ту сторону» реки Лейты. Транслейтания включала в себя земли Венгерского королевства, Цислейтания – все остальные (Австрийские земли, Земли короны Св. Вацлава, Галицию, Буковину и др.).

Вернуться

49

Макарчук С.А. Этносоциальное развитие и национальные отношения на западно-украинских землях в период империализма. Львов, 1983. С. 48–49.

Вернуться

50

Михальський Ю. В. Польські політичні партії та українське питання в Галичині на початку XX століття (1902–1914). Львів, 2002. С. 121–122.

Вернуться

51

Михальський Ю. В. Польські політичні партії. С. 128–129.

Вернуться

52

Левицький К. Історія політичної думки галицьких українців 1848–1914. Львів, 1926. С. 549–551.

Вернуться

53

Макух I. На народшй службе Детройт, 1958. С. 169.

Вернуться

54

Obstrukcja ruska w Sejmie // Kurjer Lwowski. 1910. 20 X. N. 486. S. 1.

Вернуться

55

Jaworski W. L. Listy z sejmu. R. 1910. Kraków, 2010. S. 92–93.

Вернуться

56

Witos W. Moje wspomnienia. Warszawa, 1981. S. 278; Макух I. На народшй службе С. 170.

Вернуться

57

Witos W. Moje wspomnienia. S. 278; Макух I. На народшй службе С. 170.

Вернуться

58

Obstrukcja ruska w Sejmie // Kurjer Lwowski. 1912. 12 I. N. 16. S. 2.

Вернуться

59

Witos W. Moje wspomnienia. S. 278.

Вернуться

60

Левицький К. Украгнсью полгтики. Льв1 в. 1937. Ч. 2. С. 48–49.

Вернуться

61

Bobrzyński M. Z moich pamiętników. Wrocław; Kraków, 1957. S. 219–220.

Вернуться