Екатерина Бакулина
Женщины принца Сигваля

1. Оливия, трофейная принцесса

На его шее – огненная птица.

Ожог. Маленькими черточками, словно кто-то раз за разом прикладывал тонкий раскаленный предмет, может быть, острие ножа, рисуя перышки. Не слишком умело, не слишком уверено, в одних местах следы остались довольно бледные, розовые, в других – до жутких лопнувших волдырей.

На это невозможно смотреть, неприятно, неприлично, пробирает до дрожи, но не смотреть не выходит, взгляд так и тянется. Тем более, что принц даже не пытается свою птицу прикрыть. Ведь мог бы надеть сорочку с воротником повыше или, хотя бы, повязать на шею платок…

Вчера на нем был платок…

Приличия принца не заботят.

Оливия все пытается отвести взгляд, но…

Слева тонкая длинная шея птицы и хохолок, доходящий почти до уха. Ниже, ближе к ключице раскинулись крылья. Туловище и хвост уходят куда-то глубоко под одежду, на грудь.

Если представить каково это – становится дурно.

Вряд ли его пытали.

Но для забавы – слишком жестоко.

И стоит он слишком близко.

Чуть уловимый запах мускуса, лошади и пряных луговых трав… и утреннего тумана. Принц только что вернулся с прогулки, ранним утром, и, не желая ждать – собрал их здесь.

– Рад встрече с вами, Оливия, – у него неожиданно мягкий, приятный голос. Обычный голос обычного человека, и за этими словами – лишь вежливость и капелька любопытства. Совсем капелька.

Оливия молча делает легкий реверанс.

Он смотрит.

У него старый шрам на пол лица, через бровь на щеку. Он и без того не красавец.

Но его взгляд прожигает насквозь, у Оливии нестерпимо горят щеки. Под этим взглядом она чувствует себя совершенно голой и беззащитной… прямо тут, в тронном зале, рядом с сестрами и отцом, в окружении придворных, при полном параде. Но он смотрит так, словно кроме них двоих никого в целом мире нет.

Интересно, каждая женщина думает, что он так смотрит именно на нее?

На губах принца безмятежная светская улыбка…

Увидев его впервые, Мария, младшая сестра, даже удивилась. «Это тот самый Сигваль? Я думала, он старше и… выше». Но Мария почти девочка, она не смогла правильно оценить.

Этот человек наголову разбил войска их отца, что не удавалось пока никому, прошелся по всей Бейоне всего за два месяца, и едва не сжег Лурж. Только милость Господа спасла их от огня. Милость, и еще готовность отца идти на любые уступки.

Увидев его впервые, вчера вечером, когда Сигваль только въезжал во двор, старшая сестра, Каролине, мечтательно облизнулась. «У человека с такими стальными яйцами должен быть по-настоящему стальной член. Мне уже не терпится проверить». Но Каролине можно. Остайнский принц приехал сюда за ней, чтобы увезти ее и сделать своей женой. Она проверит.

Но смотрит сейчас принц не на Каролине.

– Оливия, посмотрите на меня? – говорит мягко.

Ему в глаза. Нужно всего лишь поднять от птицы взгляд … Он стоит так близко, что Оливия легко может разглядеть его широкие светлые брови и такие же светлые пушистые ресницы. Он выше совсем немного, не нужно задирать голову. Близко. Можно разглядеть даже, как волоски на левой брови чуть свернулись и спеклись от жара, и ресницы чуть-чуть… Под глазом на щеке – еще один тонкий ожог. И глаз немного красный, но почти незаметно, только вблизи.

Сердце бьется пойманной птицей – неровно и отчаянно.

Нет… у принца красные глаза, но не из-за тех игр с огнем, в которые он играет. Он просто устал, вымотался и хочет спать. На мгновение это вдруг так отчетливо проступает под маской непробиваемого циничного спокойствия и уверенности в себе. Сегодня ночью принц вряд ли спал много, рано встал, и это после дальней дороги. Он всего лишь человек.

Обычный человек. Но он отлично держится.

И Оливия невольно улыбается ему, едва заметно, уголками губ.

Сигваль замечает эту улыбку, ловит и улыбается в ответ. Легко и открыто, как улыбался вчера, когда она еще не знала, кто он, думала – один из рыцарей свиты, когда наткнулась на него в длинных коридорах замка, и он просил показать дорогу. Она показала, проводила немного, до лестницы, он шел рядом, улыбался и нес какую-то дурь о закатах над Райной… Всего немного, потом они разошлись, и каждый направился по своим делам. Тогда это ничего не значило.

Когда он улыбается – у него непостижимо меняются глаза. Теплеют.

Мгновение. Пара ударов сердца, и наваждение исчезает.

Он отворачивается. Делает шаг в сторону мимо Каролине. И Оливия только сейчас замечает, как Каролине злится.

– Я хочу поговорить о вашей дочери, – говорит он громко, отцу.

– Я слушаю, ваше высочество, – соглашается тот.

Отец Оливии, король Хеймонд, на высоком троне, на возвышении, в золоте и парче… Сигваль стоит у подножия, он мальчишка рядом с королем, одет скорее для утренней прогулки, чем для официального приема… И все же, ни у кого здесь нет сомнений, что распоряжаться имеет право именно Сигваль. Сила на его стороне, остальное – не в счет.

– В прошлый раз мы решили, что я возьму в жены вашу дочь, – говорит Сигваль, спокойно и властно. – Но не решили – какую. Я возьму Оливию.

– Что? – отец удивляется, кажется, он ослышался. – Но почему?!

– Я так хочу, – говорит Сигваль без всякого выражения. Это просто факт.

Каролине бледнеет, ей тоже поверить нелегко, она так ждала…

– Мне казалось, мы говорили о Каролине, – еще пытается отец.

– Говорили. Я сказал, что подумаю. И подумал, – он поворачивается к принцессе. – Простите, ваше высочество, но брак это серьезный шаг. Благодарю, что помогли мне сделать выбор.

Холодно, равнодушно, вежливо. По-деловому.

Каролине вспыхивает.

– Да как ты можешь?!

– Могу, – говорит Сигваль. – Не стоит орать.

– Ты не имеешь права так со мной поступать! Ты обещал! Ты говорил мне! – в глазах Каролине слезы и ненависть, она даже бросается вперед, пытаясь влепить Сигвалю пощечину. – Не имеешь права так поступать!

Он перехватывает ее, ловит за запястье. Крепко держит.

– Имею право, – говорит холодно. – Мне не понравилось. И я не обязан терпеть это всю жизнь.

Каролине отчаянно дергается в его руках.

Он не говорит прямо, но сложно не понять. Сегодня ночью Каролине спала с ним. И ему не понравилось. Так унизительно.

Отец каменеет, вцепившись в подлокотники трона.

– Все – вон отсюда! – командует Сигваль придворным. – И ребенка заберите тоже.

Он кивает на стоящую рядом Марию.

– Я не ребенок! – горячо возмущается она. – Я принцесса Бейоны и уже взрослая! И если вы, ваше высочество, хотите отказаться от моей сестры, то, может быть, я…

– Хватит, – прерывает Сигваль. – Ты тоже рассчитываешь стать моей женой? Какого черта? Мне нужна жена сейчас, а не когда ты подрастешь.

– Я уже взрослая, – настойчиво повторяет Мария, без страха смотрит ему в глаза. – Я уже способна зачать ребенка!

Марии пятнадцать.

Сигваль морщится.

Он все так же стоит, сжимая запястья Каролине, но словно не замечая этого.

Качает головой.

– То, что из тебя уже льется кровь в определенные дни, не делает тебя взрослой, – терпеливо объясняет он. – Ты еще многого не понимаешь в жизни. И совсем не знаешь меня. И если узнаешь ближе – ужаснешься. Просто потому, что многие вещи ты пока не готова понять. И принять – тем более. Ты еще девочка, а девочкам не место в моей спальне. Мне нужна женщина. Для взаимного удовольствия. А чтобы бережно держать за ручку и утирать сопли – мне хватает сестер. И… Мария, ты обязательно найдешь свое счастье. Чуть позже… – он замолкает ненадолго, рассчитывая, что она сейчас сама все поймет и уйдет. Но Мария не уходит. – Все, пошла отсюда, – Сигваль кивает ей.

Мария обиженно поджимает губы и смотрит на отца, ища поддержки.

Но отец не поддержит сейчас, он только качает головой.

И Мария, наконец, подчиняется.

Зал пустеет.

Только они вчетвером.

– Ублюдок! – злобно шипит Каролине сквозь зубы. – Ты унизил меня при всех!

Сигваль снова морщится, отталкивает ее от себя и сам отступает на шаг.

– Нет, – говорит холодно. – Ты сделала это сама.

Каролине неудержимо трясет, кажется, она готова убить его.

– Потому, что я пришла сама?! Я верила тебе! Я…

– Нет, – прерывает Сигваль. – Не потому. Я никогда не бываю против, если женщина сама проявляет инициативу. Если она хочет получить удовольствие и узнать меня получше – это отлично. Я только за. Тем более, если она так охуительно прекрасна!

Сигваль ухмыляется, окидывая Каролине сальным оценивающим взглядом. Она действительно невероятно хороша, ей нет равных при дворе. Но сейчас, она так некрасиво жалко краснеет, бледнеет под его взглядом, ее губы дрожат.

– Я хочу дать тебе совет, Лине, на будущее, – ровно и тихо говорит Сигваль, так, что, пожалуй, за десяток шагов уже не слышно. – На тот случай, когда ты все же найдешь себе подходящего человека в мужья, – держи язык за зубами. По крайней мере, до свадьбы. А лучше – всегда. Потому, что это, блядь, пиздец! Если ты, блядь, уже в первую ночь так выносишь мозг, то мне даже страшно представить, что будет дальше. Никогда, ни при каких обстоятельствах, а уж тем более в первый раз, не начинай рассказывать, как ты все отлично понимаешь, какая ты проницательная, разумная, и сейчас прямо всем расскажешь, как надо поступить. Потому, что ты не понимаешь нихуя. От тебя никто не ждет этого понимания. Да, блядь, сдалось оно мне? Все, что было нужно, это вовремя заткнуться. Особенно, когда тебя вежливо просят. А уж когда просят невежливо – тем более. И не лезть своими куриными мозгами и куриными лапами незнакомому человеку в душу. Не копаться там. И не рассказывать, как человек без твоего ценного мнения всю жизнь был неправ. Тебе понятно?

– Ты ублюдок! – Каролине белеет, словно сейчас упадет в обморок, у нее почти истерика. – Что такого я сказала тебе? Что я сделала? Я всего лишь спросила, что за сука так разукрасила тебя? Какой тварью надо быть, чтобы вытворять такое?! Ты просто больной урод! Да мне стало страшно! А если ты решишь сделать такое со мной?! Она хотела выжечь тебе сердце? Ты хотел умереть? Что это? Ты ненормальный! Я, всего лишь, пыталась посочувствовать тебе, а ты! Ты связал меня, заткнул рот и оттрахал, как шлюху! Я даже стерпела! Я… Но вот сейчас… За что?!

Сигваль устало вздыхает.

– Еще раз, Лине. Последний раз. Ты открываешь свой нежный ротик только в двух случаях. Когда хочешь так сладко и горячо стонать, показывая, насколько тебе приятно. Это восхитительно, от твоих стонов встанет даже у мертвого. И еще – если захочешь взять член в рот и облизать его. Тут все тоже отлично. Во всех остальных случаях, ты только улыбаешься и киваешь. И, блядь, молчишь.

– Ублюдок! Тебе не жена нужна, а шлюха! Чтобы трахать ее, и чтобы она не смела и слова сказать!

– Шлюх мне хватит без тебя. И новая – ни к чему. Мне надоело, Лине. Еще одно слово, и я свяжу и выебу тебя прямо во дворе. Моей репутации это не повредит. А тебе – решай сама. Могу поспорить, ночью тебе даже понравилось.

В последних словах – едкий сарказм.

Один вдох и один выдох.

Поворачивается к Оливии.

– Хочется сказать, что мне жаль, – говорит он. – Но, пожалуй, даже к лучшему, что ты слышишь все это. Так точно не будет иллюзий на мой счет. Иллюзии – это зло. Вот только не знаю теперь, стоит ли спрашивать: хочешь ли ты выйти за меня замуж?

– Нет, – тихо говорит Оливия, потрясенно. – Не хочу.

– Боюсь, у тебя нет выбора.

– Это чудовищно, – так же тихо говорит она.

– Да, – соглашается он.

– Она так ждала тебя… – Оливия и сама не может понять, для чего говорит это. Сейчас ее тоже так… сгоряча…

Сигваль зажмуривается на мгновение, до хруста сжимает зубы.

Потом снова смотрит на нее, глаза в глаза.

– Мне жаль, – говорит шепотом.

– Мне тоже.

Оливия поворачивается к нему спиной, даже не думая спрашивать разрешения. И идет прочь. И он даже не думает остановить.

– Три дня! – только бросает королю. – Подготовьте все, что нужно. Через три дня мы уезжаем. Я забираю ее.

2. Ингрид, обнаженная леди

Еще до поездки в Бейону, до Оливии.

За две недели до.

Той птицы на шее еще нет.

Когда Ингрид видит, как он выходит из Малого Зала Совета, один, как идет, резким рваным шагом, словно слегка пьяный, и слепо утыкается в стену, упираясь в нее вытянутыми руками, наваливаясь, словно желая сдвинуть, глухо и страшно рычит… Понимает, что выбрала удачный день.

Когда он со всей дури лупит каменную стену кулаком, потом еще раз и снова, словно пытаясь разнести все к чертям. И еще раз, даже не чувствуя, как содраны костяшки, и по пальцам течет кровь – она понимает, что лучшего момента и не найти.

Сейчас.

Только осторожно.

Он словно раненый зверь – уязвим, но безумно опасен. Одно неверное движение, и убьет.

Это возбуждает. Безумно возбуждает.

Она идет к нему через весь пустой зал тихо и мягко, словно кошка. Крадучись.

Он все равно слышит, хотя до последнего момента не подает виду. Да Ингрид и не сомневается…

Он разворачивается к ней резко, когда ей уже кажется, что удалось, когда протягивает руку, чтобы коснуться его плеча.

Резко разворачивается всем корпусом.

Но не хватает ее за руку, хотя, по идее, должен был. После всех разборок и криков, после всех выяснений отношений с отцом, после открытых и молчаливых войн с этим лордами, советниками, торгашами и кредиторами, кто-то мог захотеть воткнуть нож ему в спину. Легко. Странно, что до сих пор жив, он же мешает им всем.

Но он открывается. Не перехватывает, а открывается наоборот. Если бы нож был у Ингрид в руке, она легко бы воткнула ему под ребра.

Несколько долгих мгновений они смотрят друг другу в глаза. Изучая.

Вблизи он нравится Ингрид еще больше. И эта смесь силы, взведенного до предела напряжения, ярости и… отчаянья.

И то, что она хочет ему предложить – он сейчас примет так же, с открытым сердцем. Или убьет ее за такие предложения. В любом случае не отвернется равнодушно. Ему нужно выплеснуть ярость, скопившуюся внутри, так или иначе. Ярость и боль.

Она улыбается ему… или, скорее, своим мыслям о нем, чуть кривовато.

Делает шаг вперед, дотронувшись, положив руку ему на плечо. И сама подается к нему, прижимаясь, раньше, чем он успевает отстраниться. Хотя, если бы он захотел, то успел бы, Ингрид видела, как он двигается, когда хочет – стремительно. Видела, как он дерется.

И, прижавшись к плечу, чувствует, как колотится его сердце. Но не от ее близости, конечно, а от того порыва, бросившего его ломать каменные стены. Еще не улеглось.

Замирает.

– Кто ты? – хрипло спрашивает он.

– Ингрид.

Он хмыкает с таким выражением невозможной усталости, словно говоря: как же все эти течные суки достали меня!

– И что же ты хочешь? – спрашивает, тем не менее.

– Хочу, чтобы ты выпорол меня, – говорит Ингрид. – Плетью. До крови.

Смотрит, как отчаянно бьется жилка на его шее.

Он хмурится. Недоверчиво дергает бровью, словно сомневаясь, что расслышал правильно.

Тогда она берет его за руку, ту, которой он бил о стену, поднимает, слизывает с пальцев кровь.

– Выпороть? Тебя? – говорит он.

– Да, – говорит она. – Меня это возбуждает. Немного боли и немного ласки потом.

Поворачивает его руку и берет пальцы в рот, обхватывая губами, медленно… Горячая кожа и горячая соленая кровь.

– Нет, – говорит он, но руку не отбирает. И, значит, все правильно.

Она облизывает, целует кончики пальцев.

– Тогда я выпорю тебя, принц Сигваль, – говорит тихо. – Больно. Но это поможет тебе расслабиться. Нам обоим поможет. И это лучше, чем лупить кулаками стену.

Он усмехается.

– Есть и другие способы.

– Да? – она делает вид, что не понимает. – Ты собирался напиться?

И всем телом прижимается к нему, трется, чувствуя, как его член уже встал, и какой он горячий и твердый… так быстро.

– Нет, – говорит Сигваль, почти с сожалением, – я не могу напиваться, завтра утром у меня дела.

– Тогда что нам еще остается? – задумчиво и тягуче спрашивает Ингрид. – Пить и трахаться. Какие еще варианты? Хочешь, можешь взять меня прямо здесь, для начала. А потом мы решим.

Прижимается и касается губами его шеи, вдыхая его запах. Боже, еще немного, и она потеряет голову… Рано…

– Прямо здесь? – спрашивает он.

– Да.

Огромный проходной зал. В любое мгновение сюда могут войти. А, может, даже сейчас кто-то наблюдает за ними.

Но Ингрид не боится. Ей давно нечего терять.

И она хочет этого.

– Хм-м…

Он берет ее за талию, впервые прикасаясь к ней сам. Чуть отстраняет от себя. Разглядывает, размышляя. Потом отпускает, делает шаг в сторону, и вокруг нее.

Останавливается за спиной.

– Я хочу снять с тебя платье, – говорит он, но это не вопрос, а просто объявление намерений. – Хочу видеть тебя голой.

– Снимай.

Без колебаний.

Она не видит, но слышит, как он достает нож. Невольно вздрагивает. Но он только режет шнуровку, не желая развязывать, надрезает сверху край и разрывает, сдергивая. Потом так же стаскивает с нее нижнюю юбку, сорочку…

Ингрид остается в одних чулках… а, нет, еще туфли.

Голая, в огромном зале.

Такое острое отчаянное чувство беззащитности.

Он кладет ей руки на талию, с боков, медленно ведет вниз, по бедрам. С легким нажимом. Она чувствует, какие у него грубые, шершавые ладони, с мозолями от оружия. Это неожиданно возбуждает – вот именно это. Тепло и тяжесть его рук. Тепло его тела, совсем рядом. До трепета.

Потом… одна его рука остается лежать на бедре, другая поднимается вверх и самыми кончиками пальцев – по позвоночнику, между лопатками, к пояснице и ниже…и между ног, не останавливаясь, внутрь. Словно он проверят – готова ли она. Да… Чувствуя его пальцы в себе Ингрид нетерпеливо стонет, прикусывает губу и чуть подается к нему. Упирается руками о стену.

Он тихо усмехается, с пониманием. И эта усмешка, сама по себе, обжигает, как плеть.

– Сейчас, – говорит ей на ухо, в его голосе – сарказм, его дыхание она чувствует кожей.

Он расстегивает штаны…

Легкое, горячее прикосновение… и вдруг так резко он насаживает ее на себя, сразу и до упора, что Ингрид теряет равновесие, руки соскальзывают, едва не падает.

Она бы сейчас с размаху ударилась о стену головой от этого толчка, но он успевает подставить ладонь. И лбом о его ладонь.

– Тихо, – говорит он, и сарказма больше нет, только чуть-чуть иронии, мягко. – Держись лучше.

Но руку не убирает. Такое простое проявление заботы… что щемит сердце.

И Ингрид невольно упирается в эту руку головой, прижимаясь к ней, не желая терять, и в стену руками, и еще больше подается на него, хотя кажется, глубже уже невозможно. Все это почти нереально.

Другой рукой он обхватывает ее живот, помогая ей, и сам начинает двигаться. Немного плавно назад и резко вперед. Вбиваясь в нее. И все быстрее, так, что подкашиваются ноги и темнеет в глазах. Ингрид стонет, потом кричит. Ее стоны эхом отдаются в пустом зале. Потом, почти безотчетно, когда даже кричать не хватает сил, вцепляется в его руку зубами, пытаясь хоть как-то удержаться. И где-то тут ее накрывает. Она еще напряженно выгибается в его руках, и обмякает, совсем без сил. Она бы упала, если бы не он.

Немного времени, чтобы отдышаться и прийти в себя. Его дыхание ей в ухо, его жесткая, колючая щека осторожно трется о ее шею. Щекотно. Почти с нежностью. Его горячее семя течет по ее ноге… значит, он кончил не в нее. Смешно. Хочется сказать, что он может не волноваться, бастардов она ему не родит, у нее не будет детей… Но сейчас нет сил на это.

Сигваль осторожно, медленно вытягивает руку из-под ее лба, немного трясет ей, и тихо, почти со смехом шипит сквозь зубы.

– А ты отлично кусаешься.

Становится немного стыдно. Ингрид только сейчас понимает, что прокусила до крови ту руку, которая защищала ее, которой он бил в стену.

– Прости, – говорит растерянно.

– Ничего, – соглашается он. – Кажется, ты хотела выпороть меня? Еще не передумала?

– Тебе не хватило?

– Не хватило, – все так же соглашается он.

Смеется, тихо и почти весело. Он готов поддержать ее игру.

3. Ингрид, вино и плеть

– Вот, держи, – он снимает кафтан и надевает на нее. Ингрид послушно просовывает руки в рукава. – А то замерзнешь.

Ее платье он бесповоротно порвал.

Мелькает трусливая мысль – подобрать и попытаться натянуть хоть нижнюю юбку, не бегать тут с голыми ногами. Но это будет неправильно. Нечестно в той игре, что она затевает сама.

– Идем, – Сигваль застегивает на ней одну среднюю пуговку, чтобы кафтан не распахивался, и улыбается. Ему нравится.

– Сейчас, подожди… – она чуть не забыла.

Плетка. У нее была под платьем, спрятанная на груди. Он сдернул платье, и плеть тоже куда-то упала.

Наклоняется к вороху одежды, достает. Тонкая, но достаточно жесткая, четыре хвоста намотаны на рукоять… и рукоять, костяная, в форме члена, очень реалистично.

– Дай-ка, – Сигваль заинтересованно протягивает руку.

Ингрид отдает.

Он расправляет, примеряет к руке, ухмыляется, разглядывая рукоять. Хвосты плетки проклепаны маленькими стальными коготками. Не слишком острыми и не слишком тяжелыми, но весьма чувствительными при ударе.

– И ты хотела, чтобы вот этим – тебя? – в его голосе недоверие. Да – больно. И при хорошем ударе коготки сдирают кожу, Ингрид знает это прекрасно. И он тоже видел, в каких шрамах ее спина.

– Я хотела этим – тебя, – она улыбается в ответ, с вызовом.

Сигваль качает головой, в такт каким-то своим мыслям.

– Хорошо, – говорит он. Сматывает вокруг рукояти, отдает ей. – Идем.

И не дожидаясь, не оглядываясь, поворачивается и идет сам. Широким размашистым шагом, не заботясь о том, пойдет ли Ингрид за ним. Он не сомневается. Она бежит, проклиная все на свете, не поспевая. Потом, плюнув, снимает туфли, так бежать за Сигвалем куда удобнее.

Больше всего мечтая, чтобы им встретилось по пути как можно меньше людей…

Но люди встречаются. И не только слуги, но и… два молодых дворянина, слегка навеселе, присвистнув, провожают их взглядом, и еще… леди Розамунда, с которой только утром Ингрид сидела в саду, беседуя о благочестии. И Сигваль даже останавливается поцеловать ручку и пожелать леди доброй ночи, сказать какую-то изящно-куртуазную чушь… скотина… И даже встает так, чтобы Ингрид, невольно дернувшаяся спрятаться за его спину, спрятаться больше не может. В одном мужском кафтане на голое тело – это слишком очевидно, с туфлями в одной руке, и с плеткой в другой.

Хорошо. Ингрид будет сильной. Это ее игра, она начала. Ей нечего терять.

Не краснеть.

И Ингрид сует плеть подмышку, так, что головка костяного члена отчетливо торчит, и решительно делая шаг вперед, берет Сигваля под руку.

– Нам пора, дорогой, – говорит, надеясь, что голос не подведет. – Пожелай этой благочестивой леди спокойной ночи.

И голос не подводит, выходит нежно и немного томно. А в Сигвале Ингрид почти уверена. Внезапно – уверена, сейчас он не подставит ее.

Розамунда зеленеет, кажется, благочестивую леди хватит удар. Это невообразимо приятно.

Сигваль усмехается. Нет, у него совершенно не меняется лицо, все та же правильная светская улыбка. Ингрид скорее телом чувствует, как он вздрагивает от подступающего смеха.

– Прошу простить нас, – невозмутимо говорит он, – но моя леди слишком горяча, чтобы заставлять ее ждать. Доброй ночи.

И легкий поклон Розамунде.

Потом целует Ингрид в висок.

– А ты мне нравишься, – говорит тихо.

Дальше они идут под руку, до самых дверей спальни. Молча. Как бы там ни было, ему не до пустых разговоров сейчас, и мыслями он далеко не здесь. Даже притом, как уверено держит Ингрид за руку, притом, как легко и непринужденно соизмеряет свои шаги с ее. Это всего лишь привычка…

От его близости колотится сердце.

Его спальня…

Первое, что бросается в глаза – огромная кровать. Чтобы сразу прояснить для всех приоритеты принца.

В глубине у окна: стол, заваленный бумагами, полки с книгами – кажутся почти незаметными.

– Хочешь вина? – гостеприимно предлагает Сигваль.

– Да.

Рядом на столике – кувшин и два бокала.

Он сам наполняет один, потом второй. Делает небольшой глоток и словно к чему-то прислушивается. Потом отдает Ингрид второй.

– Хорошее вино? – спрашивает она.

Кажется, за тем, как он пробует, стоит что-то большее.

– Сойдет, – отвечает небрежно, улыбается. – Твое здоровье.

Первым выпивает до дна, словно воду.

Ингрид неторопливо пробует. Хорошее вино, насыщенное и терпкое.

Сигваль выжидающе смотрит на нее.

Ну же… Именно за этим она и пришла.

– Я хочу, чтобы ты разделся, – говорит принцу.

– Хорошо, – соглашается он.

Ставит бокал на столик, садится на край кровати, стаскивает сапоги. Он раздевается так спокойно, не напоказ, словно один в комнате, словно сейчас все снимет и завалится спать голым. Даже не глядя на Ингрид… То есть… один только быстрый взгляд, такой, что у нее разом подкашиваются ноги. Взгляд, с полным циничным пониманием происходящего.

Ингрид делает судорожный глоток, слишком быстрый, такой, что едва удается удержаться, чтобы не закашлять. И понимания на лице принца неуловимо становится больше. Ему весело.

Он раздевается и подходит, останавливается рядом, словно давая Ингрид возможность разглядеть его.

Вот что в нем? Он чуть выше Ингрид, у него широкие плечи и широкая грудь, жилистые руки. На груди волос не много, но живот весь зарос светлой кудрявой шерстью. Его член недвусмысленно торчит вверх, выдавая все возбуждение принца, но лицо убийственно спокойно… У него крепкие ноги, а на его теле добрая дюжина шрамов. Вот так, голый, он выглядит не лучше и не хуже любого молодого мужчины, проводящего на войне и в седле больше времени, чем в собственной постели.

Его сила чувствуется без сомнений.

И что-то такое в осанке, в развороте плеч… Его глаза… Его взгляд – вот что важно.

Он забирает у Ингрид бокал, ставит на пол. Плетку тоже забирает, сует себе подмышку, потом расстегивает пуговку кафтана на Ингрид. Раздевает ее. Бросает камзол на пол и возвращает плеть.

Все это зачаровывает.

– Ну и? – говорит требовательно.

Ингрид вздрагивает. Наваждение… Облизывает губы.

– Я хочу связать тебе руки, – почти с усилием говорит она.

– Нет.

На мгновение становится страшно – он отказывается.

– Ты боишься? – еще пытается она.

Сигваль улыбается, обезоруживающе.

– Не пытайся поймать меня подначками, – говорит он. – Мне не нравится, когда меня пытаются связать. Я не хочу. Но могу пообещать тебе, что не дернусь и не попытаюсь остановить, пока ты сама не захочешь. Даже если ты решишь забить меня до смерти.

Улыбается. Словно это шутка.

Он принимает ее игру, ничего не спрашивая. Вот только власти над собой он не дает, лишь свою милость.

И спорить – не выйдет.

– Хорошо, – его волю приходится признать. – А на колени ты встанешь?

Вместо ответа, Сигваль молча опускается на колени перед ней. С прямой спиной. Просто демонстрируя, что он готов сделать это.

Хорошо…

– Не здесь, – говорит Ингрид. – Тебе нужно будет за что-то держаться. Давай, у кровати.

Да? Нет? Сердце колотится.

Он соглашается, поднимается на ноги. Подходит к кровати и встает на колени рядом, опираясь руками. Спиной к ней.

Вот и все. Вот то, ради чего Ингрид пришла сюда. Только она думала, что это будет иначе, что будет… больше похоже на месть. Но мести не выйдет. Он слишком другой. Слишком…

Сейчас не время думать об этом. Потом…

Иначе она не сможет.

Плеть в ее руке.

Ингрид встряхивает, разворачивая хвосты. Короткий резкий замах в воздухе – отдается щелчком.

Принц ждет.

И все же, Ингрид не может удержаться, чтобы вначале не дотронуться до его спины. Нежно. И он почти неуловимым движением выгибается под ее пальцами, тянется за ними. Так, словно на самом деле ждет лишь нежности.

Что-то до боли сжимается в животе.

Нежности не будет. Не с ней. Нет.

Сейчас…

Она выпрямляется, отступая на шаг, кусая губы. Короткий замах. И со всем чувством, что есть, проходится плетью по его спине. Чтобы наваждение развеялось окончательно, чтобы почувствовать это…

И… ничего.

Красные полосы вспухают разом, но ни единого движения, ни единого стона. Сигваль все так же, почти расслабленно, стоит на коленях, опираясь ладонями о кровать. По его плечу, там, где зацепился коготок, течет алая капелька крови.

В это сложно поверить.

И чтобы поверить, Ингрид бьет снова. И еще раз. И еще. Так сильно, как только может, до ломоты в плече.

И ничего.

Настолько, что пронзает обида. Кажется – ее обманули. Не может так быть.

Когда она, еще совсем недавно, хлестала плетью Ансура, у него были связаны руки, он извивался и стонал, наслаждаясь этим сам и даря наслаждение ей, это было так удивительно сладко, что Ингрид едва не кончала от ощущения собственной власти над ним, своей силы и вседозволенности. Она делала это медленно, с оттяжкой, упиваясь каждым движением… Вот только стонов Ансура ей не хватило. Это была слишком игра, вполсилы. Она хотела большего.

Когда-то Ингрид истошно орала под этой плетью сама. Правда, это совсем не было игрой.

Бить Сигваля почти так же, как бить каменную статую в саду. Настолько никак, что кажется глупым.

Это поднимает в ней безумную ярость, но не наслаждение.

Она пытается еще, хочется пробиться. Хочется выбить из него хоть что-то. Так невозможно! Ну, пожалуйста!

И в запале, каким-то неровным обратным движением плетка задевает ей по ноге.

Ингрид вскрикивает. Это помогает немного опомниться.

Сигваль поворачивается на ее стон.

– Ты что, совсем не чувствуешь боли? – почти всхлипывает она.

– Чувствую, – хрипло говорит он.

Так хрипло, что… Да все он чувствует. Лоб мокрый от пота. Вздувшиеся вены на руках, и руки от напряжения мелко подрагивают, белые пальцы судорожно сжаты.

– Ты не стонешь! – словно оправдываясь, говорит она.

– Это обязательно?

Да, мать твою! Иначе, какой тогда в этом смысл?

Вместо ответа, она бьет снова. Почти истерично.

И бросает плеть.

Хватит! А то она убьет его.

– Хватит! Я больше не могу! – и чуть не плачет.

Хочется разрыдаться от отчаянья. Хочется упасть прямо тут на месте.

И она чуть не падает, но Сигваль успевает подхватить ее. Обнять, прижимая к себе. Сейчас по его лицу еще ничего невозможно понять, улыбаться он не в силах. Но голос…

– Ну, что, выплакалась? Или еще нет? – в голосе насмешка.

И хочется убить его. И она бы убила, ударила бы, но он держит крепко.

Только ему и самому тяжело стоять, поэтому заваливает Ингрид на кровать. Мастерски так заваливает, прижимая собой.

А потом он трахает ее. Так жестко и страшно, что она пугается. В какой-то момент паника накатывает так безумно, что ей кажется – он сейчас ее убьет, она кричит, отчаянно дергается под ним, пытаясь вырваться. Но не вырвешься.

И он вдруг замирает, тяжело дыша. Пытается смотреть ей в глаза, хотя Ингрид сейчас не может сосредоточиться, все плывет.

– Отпустить? Ты хочешь уйти? – хрипло спрашивает он.

Безумие.

Абсолютное безумие.

Уйти сейчас, прямо так? И все это закончится?

Он отпустит?

– Нет!

Она не хочет.

– Тогда расслабься, – тихо говорит он, целует в скулу у самого уха. – Дыши.

И все начинается снова. Только без паники, паника уходит. Но все равно остается чувство, что она сейчас умрет. Сердце разорвется, дыхания не хватит… она просто не успевает.

4. Ингрид, откровенность

Ингрид приходит в себя, прижавшись к его груди. Он обнимает ее.

По ее щекам льются слезы. Обычные такие слезы, даже без всхлипов, без особого повода, но не остановить, словно что-то прорвалось и рухнуло разом.

А он, так нереально, гладит ее по волосам. Он даже одеялком успел ее укрыть, чтобы было теплее.

Все тело ломит.

Безумие снова.

– Ну, как ты? – спрашивает Сигваль, утирая большим пальцем слезы с ее глаз.

Ингрид пытается прислушаться к своим чувствам. Но только пустота. Такая звенящая пустота внутри…

– Не знаю, – говорит она.

– Все вышло не так, как ты представляла?

– Да, совсем не так.

Только высказав вслух, она понимает, как вдруг стало легко. Не так. Совсем не так! Но она получила другое, может быть, даже более ценное. Она пока не знает, что с этим делать, но все равно рада, что все именно так.

И еще, ее никто и никогда так не обнимал. От этого хочется расплакаться снова.

– Почему я? – спрашивает Сигваль. – Почему ты пришла с этим ко мне? Какие-то личные счеты?

В его руках тепло, и совсем не страшно об этом говорить. Она ведь ни с кем не говорила.

– Личные. Но не с тобой. Больше всего, я хотела бы сделать это со своим мужем. Но это невозможно. Он уже умер. Я пыталась… с другим… но это не то. Это было хорошо, но мне не хватало. Не до конца. И тогда я решила предложить это тебе. Выдрать плеткой самого принца Сигваля… мне казалось…

Ингрид болезненно усмехается. Все не так.

– Неплохая была идея, – он улыбается в ответ.

– Плохая, – говорит она. – С тобой все неправильно. Тебя не заводит боль, ты сам не получаешь удовольствия от этого. Почему ты согласился?

– Мне стало интересно, – он чуть дергает плечом. – Меня никогда не били плетью, никому не приходило это в голову. Даже розгами в детстве.

– Тебе стало интересно? Вот это вот – ради чистого интереса? Ты теперь месяц на спине не сможешь лежать!

– Да ладно…

Он легко перекатывается на спину, увлекая ее за собой. Пачкая кровью простыни… Немного морщится, его дыхание становится чаще…

– Я переживу, – говорит он, голос не меняется. – Ну и еще, было интересно, как далеко я сам в таких играх могу зайти. Насколько меня хватит.

– Дальше, чем готова зайти я.

Он хмыкает, словно говоря, что и не сомневался.

– Ты ненормальный, – говорит Ингрид.

– Так и есть, – смотрит ей в глаза. – Твой муж бил тебя?

Ингрид зажмуривается, прижимается к его груди. Теперь она лежит на нем, а он обнимает ее, осторожно гладит пальцами по спине.

Говорить больно. Словно раскрывать старые раны.

– Бил. С самой первой ночи, – признается, на выдохе. Немного молчит. – Я была девочкой тогда, наивной и невинной. Я хотела быть ему хорошей женой, родить кучу детишек… Я так верила, что все будет хорошо. А он, в первую же ночь, после пира, решил показать, что со мной будет, если я не буду его слушаться. Мне было так больно и так плохо, я не понимала, за что заслужила такое.

Он слушает, молча и терпеливо.

Она прижимается щекой, слушая, как бьется его сердце – так проще говорить, не глядя в глаза.

Кто бы мог подумать, что все закончится этим – что Ингрид будет плакать на груди у принца Сигваля. Кто бы мог подумать, что такое вообще возможно с ним.

– Сначала было еще ничего, – говорит Ингрид. – Я даже забеременела. И он даже стал относиться ко мне чуть терпеливее. Но потом… Я сама не поняла, что сделала не так. Он вернулся с охоты, и ему не понравилось, как я встречаю его. Он избил меня. И я потеряла ребенка. А потом стало совсем страшно. Он хотел наследника, а я больше не могла, не выходило. Он бил меня. Говорил, я должна понести наказание… Сначала в спальне. Потом прямо во дворе, при всех. Раздевал и бил, и насиловал тоже при всех. Я хотела умереть. А потом он ушел с тобой в Бейону, и я вздохнула с облегчением. А потом он погиб там… и я… Я ненавижу его до сих пор. Я рада, что он сдох, но жалею, что не я сама убила его. Вот так.

Приподнимает голову, смотрит на него.

В глазах Сигваля понимание. Не сочувствие даже, а просто понимание. И тепло.

И от этого становится немного спокойнее. Словно слетает лишнее, уходит…

Так безумно хочется попросить его…

Но она не станет.

Совсем скоро, со дня на день, сюда приедет отец, и ее отвезут в монастырь. Ее вышвырнули из дома покойного мужа, она никому не нужна. Она сбежала сюда, думала… Не важно. Ничего не выйдет. Все уже решено. За нее некому вступиться.

Она могла бы попросить самого Сигваля, вот он, рядом…

Но это будет неправильно.

Она пришла не просить. Она пришла получить то, чего хочет. И он дал ей. Честно. Пусть все вышло совсем не так, но это не важно.

Она не станет.

Не сейчас…

Но только сейчас, вот так, в его руках, невероятно легко поверить, что все будет хорошо, и она под защитой. Что есть человек, который позаботиться о ней.

Это лишь иллюзия. Она больше не глупая девочка, чтобы верить в такое.

Ингрид даже осторожно освобождается из его рук, сползает и ложится рядом.

И он выдыхает… такой невольный искренний вздох облегчения, что даже смешно. Переворачивается на бок, обратно, потом, подумав, ложится и вовсе на живот.

– Болит? – спрашивает Ингрид. Это и так понятно, но хочется услышать от него хоть что-то человеческое, поверить, что ему тоже может быть больно. А то она уже сомневается, что он человек.

– Да-а, – довольно говорит он. – Лупишь ты, что надо.

Потягивается с легким стоном… вот тем самым стоном, которого она так ждала. Потом кладет голову на руки.

– Ну, а тебе? – говорит она, боясь снова вернуться к себе. – Стало легче? Ты был такой злой, когда я встретила тебя. Думаю, хотел кого-нибудь убить.

– Очень хотел. И даже не кого-нибудь, а… Не важно. Но твоя ласка немного помогла мне, – ирония в его голосе, почти насмешка. – Но помогла еще не до конца. Сейчас я, пожалуй, немного отдохну, а потом трахну тебя еще разок. В попу, для разнообразия. И потом, думаю, можно спать.

Так по-хозяйски. Небрежно.

И так, что становится не по себе.

– Еще разок? Да ты просто чудовище!

– Нет, у меня просто был тяжелый день. Так вышло.

Он смотрит на нее, выжидающе.

– А если я не хочу? – осторожно говорит Ингрид.

И даже не потому, что не хочет, а потому, что хочет знать.

– Ты можешь идти, я не держу тебя, – так же небрежно говорит он. – Что-нибудь из одежды… вон там можешь взять плащ, завернуться в него целиком, по самые уши, никто не заподозрит, что ты голая. И иди.

Он так смотрит… Да никуда она не пойдет. Что бы он ни делал с ней.

– Но мне, почему-то кажется, что ты захочешь остаться до утра, – говорит Сигваль. – Не бойся, на этот раз я аккуратно.

– Ты можешь аккуратно? – не очень верит она.

– Я все могу, – уверено говорит он.

5. Ингрид, утренняя нежность

– Завтрак готов…

Проснувшись, Ингрид не сразу понимает, кто лезет к ней обниматься. Это так странно.

Ее целуют в плечо, потом в шею, щекотно трутся щекой о скулу.

– Ну, если вставать не хочешь, я сожру все сам, – с теплой усмешкой.

Она вздрагивает. Едва не подпрыгивает от этих слов. Разворачивается к нему.

Все, что было вчера вдруг разом встает перед глазами.

До паники.

– Не пугайся, это, всего лишь, я.

Сигваль. Всего лишь…

Он обнимает ее, осторожно гладит ладонью живот.

Мальчишка. Удивительно, каким мальчишкой он выглядит с утра. Такой расслабленный и довольный, почти беспечный. Светлые волосы, серые глаза, даже немного веснушек на носу – она и не заметила. Волосы мокрые… Он успел умыться или даже поплескаться вовсю, вон, грудь тоже слегка мокрая.

Он смыл кровь…

И он все еще голый.

От него пахнет нагретой водой и мылом. И жареным беконом еще… или не от него, а просто пахнет, завтрак же принесли.

Едва рассвет.

Бог ты мой, пошевелиться после вчерашнего Ингрид не в силах. Если бы не это – можно было бы решить, что те забавы ей приснились. Или, вернее, что снится сейчас. Снится, как Сигваль нежно и неторопливо обнимает ее, берет в ладонь ее грудь, гладит большим пальцем – чуть-чуть щекотно и так приятно. Даже пугает немного, потому, что так не может быть.

И, наверно, поэтому она…

– Я не хочу завтрак, я хочу спать.

Невольно сжимается, пытаясь подтянуть колени, закрыться…

Боится поверить. Лучше уж сразу.

Если бы она сказала такое мужу, если отказалась идти с ним, он бы ее убил. Самое меньшее – вытащил бы из постели за волосы и…

– Ладно, – соглашается Сигваль, целует в плечико, у него такие теплые губы. – Значит, мы можем не торопиться.

Он гладит ее грудь осторожно, почти задумчиво, обводит пальцем сосок, чуть сжимает, тянется к ней губами, и, точно так же, как пальцем, обводит языком. Медленно… Это кажется так странно… Просто потому, что от Сигваля она ожидает другого. А он ведет пальцами на живот, и под спину, всей ладонью, мягко прижимая к себе. Глубокий вдох. И тело Ингрид само подается к нему, отвечая на эту ласку, непроизвольно, со стоном… Но в голове… в голове почти смятение. Невольное ожидание удара, как только она расслабится.

Но он лишь разворачивает ее к себе. Под себя. Разводит ее ноги, чуть приподнимая, направляя.

Разглядывает ее.

– Ты невероятно красивая, – говорит просто и без затей, от души.

Его ладони скользят по ее коже, так, что хочется выгибаться им навстречу.

А потом Сигваль наклоняется к ней и целует в губы. Все так же искренне, и так горячо. И, вместе с поцелуем, входит в нее, медленно, тоже лаская, наслаждаясь этим движением… Обнимая и прижимая к себе, наполняя собой.

И это вдруг болью отдается в сердце. Едва не до слез.

Ингрид не понимает…

Это больше не похоже на игру, на взаимное удовлетворение, даже на страсть… что-то большее. Пусть мимолетное, но настоящее чувство.

Ингрид не готова.

Нет, она боится. Это чувство не наполняет ее сердце, а лишь отдается звенящей пустотой. Она больше не может любить, даже вот так, на одно утро. После всего, что с ней было – любовь безвозвратно выгорела внутри.

Нежность отдается тоской и тянущей болью.

И то, что происходит сейчас…

– Что это за тюленьи ласки? – говорит она, лишь только он отрывается от ее губ.

Сломать это наваждение.

– Тебе не нравится? – он все еще довольно улыбается, ничего не изменилось, только где-то в глазах…

– Мне нравилось вчера… поживее. А для этого мог бы и не будить меня.

Провокация. Пусть лучше он ударит ее, чем так. Пусть лучше ей будет больно сейчас… потому, что если позволить ему, поверить – то будет в стократ больнее, когда он уйдет.

– Поживее? – его ухмылка становится жестче. Он крепче обнимает ее за бедра, и резко толкается в ней. – Так?

– Еще! – требует она. – Побыстрее.

И он дает ей еще. И резче, и глубже… больнее. Так же, как вчера, а, может быть, даже куда злее, потому, что вчера это был искренний порыв, а сейчас – идет от разума, не от сердца. Еще резче и еще. И никому из них двоих от этого не хорошо. То есть – не так. Не так хорошо, как должно было быть. Ингрид кричит под ним, сама не понимая, от наслаждения или от обиды.

Он кончает, и тут же, без паузы… только один выдох… поднимается на ноги.

Идет одеваться.

Нет, сначала немного воды в лицо – остыть. И все.

Это непостижимо.

Ингрид пытается прийти в себя, отдышаться, справиться с навалившейся слабостью.

Но когда находит в себе силы хотя бы сесть – он уже натянул штаны и почти застегнул сорочку.

– Ты можешь не вставать, – бросает ей через плечо. – Я буду занят весь день, никто не потревожит тебя. Спи, еще очень рано. Потом скажи слугам, тебе принесут завтрак. И твое платье скоро принесут, я распорядился. Отдыхай.

В его голосе сухая отстраненная вежливость.

Мальчишка… Бог ты мой! Она задела его чувства. Но он слишком взрослый и слишком сильный, чтобы это показать. У него ведь вообще нет никаких чувств – это известно всем.

Нельзя же так!

Собравшись с силами Ингрид встает.

Успеть, пока он не ушел.

Подходит, обнимает его сзади, когда он почти застегнул камзол.

И телом чувствуя, как он напряжен, и как напрягается еще больше от ее объятий. Но не пытается освободиться.

Не оборачивается. Просто ждет.

– Прости, – говорит она.

– Не говори глупости.

– Прости, – она качает головой, прижимается щекой к его плечу. – Я испугалась. Нежности… Я не привыкла, что со мной так… испугалась… прости…

Теряется вдруг. Как все это выразить словами?

Он вздыхает и немного расслабляется. Потом поворачивается и целует ее в висок.

– У меня сегодня тоже много дел, – говорит спокойно и ровно. – И к вечеру, неизбежно буду злой, голодный и с желанием кого-нибудь убить. Если захочешь – приходи. Будет так, как тебе понравилось. Без тюленьих ласк.

Несколько мгновений смотрит ей в глаза.

Где-то там, на дне – одиночество.

– Отдыхай, – говорит небрежно, потом поворачивается и уходит.

Одиночество. Она тоже остается совсем одна.

6. Исабель, королева

Исабель обиженно кривит губы.

– Ты был с женщиной!

– Был, – равнодушно говорит он.

Обходит ее, наливает себе вина, садится в кресло у окна, вытягивает ноги.

Изабель поворачивается к нему левой щекой, давая рассмотреть синяк и уголок разбитых губ.

– Посмотри, что он снова сделал со мной!

– Напомни мне, Иса, – говорит Сигваль. – Какого хера я тебе должен?

– Тебе все равно?

– Да, мне все равно. Ты просила меня зайти. Я зашел. Что еще?

– Он бьет меня, а тебе все равно?!

Сигваль покачивает в руке бокал вина, делает небольшой глоток…

– Он твой муж, – говорит спокойно. – И мой отец. Я заебался устраивать разборки каждый раз, как он повысит на тебя голос. Пока ты была нежной и тихой девочкой, я жалел тебя и предпочитал играть в благородного рыцаря, защищающего даму. Теперь мне плевать, я устал от этого. Не устраивает – собирай вещи, детей, и езжай в Форкун, там покой и морской воздух. Я сделаю так, что тебя никто не побеспокоит. Но пока ты здесь – разбирайся сама.

– Скажи ему! Он тебя слушает!

– Он король. Мне сейчас и без того хватает поводов давить на него. Мне нужно выбирать, в чем идти на уступки. И уж прости, но Керольские земли, которые он хочет вернуть Бейоне, и договоренности с Мирокским банком для меня важнее.

– Деньги для тебя важнее!

– Да, Иса. Деньги.

– Ты просто боишься!

– Иса…

– Ты боишься, что он решит отравить еще одну твою сучку! Или что, на этот раз, тебя?!

Лицо Сигваля неуловимо каменеет. И Исабель прикусывает язык. Не стоило. Так она ничего не добьется.

Этой истории чуть больше года…

На самом деле, этой истории семь лет, ровно столько, сколько Исабель жена короля Северина. Далеко не лучшего из мужчин.

Но чуть больше года назад Северин тоже ее ударил. Пьяная скотина. Он напился и полез к ней, требуя выполнения супружеского долга. Ее всегда воротило, когда он распускал руки, тянулся лапать ее. Исабель слишком резко и честно ответила, и он ударил.

Тогда она побежала жаловаться Сигвалю, в тот же вечер. Сигваль вылез из постели и пошел разбираться. Он же мог… Сложно сказать, что у них там было, но после этого, почти год, Северин ходил тише воды, ниже травы. Он даже близко не подходил к жене, довольствуясь любовницами.

Вот только Сигваля после этого пытались отравить. По приказу короля. Да, именно так, при желании все можно вытащить наружу, все узнать, а Сигваль умеет правду вытаскивать. Его хотели отравить по приказу отца, да.

Только отравили не его, а случайную девочку, греющую ему постель. Эта дура просто неудачно первой схватила бокал…

И теперь…

Сигваль холодно смотрит на нее.

– Да, я боюсь, Иса, – ровно говорит он, без всякого выражения.

– Но неужели ничего нельзя сделать? – еще пытается она.

– Уезжай. Там тебе будет лучше.

– Это тебе без меня будет лучше!

– И мне. Возможно, даже Бранду морской воздух пойдет на пользу, он перестанет так часто болеть. И Нете там понравится. И Беате…

– Дети должны жить с отцом!

– Это ты сейчас кого имеешь в виду? – Сигваль саркастически поднимает бровь, и королева вспыхивает.

– Ублюдок!

Сигваль морщится, отпивает немного вина. Откидывается на спинку кресла, чуть ощутимо дергает плечом.

– Сядь, Иса. Ты же сама хотела поговорить.

Но она не может успокоиться, ее трясет.

– Значит, когда я была девочкой, ты любил меня! А теперь, родив троих детей, я стала старой и тебе больше не нужна?!

– Старой? Мы ровесники, а мне до старости еще далеко.

– Женщины стареют раньше. И, конечно, я уже не такая, какой была семь лет назад!

– Ц-ц-ц, – Сигваль с чувством цокает, качает головой. – Какая жалость.

– Ублюдок!

– Да, ты уже говорила.

Хочется убить его, свернуть шею. Но кто тогда…

– Я не могу их увезти. Девочки будут очень скучать без тебя.

– Девочкам сейчас куда больше нужна мать, чем старший брат. Ты хоть сама вспоминай иногда, что у тебя есть дети.

– А ты помнишь о них?!

– Я?

– Беате твоя дочь, а не Северина! Ты знаешь!

Сигваль вздыхает, ставит бокал на пол, всем видом показывая, что собирается встать.

– Если это все, Иса, то я пойду.

– Стой!

Она не позволит ему так уйти.

Почти бросается вперед, садится к нему на колени. Верхом на него, так он точно не сбежит.

– Я скучаю, Сиг… – так нежно, как только способна, и проводит пальцами по его щеке. – Ты нужен мне.

Он смотрит на нее равнодушно.

– Я так надеялась, что ты придешь вчера вечером, но ты не пришел, – говорит Исабель, кладет руки ему на плечи, потом медленно на грудь. – Я не могла уснуть без тебя, мне снились кошмары. Если бы ты пришел, Северин бы не тронул меня. А ты…

Она сама готова вспыхнуть, касаясь его. Все еще… да. Память странная штука. Она так любила его!

Он смотрит равнодушно. Пустота в его глазах. Ни капли сострадания и любви.

– А я не пришел.

Исабель поджимает губы. Она еще пытается. По его груди, на живот, и ниже. Гладит через одежду его член, и даже чувствует пальцами, как он отзывается, начинает вставать.

Вот только в глазах Сигваля все та же пустота безразличия.

Раньше это всегда действовало. Когда он был мальчишкой. Теперь, конечно, когда он может легко получить любую шлюху во дворце в любое время… Ей не сравниться.

Но она королева. Он не имеет права обращаться с ней так!

– А сегодня утром? – почти игриво говорит она. – Ты не торопился ко мне. У тебя тоже были дела?

Он пожимает плечами… О-оо, все знают, что у него куча дел! Он занят с утра до ночи.

– Расскажи, – нежно просит она, все еще пытается гладить его, даже сама пододвигается как можно ближе.

Он смотрит ей в глаза.

– Я мог бы заглянуть на рассвете, но ты еще спала. Поэтому, вместо тебя мне досталась толпа, жаждущая справедливости и правосудия, – говорит устало. – Если помнишь, этой херней давно занимаюсь я, отцу недосуг.

– Они замучили тебя? А потом?

– Потом Гверо из Мирока. Нам, все-таки дадут денег и не будут так активно стрясать долги до будущего года, я договорился. Но только в том случае, если финансовыми вопросами буду заниматься лично я. Мне еще предстоит донести эту мысль до отца. Не думаю, что ему понравится… Ну, а потом Бранд заловил меня кататься на лошадках.

– Что? – Исабель вздрогнула.

– Бранд ждал меня у дверей кабинета, хотел покататься. Мы взяли девчонок и поехали. А они храбрые, знаешь. Беате так забавно визжит от радости, когда скачешь рысью.

Вздрогнула. Даже руки убрала.

– Рысью? Верхом? Беате два года, ты сошел с ума?

– Я держу их, не бойся. Ничего с ними не случится, им нравится. Иса, я брал Беате, да и Нете тоже, в седло, как только они начинали ходить. Какого хера сейчас? Бранд, конечно, большой мальчик и едет сам, отлично держится. А я вместе с девочками.

– С девочками?! Ты брал их обеих? Сразу?

– Не заставлять же их ждать.

– А если бы они упали с лошади? Как ты можешь держать их обеих?!

– Иса… – Сигваль подхватывает, поднимает ее и ставит рядом, встает сам. – Хватит. Что ты хотела?

Нужно к делу. А то он уйдет…

Исабель изо всех сил пытается взять себя в руки. Думать только о деле. Успокоиться.

– Северин отказался шить мне новые платья! – говорит она, пытается грозно, но выходит обиженно. – Он хочет чтобы я сидела в четырех стенах! Хочет разогнать половину двора! И даже музыкантов! Скажи ему!

Она говорит и видит, как Сигваль начинает тихо ржать. Совершенно неприлично.

– Это не он хочет, а я, – говорит с таким выражением, что только «да ты тупая курица» тут не хватает. – Я же сказал, нам нужно сократить расходы. Иначе не выйдет. И, в первую очередь, я намерен сократить расходы двора.

– Ты сошел с ума?!

– Иначе мирокский банк не даст нам денег. Я не прошу понимания, просто будет так, как я сказал. На эти деньги я намерен покупать не побрякушки для тебя, а зерно. Иса, у нас выжжены и разграблены все южные земли, подчистую. А то, что не дограбили бейонские благородные рыцари, под шумок вывезли и распродали по приказу отца. В его личных целях. А амбары пусты. Я стряс с Бейоны сколько мог, и стрясу еще. Но если ничего не сделать, к зиме начнется голод.

– Голод?

– Ты не будешь голодать, это точно. И нового платья, тем более, за такие деньги, тоже не будет.

– Скоро твоя свадьба! Ты хочешь, чтобы на пир я вышла в старом тряпье?

– Да, хочу, – говорит он жестко. – Тем более, что будут только свои, я не намерен собирать весь Остайн здесь. Мы обвенчаемся, тихо поужинаем и пойдем в спальню. На этом все. И ты наденешь старое, найдешь что-нибудь подходящее случаю.

– И все? Не будет гостей? Что скажут люди? – к такому Исабель оказалась не готова, это слишком. Сигваль наследник, все должны видеть…

– Мне похуй, Иса, – говорит он. – Ты как-нибудь это переживешь, – потом ухмыляется. – У тебя что-то еще? А то мне надо идти, рассказать отцу, какая я теперь жадная тварь. Думаю, он как раз успел проснуться и протрезветь. Оценит. Не скучай.

Чмокнул ее в щеку.

Ублюдок…

7. Ингрид, отблески огня

Она ждет его даже не у дверей, а чуть в стороне. Если Сигваль захочет, он заметит ее и позовет. Если нет – пройдет мимо. Сегодня она не станет настаивать.

Ингрид думала, он вернется к себе сразу, после встречи с отцом, и даже тихонько караулила его, спрятавшись за портьерой, неподалеку от покоев короля. И там, за портьерой, к ней незаметно подошел Хаук. Лорд Хаук… хотя он совсем не лорд.

Ингрид даже вскрикнула, но он лишь покачал головой – не по твою душу пришел. От него несло кровью, горелым мясом и сырыми подвалами. И крысами. Да, крысами тоже. До тошноты. Но, возможно, это лишь ее фантазия. Пытками и нехорошей смертью.

– Вы можете не ждать, леди. Как только Сигваль освободится, он захочет поговорить со мной.

И снова – почти до паники.

Но ведь нет же. Не по его душу тоже. Хаук служит Сигвалю, и, наверняка, у лорда-дознавателя есть ценная информация для принца.

И, конечно, не стала заставлять уговаривать себя.

Ушла и стоит чуть в стороне.

И шаги Сигваля – не узнать сразу. Тихие.

Он почти проходит, даже открывает дверь. И только потом осознает присутствие Ингрид где-то рядом. Долго стоит, смотрит на нее, словно не узнает и не понимает, зачем она здесь. Потом кивком приглашает войти.

Ингрид идет за ним. Подходит ближе.

У него стеклянные пустые глаза, словно мертвые. Ничего не выражающее лицо.

– Мне не стоило приходить, да? – спрашивает она. – Я не вовремя?

Ему нужно время, чтобы осознать.

– Заходи.

Сердце замирает.

Они заходят в спальню вместе.

Сигваль подходит к столику, наливает себе вина и залпом выпивает целый бокал. Молча стоит, повернувшись к ней спиной.

Потом снова наливает, но на этот раз в оба.

– Хочешь вина, Ингрид?

– Да, – соглашается она.

Он берет, несет ей, отдает в руки.

– За тебя, – говорит он и снова выпивает залпом, не чувствуя вкуса.

Глаза – стеклянные.

И, внезапно, так хочется обнять его. Приласкать даже. Почти – пожалеть.

Только не выйдет. Ей не хватит тепла его согреть. Будет фальшь. А фальшь никому их них двоих не нужна.

Ингрид тоже выпивает вино, ставит на пол бокал.

Сигваль подходит к ней, обходит сзади, принимается расшнуровывать платье. Не пытаясь порвать в этот раз, очень аккуратно и вдумчиво, умело. Кажется, ему просто нужно немного времени, и это отличный повод.

Ингрид чувствует, как колотится ее сердце. Особенно, когда его пальцы касаются кожи. Когда он, чуть просунув ладони, поддевает у плеч и стягивает, заставляя платье падать к ногам. Когда с легким нажимом гладит ее шею… хочется застонать.

Он глубоко и ровно дышит, она слышит у самого уха.

Раздевает ее. Она стоит перед ним голая, как в первый раз.

Слышит, как он скидывает сапоги, стоя, упираясь носком одной ноги в пятку другой.

Потом разворачивает Ингрид к себе.

И Ингрид понимает, что делать. Она так же неторопливо начинает раздевать его. Расстегивает пуговицы камзола, одну за одной. Стаскивает с него рубашку, сама касаясь пальцами его груди…

Снимает с него все.

Нет, обнять все равно не выходит – это слишком личное.

Она даже пытается встать на колени перед ним, но он подхватывает ее подмышки, потом легко поднимает на руки и несет на кровать.

Ставит на четвереньки. Молча. Так, как ему удобно, поближе к краю, раздвигает ее ноги, заставляя прогнуться, выгнуться к себе. И больше никакой нежности, никаких ласк.

И это нравится и пугает одновременно. Добавляет остроты, заводит своим ощущением ее подчинения и его власти. Но что-то важное ускользает…

Потом Сигваль крепко обхватывает за бедра и насаживает на себя. До упора, на всю длину. Так, что Ингрид кусает губы. Он чуть покачивается, словно удобнее устраиваясь в ней. Потом заставляет податься вперед, и снова к себе, направляя. Сначала медленно, потом наращивая темп. С тихим злым рычанием сквозь зубы.

Но Ингрид вдруг кажется – он здесь вообще не с ней. Она кукла… предмет, который дергают вперед-назад для получения удовольствия. От нее ничего не требуется, только стоять, как надо, расслабиться, подчиняясь ритму его рук. Кто бы ни был на ее месте – ему плевать. Он даже спиной к себе ее поставил только для того, чтобы не смотреть в глаза. Не видеть. Он просто использует ее.

И это его право.

Только на лишние мысли нет сил. Дыхание сбивается и кружится голова, и думать некогда, то самое томительное напряжение растет в ней, не давая вздохнуть.

Чуть медленнее, и быстрее снова, следуя каким-то своим ощущениям.

И все же, ее накрывает раньше, чем кончает он сам. Он еще двигается в ней, а она уже не может, до боли и судорог, до огненного взрыва внутри себя, до прокушенных губ.

Она еще чувствует его последний толчок… и тепло… а потом… он так и не позволяет ей упасть на кровать без сил. Он подхватывает, переворачивает ее на спину, сдвигая вглубь кровати. Раздвигает ее ноги, заводя себе за спину. И обнимает, наконец. Она прижимается к нему всем телом, и носом в плечо, и все начинается снова. Только сейчас он с ней. Это так пронзительно хорошо… до одури.

Когда Ингрид, наконец, приходит в себя, понимает, что его нет… он ушел.

Она еще плохо осознает куда… его просто нет рядом.

Но он где-то здесь.

Надо чуть-чуть отдохнуть… думать все еще не выходит…

И только потом…

Он рядом, на кровати, только у изголовья. Сидит, опираясь о колени локтями, немного сгорбившись…

Опустошенность…

Ингрид подползает к нему, дотрагивается ладонью до его спины, у поясницы.

Он вздрагивает.

Хочется спросить: «тяжелый был день»? Но она не спрашивает, просто медленно гладит его кончиками пальцев, между вчерашних шрамов. У него горячая спина, немного мокрая… еще бы, после такого!

Он чуть поворачивается к ней, вполоборота. И в его глазах, отражаясь, танцует пламя свечи, и от этого кажется, что взгляд теплеет… но только кажется. Это свечи на столике рядом…

– Не помогло? – спрашивает она.

Он качает головой.

И все же…

– Тяжелый день, да?

– Очень… – соглашается, и, наконец, ухмыляется, немного криво и очень устало, трет ладонью лицо. – Да пиздец просто.

– Ты улыбаешься, – тихо говорит Ингрид. – Страшновато, правда, улыбаешься, но все же. Значит, еще ничего. Когда ты пришел, то был похож поднятого покойника. Совершенно пустые глаза.

– Пожалуй, – соглашается он. – Да, пить и трахаться.

И ничего больше не объясняет, не пытается поговорить.

– Но пить, как я поняла, не вариант.

– Вообще не вариант, – говорит он. Отворачивается.

И пусть все еще сидит рядом, но Ингрид чувствует, как пустота возвращается, медленно заползает обратно, на прежнее место. Хаук что-то сказал ему? Или отец? Что-то случилось…

Вчера она хотела играть с ним. Сегодня… Что-то изменилось.

Он не годится для таких игр.

Или, скорее, игры для него. Нужно что-то другое.

Он протягивает руку к свече, к огню… задумчиво. Водит из стороны в сторону.

Пламя, отражаясь, блестит в его глазах.

– Что-то случилось, да? – не выдерживает она.

– Не стоит, Ингрид, – говорит он, мягко, но… – Это не твое дело.

Без упрека… Но так однозначно.

Его рука над свечой замирает, пламя лижет кожу.

Он дышит спокойно и ровно, но Ингрид вдруг понимает, что у нее темнеет в глазах. Ей даже кажется, что она чувствует запах горелого мяса. Невыносимо.

Приподнимается на локтях, садится… еще мгновение колебаний.

И со всей дури бьет принца по морде. Пощечина.

Он вздрагивает, убирает руку от огня. На ладони – ожог. На левой руке, он, все же, не совсем еще конченый придурок. Смотрит на нее так, что хочется вмазать еще разок… о, боже…

Нет…

– А знаешь что… – вдруг говорит Сигваль. – Пойдем с тобой потанцуем?

– Что? – Ингрид моргает, пытается понять… Подобное она ожидала услышать меньше всего.

Он сошел с ума? Или она?

– Куда-нибудь в город, – говорит Сигваль. – Такие простые веселые быстрые танцы, что танцует народ. Я знаю отличное место. Одеться только попроще, чтобы не бросаться в глаза, хотя меня и так знают… но это не важно. Выпить дешевого эля и потанцевать?

Он поднимается на ноги, поднимает ее. Обнимает за талию.

И даже пытается напеть какую-то мелодию, и даже парочку па в такт… Поет он отвратительно. Но то, как он держит ее, как прижимает к себе – в этом есть какая-то безумная страсть, огонь… и огонь вспыхивает в его глазах. Нехороший, дикий… Но хочется еще.

И все, что было у него в душе… он загнал куда-то на самое дно.

– Пойдем? – весело и почти беспечно ухмыляется.

Это немного страшно.

И невозможно отказать.

Вот только… другие игры.

Огонь.

У Ингрид под грудью есть несколько старых шрамов, оставленных раскаленным ножом.

Иногда только боль помогает почувствовать, что ты еще не умер…

8. Оливия, башня над городом

Воронья башня крепостной стены. Самая высокая, смотровая, отсюда самый лучший обзор.

Широкие низкие зубцы.

Оливия смотрит вдаль, на реку, на город у подножья холма, на поля вдали… пытаясь запомнить все это. Сохранить в своем сердце и унести.

Как давно она не поднималась сюда!

Ей нужно найти хоть какую-то точку опоры, хотя бы это… вот все это вокруг. То счастье, которое у нее было.

Два дня.

Она почти не спала в эту ночь.

Вчера отец плакал.

Это дико и страшно, она никогда не видела его таким. У него дрожали губы и мелко-мелко дрожали руки от волнения. И слезы текли по щекам.

И дело не в том, что ее отдают. А в том, что она не только будущая жена, но и заложница. Отцу передали бумагу от Остайнского короля Северина, в которой король ясно дает понять – если что-то пойдет не так, если Бейона решит нарушить договоренности, то принцесса умрет.

«Но ведь ты же не собирался нарушать договор»? – тихо спросила она. Сердце замирало.

Он покачал головой. Не ответил. Вот только… Собирался. Это было понятно без слов. И, возможно, даже собирается до сих пор. Вопрос лишь в том, что важнее – дочь или государственные интересы. Решить такой вопрос под силу не каждому отцу.

Страшно.

И у нее действительно нет выбора.

За что с ней так?

Ей ведь показалось, что этот Сигваль…

Что она вообще о нем знает?

Говорят, по дороге сюда он хладнокровно зарезал в трактире Никласа Оддмара, человека, который был предан ему, как брат, как никто другой, с которым они, выросли вместе.

Что произошло?

Что она вообще понимает?

Слезы наворачиваются на глаза… но плакать она не будет. Она принцесса, и никто не увидит слез.

Каролине теперь ненавидит ее. Смешно. Она бы поменялась этой ролью с сестрой…

Вот только…

«Рад встрече с вами, Оливия»…

То, как он смотрел на нее. Или даже нет – то, как они шли ночью по коридору и она показывала путь. Все казалось иначе. Он был совсем другим тогда.

Оливия обнимает каменный зубец руками… Смотреть вниз немного страшно… но она сделает это.

Нужно перестать бояться.

Иначе, придется бояться всю жизнь.

Ничего страшного… Нужно только залезть и посмотреть вниз.

На лестнице быстрые шаги. Кто-то поднимается. Мужчина. Бегом.

Что-то случилось?

Он взбегает к ней на смотровую площадку, и останавливается.

– Оливия…

Смотрит на нее. И за какое-то мгновение, та неуверенная, мальчишеская улыбка, с которой он бежал сюда, думая о своем, сменяется совсем другой – ослепительно вежливой и холодной. И кажется – совсем другой человек.

– Ваше высочество, – Оливия чуть склоняет голову.

Внезапно екает сердце.

– Мне сказали, что вы на башне, – он смотрит на нее. – Рад, что застал вас здесь. Хотел спросить, хорошо ли вы сидите в седле? Я планирую не задерживаться, и вернуться так же, как приехал сюда – верхом, налегке, без карет и обозов.

– Налегке? Мне не стоит собирать вещи?

Он снисходительно улыбается.

– Вы, безусловно, можете взять с собой все, что сочтете нужным. Но обоз поедет за нами следом. А мы вперед, не дожидаясь.

Это немного странно.

– Вы хотите, чтобы я поехала с вами в Остайн верхом? До самого Таллева? Только вы, я и те трое рыцарей, что прибыли с вами?

Ей кажется, она чего-то не понимает.

С ним вообще все не так. Когда эти четверо появились у стен Луржа, их, по началу, не приняли всерьез. Не поверили. Принц? Вот так, запросто, без пышной свиты, без штандартов… И только потом узнали. После войны многие помнят Сигваля в лицо.

Часть его войска все еще стоит недалеко от города – на всякий случай, для контроля. Он обещает увести их, но пока не увел.

И ехать с ним…

– Да, – спокойно говорит Сигваль. – Так будет быстрее всего.

Вдруг на ум приходят все истории, которые она слышала о нем… Неприличные истории. Он, и еще трое… его друзей… а она всего лишь заложница… даже если и будущая жена, то такая, которую можно выбросить в любой момент, как надоевшую вещь, сославшись на нарушение.

– Вы боитесь? – Сигваль вдруг ухмыляется, словно угадав ее мысли. – Вы можете взять своих надежных людей для охраны. Нас четверо, так возьмите десяток, вам будет спокойнее.

Ухмыляется.

И от этого краска заливает щеки. Что он такое подумал?

– Для охраны от вас? – тихо говорит она.

– Именно, – говорит он. – Как вы думаете, десяток доблестных рыцарей сможет защитить от моих посягательств на вашу честь до свадьбы?

Ему смешно. А у Оливии горят щеки. Она отворачивается, пытается все это осознать. Не может… Там где-то поля, и город внизу… Она хотела… Теперь вся ее жизнь зависит от этого человека. И даже сотня верных рыцарей не защитит ее. К чему этот балаган?

Он подходит, останавливается за спиной. Совсем близко, но в то же время не пытаясь коснуться. Просто рядом.

– Простите, – говорит тихо. – Пожалуй, это была неудачная шутка. Но вы можете взять охрану и слуг, которые способны быстро ехать верхом.

– Я не стану брать охрану, – говорит она, не поворачиваясь. – Теперь моя безопасность в ваших руках.

Слышит, как он вздыхает.

– Вы так доверяете мне, Оливия? – он сам в это не верит.

– Нет, – говорит она. – У меня нет причин вам доверять. Но иллюзии – зло. Никакие верные рыцари не защитят меня.

Она поворачивается к нему, чтобы спросить главное, но… он вдруг так близко. И она не готова. Сигваль стоит прямо за ее спиной и, повернувшись, она… вздрагивает. Почти интимно… Но сделать шаг назад будет неправильно.

– Отец показывал мне письмо короля Северина, – твердо говорит она, так твердо, как только может. – Я ваша заложница, и вы в любое время можете убить меня, если что-то в договоренностях пойдет не так.

У него чуть вздрагивают крылья носа, раздуваются… едва заметно… дергаются желваки на скулах… у него такое лицо, словно ему дали пощечину.

– Да, это так, – ровно говорит он.

Она смотрит ему в глаза. Совсем близко. Еще успевает заметить, как в этих глазах мелькает злость, почти ярость, безумная, и боль. И тут же он закрывается. Ничего. Только холодный глянцевый блеск, словно не человек, а каменная стена.

– Это было не ваше решение? – наверно, не стоит говорить этого, но сейчас понимание приходит настолько отчетливо, что не сказать нельзя. – Требование вашего отца?

Каменная стена. Он быстро взял себя в руки. Стояла бы Оливия хоть в паре шагов от него, не так близко, она бы вообще ничего не заметила. Но сейчас, когда она почти чувствует его дыхание на своем лице – правду скрыть трудно.

Он вздыхает.

– Не мое, – его голос уверенный и ровный. Да, голосом он владеет в совершенстве, а вот глаза еще выдают. – Я не король, Оливия. И пока не все решения принимаю я. Могу сказать только, что не позволю забрать у меня жену…

«…пока я жив». Нет, этого он не говорит, но это так отчетливо в его голосе, его взгляде. Упрямо и до конца.

– Не позволите?

«Вы будете меня защищать? Вам не все равно?»

– Мне не нравится, когда пытаются забрать то, что принадлежит мне, – почти резко.

И Оливия невольно улыбается.

Он ее не отдаст. Наверно, стоит бояться такого человека, но вот так, рядом с ним, бояться не выходит.

– Я хотела спросить вас, ваше высочество, – говорит она. – Чего вы ждете от меня? Как мне, по-вашему, стоит себя вести? Молчать? Стоять рядом с вами, кивать и улыбаться, как вы советовали сестре?

Он чуть заметно качает головой.

– Не нужно молчать, Оливия. По крайней мере, мне вы можете говорить все, что считаете нужным. Не бойтесь. С остальными, думаю, разберетесь.

– Хорошо…

Она, все же, делает шаг назад и в сторону. Так близко долго стоять невыносимо. У нее колотится сердце.

И отворачивается, глядит вдаль, на город, на зеленые поля.

– Я буду скучать по дому, – говорит тихо. Вдруг так хочется вернуть то мимолетное и простое… – Знаете, я никогда не уезжала из дома надолго. Мы ездили к тетке в Марнес, ездили на побережье в Иль-Кьярго, но я никогда не оставалась там больше месяца. Это было чудесным путешествием… Но сейчас мне немного страшно.

Если он ответит сейчас, то та беспечная болтовня – ей не приснилась. И та беспечная чушь про закаты над Райной. Если нет…

Все слишком сложно, пожалуй. Если нет, это ничего не значит.

Он молчит.

Немного страшно обернуться и посмотреть ему в глаза.

– Я с детства любила приходить сюда, – говорит Оливия. – Когда-то мне казалось, что отсюда я вижу весь мир, от края до края. Мне казалось, что вон те горы вдали – поддерживают небесный свод, и в горах живут драконы. А вон там, где сосновые леса за холмами, я думала, там живут мантикоры и оборотни. Это было страшно, но так заманчиво. И храбрые рыцари побеждают чудищ, спасая принцесс. Мой мир был полон сказок, он был ярким и простым, хоть и совсем маленьким. Я немного боялась высоты, но моя мама приходила сюда со мной и держала за руку. И рядом с ней становилось спокойнее, и я… – немного дыхание перехватывает. Оливия облизывает губы. – Я выглядывала между зубцами, а она крепко держала меня. А мне казалось, я на самой вершине мира, и сейчас вырастут крылья. Я была так счастлива.

Зачем она говорит все это?

Зачем это – ему?

Но он слушает. Он все еще здесь, он стоит и слушает, так внимательно.

Тогда Оливия подбирает юбку, пытается ухватиться, залезть… Боже, как же ужасно глупо и неуклюже это выглядит! Если только он не подумает, что она собралась прыгать.

– Подожди…

Сигваль оказывается рядом слишком быстро, она не успевает.

А он легко, без усилий, подхватывает ее и ставит на широкую площадку между зубцами.

– Не упади только!

И тут же запрыгивает сам.

Он стоит боком, прислонившись к зубцу спиной, расставив ноги, насколько позволяет ширина стены, одной рукой надежно держит Оливию, другой держится сам. Тут достаточно места для двоих.

От его близости колотится сердце.

Но это даже не объятья, он держит ее, как мог бы держать сестру, обхватив за талию, ничего лишнего. У него ведь есть сестры… У него четыре сестры и два брата, он знает в этом толк.

Сначала она даже думать ни о чем не может, только он том, как он касается ее… И в этом столько всего, что не понять. Смущение, стыд, желание вырваться и желание остаться. Тепло и сила его рук, дрожь собственных, стук сердца настолько гулкий, что кажется, он тоже слышит его.

– Просто охренительная красота, – очень честно говорит Сигваль, глядя на поля и город… И улыбается. Ему нравится.

Никаких заигрываний.

Удивительно – он, как и она, залез сюда просто посмотреть, а не пользуясь случаем приобнять. Да и зачем ему какой-то особенный случай? Прижал бы ее тут к стене, и куда бы она делась?

Но он смотрит по сторонам. Осторожно выглядывает вниз, очень осторожно, словно боится высоты.

Весь мир там внизу. Если просто выглянуть через край, стоя на полу смотровой площадки башни – все выглядит иначе. Слишком много лишнего, много преград. А так – словно летишь.

И удивительное, почти нереальное, чувство безопасности.

И счастья.

Полета и головокружительной высоты.

– Я не была здесь с того дня, как умерла мама, – говорит Оливия, так хочется с кем-то поделиться. – Боялась одна, без нее. Я поднималась несколько раз, но ни разу не хватало сил даже просто подойти и выглянуть. А сегодня решила, что это мой последний шанс, я уеду, и ничего больше не будет.

– Правильно, таким шансом нужно пользоваться, – говорит он, фыркает ей в ухо. – А я тоже боюсь высоты.

Так просто говорит это.

– Правда?

– Да, – он довольно улыбается.

Нет, невозможно поверить. Как такой человек вообще может бояться…

– А зачем тогда вы полезли сюда?

– За тобой, – он пожимает плечами. Словно у него и выхода не было. – Мне вообще сначала показалось, что ты сейчас прыгнешь.

– И что бы вы делали, если бы я решила прыгнуть?

– Ловил бы. Что мне еще делать?

Это так просто.

Он рядом. И это не страшно. И даже почти не страшно уехать отсюда вместе с ним. Потому, что кажется – он защитит ее, ничего плохого не будет.

Все это, вокруг, она запомнит и сохранит в своем сердце. Навсегда.

И все же…

Иллюзия покоя, простоты и тепла. Все не так. Только иллюзия.

Птица на его шее – ожег, оставленный совершенно сознательно, и женщиной, скорее всего. Такие игры…

Бумага, что показывал отец…

Каролине…

Все это…

Люди внизу уже смотрят на них.

9. Оливия, прощание

Она больше не виделась с Сигвалем до самого отъезда. То есть, она видела его в саду, во дворце, беседующим с разными людьми, но он не подходил к ней, лишь кивал, в знак приветствия. И она тоже не подходила. Ему нужно уладить свои дела, ей – собрать вещи.

Их видели вместе, там, на башне. И, конечно, уже ходили сплетни. Должно ли это заботить ее? Наверное, нет. Она его невеста. И там, на башне, ничего не было.

Каролине приходила к ней – в ярости. «Ты расчетливая сука! – кричала она. – Ты увела его! А притворялась невинной девочкой! Я все знаю! Ты сделала это специально!» И потом еще: «Отец откажется платить, и осенью твою милую головку пришлют сюда в ящике, и повесят на воротах!»

Мария презрительно кривила губы.

Отец… отца даже немного жаль, но только если не думать о том, какое решение он может принять.

И после этого, когда ранним утром Сигваль приходит и стучит к ней в дверь:

– Пора ехать, Оливия! Ты готова?

Она почти рада.

Облегчение. Давление последних дней невыносимо настолько, что уже все равно куда ехать и с кем. Главное – уехать. Конечно, к этому облегчению примешивается изрядная доля горечи и тоски. Но все равно, никогда бы не подумала, что будет так.

Она выскакивает к нему. На ней простое дорожное платье, бриджи под ним, сапоги. Она готова.

Он ждет у двери.

– Идем, принцесса.

Протягивает ей руку. Но взять его за руку Оливия не решается. Просто идет рядом.

А он не настаивает.

И он пришел за ней сам. Даже притом, что слугами во дворце он командует уверенно, словно у себя дома. Но не прислал кого-то за ней, не велел выходить. Даже не требовать пришел, а спросить – готова ли она.

И вот так просто идет рядом.

– Боишься? – говорит Сигваль.

– Да.

Тот самый момент, когда жизнь бесповоротно меняется, по-старому уже не будет никогда, что бы там ни случилось.

– Сможешь за сегодня проехать верхом часов шесть? До Райны, где наш лагерь, я хочу сегодня ночевать там и обсудить кое-что с людьми.

Шесть часов верхом, и это не просто прогулка, они поедут быстро, иначе до Райны и к вечеру не успеть.

– Я постараюсь.

– Если устанешь, говори сразу. Лучше остановиться и отдохнуть, чем держаться из последних сил, а завтра вообще не встать. Нам долго ехать.

– Хорошо.

Она постарается. Она привыкла к долгим поездкам, ничего страшного. Конечно, не таким, но… все будет хорошо.

– Тебе приготовили сказочно красивую лошадь, – говорит он, – белую, в яблоках, с лентами в волосах.

– Да, Снежинка, – Оливия улыбается. – Я всегда езжу на ней, у нас любовь.

И Сигваль улыбается в ответ.

– Она с характером! Пыталась меня покусать.

– О-о! Она может.

– Но мы подружились. Я ей морковки принес. Надо же как-то налаживать контакты, хотя бы с лошади начать.

Мальчишка. Довольный такой.

– И не надейся, – говорит Оливия. – Она съела твое угощение, но это не значит, что начала думать о тебе лучше. Осторожней с ней.

– Я ее погладил!

Просто болтовня. И даже так естественно, что они на «ты», без всяких условностей.

И даже почти не страшно.

Вот только во дворе ждет толпа. Их вышли провожать, смотреть, как принц Сигваль увезет свой трофей.

Оливия чувствует их взгляды, и становится не по себе. Совсем нехорошо становится. Сигваль выбрал ее, отвергнув сестру. Так что за дела у нее с остайнским принцем? «Остайнская шлюха, – даже слышит она чей-то голос. – Продалась им!» И Сигваль как-то неуловимо делает шаг в сторону, и теперь идет между ней и теми людьми, закрывая собой.

– Не слушай, – говорит шепотом. – Смотри только вперед.

Так хочется взять его за руку. Но сейчас не стоит… Не здесь.

Она прячется за этого человека от своих.

Лошади уже готовы, его люди ждут.

– Будешь прощаться? – тихо спрашивает Сигваль.

Оливия качает головой. Нет. Она уже попрощалась со всем, сказала все, что хотела сказать. Хватит.

Тогда он подводит Оливию к лошади, подсаживает, помогая залезть в седло.

– Ублюдок! – сквозь зубы шипит Каролине.

У нее белое лицо и глаза красные от слез. Кажется, она готова убивать.

Сигваль делает вид, что не слышит ее.

– Счастливого пути, ваше высочество, – почти через силу говорит отец.

– Расчетливая сука! – это Каролине Оливии. – Я ненавижу тебя!

Сигваль поворачивается и очень выразительно смотрит ей в глаза. Предупреждая. Он ведь обещал «выебать прямо во дворе», если Каролине не будет держать язык за зубами, но она слишком зла и слишком ненавидит, чтобы внять.

Мария стоит тихо и неподвижно, неприятности ей не нужны.

– Надеюсь, недоразумений не будет, – говорит Сигваль отцу, вскакивает в седло. – Уберите ее.

– Да, ваше высочество.

И пытается увести старшую дочь, взяв за локоть. Но Каролине не хочет, упирается.

– Едем, – тихо командует Сигваль.

Они трогаются. Копыта стучат по брусчатке.

– Ведьма! – кричит Каролине им вслед. – Как ты сделала это? Почему он выбрал тебя? – и еще, громко всхлипывая. – Ты сдохнешь!

Сигваль останавливается. Оливия видит, какое у него напряженное лицо, он пытается решить. Еще немного и… Он ведь не сделает этого? Нет! Он уже почти собирается ехать…

Отец силой тащит Каролине прочь.

– Ты обещал жениться на мне! – орет она. – Ты не держишь свои обещания?!

Сигваль глухо и страшно рычит.

– Я обещал еще кое-что! – говорит громко.

Спрыгивает. И идет к ней. Таким широким размашистым шагом.

И вот тут, наконец, до Каролине доходит.

С визгом она вырывается из рук отца и бросается прочь. К дверям. Она бежит, рыдая.

Сигваль идет за ней. Кажется, он не торопится. Но так неумолимо. Стремительно.

– Нет! – кричит Каролине. – Ты не посмеешь!

Поздно.

Она еще успевает влететь за дверь и даже захлопнуть, но вот запереть – уже нет. Пытается, но… Сигваль успевает навалиться на дверь плечом.

Хватает ее, вытаскивает за волосы во двор. Не церемонясь.

Потом так же, не церемонясь, прижимает ее к стене и задирает юбку. Каролине кричит, вырывается. Так страшно кричит. Он насилует ее. Прямо здесь… И плевать на все.

Смотреть на это Оливия уже не может.

Даже пытается в ужасе зажать уши ладонями, не слышать… Сердце разрывается.

Как бы там ни было – Каролине ее сестра. Только не так.

Сложно сказать, сколько это длится. Все вокруг замирает. Словно время останавливается. Все смотрят. В оцепенении. Невозможно поверить. У Оливии темнеет в глазах.

Это чудовищно.

И все же – быстро. Ровно столько, сколько нужно, чтобы обозначить выполнение обещания, и не более того. Он сделал это.

И отпускает.

Каролине падает.

Он поправляет одежду, поворачивается.

Каролине рыдает, захлебываясь.

– Убейте его! – судорожно выдыхает король.

Гвардейцы хватаются за оружие.

Но…

Сигваль медленно кладет ладонь на рукоять меча.

– Не стоит, – тихо, но очень внятно говорит он. И эти слова отдаются громом в ушах.

Гвардейцы замирают.

Если они решат выполнить приказ – Сигваль умрет. Как бы мастерски он ни дрался, но он не справится. И даже те трое, что с ним – не справятся тоже. Их слишком мало.

Но убить Сигваля… это снова война.

Тишина.

И в этой тишине Сигваль делает шаг. Потом еще один. Он идет к лошади. Не торопясь. Без резких движений. У него каменное неподвижное лицо.

Гвардейцы провожают его взглядом.

По щекам короля текут слезы. Гнев и ужас… и отчаянье.

В полной тишине Сигваль вскакивает в седло.

На Оливию старается не смотреть.

– Поехали, – тихо говорит он.

10. Ингрид, жар-птица

До Бейоны и до Оливии.

Когда птица раскинула крылья.

После ночи танцев в таверне Таллева, Ингрид не приходила два дня. Сигваль не звал, и она не навязывалась. Подумала уже, что ничего не будет, они оба получили друг от друга все, что могли.

Огонь…

Она ведь даже намекнула ему. На прощанье. Она держала его ладонь в руках, левую, с красным пятнышком ожога. Она осторожно, с легким нажимом провела по этому пятнышку, чувствуя, как вздрагивают пальцы. Больно.

«Если тебе больно, значит – ты еще жив», – сказала тихо.

Он так посмотрел на нее… Ничего не ответили. Но, кажется, понял.

Не захотел.

Но в тот день он подошел сам. Нашел Ингрид в тенистом уголке сада, в окружении придворных дам и в обществе королевы. Милые светские прогулки, все очень благопристойно.

Подошел, никого не стесняясь, шепнул ей на ухо: «Приходи вечером. Ты мне нужна». И все. Королеве только вежливо кивнул. Ушел.

Сигвалю плевать на чужие взгляды и чужое мнение.

Ингрид, пожалуй, тоже.

Все смотрели на нее.

И вот, вечером, она снова здесь.

И он сам открывает ей дверь.

– Заходи, – говорит тихо.

Камзола на нем нет, только тонкая сорочка. И сапог тоже нет, он босиком.

Он выглядит совершенно обычным, спокойным. И все же, что-то в этом настораживает… Его спокойствие. Что-то не так.

– Садись, – предлагает ей кресло.

Наливает вина, себе и ей… и там в кувшине уже остается на донышке. Подает ей бокал, но сам пока не пьет, только смотрит, как она берет, пробует. Хорошее вино… Чуть улыбается.

Огонь свечей поблескивает в его глазах.

Да он напился уже! Понимание приходит так неожиданно. Ингрид смотрит на него… Да нет, он не пьян, он молодой и сильный мужчина, и чтобы напиться ему нужно больше, чем вот тут в кувшине было. Сейчас где-то на грани, когда разум еще вполне ясный, но появляется такая расслабленность…

– Хочешь поговорить? – спрашивает она.

Он фыркает, качает головой.

– Я еще не настолько пьян, чтобы начать жаловаться на жизнь.

Ингрид заглядывает под стол.

– У тебя там еще бочка, – говорит она. – Можно наверстать. Или завтра с утра у тебя снова дела?

– С утра нет, – говорит он. – Ближе к вечеру. С важным я пока разобрался, остальное может подождать. Послезавтра я еду в Бейону. Но наверстывать и жаловаться все равно не планирую, как-то пока не готов.

Он поднимает, чуть покачивает в руке бокал, отпивает немного. Ставит на стол.

– А вот я бы напилась и пожаловалась… – неожиданно говорит Ингрид. Не собиралась ведь, но вырвалось.

– Да пожалуйста, – щедро говорит он. – У меня там еще бочка под столом, и мы никуда не торопимся. Хорошее вино, можно пить спокойно, я уже кувшин вылакал за вечер, так что никаких неожиданностей, – он морщится. – Хочешь, у меня печенье есть… с орехами, – пододвигает к ней мисочку. – Бери.

Что-то есть в этом такое…

– А какие могут быть неожиданности? – спрашивает она.

Сигваль устало пожимает плечами.

– Я знаю, что твой отец приехал, – говорит, словно пытаясь сменить тему, – и что собирается отправить тебя в Олейв. Я говорил с ним.

Но Игнрид так просто не сбить.

Она даже слышала какую-то историю…

– Подожди. А что может быть не так с вином?

– Да все нормально с ним, не бери в голову. Это мои личные заморочки, – видно, как ему с трудом удается подавить желание встать и уйти. – Ингрид, я тебя не для этого позвал.

Хорошо…

Не стоит давить.

– Тогда что ты хочешь? Поиграть со мной? Трахнуть меня? – она пытается улыбнуться непринужденно и соблазнительно.

– И то, и другое, пожалуй, – говорит он. – И ты права, иногда только боль помогает почувствовать, что ты еще не сдох. Что еще хоть немного человеческого осталось.

Он разворачивает левую ладонь, показывая ей.

Огонь.

– Ты хочешь боли? – осторожно спрашивает Ингрид.

– Я хочу почувствовать хоть что-то, – говорит он, и вдруг становится страшно. – Почувствовать, и не забывать, что людям может быть плохо. А то мне начинает казаться, что им так же плевать, как и мне. Одна сухая шкурка… Ожоги ведь долго напоминают о себе.

– Хочешь научиться смирению?

Он усмехается.

– Смирению? Нет. Это уж точно не про меня. И вообще, это была твоя идея. Я просто ухватился, потому, что больше хвататься не за что.

– Ты все-таки жалуешься на жизнь, – говорит Ингрид.

– Пожалуй, – он улыбается, только совсем не весело. – Выходит, докатился и до этого.

Он сидит перед ней, ждет ее решения.

И все равно, это не его игры.

Ухватиться хоть за что-то, потому, что больше хвататься не за что. Не потому, что хочет, а потому, что больше ничего нет.

Что же там происходит?

– А если я откажусь? – говорит она. – Что будет?

Просто пытаясь понять.

– Ничего не будет, – говорит он. – Ровным счетом ничего. Это ничего не изменит. Хочешь, мы просто поболтаем сейчас, выпьем и завалимся спать, хоть вместе, хоть по отдельности.

Почему с ним все не так?

Она ведь для этого и пришла. Чтобы играть с ним. Она начала это.

И он согласен.

Так что теперь?

– Нет, – говорит Ингрид. – Не хочу поболтать и выпить. Хочу увидеть, как далеко принц Сигваль может зайти.

Он кивает. Даже не сомневался.

Достает и кладет перед ней нож. Длинный, тонкий, с почерневший деревянной рукоятью, со старой окалиной у обуха.

– Тогда вот. У Хаука спер, он любит такие штуки.

Ингрид кажется, у нее руки начинают дрожать. То ли от ужаса, то ли от возбуждения.

Это куда сильнее, чем плетка.

– Поцелуй меня, – говорит она.

Сигваль встает, обходит столик и наклоняется к ней. Целует в губы – так страстно и горячо. Профессионально.

– Я разожгу огонь, – говорит совершенно буднично.

У камина, не смотря на лето, лежат дрова. Он велел принести… Не на свече же греть.

– Подожди…

Она вскакивает, подбегает, обнимает его сзади.

Просто обнимает.

«Тебе же совсем не это нужно! – хочется крикнуть. – Ну, почему…»

Обнимает, прижимается к нему.

Выходит неуклюже.

Его сердце часто бьется.

– Не стоит, – говорит он. – Так не выйдет.

11. Ингрид, пепел

Ингрид плачет.

– Хватит с меня! – всхлипывает, и слезы текут по ее щекам.

Он сидит у стены, привалившись спиной, закрыв глаза.

Весь мокрый.

Это она окатила его водой.

Он потерял сознание, и она не знала, что делать. Нашла кувшин с водой и окатила его.

– Хватит! Я больше не могу с тобой! Ты ненормальный! Так нельзя…

Она даже не уверена, что он понимает ее. Наверно, слышит, но… Ему плохо. Частое поверхностное сбивчивое дыхание…

Так нельзя.

– Придурок! Почему ты не остановил меня?!

Он облизывает сухие губы, фыркает с усмешкой.

Слышит. И понимает.

Но как в первый раз: «не дернусь и не попытаюсь остановить, пока ты сама не захочешь. Даже если ты решишь забить меня до смерти». Словно испытание – как далеко он сможет зайти. Далеко. Слишком. Через край.

Нет, это она виновата, на самом деле. Она перестаралась, увлеклась. Она понимала умом, но не видела, что ему больно.

Нет, понимала, конечно. Раз за разом прикладывая к коже раскаленный нож. Иногда он едва заметно вздрагивал. Иногда, чуть вздрагивали крылья носа. Но ни единого стона, почти спокойное лицо, ничего…

Птица… Она рисовала птицу на нем. Это вышло случайно… просто один, два, три раза приложив, она поняла, что похоже на крылья и решила… Он не пытался ее останавливать. А она… о чем она думала? О чем-то своем… о своем муже… нет, не стоит оправдываться. О том, что она может делать, что хочет. Глядя на него – кажется, что все можно.

Нет, Ингрид старалась касаться совсем легко, эти ожоги сойдут без следа. Большая их часть. Иногда, все же, дрогнув, рука оставляла яркие отметины. И чем дальше, наверно, тем ярче.

Она пыталась спросить, понять – «Тебе что, не больно? Не страшно?» Не верила. Нет… Она даже… думала, что это такая шутка… Дурацкая шутка. «А если я решу выжечь тебе глаза?» «Попробуй». Чертов придурок. Конечно, он понимал, что она не сделает этого. И все же, Ингрид поднесла нож совсем близко, так, что затрещали волоски на брови. Он не попытался остановить ее даже тогда. Он просто до хруста сжал в кулак пальцы.

Она психанула.

Сунула нож в огонь, и потом уже приложила по-настоящему. Не в лицо, конечно, на груди.

И еще раз… пока он не потерял сознание.

Ничего…

После всего этого трясутся руки.

– К черту! Отец уже приехал со мной. Он отправит меня в монастырь, и я больше тебя никогда не увижу! Никогда не думала, что буду так радоваться этому!

– Не отправит, – хрипло говорит Сигваль.

– Отправит! Он за этим и приехал.

Она уже хочет сбежать.

– Нет, я говорил с ним. Сказал, что ты мне нужна и он не может тебя забрать.

Ухмыляется, гад. Так и не открывая глаз.

– Нет! Да пошел ты! – сейчас Ингрид все равно, и она не боится. – Я больше не приду к тебе! Не могу! Ты можешь трахать меня. Но никаких больше игр! Понял! Никаких!

– Договорились. Никаких игр. Я все равно скоро женюсь.

Ингрид сама не понимает, всхлипывает она или смеется.

– Мне искренне жаль твою жену.

– Мне тоже. Ей придется нелегко. Ингрид… – он все-таки открывает глаза, поворачивается к ней. – Тобой очень интересуется один человек. Патрик Арнхильд, Олфский барон. Может быть, ты видела его, такой высокий, рыжий, немного старше меня, больше всего любит петь и пить, хотя ни того ни другого не умеет. Но в целом, хороший парень.

– Я не понимаю…

– Он женат, но дома в Олфе почти не бывает, и не слишком стремится. Его жена – редкостное чопорное бревно, а Патрик любит женщин, которые царапаются и кусаются в постели, словно кошки. Потом он бегает и радостно показывает всем царапины на плечах. Нравится человеку. Заводит. Ничего серьезного, ему хочется именно игр, не переходящих никакие грани, – Сигваль снова облизывает губы, видно, что в глазах у него слегка плывет. – И вот я намекнул ему, что знаю девушку в его вкусе. Про плетку твою рассказал. Но не называя имени… если тебе вдруг это будет не интересно. Но у него аж слюни потекли. И он жаждет встречи. Он никогда не женится на тебе, хочу, чтобы ты понимала это. Но может вполне достойно содержать как любовницу. И он не обидит, даже если вы не сойдетесь с ним.

– Ты это серьезно сейчас?

Невозможно поверить. Это дико. И именно сейчас…

Почему?

– Возможно, это лучше, чем монастырь.

– Почему ты делаешь это?

– У нас с тобой все равно ничего бы не вышло, Ингрид. Не сходится… А Патрика я знаю давно. Почему бы не намекнуть.

Ингрид уткнулась носом ему плечо. Правое, подальше от ожогов.

– Ты ненормальный, Сигваль. Ненормальный. Я боюсь тебя.

– Ты не хочешь?

– И ты так просто отдашь меня?

Он почти улыбается.

– Ты не моя собственность, – говорит так убедительно. – Ты пришла сама, когда захотела. И это твои игры. И тебе нужен совсем не я.

Не он. Не так.

Всего этого она не выдержит долго.

Даже еще одного раза она не выдержит.

Но и он…

Тюленьи ласки. Это ведь было по-настоящему тем утром, от души, а не попытка бегства от каких-то своих проблем.

– Тебе тоже нужна не я, – говорит Ингрид. – тебе нужна женщина, которая будет нежно и искренне обнимать тебя по утрам. И даже не спорь со мной, принц Сигваль. Тебе нежности не хватает и тепла, а не вот этого вот. Тебе нужна женщина, которая будет любить тебя. Даже не столько желать, сколько любить. Чтобы ты мог опереться на это чувство, понимая, что кому-то очень нужен. Как ты нужен сестрам, я видела… Только не маленьким девочкам, а взрослой женщине, которая все понимает про тебя, принимает как есть.

Он зажмуривается, сглатывает.

– Такого не бывает, – говорит тихо. – Не со мной.

– Это не просто, я понимаю, – говорит Ингрид. – Ты очень хочешь казаться плохим, страшным, огромным, жестоким и неумолимым. Чтобы доказать им всем, что ты имеешь право делать то, что делаешь. А заодно и себе доказать. Хочешь казаться чудовищем. Еще немного, и ты действительно им станешь.

– Уже стал, – говорит он без всякого выражения. – Я собираюсь убить человека, который всю жизнь был мне другом. Я собираюсь взять в жены женщину, которую буду презирать и без сожалений перережу ей горло, когда ее отец нарушит договор. И буду, пожалуй, даже молиться, чтобы он побыстрее нарушил. К черту… Я желаю смерти собственному отцу, и даже не просто желаю, а строю планы… И мой отец не упустит ни единого шанса убить меня, у него есть еще два, более покладистых сына. Да дохрена всего. Какая, нахуй, нежность, Ингрид?

– Тем более, – она вздыхает, уткнувшись носом ему плечо, осторожно гладит его ладошкой. – Тем более нужна. Чтобы остаться человеком.

12. Оливия, красные яблоки

Он сидит напротив, но смотрит в сторону. Мимо. Куда-то в горизонт.

Она тоже.

Когда они остановились отдохнуть на поляне, он попытался было подойти, помочь ей слезть с лошади – она дернулась. Сложно сказать отчего, но… Такое «не трогай меня», хоть и молча. Он не стал настаивать. Только кивнул одному из своих: «Юн, помоги». И этот Юн, Юнас Баргайр, отправился помогать.

Нет, с лошади Оливия уже слезла. Юн просто взял Снежинку, привязал ее к дереву. Протянул Оливии фляжку с водой.

– Вы устали, ваше высочество?

Ничего особенного.

Она покачала головой.

Он расстелил для нее свой плащ на траве.

– Садитесь. Сейчас найдем что-нибудь перекусить.

– Спасибо.

Хенни подошла, растерянная. Девочка с конюшни, она не знала, как себя вести. Оливия взяла ее, потому, что ни одна горничная не смогла бы проехать столько верхом, а оставаться одной в компании четырех мужчин тоже неправильно. Теперь у Оливии есть служанка, умеющая ухаживать за лошадьми, но не имеющая ни малейшего представления, что делать с благородной госпожой.

Не важно, пусть будет. Разберутся потом.

Сейчас можно просто немного отдохнуть…

Еще двое – седой вояка Эсхейд Горм, славный своими победами, и молодой Ульвар Кари, младший сын какого-то мелкого барона…

– Я уж думал, гвардейцы нас убьют, – нервно усмехается этот Ульвар, привязывая лошадь.

– Ну и дурак, – говорит Эсхейд.

– Почему?

– Потому, что с Альриком, их капитаном, мы договорились заранее.

– Так это все… – Ульвар не верит. – Все знали?

Эсхейд смотрит на Сигваля, но тот только устало морщится, качает головой. Кажется, ему все равно.

– Сигваль, только при мне, раза три советовал Хеймонду запереть дочь, пока мы все не уедем, – говорит Эсхейд. – Но у этого старого мудака свои планы. Не может сам справиться, так хоть чужими руками. Только не поможет, Генрих не станет связываться.

Генрих, король Делара? Отец договаривался с ним, ездил…

Оливия пытается взять себя в руки. Пытается понять.

Как бы плохо ей сейчас не было, но она должна знать правду.

– Какие планы были у моего отца? – твердо спрашивает она, глядя на Сигваля. Если кто-то и ответит ей, то только он сам.

Все поворачиваются к ней, Сигваль поворачивается.

Имеет ли она право спрашивать?

Это немного страшно, но поздно отступать. И терять нечего.

– Твой отец предлагал мне прирезать твою сестру, – холодно говорит Сигваль, глядя ей в глаза. – Не вполне открыто, но достаточно прозрачно намекал, даже предлагал денег за услугу. Сначала он надеялся подсунуть ее мне, чтобы потом без сожалений нарушить договор. Я ее убью, а он примется выть о несправедливости. Очень удобно. Хотя Генрих все равно не поддержит его. Но, по крайней мере, мог бы избавиться от дочери под благовидным предлогом. Замуж ее не берут, никому такая сука не нужна, будь она хоть трижды принцесса и красавица, но пока ее отец жив – это себе дороже. А через ее постель во власть непрерывно лезет всякая шваль. И Хеймонд задолбался эту шваль гонять. Не справляется. Сын у него один, и тот бастард, так что муж старшей дочери, будь он из своих, мог бы претендовать… Сдать дочь в монастырь, без явных скандалов, Хеймонд тоже не решается, хотя я б, на его месте, давно бы сдал. Но если бы все вышло удачно, то я бы ее прирезал у всех на виду, и все были бы довольны. И пошел бы он снова к Генриху или еще к кому-нибудь, с кем у него там договоры… Кричал бы – вот, дочь убили ни за что, в собственном доме, куда катится мир, надо срочно собирать войска! Может быть, чего бы и стряс. Но так дочь не убили, а только трахнули. И поскольку ее и так уже трахали все заинтересованные лица, во всех позах, то никто даже не почешется, если это, конечно, не будет совпадать с личными интересами. А я уже позаботился, чтобы не совпадало.

Сигваль смотрит ей в глаза, безразлично и холодно. Сейчас он кажется старше лет на десять, резкие заострившиеся черты лица…

Ничего личного. Вообще ничего. От того мальчишки на башне и следа не осталось… если вообще было когда-то. Если только это не было циничной игрой…

Оливии кажется, что мир рушится и земля уходит из-под ног. Не то, чтобы она не верит, или чего-то не знает об отце или сестре. Но, наверно, впервые все проступает так отчетливо, складываясь в общую картину.

– Тебе стоит понимать это, Оливия, если станешь моей женой, – говорит Сигваль. – И так же понимать, что ты и твоя сестра только инструменты для достижения целей или средства давления. Ни твои чувства, ни ее, ни чьи либо еще – здесь вообще никого не интересуют.

Отворачивается и смотрит в сторону.

Кажется, что сердце разорвется сейчас, и, в то же время, накатывает такое безразличие и пустота. До звона в ушах.

Она встает. Идет прочь… не важно куда.

Слышит за спиной тихий голос Сигваля: «Юн…»

Очевидно – «Юн, проследи». Чтобы не сбежала? Не наделала глупостей?

Хочется умереть.

Но сбегать она не будет. Не выйдет.

Просто отходит в сторону, отворачивается, садится в траву.

Этот Юн подходит, садится рядом. Протягивает ей немного вина и сверток с хлебом, мясом и парой яблок.

– Поешьте немного, – предлагает он. – Сегодня нам еще долго ехать.

– Я не хочу.

– Зря, – говорит он. – Вам нужны силы, ваше высочество. Вдруг захочется дать кому-то в морду, а сил нет.

– В морду? За что?

Он улыбается.

– Мало ли может быть поводов? И лучше быть готовой. Берите. Яблоки сладкие.

Еще немного, и она расплачется.

Но только не здесь.

Берет у него яблоко, откусывает… но почти не чувствует вкуса, не до того.

– Вы молодец, ваше высочество, – говорит Юн. – Отлично держитесь.

Он берет второе яблоко себе, хрустит.

– Если понравится, я еще принесу.

– Спасибо, – говорит она.

Пустой болтовни не хочется, да он и не настаивает, просто остается рядом.

Но, как-то незаметно, они начинают обсуждать урожай яблок в этом году, погоду, потом, как Юн в детстве лазил по яблоням с братьями, как Оливии подарили Снежинку, и как долго она пыталась подружиться с ней, как Юн когда-то учился ездить верхом…

Болтовня. Просто так, ни о чем.

Это выходит само. Слово за слово.

Но становится немного легче, отвлекает… Можно ни о чем не думать, хоть какое-то время…

Яблоки, потом холодное мясо с чесноком, лепешки с сыром. Без особого аппетита, но Оливия ест. Скоро ехать снова, и так – не один день.

Надо как-то жить дальше. Понять, как теперь быть.

Даже если она лишь средство достижения цели, а не человек… даже если всем плевать, то нужно все равно жить дальше.

Если оглянуться – Сигваль все так же сидит, молча, глядя вдаль, крутит между пальцев сорванную травинку.

13. Оливия, дорога

К лагерю они подъезжают вечером.

Сигваль очень хотел побыстрее успеть, лошадей не гнали, но и не задерживались.

Так вышло, что всю дорогу Юн ехал рядом, развлекая Оливию беседой. Непринужденно и ненавязчиво, между делом, то об одном, то о другом. Ничего особенного, но это успокаивало.

Сигваль ехал чуть впереди, один, Оливия видела только его спину. Казалось, он весь в своих мыслях, так далеко, что происходящее вокруг его совсем не интересует.

И только когда временные укрепления лагеря показались вдали, Сигваль неуловимо выпрямился, расправил плечи. Чуть придержал лошадь, поравнявшись с Оливией, поехал рядом, только ни слова не сказал. И болтовня с Юном тоже закончилась. Кажется, Сигваль кивнул ему, и тот молча перестроился чуть назад и в сторону, немного, на полкорпуса. Теперь Сигваль с Оливией ехали рядом и впереди, остальные чуть сзади.

У Сигваля изменилось даже лицо, никакой задумчивости и отрешенности, никакой усталости. Когда они подъехали к лагерю – Сигваль улыбался. Это был человек довольный и веселый, возвращающийся с победой. И ценным трофеем заодно.

От этого становилось немного страшно.

Лагерь.

Их встречают.

Вернее, это Сигваля встречают. Оглушительным ревом и грохотом мечей, криками. «Сигваль! Да здравствует принц! Победа с нами!» Солдаты любят его. Совершенно искренне любят. Он отличный командир, умеющий побеждать. Он разбил огромную армию Бейоны, и его потери минимальны. Он ставит цели и добивается их. И он справедлив… как бы там ни было, в этом Оливия не сомневается. Возможно, жесток, но справедлив. Как раз то, что ценят солдаты.

«Да здравствует Сигваль!»

Он улыбается и машет им.

Потом, в центре лагеря, он спрыгивает с лошади, помогает Оливии. Она старается не шарахаться больше.

– Тебя проводят сейчас, – тихо говорит он. – Покажут шатер, где ты можешь отдохнуть, принесут ужин. Если что-то нужно – говори.

– Хорошо.

Он кивает, отходит.

Его очень быстро окружают люди, что-то говорят, уводят в сторону…

Ее тоже уводят, Хенни следом несет вещи.

И… все.

Отдых и ужин, они с Хенни одни.

Где-то там – веселый шум и даже музыка. Сигваль тоже где-то там.

Если выглянуть, можно увидеть, что Юна оставили следить за ней, он сидит напротив ее шатра, у высокого столба со штандартом Сигваля. Можно выйти, но… зачем? Ей ничего не нужно. Даже для любопытства она слишком устала, это был невероятно тяжелый день. Лучше отдохнуть.

Никто не придет к ней? Можно просто лечь спать.

Это ведь не их общий шатер с Сигвалем? Он вполне может не дожидаться свадьбы… но нет. Здесь все, совершенно точно, приготовлено для нее одной.

Можно поспать, но расслабиться непросто.

Непросто разобраться, как жить дальше, как себя вести.

Она так и ложится на постель, не раздеваясь, на одеяло сверху, только сняв сапоги. Очень долго лежит, пока не становится совсем темного, вертится с боку на бок, но не может заснуть.

В лагере постепенно стихают шум и голоса. Даже слышно, как ночная птица кричит у реки. Далекие разговоры…

Но что-то не дает покоя.

В конце концов, Оливия встает. Выглядывает… Подышать? Она сама не понимает зачем.

Там, где сидел Юн, сейчас сидит Сигваль. Просто так сидит на земле, один. Просто сидит. Почему? А как же… Когда Оливия выглядывает, он поворачивается к ней. Она делает шаг, и он быстро поднимается на ноги. К ней.

Хочет что-то сказать? Если ему есть что сказать, то, наверно, лучше… сейчас…

Она не понимает. Тоска болью отдается в груди.

Сейчас…

Подходит сама.

Останавливается в двух шагах, и он делает шаг навстречу.

– Ты чего не спишь? – тихо спрашивает он. – Все нормально?

– Да, – говорит она. – А ты?

Он пожимает плечами. Пытается улыбнуться, но у него не выходит. Все улыбки напоказ закончились.

Тогда он просто делает еще один маленький шаг к ней… полшага.

– Хочу поговорить, но не могу придумать, что сказать тебе, – говорит, глядя ей в глаза.

Честно.

Оливия тоже не знает.

Оправдываться он не станет. «Мне жаль», «я не хотел» – это все не то. Это легко сказать, но в этом нет никакого смысла. Как нет смысла в «я сделал то, что считал правильным», и «она сама виновата». Последнее – совсем цинично. Он не станет.

Что остается еще?

Она тоже не знает.

Это слишком…

– Сегодня утром я была почти рада уехать с тобой, – говорит она. – Когда ты зашел за мной… Я была рада.

Хоть с чего-то начать. Молчание – хуже всего.

– А теперь совсем не рада, – он смотрит ей в глаза, и это не вопрос, понятно и так.

Боже мой! Только сегодня утром! Кажется, вечность прошла.

Как объяснить?

– Да. И дело даже не в том… Не знаю, как правильно сказать… Я не ненавижу тебя. Я все понимаю, прекрасно знаю свою сестру и своего отца, я понимаю… но… глядя на тебя, я вижу, как ты… как Каролине кричит в твоих руках… И мне очень больно от этого.

Оливия замолкает, поджимает губы.

И сейчас очень больно тоже.

Можно понять, но невозможно забыть.

– Да… – шепотом говорит он.

Никаких «прости меня» тут не будет.

Даже если в его глазах почти отчаянье. Сейчас, перед ней, он не закрывается наглухо, словно хочет сказать куда больше, чем говорит вслух. Она видит его… видит правду. Ему тоже совсем нехорошо.

– Придется как-то смириться, – говорит он вместо всяких «прости». – Вернуть тебя назад я уже не могу.

Она не хочет назад. Это вдруг так очевидно. Нет…

– Почему я? – говорит она. – Почему ты выбрал меня? Думаешь, угроза моей жизни, а не Каролине, остановит отца? Тогда стоило брать Марию, больше всего он любит ее.

Глядя в его глаза…

Нет, сейчас не будет никаких признаний.

– Нет, – говорит он. – Думаю, не остановит. Но я не собираюсь тебя отдавать, это ни к чему не приведет. Я найду другие способы уладить дела с твоим отцом, более эффективные. Но для этого будет лучше, если мы, как можно быстрее, поженимся. Жену отобрать сложнее, чем заложницу. Думаю, две недели хватит на подготовку. Прости, но не будет особых торжеств. Мы обвенчаемся, поужинаем и… – он облизывает губы. – И все.

Две недели? Так скоро?!

«И все».

Поужинаем и в спальню.

Но, глядя на него, она видит бьющуюся в его руках Каролине.

– Почему я? – спрашивает она.

Ей так безумно хочется услышать ответ. Почему-то кажется, это поможет…

Он только качает головой.

Не ответит.

Ничего не выходит.

* * *

– Нет, пожалуйста! – Хенни рыдает. – Госпожа, пожалуйста, не бросайте меня. Я боюсь! Я хочу ехать с вами!

Оливия смотрит на нее, поджав губы.

Это не ее решение, и все же, это разумный ход.

Она сама переоделась и готова ехать. А Хенни рыдает, и все никак. Но время еще есть…

Очень хочется оглянуться на Сигваля, прося помощи. Вон он, рядом. Позвать. И пусть придет и объяснит, его Хенни послушает. Пусть хоть наорет на нее.

Но это будет неправильно. Она должна сама.

– Я боюсь, – плачет Хенни.

– Все будет хорошо. Мы снова встретимся у Синих холмов, и дальше поедем вместе. Кроме меня и тебя никто больше не может ехать на Снежинке, она не подпустит чужого. Так нужно, Хенни.

Сигваль сказал – есть вероятность, что на дороге их будут ждать, особенно в лесу за Райной удобно устраивать засады, и под предлогом мести за принцессу попытаются напасть. Нужно ехать либо с хорошей охраной, брать много людей, либо попытаться обмануть. По крайней мере, пока они на бейонской земле. На своей – открыто напасть не решатся.

Сегодня ночью видели всадников, пересекавших реку выше по течению. Два десятка, не меньше.

«Люди моего отца?» – спросила Оливия.

Сигваль засмеялся, покачал головой. «Нет, думаю, моего». Сказал – предлог удобный, есть на кого свалить, тем более, что мотивов у Хеймонда и так предостаточно. Но Хеймонд вряд ли решится сам, разве что Дрой подсуетился, хочет отбить свое назад, по договору Остайну отходят Керольские земли, часть Верхнего Уивика и Серебряные ручьи.

Поэтому из лагеря они едут вместе с фуражирами, переодевшись простыми солдатами, в обход. Через поля к западу, и лишь потом через Райну, другой дорогой. Если все пойдет как надо, они потеряют лишь один день. И даже Оливию для этого переодели в мужскую одежду, спрятали волосы под шапку. Сигваль настоял на кольчуге и легкой куртке сверху – прикрыть, эти парни в доспехах не ездят. И теперь, в толстом стеганном поддоспешнике, во всем этом, с кучей железа на плечах, Оливия едва могла повернуться, было невыносимо жарко и неудобно. Но безопасность прежде всего. Бесполезно спорить. Три дня до Синих холмов, потом можно снять.

А вот солдат и Хенни переоденут в королевскую одежду. Хенни поедет на Снежинке, как принцесса, эта лошадь слишком заметна. И еще почти тридцать человек охраны. Если они попадут в засаду, бейонскому королю потом можно предъявить претензии.

Хенни рыдает, и ее вполне можно понять.

* * *

К концу дня все тело ломит с непривычки.

Если бы не болтовня и не песни Юна – она бы сошла с ума.

Нет, сначала они едут вместе с Сигвалем, рядом. И Сигваль даже пытается завести какой-то разговор, но ничего не выходит. И он сам не знает, что ему сказать, и Оливия не знает, что ответить. Не выходит. И молчание давит.

А потом к ним ближе подъезжает Юн и начинает самозабвенно трепаться о всякой ерунде… И даже Сигваль, кажется, улыбается, а потом, как-то незаметно, уходит в сторону, едет чуть позади, молча… Они с Юном снова едут вдвоем.

А на привале Юн поет песни. Он раздобыл лютню где-то в лагере, взял с собой, и теперь тихо поет. Проникновенно. Так, что забываешь обо всем.

И все это… Оливия старается не думать. Ничего не происходит, на самом деле. Ничего особенного. Но иногда становится немного не по себе.

А вечером они останавливаются у реки. Для Оливии ставят небольшую палатку.

И Юн…

– Сиг, разомнемся? – весело предлагает он.

Сигваль задумчиво смотрит на него, потом на Оливию, поджимает губы. Потом вздыхает.

– Хочешь покрасоваться? – устало спрашивает он.

Юн поводит плечами, и видно, как ему прямо не терпится. Но за этим что-то давнее и, пожалуй, привычное. Все хорошо

– Может быть. Давай, Сиг. Тебе тоже не помешает слегка попрыгать, а то сидишь, как сонная муха.

– Хорошо, – Сигваль окидывает его взглядом, поднимается на ноги. – Раздевайся только, не хочу порвать хорошую куртку.

– Пфф, ты сначала достань.

– Достану, – говорит Сигваль. – Пойдем вон туда, на полянку.

Оливия понимает, что замирает сердце.

Вдруг вспоминается, что по дороге сюда Сигваль убил Оддмара, как говорят, друга детства… И тут…

Хочется помешать.

– Сигваль! – пытается она.

Он поворачивается к ней, улыбается даже.

– Все хорошо, Оливия, – мягко говорит он, но почему-то от его голоса становится еще страшнее. – Это просто игра. Немного размяться, не более того.

Игра? Как далеко они могут зайти в своих играх?

Они идут на ту поляну, и Оливия за ними. Ее словно тянет, она не может остаться в стороне.

Юн не спеша снимает все, оставаясь голым по пояс. «Покрасоваться»… Он действительно хорош. Почти на голову выше Сигваля и куда красивее. Кудри цвета меда и ослепительно-голубые глаза, темные ресницы, благородные черты лица. Они, пожалуй, ровесники, но Юн выглядит… да нет, даже не моложе, сложно сказать, в чем дело. Просто иначе. У него широкие плечи и… вообще, Оливия начинает жутко краснеть, потому что никогда не приходилось видеть мужчин вот так… тем более близко…

Сигваль снимает кольчугу и куртку, оставаясь в рубашке, только подворачивает рукава.

– Ну что, давай? – говорит он, вытаскивает меч из ножен. – Оливия, чуть назад. Не бойся.

Она где-то слышала, что Юнас Баргайр – лучший клинок Остайна, ему нет равных.

И сейчас – он совершенно уверен в себе.

То, как он двигается – мягко, неторопливо, словно огромный кот. Как мышцы перекатываются под кожей, когда он легко поворачивает в руке клинок. То, с каким азартом блестят его глаза… Если «покрасоваться» – это именно то. Сейчас любая девушка бы влюбилась.

Сигваль слегка потягивается, поводит плечами. Сосредоточенно. Изящества в нем – ни на грош.

– Начали? – Юн небрежно делает выпад, даже не пытаясь сразу достать.

Сигваль лишь отклоняется в сторону.

Юн смеется.

Выпад… еще. Для него это игра, танец, не всерьез. Он даже слегка расслаблен…

Хорошо видно, что это не в полную силу, так, мальчишеские забавы, действительно только размяться. И Оливия уже почти готова выдохнуть с облегчением.

Только вот тут что-то происходит. Сигваль бросается в атаку стремительно.

Взаправду. Как в настоящем бою. Оливия вскрикивает, кажется, они сейчас убьют друг друга. Воздух взрывается от звона клинков. Все так быстро, что она не успевает понимать. Никакой красоты, никакого танца, не поединок даже, она видела не мало рыцарских поединков… а как на войне, жестко и грубо… И кто-то из них напряженно рычит, не разобрать. Удары такие, что кажется, могут разом снести дерево. И это страшно.

Быстро.

И вдруг резким финтом Сигваль выбивает меч у Юна из рук, сталь едва не ломается, с визгом… и тут же… кровь… две алые полосы на груди. И следующим ударом, сапогом под колено, Сигваль сбивает его с ног. Юн падает. Острие меча упирается в горло.

– Хватит? – хрипло спрашивает Сигваль. – Размялся?

Юн пытается кивнуть. «Да».

– Ну, и отлично.

Сигваль бросает меч в ножны, поднимает свою одежду и идет прочь.

14. Оливия, тишина

– Вот балбес! – Эсхейд, тот пожилой вояка, не стесняясь, отвешивает Сигвалю подзатыльник. – Когда вы повзрослеете оба?!

– Да иди ты… – отмахивается Сигваль.

– Юн! – кричит Эсхейд. – Живой?

– Да иди ты! – в тон отзывается тот. Поднимается на ноги, пытается немного стереть кровь. Ничего особенного там, просто царапины.

Кто-то из солдат весело ржет.

Все свои, и никого не удивляет. Насмотрелись уже? Только Оливии тут не по себе… так, что хочется расплакаться.

Отворачивается. Отходит в сторону.

Слышно, как за спиной Сигваль с Эсхейдом о чем-то спорят.

Потом…

– Лив! – Сигваль догоняет ее. – Прости. Мы пугаем тебя, да?

– Да, – говорит она.

Он немного хмурится, так неуверенно, словно подбирая слова.

– Не бойся, – и чуть улыбается. – Мы с Юном всегда дрались, это обычная история. В этом ничего такого нет. И все же, он один из немногих людей, которым я доверяю. И это… сложно так сразу объяснить, – он трет переносицу. – Вот даже шрам у меня на роже – его рук дело.

– Его?

Такой шрам на пол лица, еще бы немного, и Сигваль мог бы остаться без глаза.

– Да, лет в шестнадцать, – теперь Сигваль ухмыляется уже совершенно честно. – Из-за девушки подрались. Она красивая была, просто невероятно! А мы, два молодых петуха, распушив хвосты, соревновались, кто первый затащит ее в постель. Оба целовались с ней и водили гулять под луной.

– И кто выиграл? – спрашивает Оливия.

Он улыбается. Это какие-то давние дела, вспоминать которые даже весело. Тогда это, и правда, было только забавой. А сейчас… Им уже не шестнадцать…

– Да пока мы между собой выясняли, она вышла замуж за Джона Тенгиля. Я видел ее год назад. Все так же красива и совершенно счастлива, по уши в хозяйстве и детях, у нее их, кажется, уже трое.

И все равно…

– А сейчас? – тихо говорит Оливия. – Вот то, что сейчас…

Он качает головой.

– Ты тут не причем, даже не думай. Это наша с ним давняя дурь… Ничего. Иногда полезно размяться, прямо в полную силу. Да мы, считай, с детства так развлекаемся. Эсхейд учил драться нас обоих, мы друг на друге учились. Но только меня прямо лет с четырех, а Юна уже потом, его отец привез… – Сигваль вздыхает. – Не пугайся. Как бы страшно это не выглядело, никто никого не убьет.

– А Никлас Оддмар?

Его лицо разом меняется, словно застывает, болезненно заостряются черты.

Не стоило.

– Это совсем другое, Оливия.

До хруста стискивает зубы.

Немного неловко… Она не должна была спрашивать?

Сигваль немного справляется с собой, выдыхает.

– Ты все равно должна знать. Это будет касаться и моей жены тоже. Меня обвиняют в измене, предательстве и попытке захвата власти. Последнее – чистая правда. Я не могу спокойно смотреть на то, что делает отец. После Бейоны и после этой войны – тем более. Если ничего не сделать, мне достанутся руины… в лучшем случае. В худшем, Остайн просто перестанет существовать, его растащат по кускам, – он облизывает губы, морщится, ему не нравится говорить все это. – Я делаю то, на что не имею никакого права, решать должен мой отец. Но решаю я. Часто грубо и жестко, но как могу. Многим это не нравится. Здесь слишком большие деньги и большая политика. И Ник… Тифриду удалось склонить его на свою сторону, и сторону отца. На сторону законной власти, если уж на то пошло. Ник был хорошим парнем, очень честным и правильным, но… так вышло. Либо я, либо меня.

Ему тяжело, очень тяжело.

– Он хотел убить тебя? – спрашивает Оливия.

– Нет, не меня. Думаю даже, Ник полагал, что то, что он делает, пойдет мне на пользу, я откажусь от своих безумных корыстных планов. Я не король. Но он всегда был верен мне, и даже в этот раз, думаю, считал, что так будет лучше… Не будем об этом, ладно?

Просьба, почти с тоской.

Он пытается оправдать человека, которого убил. Не себя, не свой поступок, свои мотивы… а его. И это странно. Оливии сложно это понять.

Она кивает.

– Сейчас не самое лучшее время для свадьбы, – говорит Сигваль. – И дело даже не в том, что ты в два счета можешь оказаться вдовой. И даже до свадьбы я могу не дожить. Но в том, что они могут попытаться достать и тебя. Рядом со мной сейчас очень опасно. И то, как мы тут бегаем кругами по лесам – это ерунда. Самое веселье начнется, когда вернемся домой. И чем дальше, тем будет хуже, пока не решится окончательно. Поэтому, я очень прошу тебя – если я скажу сделать что-то, ты делай не рассуждая, сразу. Иначе, это может стоить тебе жизни. Я не хочу пугать, но, тем более, не хочу твоей смерти. У тебя нет причин доверять мне, но… не знаю… вон, хоть Юна спроси, он подтвердит.

Он посылает спрашивать сам… А потом?

– Юна? Мне показалось… – Оливии приходится собраться с духом. – Вот то, что сейчас было, эта драка… Мне показалось, что ты ревнуешь.

Он улыбается, криво и совсем не весело.

Крылья носа вздрагивают, почти судорожный вздох…

– Знаешь… можешь не верить, но сейчас мне почти все равно. Я знаю, что Юн не перейдет границы. Он будет развлекать тебя всю дорогу и петь песни, но это ровным счетом ничего не значит, он просто такой человек. Я понимаю, что тебе очень страшно и одиноко, вдали от дома, с чужими людьми. А из меня сейчас никудышный собеседник, да и любовник тоже хреновый, я все время думаю не о том. У меня совсем нет сил на то, чтобы пытаться тебе понравиться, как-то ухаживать, делать что-то такое… – он сжимает зубы, на пару мгновений отводит взгляд в сторону, и такой, сквозь зубы, вдох-выдох, со свистом. – Но если все наконец-то удачно закончится, то… я обещаю быть тебе хорошим мужем. Честно. И даже если… Если Юн… – он запинается, смущается даже, как мальчишка. – Даже если что-то будет, я все равно тебя у него отобью. Без вариантов. Мы это уже проходили.

И вдруг улыбается.

Это как-то непостижимо…

– Почему? – спрашивает Оливия. Просто в растерянности. Это невозможно осознать.

Он подается вперед, легко обнимает ее, едва касаясь, и осторожно целует в губы. Нежно-нежно.

Хочется дернуться, вырваться, но такое… Оцепенение?

Земля готова уйти из-под ног.

Это так неожиданно и так…

И сердце обжигает огнем. До дрожи.

И одновременно это страшно, и…

Нет…

– Потому, что я люблю тебя, – Сигваль говорит совсем тихо. – Потому, что как только увидел, понял, что никто кроме тебя мне больше не нужен. Я тебя не отдам.

Смотрит ей в глаза.

Оливии кажется – слезы текут по ее щекам. Что-то происходит с ней, невозможно объяснить. Весь мир исчезает, такая звенящая пустота.

Все это…

Невозможно.

* * *

Она, кажется, ушла первой. Сбежала. Забилась к себе в палатку.

Полночи рыдала, потому уснула, все-таки.

Не понимая, что с этим делать.

И весь следующий день она ехала одна, чуть в стороне. Не разговаривая ни с кем. И вечером тоже.

Страшно.

И даже чего именно она боится – не понять. Его? Себя? Обстоятельств?

Но привычный мир рушится, и как быть дальше – не понять.

15. Аурора, венок из одуванчиков

Давно, семь лет назад,

…когда все еще было так просто…

У него удивительно теплые пальцы… Он касается совсем легко, но стоит только попытаться освободиться, – и ничего не выходит. Она словно в паутине – в его руках. И даже не потому, что ее так крепко держат, а потому, что самой не хватает сил.

Щеки горят огнем.

– Мне надо идти… – тихо говорит она.

– Уверена?

Его дыхание на ее шее. Он наклоняется к ней и… нет, просто чуть касается носом ее уха.

Ей надо идти… надо… давно пора…

Но, вместо этого, она все еще тут.

И, все же – стоит ей решительно сказать «нет», и он отпустит, в этом Аурора не сомневается. Но решительно сказать не выходит.

Его пальцы касаются ее шеи сзади, плеч, спины. И она сама невольно подается к нему, почти против воли. Это завораживает.

– Уже поздно… – пытается из последних сил. – Я не могу…

Он улыбается.

– Иди.

Его ладонь лежит на ее спине, у поясницы, другой рукой, кончиками пальцев, он осторожно гладит ее плечо.

Надо.

Собравшись с духом, Аурора резко отступает в сторону. И еще шаг.

Он отпускает.

Улыбается, страшно довольный. Потому, что она не уходит все равно. И Аурора тихо ненавидит его и себя за это.

Что в нем такого?

Всегда казалось, что Юн ей нравится больше. Еще бы! Он такой красавец, с ума сойти! Юн выше на голову, и на два года старше, он выглядит уже мужчиной… А Сигваль совсем мальчишка, у него даже борода толком не растет.

Они оба бегают за ней уже месяц, что только ни делают. Она даже знает, что у них на нее пари, но сейчас все равно. Ей даже немного льстит такое внимание, если уж быть честной. Дочь небогатого рыцаря, даже без своей земли – на что она могла рассчитывать? Юн – младший сын герцога, Сигваль – наследный принц.

Вчера они дрались из-за нее.

Нет, они вечно дерутся…

Но теперь на Сигваля страшно смотреть. Шрам на лице, скорее всего, останется на всю жизнь. Даже швы наложили. Лицо с левой стороны припухло, глаз красный. Да что там, еще немного бы, и он бы остался совсем без глаза. Его отец устроил страшный скандал, едва ли не повесить Юна пытался, но Сигваль каким-то образом смог настоять, что виноват сам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.