Сергей Чекалин
Бабушка, расскажи сказку!

Предисловие

«Твои из прошлого рассказы не интересны никому».

Ярослав Смеляков.

Я долго думал, как мне слепить вот эти рассказы. Написать обо всём, что хотелось рассказать, одним сплошным текстом или вот так, фрагментами в виде отдельных рассказов. Но один сплошной текст такого объёма – это уже не рассказ, а какая-то повесть. Но тогда необходимо и написать в виде повести, с действующими лицами. Словом, подумал, подумал и решил, что эта повесть может получиться ни о чём. Да и с рассказами-то, вероятно, не очень складно всё получилось. В конце концов, приходится где-то и повторяться – таких мест очень много. Решил представить в таком виде, как есть.

В основном я описывал действия из моего детства и отрочества, произошедшие в несуществующей уже в настоящее время деревне, которая находилась в южной части Тамбовской области. События, рассказанные мной обобщающие, но не вымышленные. Дальше, в моём повествовании, я расскажу, что мои воспоминания прочитала в интернете жительница Самары, Н.В.Ананьева. Она сказала, что её родственники тоже жили в такой же деревне, примерно в те же времена, когда там жили мои родители. Моя мама и её бабушка с одного года рождения, 1926-го. По воспоминаниям этих родственников, многие события, которые мной описаны, полностью совпадают с тем, что они знали и знают.

Это я пишу не из-за того, чтобы доказать свою правоту, а больше из-за того, что не напрасно писал эти воспоминания. Ведь история эта, здесь больше – история нашей российской деревни, уходит вместе с людьми, пока ещё можно что-то зафиксировать для своих потомков, да и для других людей, которым это интересно. Детям своим мы с женой что-то и рассказывали, пусть и отрывочно, но, всё же, немного у них и осталось в голове от наших рассказов. А вот с внучками с такими рассказами не очень получилось, все рассказы ограничились стандартными детскими сказками по соответствующему времени и соответствующим книжкам. Ведь чтобы такое слушать, необходим интерес к той жизни. Поэтому, вероятно, можно надеяться только на своё поколение, которым это ещё может быть интересно.

Этот цикл рассказов у меня полностью вошёл в домашнюю книгу «Родословная», которую я написал по просьбе моих детей, для дома, для семьи. Вот это, сведения о наших родственниках, об их жизни в давние времена, да и в близкие к нам, их больше заинтересовало, нежели рассказы о моём детстве и о детстве моего поколения.

***

С.И.Чекалин.

Бабушка, расскажи сказку!

…Мы сбежимся в одеялах,

В темноте прижмёмся к ней

Сказку слушать, как бывало.

Тише гром – слова слышней:

…Вот жила царевна-лебедь.

И злодей крылатый был.

А Иванушка-царевич

Птицу чёрную убил.

Олег Цакунов. «Ночная блокадная сказка».

«В некотором царстве, в некотором государстве…».

Начало многих русских народных сказок.

– У-у-у-у, у-ууу-уу-уо, – гудит ветер в печной трубе.

– Ш-ш-ш-ш, ш-шшш-ши, – вторят ему упругие снежные струйки с сугроба, ударяясь в окошки. Как пшённая крупа, которую насыпают на деревянную столешницу. Именно пшённая, потому что она не стучит по столешнице, как, например, зерно пшеницы, ржи или риса, а мягко шуршит, можно сказать – «шепчет», почти беззвучно. Как в «Повести о полку Игореве»: растекается мыслью по древу. (То есть, как белка пробегает по деревьям.) Так и здесь – тихонько шепча, растекается по столу.

Сугробы перед домом за зиму вырастают большие. По форме они – как застывшая морская волна с острым и загнутым внутрь гребнем. Верх сугроба, закрученный к дому, плотный, и если его не трогать, то так и простоит до весны. Иногда степная пурга зарядит на несколько дней, и тогда сугроб может соединиться с домом, с крышей. Может основательно запечатать дом, занести двери так, что и не выйдешь. Поэтому двери (во всяком случае – одну из дверей) делали открывающимися внутрь дома. Был у нас в деревне, которая называлась Красный Куст, такой случай с Елисеевыми (муж и жена – Иван и Клавдия, их дочь Зинаида, моя ровесница – год в год, с разницей в два дня (я старше), и сын Николай, года на два моложе меня). Дядя Ваня работал молоковозчиком. Однажды, после сильной пурги, доярки отдоились и ждут дядю Ваню, а его нет и нет. Пошли за ним, а дом занесён снегом по самые уши, если ушами можно назвать трубу, а обе двери (они были сделаны с открыванием на улицу: одна – на деревенскую улицу, другая – в их хозяйственный двор) запечатаны снегом и не открываются изнутри. Пришлось откапывать. Потом дядя Ваня переделал одну дверь на другое открывание.

Очень хорошо описал подобную картину И.Е.Репин в книге «Далёкое близкое» в главе «Из моих общений с Л.Н.Толстым»:

В деревнях от заносов появились импровизированные горы; сильным морозом они были так скованы, что казались из белейшего мрамора с блёстками. Дорога местами шла выше изб, и спуски к избам были вырыты в снегу, между белыми стенами. Совсем особый, необычный вид деревни.

Это Репин писал о Ясной Поляне в Тульской губернии, куда он приезжал в гости к Толстому.

На месте дома после пурги часто образуется большой снежный холм, хоть на санках с него катайся. Что, кстати, и делал наш сосед, Толька Кошелев. Мы их, да и все в деревне, называли Забановыми, по их подворью. Дом у них был старый, с соломенной крышей. Толькина мать, тётя Настя, замучилась от его озорства. В её семье, послевоенной, трое детей: два сына, Николай (старший) и Анатолий, и дочь, Александра, средняя по возрасту между братьями. Вместе с ними жила и её мать, бабка Варя, которая старше дочери была лет на пятнадцать-шестнадцать. Муж тёти Насти погиб на фронте. Последний её сын, Анатолий, как раз и родился перед самой войной, кажется, в 1940-м году.

Несколько раз Толька успевает скатиться с крыши, стропила потрескивают. Потом всё, выбегает мать с веником – и с крыши долой.

Бабка Варя была верующая. И посты соблюдала, да у них и скоромного-то в году вряд ли чего особенно было. Откуда взять? Они и корову-то не держали. По праздникам бабка Варя ходила в церковь за восемь километров, в Рудовку (второе название – Калиновка), что за селом Полетаево. В Рудовке имелась, и сейчас имеется, старинная Покровская церковь (церковь Покрова Пресвятой Богородицы), в которой не отпевали в 1936 г. моего прадедушку, Чекалина Василия Ивановича, а до этого, в 1935 г. – не отпевали сестру дедушки Василия Василису, не отпевали и маленького брата мамы, Женю (второй маленький братик Петя умер ещё до переезда семьи Кудиновых, маминой семьи, в деревню Свободный Труд, которая находилась непосредственно за лощиной от нашей деревни). Потому и не отпевали, что в 1930 г. её, церковь, закрыли и сделали из неё склад для зерна. Но в этой церкви в 1946 г., в год её нового открытия для богослужений, венчались мои отец и мать. В ней же крестили нас, детей: Михаила (конец ноября-начало декабря 1947 г.), меня (в октябре 1949 г.) и Валентину (в июле 1956 г.). В декабре 1958 г. заочно отпевали дедушку Васю.

Крестным у Миши и у меня был один и тот же, Яков Сергеевич Шемонаев. Крёстной у него была сестра мамы, Мария. Моей крёстной была другая сестра мамы, Александра. У сестры Валентины крёстной была сестра папы, Серафима Незнанова, а крёстным – племянник папы, Валерий, наш двоюродный брат. Лет ему тогда было всего шестнадцать с половиной. Он, вероятно, только что окончил десятилетку и приехал поступать в Воронеж в медицинский институт (Валерий родился в 1940 году, в январе месяце, поэтому летом 1956 года он был уже выпускником средней школы). А на подготовку к экзаменам остановился у нас, в деревне. Помню, что на радостях первых своих крестин он крепко выпил, так что пришлось ему охлаждаться на погребце.

Мне до сих пор странно, что так «отмечали» какие-то крестины, с выпивкой. В нашей семье не особенно приветствовали тогда такие выпивки и отмечания. Скорее, это совпало и с гостями. Вполне вероятно, что вместе с Валерием у нас были и его родители. Тоже вероятно, но, скорее, была уже и семья Незнановых, Серафима и Николай с годовалым сыном Юрой. Поэтому и гульнули заодно на многих радостях.

Мне хорошо вспоминается приходящийся на этот именно период следующий случай. Так, вообще, летом скот практически и не резали. Только в очень редких случаях. Что-то такое случилось у нас, что пришлось зарезать овцу или барана. Дедушка возил на базар в Токарёвку (районный центр) продавать, но продалось не всё. Остаток он немного обсолил и положил в погреб на снег. Наша вторая часть погреба всегда забивалась снегом в конце весны, перед снеготаянием. Вот эту «солонину» и изделия из неё и подавали на стол на крестинах…

Покровская церковь строилась на средства прихожан с 1818 по 1825 гг. Она имеет три придела: в честь Покрова Пресвятой Богородицы (основной), в честь Казанской иконы Божией Матери и в честь святого Пророка Илии.

Если бы не смена правления в государстве, то, вероятно, все действия с нашими крещениями и отпеваниями проходили бы в другой церкви, в Полетаево, деревянной церкви Архангела Михаила, которая была приписана к Рудовской церкви, являвшейся для этого прихода главной.

Бабка Варя, соседка, и меня молитвам научила. Помню, что знал «Символ веры», «Царю Небесный», молитвы праздников, молитвы Богородице, «Отче наш», конечно. Лет ей тогда было, вероятно, под семьдесят. Забыл, но до сих пор помню, вероятно, с ошибками, начало «Символа веры»: «Верую во единого Бога Отца, Творца неба и земли, и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия…».

Поскольку церковь от нашей деревни была далеко, а родившихся детей-то всё равно крестили, хотя во время правления Н.С.Хрущёва довольно плотно занимались теми, кто общался с церковью. Так вот, бабка Варя однажды крестила у кого-то зимой ребёнка. Это мог делать любой сам крещёный, с чтением определённых простых слов, крещается, мол, такой-то раб божий во имя Отца и Сына и Духа Святого, аминь. И так три раза, того и достаточно.

О них с её дочерью Настасьей в нашей семье до сих пор живёт один их разговор между собой.

– Настя, ты-ба за водой сходила, што ля!

– Сама сходи. Намного ты старше меня-то?

Не очень намного старше своей дочки была бабка Варя, лет на шестнадцать.

Своего колодца у них не было, и они пользовались нашим. А идти-то к нему в обход нашего дома. Зимой – по сугробам, без дорожки. Мало складного с ведром или двумя вёдрами воды.

Ходила тётя Настя как-то по каким-то делам в районный центр, который находился от нашей деревни в пяти-шести километрах (тогда нашим районным центром было Полетаево). Возвращается домой, по дороге нагоняет её на двухместном тарантасе местный небольшой начальник. Терентием его звали. Тётя Настя и говорит:

– Лаврентий Ильич, подвези-ка меня до деревни. Ноги уж не идут. Уморилась совсем.

– Садись, подвезу, конечно, только я не Лаврентий, а Терентий.

– А-а! Всё равно. Они друг от друга недалеко живут.

И ещё одна история про Забановых, прямо сказочная. Сын тёти Насти, Николай, уехал в Москву, устроился на работу, женился. Вот как-то собралась тётя Настя навестить их. Продуктов взяла деревенских, что было тогда им возможно по их достатку, села в поезд в Токарёвке и прибыла на Казанский вокзал, на площадь трёх вокзалов. Не думала она, что Москва – это не Масловка (соседняя с нами деревня по пути из нашего Красного Куста в Полетаево), где и улица-то всего одна, да и на улице этой всех знаешь. А тут – кругом дома каменные, народ вокруг тебя идёт в разные стороны, тем более – у трёх вокзалов, здесь всегда столпотворение, в любые времена. Совсем растерялась. Что делать? Адрес, конечно, с собой был, вероятно. Но тут до адреса, что ли? Вот она и спросила первого попавшегося ей на глаза: «Милок, ты не знаешь, где тут Колька Забанов живёт?»

А Колька-то совсем и не Забанов, а Кошелев. Это подворье у них, как я уже выше говорил, – Забановы, тем более – в нашей деревне и совсем даже не в Москве.

А этот «милок» и говорит: «Знаю, поедем, отвезу».

И доставил нашу путешественницу прямо к Кольке на квартиру. Оказалось, что они друзья, вместе работают. Вот тебе и Москва, деревня большая. Но все друг друга знают. А как же? Тем более – Кольку-то Забанова. Кто же его в нашем Кусте или деревнях соседних не знал? А тут, подумаешь – Москва! Дело какое!

Кстати, с этим Колькой случайно и отец мой встретился в Москве, на ВДНХ. Родители жили уже в Московской области. Отец поехал на ВДНХ, в основном в павильон «Пчеловодство» (он работал в то время в совхозе пчеловодом). А Николай Кошелев работал электриком на ВДНХ. Так и получилось: «Здравствуй, как живёшь?» И ведь узнали же друг друга, хотя не виделись больше, вероятно, тридцати лет…

И вот приезжает тётя Настя из Москвы из гостей, рассказывает, как она у них чаю напилась с сахаром. На столе солонка стояла с мелкой солью белого цвета. У нас-то в деревне никогда такой соли не было. В нашем деревенском магазине была только серая, да ещё и комками. Эта соль была насыпана прямо на полу, в отдельном закутке – заходи и набирай, сколько тебе требуется, только резиновые огромные сапоги надеть надо было, прямо на свою обувь, в них и заходили в этот закуток. Вот тётя Настя и насыпала себе в чай этой московской соли как сахару, да и побольше, чтобы уж послаще было.

Да мало ли что ещё можно рассказать про тётю Настю. Как, например, она на самолёте прокатилась.

В то время у них на постое был очередной председатель нашего колхоза. Очередной потому, что одно время, перед самой организацией совхоза, до 1959 г., у нас очень часто, чуть ли не каждый год, менялись председатели. Никак не налаживалась колхозная жизнь. Думали, что виноват в этом председатель, а не сама система. Прямо никак не мог большевизм признаться, что эти неурядицы с колхозами только от него. Так вот, в последнее время были уже не свои председатели, местные, а привозные, поэтому у них здесь жилья не было, их и ставили на постой к кому-нибудь. За это тоже полагались трудодни.

Прилетает как-то самолёт, «кукурузник», двукрылый. Садится у нас на лугу перед нашим домом, да и перед домом Кошелевых (Забановых) – они тогда были нашими соседями. Вся деревня собралась посмотреть на такое, понятно, чудо.

Лётчик, гордый такой, высовывается из кабины и кричит народу:

– Ну, кто из вас отважный имеется? Залезай, прокачу.

Тётя Настя к своему квартиранту:

– А что, можно мне-то?

– Давай, – говорит председатель, – если не страшно.

– Чего там страшного-то! Летают же люди, а я што, хужее них, што ля?

Подсадили тётку Настю, самолёт разбежался, взлетел, сделал два круга над деревней и доставил лягушку-путешественницу обратно на землю…

– У-у-ую, – подвывает ветер в трубе, и также «шепчут» вслед по окнам и стенам снежные струйки…

И ещё один забавный случай. Пошли, как-то, в церковь, в Рудовку тётя Настя и тётя Даша Авилова. Пошли очень рано утром, чтобы успеть к началу службы. Служба закончилась, началось причастие. Очередь очень большая. Отстояли. Подошли причащаться. Первая была тётя Даша.

– Как звать? – спрашивает священник.

– Дарья.

– Причащается раба Божия Дарья, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Подходит тётя Настя.

– Как звать?

А она растерялась, может быть, от долгого ожидания, может быть, от ответственности момента, и повторила за своей товаркой:

– Дарья.

– Причащается раба Божия Дарья, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

А после тётя Настя и говорит тёте Даше:

– Что же я наделала! Я ведь причастилась Дарьей!

– Ну и что! Дарья и Дарья. Бог там разберётся.

Но тётя Настя не стала надеяться на дальнейшую свою судьбу с причастием, встала ещё раз в очередь и причастилась Настасьей (Анастасией).

В начале 60-х годов тётя Настя с матерью переселились непосредственно в деревню, в серединку, купили дом у Фроловой Анны рядом с Колмаковыми. Второй их сын, Анатолий, к этому времени с ними уже не жил, уехал после службы в армии, кажется, в Москву, к брату. Дочь Александра вышла замуж, в соседнюю деревню Масловку, за Некрасова, тоже Александра.

Соседство с Колмаковыми оказалось очень беспокойным. От шалостей местных ребятишек, совсем даже и не Колмаковых. Они, например, зимой протрусят сеном дорожку от дома Кошелевых к Колмаковым. А наутро шум от тёти Насти: «Ах, щавели, хоть что они это сделали!»

Это она, естественно, про ребятишек Колмаковых. «Щавель» у неё ругательство в отношении человека. А того не догадается, что кто же будет так нарочито сыпать сено в свою сторону? Ну а тётя Вера, Вера Ильинична Колмакова, мать «щавелей», в ответ слово не задержит. Поэтому часто утро начиналось не только одновременно с рассветом, но и с шумом в середине деревни. А зимой, по морозцу, голоса далеко разносились…

Вероятно, читатель скажет, мол, что ты прилепился к этой Насте, других, что ли нет? Есть, конечно, дальше и появятся, хотя и не в таком подробном изложении, но будут…

В доме темно. Лампа зажжётся, когда дедушка и родители придут с работы, да ещё и на своем дворе надо было что-то на ночь сделать.

– Шшш-шу-у-у-ш-ш, – шипит снежная крупка в окошки, с одновременным сопровождением игры печной трубы.

Рядом постукивают спицы. Это бабушка вслепую вяжет очередной носок, чулок или варежку. Мы сидим на печи: бабушка, мой брат Мишка и я, Серёжка. Мне лет четыре-пять-шесть, брат постарше почти на два года. Здесь я рассказываю о времени, когда ещё не родилась сестра Валентина, то есть до лета 1956 года. Под рукой у меня урчит кошка, я глажу её и ощущаю вибрацию от урчания: вдох-выдох, вдох-выдох.

– Бабушка, расскажи сказку, – просим мы.

Бабушку врасплох вопрос этот не застаёт. Она ждёт его, потому что так у нас было установлено. И только когда в таком составе, разве что иногда без кошки, и только когда зима, и мы на печи в ожидании света, родителей и дедушки. Это наш ритуал.

Сказок у бабушки три. Помню три, других от неё я не слышал. Про Серых гусей, укравших Иванушку, про сестрицу Алёнушку и братца её Иванушку и про Ивана-царевича и Серого Волка. Может быть, потому, что в сказках этих один и тот же герой, Иванушка, для нас они представляются одной историей про одного и того же человека. Это уже потом, когда я сам читал сказки своим детям и внучкам, мне казалось, да и до сих пор кажется, что это должно быть неинтересно, слушать одну и ту же сказку много-много раз. Ведь только вчера читали эту сказку, и на тебе, сидит и слушает сегодня и завтра ту же сказку, как будто в первый раз, даже ещё и рот приоткрыт. А потом и ещё почитать просит. Просто могу сказать, что несчётное число раз, например, я читал своим детям, а потом и внучкам, сказку «Три поросёнка» (эта небольшая детская книжонка до сих пор у нас на даче). Уже и не заглядывая в книжку, только для слушателей, что я им, как они и попросили, – читаю. Забыл я про своё детство. Здесь дело не в памяти. Конечно, они, как и я в своё время, знают эту сказку наизусть, знают, чем она закончится. Дело здесь не в памяти, а в чём-то совсем другом. Что-то, вероятно, связано с нашим подсознанием, о котором нам ничего не известно. Вот поэтому и оказывается, что до какого-то возраста всё равно, сколько сказок. Вполне возможно, что и трёх-то многовато будет.

Как много раз переживаешь за сестрицу, которая отказывается съесть кислого яблочка у яблоньки, попить водички из речки, съесть чёрствого пирожка у печки, зная, чем кончится всё это дело. Помните, что на обратном пути все эти просьбы сестричка выполнила, за что их с братцем спрятали просители поесть и попить. Или практически аналогичные переживания в другой сказке, когда убегающего на Волке Ивана-Царевича с Царевной догоняют преследователи Бабы-Яги. Вот-вот схватят, но Царевна бросит позади себя платок, и разольётся за ними море синее, а в другой раз бросит позади себя гребень – лес дремучий за ними вырастает.

Но из этих трёх бабушкиных сказок самая яркая, во всяком случае – для меня, сказка про сестрицу Алёнушку и её братца Иванушку. И сейчас слышу, как поёт-причитает бабушка разговор брата с сестрой на берегу речки:

– Алёнушка, сестрица моя,

Выйди, выйди на бережок …

– причитает на берегу превратившийся в козлёночка Иванушка, который не послушался сестричку и попил из козлиного копытца.

И у нас сжимается комок в груди, заплакать хочется. И представляется наш летний Авилов пруд, что недалеко от нашего дома, заросли камыша, бережок зелёный и на нём – Иванушка в белой рубашке и штанишках с тесёмочкой наискосок через плечо.

– Тяжёл камень

Ко дну тянет

Шелкова трава

Ноги спутала …

– отвечает Алёнушка.

Знакома и шелкова трава – водоросли, непроходимые для детских ног, и тёмная вода, и крадущийся шорох в камышах. Как в том же Авиловом пруду. Всё это усиливает впечатление от сказки…

– Бабушка, расскажи сказку!

– Да я их уж все вам сказывала. Небось, и интересу-то нету, одно и то же слухать? – говорит бабушка.

Бабушка молчит, думает, вероятно, какую сказку из этих трёх начать рассказывать. Постукивают спицы определённым одинаковым перестуком. Но и мы молчим и знаем, что сейчас начнется история, которая в этот вечер не успеет закончиться, продолжится в следующий и повторится вновь и вновь во все длинные зимние вечера под негромкий перестук спиц и урчание кошки.

Ау, Детство!

Детство

северный полюс ангины

к ноге прижался тёплый тюлень грелки

голову сжали наушники земных полушарий

термометр вынутый из подмышки

показывает температуру океана.

Владимир Бурич.

Вспомнилась чёрная пашня,

Дальних собак голоса,

Маленький, одноэтажный

Домик, где я родился.

Анатолий Жигулин. «Лает собака с балкона…».

Давно разбито овальное зеркало,

вобравшее частицы всех комнат, мансард,

деревенских изб, через которые прошло моё детство.

Но что с тем мальчишкой, которого я видел

за гладким стеклом? А может, он остался навсегда таким,

каким был, может, с ним мать, отец и сестрёнка,

такая маленькая, что ещё не в состоянии дотянуться

до зеркала и ей надо подставлять табуретку.

Нет окна, в которое я когда-то глядел. Нет того зеркала,

но засел во мне его острый осколок. Порой от него больно,

но он не даёт остыть сердцу. Осколок разбитого зеркала

не злого тролля, а зеркала детства,

в котором мир всегда был добрым.

Вадим Макшеев. «И видеть сны…».

Это больше для тех, кто и говорит это самое «ау!». Для проживших и переживших Детство (пусть так и будет – с большой буквы, как Родина, Отечество). А кто ещё в нём, тому всё это будет непонятно, поэтому притчу эту, о детстве, которая записана дальше, в конце этой главы, можно пропустить.

Детство, пожалуй, такой из периодов в жизни человека, о котором хочется рассказать и поговорить. Думаю, что у любого из писателей (Боже упаси себя отнести именно к названной когорте!) можно найти пусть не отдельные, но, всё же, особые места в их произведениях, где описываются какие-то моменты, связанные с детством. Пусть даже и не самого этого писателя, но часто именно случаи из его детства, перенесённые на героя произведения.

Мне очень понравился цикл стихотворений известного русского и советского поэта Николая Асеева «Курские края», в содержание которого он вложил и воспоминания своего детства. Достаточно посмотреть по названиям отдельных фрагментов цикла, чтобы и говорить об этих воспоминаниях (Асеев родился в 1889 году, а этот цикл он писал почти двадцать лет, последние записи датируются 1943-м годом): «Вступление», «Дом», «Дед», «Бабка», «Мальчик большеголовый», «Детство», «Город Курск». Приведу лишь небольшую часть из фрагмента «Детство»:

Детство. Мальчик. Пенал. Урок.

За плечами тяжёлый ранец…

День ещё без конца широк,

бесконечен зари румянец.

Мир ещё беспредельно пуст:

света с сумраком поединок;

под ногой веселящий хруст

начеканенных за ночь льдинок.

На душе ещё нет рубцов,

ещё мало надежд погребённых;

среди сотни других сорванцов

полувзрослый-полуребёнок.

Но за годом учебный год

отмечает с различных точек

жизни будущего – господ,

жизни будущего – чернорабочих.

Дело здесь не в одних чинах,

не в богатстве, не в блюдах сладких,

а в наследье веков, в сынах,

в повторяющихся повадках.

Вспоминать детство в моём возрасте – это уже ностальгия. Она приходит вместе со склерозом. Чем больше склероз, тем больше эта самая ностальгия. Склероз, это когда не помнишь, что было вчера, а ностальгия, это когда помнишь, что было вчера, но много-много лет тому назад. Хорошее или плохое, это уже вопрос другой. Можно сказать несколько по-другому. К примеру, я только-только вспомнил что-то из детства, очень отчётливо какой-то интересный эпизод, решил записать эти яркие подробности, но никак не могу найти ручку, которой только что записывал.

Я спрашивал своего отца, согласен ли он прожить снова ещё одну жизнь. Вот он и сказал, что не согласен. Не согласен снова попасть в то своё детство, которое у него было. Вернее сказать, которого у него не было. Холодное, голодное. Когда он ежедневно, с 1933 по 1936 г., ходил в школу в Грязные Дворики, что примерно за семь километров от дома, с одним куском жмыха на завтрак и обед. (Не он один ходил в эти Дворики, и тоже не он один с куском жмыха. Поскольку я пишу о своём детстве, я и вспоминаю то, что ближе ко мне. Но это можно перенести на многие семьи и не только одной нашей деревни.) Когда вместо детских игр, положенных по возрасту, приходилось заниматься непосильным для него и его брата и сестёр взрослым трудом в домашнем хозяйстве и в колхозе. Особенно в то время, когда его отец оказался «врагом народа», и пять долгих лет, как раз с ноября 1932 по ноябрь 1937 года, их семья одна управлялась со своим хозяйством, да одновременно и с колхозными делами.

Да и мама моя вряд ли согласилась бы с возвратом в своё детство, на которое пришлось известное раскулачивание, когда их семью выселили из дома, дом разрушили (у них был кирпичный дом, построенный ещё её прадедом), отобрали всё, что было. Да ещё и не давали жить тем, что каждый день отбирали и уничтожали пищу. Просто выбрасывали всё на улицу. Когда жили они в полуземлянке, собранной из остатков их разрушенного при раскулачивании дома. Когда отца их, моего дедушку Серёжу, забрали на Финскую войну («Зимнюю войну», как она называется в нашей истории), когда осудили его потом, в колхозе, в 1940 г., на шесть месяцев на трудовую повинность. Последние три месяца до начала войны он отбывал эту повинность в Белоруссии. Прошёл две войны, полностью финскую, «Зимнюю» (с ноября 1939 г. по июнь 1940 г.), и практически полностью Великую Отечественную. Он был убит под Кёнигсбергом (Калининградом) в середине февраля 1945 г. Когда в начале войны их мать, мою бабушку Машу, от троих детей забрали почти на месяц на строительство оборонительных сооружений под Воронежем. Вот и вспоминается ей только это, потому что другого в детстве и не было, детского-то. Уже после смерти мамы мы с женой часто ездили в город, где жили две её сестры, Александра и Мария. И с ними тоже часто вспоминали их детство, довоенное, военное и послевоенное. Что можно сказать: без слёз никогда не вспоминалось. И это о Детстве, самом счастливом периоде жизни человека.

Кому интересно, могут почитать книгу Александра Зиновьева «Нашей юности полёт». Примерно в конце этой книги её автор приводит диалог между некоторым советским человеком, Богом и Дьяволом. Речь в этом отрывке идёт как раз о желании или нежелании человека ещё раз прожить всю жизнь, такой же, как она у него и была, один к одному. Рассматриваются такие её части как детство, отрочество, юность, зрелый возраст и старость (Бог пообещал, что сделает возврат к повторению жизни, если человек того захочет). При этом было поставлено условие, что в повторной жизни все периоды обязательно должны присутствовать, независимо от желания человека. Посовещавшись с собой, человек не согласился. Как иногда на судебном заседании при одном судье: «Посовещавшись на месте, суд решил…». При этом речь шла только об этом человеке, но никак не о других людях, которые жили вместе, людях, которые жили вместе с ним, страдали и радовались, работали и отдыхали. Они-то согласны ли были на повторение своей жизни? Их-то никто и не спрашивал. А с этого и надо было начинать разговор человека с Богом, человеку и надо было об этом подумать в первую очередь. Но у Зиновьева была другая цель, рассказать о жизни человека в разные времена истории нашей страны.

Конечно, не хочется закончить свою жизнь в неизвестности дальнейшего. Как говорил мой прадед (сам я, понятно, этого не слышал, об этом рассказал отец):

– Охота узнать, чем дело-то всё это кончится. На часок ба появляться тута, лет, хошь ба, через сто.

Охота охотой, да нельзя по закону жизни. Хоть ты на часок через сто лет появишься, хоть на пять минут через каждые тысячу лет, всё это будет бесконечным житием в бесконечном существовании Вселенной, сольётся только в непрерывное пёстрое многоцветье событий, осознать которые за отпущенные пять минут или даже час не представится возможным. Тут и живой в этой жизни за пяток-десяток лет всего не охватишь, что уже произошло на твоих глазах.

К счастью, нам, я имею в виду моё поколение, досталось другое Детство, о котором можно вспомнить с благодарностью к нему и к тем, кому мы обязаны своей жизнью и всем в ней хорошим.

Когда вспоминается Детство, то часто силишься вспомнить самые далёкие годы, первые события и происшествия в своём дальнем прошлом. Что бы я мог такого вспомнить, далёкого и первого? Первое, мне кажется, вот это.

Начало 1953 года. Мы с братом лежим на печи, оба болеем свинкой. Вечер. Зажжена лампа над обеденным столом. За столом дедушка Вася вскрывает посылку. А по избе расползается запах сухофруктов, даже ещё при закрытом ящике.

Эту посылку прислали папа и мама (папка и мамка, как мы долго в детстве их называли, а они своих родителей называли папаней и маманей). Родители год назад, в 1952 г., после окончания отцом курсов трактористов в Полетаево, уехали в Краснодарский край, в город Кропоткин. Во-первых, не хватало на всю семью полученного в колхозе на трудодни хлеба (за 1951-й год выдали на трудодень по 120 граммов овса). Во-вторых, искали место, куда бы можно было переехать на жительство. Мама потом говорила, что она собиралась там работать прачкой. Но потом ей досталось место почтальона.

Ящик вскрыт, в нём письмо и свёрточек с деньгами, рублями, как оказалось, сто рублей. Дедушка читает вслух письмо. Что в нём было написано, я, конечно, не помню. А после прочтения нам с братом гостинцы – сухофрукты, груши, яблоки, абрикосы (курага). До сих пор вот этот смешанный запах сухофруктов обязательно приводит к вспоминанию той дальней посылки. Даже и не обязательно запах смешанных сухофруктов, достаточно и одних сушёных яблок, которые мы сушим к зиме на даче.

А переехать на родину этих сухофруктов не удалось. Мы с братом разболелись, у дедушки с сердцем не очень хорошо было. Поэтому следующее из того времени воспоминание о приезде родителей в том же 1953 году (зима ещё не кончилась). Мы с братом также на печи, дедушка сидит за столом, что-то пишет в своей тетрадке-журнале, амбарной книге. Потом, слышу, открывается дверь в избу. Мне видно только дедушку, а дверь не видно. Вижу, дедушка встаёт, бабушка в чулане охает, выглядываю, а в дверях стоят папка с мамкой.

Переехать из нашей деревни родители смогли только через двенадцать лет. Сразу не решились, поскольку, думали, что жизнь наладится, отменили налоги после смерти Сталина в марте 1953 г. Но жизнь так и не наладилась. А ведь налоги-то были очень большие. Какие-то дворы в нашей деревне не могли, например, сдать положенные 50-60 килограммов мяса, не было из чего. Приходилось покупать у односельчан или на базаре, чтобы расплатиться с государством. Да ещё и шерсть с овец, есть ли они у тебя или нет, сливочное масло, яйца и другое. Словом, как известно, трудодней не хватало, чтобы расплатиться с налогами. А что получали на один трудодень? 150-200 граммов зерна, 180 граммов картошки, да 15-25 копеек деньгами. Это в наших краях. А в некоторых местах на один трудодень приходилось от 1 до 5 копеек и других продуктов поменьше. Родители моей жены спрашивали меня, почему, мол, у вас в деревне не было фруктового сада? Сады были, но с них тоже надо было платить налог. Но, как известно, яблоня плодоносит через год, а платить надо было с каждого дерева каждый год. Вот и вырубали эти сады. Когда отменили налоги после смерти Сталина, то стали появляться и сады. Перед отъездом из нашей деревни в Московскую область у нас в огороде уже начинали хорошо плодоносить яблони (антоновка, анис ранний и поздний, белый налив, ранет). Да и по всей деревне тоже…

Второе давнее событие, я думаю, было в мои четыре с половиной года. К нам приехала моя тётя, тётя Тоня, сестра отца, привезла мне сандалики. Вместе с ней пошли мы навестить наших родственников по маминой линии, Собакиных, которые жили в хуторке Слава, за Шанинским садом. Это были мамины родственники, её тётя и крёстная маминой сестры, золовка моей второй бабушки, бабушки Маши, если по регламенту родственных связей. Тётя Тоня шла не к этой крёстной, а к её дочери, Раисе, они были подругами. Кроме Раисы у них был и сын, Алексей. Но его я не помню.

Под огородом моей бабушки Маши был переход через ручеёк, который образовался от размытой плотины. Ручеёк совсем не широкий, но у меня, ведь, новые сандалики. Я и заробел перепрыгивать, жалко сандалики. Тётя Тоня взяла меня на руки и перешагнула эту преграду. Здесь же нам повстречалась наша знакомая тётя Люба Незнанова (Любовь Васильевна). Понятно, как и все взрослые, она прямо ахала, какие на мне красивые сандалики. Ну, разве мог я испачкать такую красоту? А обратно мы пошли другой дорогой, в обход через другую плотину, Авилову плотину. И что бы ещё сказать про этот поход. Из всех людей, которых я увидел у Собакиных, мне запомнилась только подруга тёти Тони. Она как раз надела новое крепдешиновое платье, в завитых огуречках, как мне тогда показалось. Поэтому, вероятно, и запомнилось. Тётю Любу и дядю Афанасия, её мужа, я в тот наш приход не помню, но я их видел и до этого и после у бабушки Маши. Вот что обидно, конечно, не помню мою прабабушку Василису, Василису Леонтьевну. А она ведь была там, она проживала в семье своей дочки, поскольку все её сыновья, Сергей (мой дедушка), Иван и Григорий, погибли на войне. И всего-то помню – не людей, а тени какие-то по избе. Но совсем не тень, Раиса, в новом крепдешиновом платье, которая надевала к этому случаю туфли с застёжками. Прямо перед входом, в избе, сбоку, у стены с правой стороны, у них был сундук. Вот Раиса, поставив ногу на сундук, застёгивала свои «пасхальные» туфли. И на нас с тётей Тоней смотрит и улыбается. Вот только это и вижу, как наяву, до сих пор…

Ещё одно воспоминание про платье, другое платье, не Раисино, а мамино. Она работала в это время дояркой, перед самым переходом на работу в наш деревенский магазин, что произошло, кажется, летом 1958 года. Понравилась ей материя на платье, помню, что тоже крепдешин, и тоже с рисунком огурчиками. Не хватало немного денег. А у меня была копилка, в которую я бросал монетки, полученные от взрослых по какой-либо причине. Например, во время Рождества, Пасхи либо ещё какого праздника. Денежки совсем небольшие, время было дореформенное. Но у меня скопилась довольно «большая» по тем временам сумма, что-то около одиннадцати рублей. Мама попросила у меня эти деньги для добавки на покупку материи на платье. Помню, что мне было очень жаль этих денег, я ведь их собирал чуть ли не три года, как мне в руки попала копилка-медведь, которую привезла тётя Тоня. А Михаилу, брату, она тоже подарила копилку, но другого животного, кажется, что свиньи. Я, конечно, отдал маме эти одиннадцать рублей. Разбивать для этого копилку было жалко, поэтому я постепенно, по тонкому лезвию ножа, переправил все монетки из их «тюрьмы» на улицу. Платье себе она сшила сама, ходила в нём долго, и в магазине в нём работала…

А это уже довольно растянутый период, думаю, что даже до школы. Мне очень хотелось поесть мела. Я его «воровал» у отца из металлического сундучка, в котором у него были разные инструменты для домашних дел: молоток, клещи, плоскогубцы, разные шила и иголки для ремонта обуви, в том числе и мел. О моём «воровстве» все знали, не ругали, а исчезавшие запасы мела отец пополнял. Грыз мел я под бабушкиной с дедушкой кроватью. Не хватало мела, так я отколупывал побелку, она была меловая. Это сейчас на такое решиться невозможно, поскольку побелка – сплошная химия. Но что интересно, в настоящее время я с большим трудом переношу запах свежей побелки, даже если она и меловая. Мне очень было неприятно работать с мелом на доске, а я тридцать пять лет работал преподавателем в институте. Руки сразу становились сухими, а когда с доски стираешь сухой тряпкой записи, то от этой пыли вообще захватывало дух. Мама ещё тогда обращалась с этим к детскому врачу, врач сказала, что пусть ест, значит организму это необходимо. Потом это пройдёт…

И ещё про тётю Тоню. К нам летом часто приезжал её сын, Валерик, о котором я выше упомянул, в рассказе «Бабушка, расскажи сказку!». Он же учился потом в Воронеже, в медицинском, так что к нам, в Тамбовскую область, добраться было легче, чем к родителям. Тем более, что он в нашей семье был свой ребёнок: во время войны, к началу которой ему было всего полтора года, он жил в нашей семье. Вот они вместе с братом Мишей убегут на Авилов пруд, а меня с собой не берут. Ну, зачем им сопляк? Следи за ним потом, очень нужно. А мне прямо обидно, что они без меня убегают. Я с жалобой к тёте Тоне. Она прямо вскрикнет, возмутится (конечно, для меня, нарочно, но я-то этого не понимаю): «Ах, они, анчутки! Вот я им задам! Ну-ка, пошли со мной, я их поразгоняю!» Я, радостный, бегу рядом, устремляемся к пруду, в котором уже плещутся мои братья. Тётя Тоня бегает по берегу, кричит на них, бросается кусочками земли (конечно, чтобы не попасть, а я-то этого не понимаю, думаю, что всё по правде). Ребята, конечно, понимают и совсем не боятся бегающей по берегу мамы и тёти. И так было несколько раз. Ведь охота же была тёте Тоне устраивать такие концерты! В это время мне было четыре-пять лет, Валерик на девять лет старше меня и на семь лет старше Миши…

А сейчас воспоминание о моих первых (и последних) уроках шитья. Тоже было мне четыре-пять лет. Мне очень нравилось, как у бабушки получается штопка носок или варежек, как плетень, полоска за полоской, нитка за ниткой. Или нравилось, как мама зашивает разрез на ткани. Не на машинке «Зингер», которая стояла у нас в горнице, а руками, иголкой. Как на месте разрыва ткани получается ровный стежок. Вот и я так приспособился. Где же мне взять такой разрыв ткани. А вот и есть! На мне новые чёрные сатиновые шаровары, на резинках по ногам и по поясу. Новые сатиновые ещё такие, что прямо блестят. Иду к машинке «Зингер», там, в ящичке, иголки и нитки. Беру чёрные, чтобы было незаметно, с трудом вставляю в иголку. Беру ножницы и вырезаю в новых сатиновых шароварах по складке небольшую чечевичку ткани. Потом стараюсь сделать такой же стежок, как и у мамы. Получается, конечно, не стежок, а сплошной большой вал, да ещё и с затяжкой. Прямо горе, да и только. Конечно, всё это заметили, мои старания. Но не ругали. У нас вообще детей никогда не ругали за любые проделки, но особых проделок и не было. Хотя, как сказать, вот это моё «шитьё», разве не проделка? Это прямо преступление, можно сказать, умышленная порча вещи. Нет, чтобы взять простой лоскут. Но с простым сможет и любой, а тут вещь, в хозяйстве нужная, отремонтированная. Ведь отец, бывало, даже подшивал кожицами пятки у только что сделанных валенков, совсем новых. И никто его за это не ругал, даже дедушка. Ну, раз не ругают, значит – понравилось. Значит – так и надо делать! Следующая на очереди – занавеска. Вход в горницу из избы у нас закрывался не дверью, а в дверном проёме навешивалась занавеска синеватого цвета (от синьки) из марли. Я опять же ножницами приноравливался вырезать чечевичку, но никак мне это не удавалось. Нитки-то я подобрал из маминого набора, синие. Вставил и в иголку. А вот с прорезью никак не получалось. Выход нашёл довольно простой. Отец пользовался для бритья инструментом, опасной бритвой, которую он привёз из Германии, когда он был там во время войны. Я взял эту бритву, проехал ею небольшую бороздку по марле, длиной, думаю, сантиметра четыре или пять. Чего уж мелочиться-то! Ну и снова-здорово, не получился красивый, как у мамы, стежок. Снова какой-то вал с затяжками. И опять – мне ничего не сказали. Только мама исправила мою работу. Сначала она ту же марлю поправила, а потом и заменила её новой. Но сказала, чтобы я больше на ней не тренировался. Раза два я ещё пытался справиться со своими шароварами, но тоже безуспешно. На этом мои портняжные «успехи» и закончились…

Теперь про другую штопку, похожую на плетень, а лучше – про «плетение плетня». Плетень у нас отгораживал место, на котором располагалась наша пасека из двенадцати ульев. Дедушка огородил это место плетнём, для которого он в лощине Калужникова куста нарезал хворосту, разного размера. По периметру будущей ограды расставил стойки из веток ветлы, закрепив их в землю. А между стойками он стал пропускать плетением хворостинки, туда-сюда, туда-сюда. Мне в то время было года четыре с половиной, Мише, соответственно, чуть больше шести лет. Миша и помогал дедушке протягивать хворостинки. Дедушка заправляет хворостинки между стойками, а брат постепенно их подтягивает. Я стою рядом, наблюдаю весь процесс. В какой-то из моментов помощник рано, без команды дедушки, продёрнул хворостинку, а дедушкин палец оказался зажатым. Дедушка даже вскрикнул, легонько Мише дал подзатыльник. Это и возмутило дедушкиного помощника, ведь у нас в семье такого не было, чтобы детям раздавать подзатыльники. Миша отпрыгнул со словами: «Ах, ты, сёйт пузатый!» Такого в нашей семье тоже не водилось, поэтому дедушка дал ему полный отлуп, стал действовать один, но это не очень сподручно. Тогда он пригласил меня, наблюдателя. Я, понятно, наблюдая, понимал, что к чему. Но для этого «что к чему» нужны были и силы, которых у меня не нашлось. Дедушка помучился со мной некоторое время и снова позвал Михаила. На том и помирились…

Может быть, что-то и ещё было, и наверняка было, но вот вспомнилось и больше всего помнятся только вот эти картинки про мои четыре-пять лет. А если взять немного побольше лет, уже прочные воспоминания, как перед глазами.

Лето 1956 г., 4 или 5 июля. Мы стоим перед крыльцом: бабушка, слева от неё я, а справа Миша. У запряжённой телеги дедушка, помогает отцу. На телеге постелена солома, а поверх соломы какие-то одеяла, что ли. Отец отвозит маму в Полетаево, в больницу. Больница – она же и роддом. Мама как-то неловко, кажется, сидит на телеге. На ней платье в цветочек, кофта зеленоватого цвета. На голове белый лёгкий платочек. Очень тепло, вторая половина дня. Мама поехала рожать девочку. Но тогда мы и не знали, кого, девочку или мальчика. 6-го июля родила девочку, которую тут же, ещё до возвращения мамы, назвали Таней. Не мы, конечно, назвали, а назвала мама. Отец ездил навещать и привёз это имя. С этим именем Таня и прожила у нас дома, практически месяц, пока отец не поехал в то же Полетаево за свидетельством о рождении для неё. Оказалось, что совсем она и не Таня, а самая настоящая Валя, Валентина. Очень трудно было привыкать к этому новому имени. Откуда отец взял такое имя? И почему? Полный мрак. Может быть, в честь своего двоюродного брата Валентина, который жил в деревне Петровское, где проживали бабушкины братья, и откуда родом сама бабушка? Но вряд ли, поскольку отец жил до 1928 г. в селе Львово, а потом уже в Красном Кусте. Правда, Львово было очень близко от Петровского, через речку Бурнак. Так что особенное общение между двоюродными братьями вряд ли было. Так и остаётся полным мраком этот его поступок. Но, вероятно, какая-то причина этому была. Скорее всего, я так думаю, что это произошло в память о его друзьях, с которыми он был на Карельском фронте и с которыми он изображён на фотографии, имеющейся в нашем архиве. На фотографии был и его боевой товарищ. Помню, как будто, что отец называл его Валентином. Может быть, имя Таня отцу чем-то не подходило, такое тоже нельзя не учитывать. Мало ли что могло быть в жизни. Но вот почему он решил сделать это единолично, без совета с другими? Во всяком случае, уж с мамой-то он должен был обсудить такое переименование.

Впрочем, и со мной получилось как-то не очень. Когда я оформлял наследство после смерти отца, то нотариус отказала мне в свидетельстве, поскольку печать на моём свидетельстве о рождении не читалась. Сделали запрос в архив нашего загса, но из архива ответили, что не могут подтвердить запись в моём свидетельстве об отце, поскольку в регистрационном журнале он не указан. А ведь регистрировать-то меня в загс ездил сам отец.

И с братом Михаилом получилось странно. Он родился в ноябре 1947 года, а отец из загса привёз его свидетельство о рождении, в котором записано, что он родился в начале января 1948 года. И тоже без объяснений…

Вот и ещё вспомнилось, как мы с папой ездили на базар в Токарёвку. Дедушки уже не было. Обычно он занимался базарными делами. Отец поехал в этот раз продавать мясо, баранину, и немного мёда. Да он только с двумя товарами ездил на базар, с мясом и мёдом. Было это примерно в 59-60 году, на ноябрьские праздники или около них. Ещё до денежной реформы 1961 года. Отец взял меня на тот случай, если придётся отойти от прилавка. Не прилавка, как такового, а просто от телеги, на которой мы приехали, и на которой был разложен товар. Помню, что было довольно прохладно. Ветерок по базару прогуливался. Рядом с нами, на низкой табуреточке, с ведром воды расположился мальчишка, её продавец. По причине плохой погоды воду у него никто не покупал. Летом с этим было проще. Вода шла нарасхват. Кружка воды, граммов на 300, стоила 10 (дореформенных) копеек, а в летнее время – и подороже, 15 или 20 копеек. Мальчишка печально был кружкой по своему не очень чистому ботинку с призывом: «Кто с утра голодный – попей воды холодной»…

Ещё одно воспоминание. В 2017-м году исполнилось 60 лет первому искусственному спутнику Земли, запущенному 4 октября. В то время, в 1957 году, мне было уже восемь лет. Помню, спустя несколько дней, объявили, что спутник вечером будет пролетать над Тамбовской областью, и его можно наблюдать даже невооружённым глазом. Кажется, что было воскресное октябрьское время, примерно в середине октября, потому что в этот день в нашем клубе был фильм, а пролёт спутника приходился на время после окончания фильма. Да и небо к этому случаю оказалось безоблачным. Для наблюдений народ (больше мужики) собрался около дома бабушкиных соседей, Панюшкиных, который находился как раз перед нашим деревенским клубом и магазином, рядом с домом моей бабушки Маши. Погода была, как я помню, очень тёплая, многие были в лёгкой одежде, несмотря на сравнительно позднее время, и календарное, и суточное. Бабушкин сосед, Егор Федотович, был очень грузный мужчина. В кино он, да и его жена, тётя Ариша, не ходили, только их сын, Иван, наш ровесник. Народ собрался, стоит, покуривает, разговаривает в ожидании указанного времени. Никто не представляет даже, как будет выглядеть пролёт спутника. Егор Федотович сказал, что пойду, мол, водички попью. Только он сунулся в дверной проём, как по небу прочертила яркую полосу «падающая звезда». Мужики закричали:

– Егор Федотч! Спутник!! Спутник летит!!!

Пока грузный Егор Федотович разворачивался в дверях, «спутник» уже пролетел.

– Эх, ты! – в сердцах сказал он. – Надо же, ждал-ждал, приспичило, вот, воды попить, а то бы не успел.

– Да уж где тут успеть, – сказал дядя Ваня Елисеев (Иван Акимович), – пишут, что скорость-то у него семь километров в секунду, это ж скажешь «раз», а он уж и в Полетаве (в Полетаево – С.Ч.).

Полетаево – село, которое от нашей деревни находится (находилось) на расстоянии примерно семь километров.

Конечно, это был не спутник. Спутник летит гораздо медленнее, его можно наблюдать, если он не войдёт в тень Земли, чуть ли не несколько минут, во всяком случае – не «раз» – и «в Полетаве»…

Выше я сказал, что воспоминание о детстве в моём возрасте – это ностальгия. Вот так же я и назвал своё стихотворение, посвящённое и написанное для Людмилы Зыкиной. Перед 80-летием Л.Г.Зыкиной, которое праздновалось в июне 2009 года, была передача по телевизору, в которой она сказала, что ей хотелось бы, чтобы кто-то написал для неё песню к этому юбилею, которую она хотела бы и исполнить в этот день. С этим она и обращалась к аудитории. Но такого не случилось. То, что я написал в стихотворении «Ностальгия», мне казалось, как раз и подходит к этому юбилею и к этой просьбе Людмилы Георгиевны. Перед юбилеем я отправил текст стихотворения на сайт Л.Г.Зыкиной. Без музыки, конечно. Читала ли она его – не знаю. А вскоре, 1 июля, не стало и самой Людмилы Георгиевны.

Ностальгия

Посвящается российской певице

Людмиле Георгиевне Зыкиной.

10 июня 2009 г.

По зиме

Возвращается снова весна,

По земле

Растекаются зимние слёзы,

Заострит

Солнце в лужицах, словно блесна,

Загрустит

Вдалеке тёмный снег под берёзой.

Иногда

Пробежится в нас тёплой волной,

Разгадав

Наши мысли и наши желанья,

Детства миг,

Промелькнет за туманной стеной,

Словно мы

Возвратимся от знаний к незнанью.

Светит нам

Тот осколочек прошлых дорог,

По годам

Пропорхнёт, словно отрок по лужам,

Без него

Не вступить в зимний сад за порог,

Без чего

Не согреть наши зимние стужи.

Не взбежать

Налегке на пригорок крутой,

Надо ждать,

Пока новое сердце уймётся,

Не войти

В необузданность юности той,

На пути,

Что оплачено, то не вернётся.

С сединой

Всё острей светлой юности взор,

За стеной,

Озаряющий вехи начала,

Что прошло,

То сплело в нашей жизни узор,

За веслом,

Отмечающим путь до причала.

По зиме

Возвращается снова весна,

По земле

Растекаются зимние дали,

Проплывём

За бурунами стрелки-весла,

За быльём,

Что пророки нам вслед нагадали.

Сколько ещё придётся плыть? Кто же это знает. Немного отвлекусь и приведу размышления (об отдельном периоде жизни человека) писателя Владимира Войновича в его книге «Монументальная пропаганда»:

«В старость человек вступает неподготовленным. Пока тянутся детство, юность, молодость, зрелость, человек живёт на земле с поколением собственным, с теми, кто постарше и помоложе, как будто в одной компании. В школе, на работе, на улице, на собрании, в магазине, в бане, в кино он встречает в общем-то одних и тех же людей, кого-то знает хорошо, кого-то шапочно, кого-то где-то когда-то видел. При этом одни старше его, другие моложе, третьи такие же, как и он. Человека можно вообразить идущим в середине большой колонны: и впереди ещё много народу, и сзади кто-то вливается, Человек идёт, идёт и вдруг замечает, что приблизился к краю и впереди уже никого. Не стало людей, которые были старше на двадцать лет, на пять, да и ровесники сильно повымерли. И уже куда ни сунься, везде он самый старший. Он оглядывается назад, там много людей помоложе, но они-то росли, когда оглянувшийся был уже не у дел, с ними он не общался и не знаком. И получается так, что старый человек, ещё оставаясь среди людей, оказывается одиноким. Вокруг шумит чужая жизнь. Чужие нравы, страсти, интересы, и даже язык не совсем понятен. И возникает у старого человека ощущение, что попал он на чужбину, оставаясь там, откуда в жизни не уезжал».

Притча о детстве

Детство. Вот оно мелькнуло босой пяткой за угол дома. Я побежал за ним. Ну, конечно, думаю, что побежал. Но его там уже не оказалось. Оно сидит на толстой ветви дерева и во всю мочь распевает «Орлёнка» («Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца…») или «Барабанщика» («Мы шли под грохот канонады…»), а часто и «По долинам и по взгорьям…», про раненного Щорса, у которого обвязана голова и на рукаве кровь. Или, закатав штанины, каким-то вывертом сбоку виляет по дороге на велосипеде, или, уже переваливаясь через раму слева-направо-справа-налево, мчится дальше, или на сиденье, едва доставая до педалей: «Вот я какое большое стало, уже могу и по-настоящему!» Или бежит с ведром в конец огорода к ручью поливать тоненькие росточки огурцов-помидоров-капусты. Или спешит по каким-то своим делам в каком-то известном ему одному направлении. Или играет со сверстниками в казаков-разбойников, в русских-немцев, в красных (чапаевцев)-белых. Или спешит на колхозный двор к конюшне, кузнице или коровнику, к тракторам-сеялкам. Или прыгает по большому стогу соломы, на который волокушами затаскивают очередную копну. Или поджигает жниву и сторожит, чтобы огонь не перебрался к сложенным стогам соломы. Или до «гусиной кожи» барахтается в пруду, а потом отогревается на солнышке или у костра до новых водных процедур. Или мчится на санках, ледянках или лыжах с горки-кургана, лепит незатейливых снежных баб, строит снежные крепости и их же берёт потом штурмом под перекрёстным огнём снежков. Или по весне пускает с друзьями или один кораблики по ручейкам. Или бежит с посудиной собирать на лугу и у дальних кустов первые ягоды. Или вырезает из молодых ивовых побегов свистки с небольшими отверстиями и наигрывает одному ему ведомую мелодию. Или тихо читает книжку о себе и о других, готовит уроки и мучается с какой-нибудь сложной задачкой в три-четыре вопроса. Или лежит на печи и смотрит на бегущую под бабушкиной рукой ниточку пряжи, на мелькание спиц в руках матери, на то, как отец прилаживает просмоленной дратвой кожаные задники к его или другим валенкам, как дедушка щёлкает на счётах и пишет в своей разлинованной тетради.

Детство. Вот оно снова забралось на дерево, а за ним – Отрочество, да и Юность примеривается к нижней ветке. Что они видят сверху, с дерева? Нам этого уже не вспомнить и не понять. Если я и заберусь на это дерево, то не за тем, чтобы поглядеть сверху на жизнь. Забросить туда меня могут только какие-то неотложные дела. Хотя, надо думать, и у Детства с Отрочеством дела на дереве тоже были неотложные, а может быть, и более важные, чем наши, взрослые дела.

Детство. Вот оно снова мелькнуло босой пяткой за угол дома.

Истинно говорю вам: я не побегу за ним, потому что я знаю, где оно находится.

А тем, кто дочитал, скажу:

Было время жить в Детстве, пусть будет у вас много времени, чтобы вспоминать о Нём с радостью и охотой.

Наш дом

Я, конечно, не помню того первого (деревянного) дома в нашей деревне, который перевезли в 1928 г. из села Львово при переезде в Красный Куст семьи дедушки Василия. Тогда эта семья состояла из восьми человек. Василий Иванович (мой прадедушка), его сын Василий с женой Верой (мои дедушка и бабушка) и детьми Антониной, Иваном (будущим моим отцом), Михаилом и Серафимой. Вместе с ними тогда проживала и незамужняя дедушкина сестра Василиса Васильевна (Васёна, как её тогда и после у нас называли в нашем доме). Остальные дедушкины сёстры, Мария и Федосья, остались в селе Остроухово, в семье старшего брата дедушки Васи, Михаила. К этому времени Михаила уже давно не было в живых, он был убит (летом 1921 г., в 19 часов 27 июля) как заложник во время крестьянского восстания на Тамбовщине, которое в истории называется «антоновщиной». Одновременно с ним было расстреляно ещё девять заложников его односельчан, всего для устрашения в этот же день, в 15 часов, отобрали тридцать человек; вот он и попал в первую десятку. Вообще говоря, в первую и последнюю.

По положению, определённому специальной инструкцией, которая была согласована в апреле 1921 года В.И.Лениным и М.Н.Тухачевским, расстрел производился на глазах всех односельчан Остроухово. Таким действием предполагалось изымать у населения оружие (добровольная сдача оружия) и арестовывать прятавшихся повстанцев (добровольная выдача населением этих повстанцев). Известно, что остальные двадцать заложников остались живы. Значит, после десяти убитых заложников оружие остроуховцы сдали и выдали кого-то из повстанцев.

Оставить Марию и Федосью в Остроухово распорядился прадедушка. Это было сделано с целью помощи семье его старшего сына, оставшейся без кормильца заботами большевистской власти. Ведь надел-то земельный теперь давали на едока, а не на мужской пол, как раньше. Куда бы было Марише, вдове, справиться с двумя малолетними детьми почти с пятью гектарами земли. Только что сдать кому-нибудь в аренду. Кроме этого, в её семье была и падчерица Мариша, да и ещё одна, принятая в семью на содержание и воспитание сирота Мамонтова Клавдия, которая была племянницей хозяйки дома, вдовы Мариши.

Дом во Львово был деревянный, старый, возможно, ещё со времени переселения Чекалиных из Архангельской губернии, что произошло примерно в конце первой половины ХIХ в. Переехали они тогда из этой губернии вынужденно: эту семью проиграл в карты их архангельский владелец тамбовскому помещику, владельцу села Львово Тамбовской губернии. То, что проиграли в карты – это точно известно со слов Василия Ивановича, который помнил их переезд в Тамбовскую губернию примерно в середине 1840-х годов (больше всего, по моим расчётам, подходят для этого 1845-47 годы).

Скорее всего, проиграна была не одна семья. Известно, что в этих краях Тамбовской губернии жили и ещё семьи с фамилией Чекалины, которые нам не были близкими родственниками (правда, Чекалины, по моим поискам в интернете, – сравнительно распространённая фамилия). Может быть, только какими-то очень дальними. А то, что фамилия у них была такая же, нет ничего удивительного. Когда мой отец по ранению во время войны с Германией (он воевал первоначально на Карельском фронте) лежал в Петрозаводске в госпитале, медсестра его спросила, нет ли у него брата, Михаила, поскольку рядом в палате лежит раненый Чекалин Михаил. Отец обрадовался, а вдруг это он! Его брат Михаил родился в 1925 году, во время войны был мобилизован на Урал, в Ульяновск. При переноске мешков муки по сходням в январе месяце 1943 года он упал и сломал себе позвоночник, похоронен в Ульяновске. Но оказалось, что это не брат. Вот этот «не брат», рассказал, что в их деревне, в Архангельской области, половина фамилий – Чекалины. К сожалению, название этой деревни отцу не запомнилось. Ведь очень большая вероятность, что как раз из этой деревни и прибыли наши родственники, проигранные в карты…

Я хорошо помню уже другой дом, из самана, который построили в 1950 году вместо старого. Родители говорили, что размеры саманного дома получились практически такими же, как и сломанного деревянного. В том доме тоже было две комнаты и сени. Вторая комната старого дома, запроходная, называемая горницей, была холодной, и в зимнее время не использовалась как жилая, на зиму она закрывалась. В саманном же доме в горнице установили плиту, поэтому и в зимнее время эта комната использовалась. В основной комнате, избе, была русская печь, которая осталась от прежнего сломанного дома. (Да и в 1928 году, в год переезда, ту печь разобрали на кирпичи и из них же и сложили на новом месте новую.) Эту печь при повторном строительстве не ломали, а строили стены вокруг неё. Так что старый дом я не помню, а вот печь-то знаю и представляю очень хорошо.

Почему не сломали печь? Думаю, во-первых, потому, что печь эта была очень хорошая, а это очень важно. Во-вторых, прежде чем сложить печь, надо сначала построить дом, а время, судя по всему, подстёгивало. Где-то всей большой семье надо было находиться (тогда было уже не восемь, а шесть человек, умерли Васёна в 1935 году и Василий Иванович в 1936 году, тем более – двое очень ещё маленьких: брату Михаилу – два с половиной года, а мне не было ещё и года). А так, печка уже готова, даже и готовить в ней можно было (и готовили) при строящемся ещё доме. Насколько знаю, сначала, по весне и началу лета, заготовили саманы для строительства, а потом сломали дом, соорудили из его части шалаш для временного жилья, в котором и обитали во время строительства.

Саман – это кирпич из глины с соломой. По-тюркски словом саман так и называется солома. Другое название такого кирпича – адоба.

Саман – очень распространённый строительный материал в наших степных краях. Глины, пригодной для изготовления самана очень много, причём глины, очень пригодной и для изготовления кирпича. Но не было у нас вблизи никаких месторождений песка. Глина перемешивается с соломой (если немного, то замешивают просто ногами, а если много, то с помощью лошади), потом всё это хозяйство оставляют «закисать» на несколько дней. Но слово закисать можно писать и не в кавычках. Готовую смесь закладывают в деревянную форму примерно 50х30х15 см и отправляют на специально расчищенную и выровненную площадку, где формованная смесь подсыхает. Подсохшие «кирпичи» затем укладывают для просушки друг на друга с промежутками, стенкой. При кладке связка между «кирпичами» такая же по составу.

Впрочем, не только в наших краях использовалась глина для строительства домов. Известно, что подобные сооружения в весьма давние времена были и в Испании, потом технология такого строительства перекочевала вместе с её держателями в Америку, при её интенсивном заселении европейцами. Только этот строительный материал, на основе глины, был намного прочнее, чем наш степной саман. В него тоже добавлялась солома, но и ещё известь, для придания большей прочности. Такая смесь на жарком солнце спекалась практически в кирпич, даже безо всякого обжига. Из этих кирпичей строили даже церкви, некоторые из них сохранились и до настоящего времени.

Помогать в строительстве дома приезжал на лето в нашу деревню из Петровского, родной деревни моей бабушки, её брат, Иван. Он был не отягощён семьёй в отличие от остальных троих его братьев, Прокофия, Иосифа и Степана …

Но описание саманного дома лучше делать по порядку, от входа в него.

Входов в дом (сначала в сени) было два, как, практически, и во всех домах в нашей деревне, да, пожалуй, и в других деревнях наших краёв.

Дома такой конструкции, называются шестистенками. Пятистенок – это сени и изба, а шестистенок – это сени, изба и горница.

Один вход, основной, можно сказать – парадный, с улицы, через крыльцо, а второй, хозяйственный, – со двора. Крыльцо у нас было открытое, с одной лавочкой на трёх человек средней упитанности. Лавочка находилась в западной части крыльца, так что сидящие на ней смотрели на восток, на порядок домов деревни.

Завалинки у нашего дома не было.

В нашем архиве есть фотографии этого крыльца с сидельцами на лавочке: дедушка Вася, бабушка Вера, дедушкина сестра Мария Васильевна, которая удачно пришла к нам в гости из Остроухово. Не уместилась на лавочке тётя Тоня, она стоит у стойки, выглядывает из-за неё. Удачно потому, что в это время оказался у нас и фотограф. Фотографии делал мой двоюродный брат Валерий (Валерик), сын тёти Тони. Я о нём немного говорил в предыдущих рассказах.

Дальше шли сени, из которых можно было попасть в избу, если пойти направо, и в хозяйственную часть двора, если пойти прямо. Из сеней, с помощью приставной лестницы, был вход на чердак (или, как мы называли, «на потолок»), где, вместе с некоторым хламом, размещались и другие вещи, необходимые в хозяйстве. Например, прялка или, как мы её называли, самопряха, лежавшая там до времени её использования (обычно она находилась слева от лестницы). А использовалась она, насколько я помню, только зимой. Приспособление для закрепления шерстяной кудели было не в виде лопаты, как часто приводят на фотографиях в интернете, а в виде большой расчески такой же формы. Кудель шерсти не привязывалась к этой лопате, а цеплялась за зубья расчёски. Она же, эта большая расчёска, использовалась и для расчёсывания шерсти или конопли (льна) вместе с другой расчёской такого же вида и устройства, но значительно поменьше размерами (ручной).

Стояли там, на чердаке, ещё мешки с семечками подсолнечника (чёрными и серыми), мешок с сухарями из чёрного (ржаного) хлеба, получаемыми целенаправленно из оставшихся кусков. Скоту остатки этого хлеба не отдавали. Сухари подавались нам часто во время обеда к горячему первому (щам, супу и др., а иногда и к чаю). Сухари высыхали настолько, что с большим трудом размачивались в горячем первом (это я говорю о сухарях из чёрного, ржаного хлеба). Вероятно, из-за того, что сам хлеб был настоящий, на домашней закваске, а не на дрожжах. Там же, на чердаке, хранились и некоторые прежде нужные в своё время вещи. Например, рубель, который мы сохранили до сих пор. Он пропутешествовал из села Львово в Красный Куст (в 1928 году), затем, при переезде родителей в Узуново Серебряно-Прудского района Московской области, потом – успокоился в нашей семье. Рубель использовался для «глажения» льняного или холстинного белья после его стирки и сушки. Больше даже и не для глажения, а для придания материи мягкости, поскольку льняной холст, из которого шили одежду, был очень грубым. Брюки, например, как говорил отец, да и его дядя, дядя Петя, брат бабушки, после стирки и высушивания можно было прислонять к стене, и они не падали, не сминались. А после «обработки» рубелём такие вещи становились мягче. Рубель использовался также и при изготовлении валенок.

В сенях находились так называемые лари (деревянные ящики с убирающейся или откидывающейся крышкой). Один ларь, самого большого размера, использовался для хранения фуража, отрубей, мякины и других продуктов для скота (в основном – для коровы и поросёнка). Остальные три ларя (расхожие), поменьше размером, использовались для временного хранения ржаной и пшеничной муки, а также и для пшена. Остальная мука и пшено, если они не умещались в свои лари, хранились отдельно в мешках, стоящих здесь же, в сенях. Ещё один ларь (не ларь, а небольшой сундучок) предназначался для хранения свиного сала, которое укладывалось в нём слоями, пересыпаемыми солью.

В сенях помещались и другие приспособления, используемые в хозяйстве: ступа с толкушкой для получения муки из зерна; пахталка для получения масла из сливок или сметаны. Когда у нас появились велосипеды, то они тоже ставились в сенях.

Ступа всем известна по картинкам из сказок. На ней Баба-Яга перемещалась во времени и пространстве, как на картине Васнецова. Толкушка (ударный инструмент ступы) была у нас двухсторонняя: брёвнышко диаметром примерно 8-10 сантиметров, с перехватом для руки посредине. Донышко ступы закруглённое, вогнутое, а у толкушки ответная часть тоже закруглённая, но выпуклая. Зазор при соприкосновении этих закруглений был не очень большой, поэтому при ударе зерну прочно доставалось. В ступе можно было молотить любое зерно (пшеницу, рожь, ячмень, гречку, кукурузу, пшено и др.). Но больше всего у нас ступа использовалась для получения пшённой муки, из пшена. Для получения пшеничной и ржаной муки ездили на мельницу в Токарёвку. Мельница в Токарёвке почему-то называлась тогда Чекалинской, хотя к нам она никакого отношения не имела.

Это о ступе. А вот пахталка – это деревянный узкий сосуд (узкий бочонок) диаметром в верхней части сантиметров двадцать, собранный, как и бочка, из узких и длинных дощечек, скрепляемых (обжимаемых) металлическими обручами внизу и наверху, а то ещё и в средней части. Сверху этот сосуд закрывался деревянной крышкой, в центре которой было отверстие. В это отверстие проходила ручка в виде длинного стержня, на конце которого была закреплена крестовина (в виде крестовины-подставки для новогодней ёлки). Если в сосуд налить сливки или сметану, а то и вместе, а затем подвижной частью этой пахталки взбаламучивать содержимое, то через некоторое время масло будет сбиваться в комочки. Потом их извлекай и формуй как из пластилина комочек побольше.

У кого не было в хозяйстве пахталки, те обходились простой кринкой (молочным горшком, сделанным из глины), а то и стеклянной трёхлитровой банкой. Горлышко этой посудины затыкали чистой тряпкой и катали кринку (банку) на коленях, пока не получалось масло. Точно так же сбивала масло моя вторая бабушка, бабушка Маша. Но объём кринки (банки) был в несколько раз меньше объёма пахталки, поэтому производительность изготовления масла с помощью такого устройства была ниже, хотя время затрачивалось такое же.

Нам с хранением сливочного масла было просто, поскольку в одном из наших погребов был всегда снег. Но и у нас в семье, как и у бабушки Маши, часто делали из сливочного масла топлёное, которое хранилось дольше обычного масла, даже и не на снегу, а просто в обычной яме простого погреба.

Начиная с весны, когда в огороде появлялась первая зелень – укроп, лук и чеснок, в сенях ставилась дежа, в которой заваривался мучной (из ржаной муки) квас. Из этого кваса готовили окрошку. Правда, окрошку окрошкой у нас не называли, а так и называли квасом. То есть на обед, например, поесть квасу означало поесть окрошку на этом квасе. Потом, летом, при потеплении, дежа с квасом переносилась в холодный погреб, чтобы квас не очень быстро закисал. Сначала, до появления первых новых огурцов, для окрошки использовали прошлогодние солёные огурцы. А когда появлялись новые огурцы, то вторые из них непременно отправлялись в окрошку. А первые – оставлялись на семена, если они для этого годились. Это уж определяли дедушка с отцом.

Другое название дежи – кадка или квашня. У нас она использовалась как для приготовления кваса, так и для заквашивания теста. Объём нашей дежи, по моим сопоставлениям, был порядка одного ведра, литров 10-12.

Окрошку из кваса у нас начинали готовить очень рано. Помню, что однажды мы с бабушкой договорились поститься на Страстной неделе. А она приготовила на обед окрошку (квас), в которую добавила кусочки студня. Я уже начал есть, но вспомнил о нашем с бабушкой уговоре. Ел без студня, а бабушка сказала, что это ничего, так можно. Только, чтобы меня успокоить.

Страстная неделя – это неделя перед Пасхой. А Пасха бывает чаще в апреле, а то и в начале мая. Диапазон довольно большой. Но вот в ту окрошку уже попал зелёный лук, поэтому время, думаю, было близко к маю, когда уже на огороде взошли лук и чеснок, посаженные под зиму осенью. Огурцы были солёные, укропа ещё не было. А из других наполнителей были варёные яйца, да ещё и этот злополучный студень (холодец). Хотя и яйца – тоже относятся к скоромной пище, поэтому слово «злополучный» может относиться и к ним. Вообще, в качестве наполнителя использовали не только студень. Часто добавляли для густоты и питательности гороховую кашу, кукурузную кашу. Однажды, помню, из перечисленного выше ничего не было, так бабушка добавила в окрошку густую пшённую кашу. Тоже вкусно. К окрошке очень часто подавали горячую картошку в «мундире». Если ничего дополнительно положить в окрошку не было, то в качестве добавки непосредственно в окрошку резали варёную картошку.

В зимнее время, когда были морозы, в сенях на связях подвешивались тушки забитой птицы, а то и говядины, баранины или свинины. Это больше во времена, когда был жив дедушка. Он приторговывал мясом, как дома, так и на базаре, по воскресеньям ездил на базар со своим товаром. Для этого в колхозе заранее заказывалась лошадь с телегой и упряжью, но с условием своей кормёжки. Помню, что до реформы 1961 г. тушка взрослого гуся продавалась за 25 рублей. Дедушка умел подготовить мясо к продаже, будь это говядина, баранина, свинина либо птица. Он так разделывал тушу, что все кусочки выглядели аппетитно. Тушки птицы он обжаривал (подрумянивал) на огне, а после их же жиром и обмазывал.

Гусей водили много. Одно время (уже при правлении Н.С.Хрущёва, поскольку с колхозников уже не брали налогов на созданную и выращенную ими продукцию) оставляли в зиму порядка 30 штук взрослых гусей.

Гусятина очень вкусная в любом её исполнении: варёная, печёная, жареная и другая. А вот гусиные яйца только что значительно больше куриных, но также значительно и хуже куриных по вкусу…

Как заходишь в сени с крыльца, то слева было совсем небольшое окошко в палисадник, с вмазанным стеклом (без рамы или рамки). В этом палисаднике располагалась наша пасека в двенадцать ульев, да росло несколько кустов чёрной смородины и крыжовника. Красной смородины у нас не было.

Про то, что было за дверью, ведущей во двор, расскажу позже, но здесь добавлю, что если возвратиться примерно в зиму 1958-59 гг., то можно было увидеть на этой двери, с внешней её стороны, несколько отметин от ударов ломом. Это сделал наш сосед, Николай Объедкин, возвратившийся в очередной раз из не столь отдалённых мест. Он был очень буйным. Когда выпивал, а это он делал часто, то «гонял» свою жену, Раису. Вот она как-то и спасалась у нас дома, а этот буян хотел её достать таким вот, как он считал по своему не очень трезвому усмотрению, способом – вломиться в дом с помощью лома. Отец стоял в сенях наготове с топором за этой дверью (хорошо, что дверь была сработана на совесть от таких вот вторжений). Ничего у соседа не получилось. На следующий день вызвали милицию, составили протокол, в который внесли результаты обследования сохранившей нас двери, соседа забрали в очередную отлучку, на несколько лет, в те же или другие, но тоже не столь отдалённые места…

Ну, это о той двери, которая ведёт в хозяйственный двор, а сейчас про другую дверь, которая ведёт в избу (в жилую часть дома).

Вошли и, как полагается у православных, надо поискать угол («красный угол»), с иконами, чтобы перекреститься. Наш «красный угол» справа, где находился и обеденный стол. Вдоль стены стационарно установлена широкая лавка. Эта лавка была длиннее стола практически настолько же. При необходимости на ней можно было и поспать, даже вдвоём, в одну строчку, друг за другом. С другой стороны стола лавка (скамейка) покороче, длиной как раз в стол, и поуже, чем стационарная, примерно в два-два с половиной раза. На широкой лавке, под иконами, во время трапезы сидел дедушка, рядом с ним – брат Миша, а потом – бабушка. Напротив дедушки – отец, с краю – мама, а я между ними.

Это было установленное дедушкино место за этим столом. На других местах я его и не помню. За этим местом, под образами, он занимался и записями-расчётами в своём бухгалтерском журнале. Понятно, когда надо было заниматься не сидячей работой, например, валянием валенок, то он перемещался и на другие стороны стола. А все сидячие работы он выполнял только в «красном углу».

Когда дедушка умер, то это место полагалось занять отцу. Но этому помешал я, вернее, не я, а сон, который я увидел. Дедушка во сне подошёл ко мне, положил ладонь на голову, как он это часто делал, и сказал: «Теперь, Серёжа, ты садись на моё место». А я возьми, да и расскажи этот сон. Совсем не пришло в голову промолчать, а уж большой был, десятый год пошёл. Так мне и было сказано, мол, раз дедушка так сказал, то и садись на его место…

Про широкую лавку такие воспоминания. По нашим окрестным деревням ходили нищие и убогие. Двоих из них я хорошо помню. Это слепой Михаил с мальчиком-поводырём лет одиннадцати-двенадцати и Духовская Полина (Поля). Михаил был очень грамотный в церковных делах, знал все праздники, что когда делать, чему праздники приурочены и т.п. Он много рассказывал о житиях святых, сидя у нас на этой широкой лавке. Из деревни приходили к нам его послушать, когда он у нас останавливался ночевать. Обычно в нашем доме он появлялся примерно на свои именины, Михайлов день, который отмечается в ноябре.

Я очень хорошо помню его рассказ про апостола Филиппа, про то, как он язычников обратил в христианство, сотворив чудо с драконом, который всех присутствующих заразил какой-то болезнью. Про то, как этого апостола казнили вместе с другим апостолом – Варфоломеем. Имя этого апостола я запомнил потому, что оно очень необычное. Филипп-то – на слуху, у нас и сват был, Филипп, Незнанов Филипп Степанович. Пожалуй, единственный Филипп на всю нашу округу, потому, вероятно, и запомнился. Поскольку имя Филипп было для нас такое редкое, то мне и пригрезилось сначала, что дядя Филя и был тем самым апостолом Филиппом.

Поля Духовская – умственно отсталая, ходила и постоянно что-то бормотала себе вслух. Но, кажется, многое и по делу: известные присказки и поговорки, которые в народе ходили к тому или другому случаю. Например, «маленькие дети – маленькое горе, большие дети – большое горе». Михаил иногда оставался у нас переночевать, а Поля – никогда, я думаю, что и ни у кого. Очень боялась, что её обокрадут. Всё своё «богатство» она носила с собой, поэтому и уходила она подальше от деревни и ночевала в стогу соломы. Так зимой, однажды, и нашли её, замёрзшую, в поле в стогу соломы. Это случилось уже после нашего переезда в конце 1965 года в Московскую область. Об этом мне сказал мой друг, Саша Незнанов. Он часто приезжал в Красный Куст к родителям.

Небольшую лавочку на двоих седоков, которую иногда приставляли с торца обеденного стола, отец сделал для походов в клуб на кинофильм или на редкие концерты, которые проходили по большим советским праздникам. С посадочными местами в клубе была напряжёнка, поэтому, если ты пришёл со своим стулом, табуреткой или лавочкой, то стоять уже два часа, а то и больше, не будешь. Иногда и стандартный полуторачасовой фильм растягивался часа на два, а то и три. Забарахлит, вдруг, движок, от которого запитывается киноаппаратура. Жди, пока отремонтируют.

Обеденный стол был дубовый, сделан дедушкой Васей уже, по-моему, в Красном Кусте. Этот стол был для всего. За ним трапезовали (старались строго в одни и те же часы завтракать, обедать и ужинать), мы с Мишей делали уроки, дедушка занимался своими подсчётами и расчётами в специальной тетради, в основном – по торговым делам, дедушка или отец (а то и вместе) валяли валенки, бабушка или мама валяли связанные носки или чулки, варежки. Да и другие работы, необходимые для хозяйства, а также и для приготовления пищи. Мама за этим столом вязала головные платки из козьего пуха, потому что это место избы было самое светлое, а вязанием мама занималась практически только по зимним вечерам.

На стене, в том месте, где сидел отец, висели часы-ходики, с гирями, а чуть к двери от них – отрывной календарь. Я помню, с каким нетерпением мы с братом, ожидали очередную замену часов, когда они переставали работать. Игрушек было не так уж и много, вернее, даже, совсем мало, так что часовой механизм, с колёсиками, вполне мог стать игрушкой, да ещё и с вращающимися механизмами.

Игрушки нам с братом делал отец. Помню самолёт-кукурузник и грузовую машину. Колёса этих агрегатов были сделаны из старых тракторных подшипников. Это были довольно большие игрушки. На самолёте и машине можно было сидеть небольшому ребёнку. Помню, как я катал по дороге перед нашим домом на самолёте и машине трёхлетнюю сестру Валентину (она и сейчас помнит эти катания). Была ещё одна игрушка, сделанная отцом – склеенный из гетинакса дом, с дверками и окнами. Были и покупные детские игрушки, которые привозили приезжающие в гости родственники. На одной из наших фотографий, меня и сестры, есть такая привезённая гостями игрушка – самолётик.

А ещё были опасные пластмассовые игрушки. У нас, помню, был разноцветный раскрашенный попугай. Были и животные, и куклы из такой пластмассы. Эти игрушки опасны тем, что очень быстро горели, даже, кажется, без доступа кислорода. Мы из таких игрушек делали «дымовушки». Сделаем свёрток из фольги, внутри которого заправка из кусочков игрушки, поджигаем через отверстие свёрточка пластмассу. Она не горит, а начинает очень дымиться, едким таким дымом…

Кухня находилась непосредственно напротив обеденного стола. Пространство перед печью, очень даже небольшое, мы, почему-то, называли чуланом. В чулане по стене с небольшим окошком во двор (это окошко было сделано с рамой), была устроена лавка, но не для сидения, а для кухонного использования, для ведения на ней всякой стряпни, при работе с печью. Точно над этой лавкой, такого же размера по длине и ширине, был устроен так называемый полавочник (полка), на который(ую) ставили посуду, испечённые хлебы и др. Помню, что по звучанию слышалось не полавочник, а полавошник.

В словаре русского языка у этого слова два разных значения. Одно из них – простой тканый коврик на лавке. Второе – полка по периметру избы, которая служила для помещения на неё испечённых хлебов, посуды, а также как уловитель сажи из печи, вероятно, при топке «по-чёрному», то есть – без печной трубы, когда дым из печи выходил непосредственно в избу, а затем – разными путями: через открытую дверь, через специальное отверстие в потолке и др. Такие полки для защиты от сажи располагали выше окон. Так что, вероятно, следует считать, что у слова полавочник не два, а три разных значения: коврик на лавке, полка для хлеба и кухонной утвари (при топке «по-белому», то есть с печной трубой), полка для улавливания сажи (при топке «по-чёрному»).

Перпендикулярно к лавке, в торце чулана, напротив топки, была ещё одна небольшая лавочка, на которой стояли вёдра с водой, металлические кружки (одна из них была медная, сделанная дедушкой Васей), чтобы попить воды или умыться. А под этой лавочкой находился довольно большой чугунный котёл (лохань), используемый для помоев. Котёл этот попал в Красный Куст при переезде из Львово. Он предназначался не только для помоев. В зимнее время ночью он использовался и как большой ночной горшок, для хождения «по-маленькому». По мере наполнения лохани её отчерпывали корцом в помойное ведро, а помои выливались на улицу, в палисадник за крыльцом.

Выше сказано, что на полавочник ставили посуду. Это не тарелки на каждого. Посудой были сравнительно большие миски, эмалированные или просто алюминиевые. Миски тоже не на каждого, потому что ели (при дедушке, и некоторое время после его смерти) все из одной миски: первое, второе и прочее. Даже если приезжали гости, то всё равно миска была одна на всех за общим столом. Даже если и не гости, а кто-то из зашедших во время обеда из наших же односельчан. Не пригласить за стол было нельзя. Редко, но бывало, что и садились за стол пообедать вместе с нами. У Чекалиных не в ходу была хотя бы и шутливая присказака на «хлеб да соль» вошедшего, мол, «ем, да свой» или «отойди, да стой».

Своей за обеденным столом была у каждого только деревянная ложка. Каждый знал свою ложку. Только у отца была алюминиевая ложка в форме деревянной. Эту ложку он привёз с войны 1941-45 гг., когда воевал в Карелии. Она была сделана (отлита) из алюминиевой части фюзеляжа сбитого немецкого или финского самолёта. На ручке этой ложки отец выцарапал свою аббревиатуру – ЧИВ. Сейчас эта ложка находится у моего брата. Пошла по мужской линии Чекалиных: у сына Михаила, Дмитрия, родился продолжатель рода – Иван.

Картина, конечно, не для слабонервного. Сидят за столом несколько человек, у каждого в одной руке ломоть хлеба, в другой руке – ложка. Зачерпнёт каждый по своей очереди из миски то, что там есть, подставит под ложку хлеб (если в миске жидкое первое) и несёт ко рту. Потом ждёт своей очереди. Миску горячего, помню, наливали два раза. Если было первое мясное, то мясо ели только после окончания второй миски. Дедушка (или отец) постучит по краю миски ложкой – это значит, что можно брать мясо. И тоже всё делалось по очереди.

И ещё одна такая обеденная шутка. Я выше сказал, что наполнителем окрошки (кваса) были варёные яйца. Когда во время трапезы ставили на стол миску с окрошкой, то каждый по очереди ложкой зацеплял со своего края кушанье и отправлял по назначению. С края отца или дедушки бабушка клала целое яйцо. Кто бы потом из «счастливцев» ни достал это яйцо – оно непременно доставалось нам с братом, на двоих…

Расскажу и ещё одну давнюю деревенскую шутку.

Большая семья. Четверо взрослых сыновей и хозяин за столом. Хозяин и говорит своей жене:

– Авдотья, ты в квас-то целое яйцо положи – ребяты нынче хорошо поработали!..

В начале семидесятых годов мы уже обзавелись тарелками на каждого, деревянные ложки заменили на металлические (алюминиевые), появились вилки (тоже алюминиевые). Только у мамы были ложка и вилка из дорогой тогда нержавейки. Но это были не купленные вещи, а их кто-то подарил маме из её родственников. Если приезжали гости, то, конечно, об общей миске разговор уже не шёл. Хотя для приезжающих к нам гостей еда из общей миски была не в диковину, сами недавно от этого уехали…

Печь топилась высушенным навозом, который постоянно заготавливали от своих коров и овец. Так что из-за этого нашему огороду практически ничего и не доставалось. На улице стоял стог такого высушенного навоза, из которого его набирали для топки в довольно большую плетёную корзину, называемую кошёлкой. Для растопки использовался тот же навоз, только содержащий побольше соломы, либо просто солома. Часто получалось, что печка никак не хотела разгораться, дымила. В степи любой кусочек дерева – на вес золота, кто же будет его жечь! Вот я сейчас смотрю на наши дрова, которыми мы на даче протапливаем печку. Они не такие уж и хорошие, эти деревяшки. Но в нашей деревне они вполне могли бы стать подпоркой к чему-нибудь, что-нибудь прихватить, загородку где-нибудь поставить и для многого другого.

Со стороны избы в печи были сооружены две так называемые гарнушки, ниши или углубления в кирпичной кладке. В некоторых местах такие ниши называют печурками. Гарнушки использовались для сушки варежек и носков, а то и шапок или платков, поскольку одна из их поверхностей была частью печного свода, толщина кладки в этом месте получалась всего в один кирпич (по среднему его размеру). По этой же стене была прикреплена ступенька (как мы её называли – приступка или приступок, кому как нравится), которая предназначалась для облегчения влезания на печь. Приступка (приступок) прикреплялась(лся) к двум вертикальным столбикам, установленным по границе печи с двух её сторон и упирающимся в пол и потолок. По верхнему краю печи проходило небольшое брёвнышко, как бортик, также прикреплённое к тем же столбикам. Подушка из-за этого брёвнышка всё-таки не так сваливалась с печи. Да и дедушка дополнительно (по заднему краю печи, у полатей) приделал к брёвнышку небольшую кривую загогулину (дугу) из ветлы, так что подушка с этой стороны лежала свободно, даже выходя сравнительно далеко за границу печи.

В печи, ближе ко входу в чулан, в конструкции дымохода, на уровне головы взрослого человека, имелась небольшая ниша с дверцей, которая использовалась как шкафчик, в котором хранились лекарства, а также и другие мелочи, например, письменные и почтовые принадлежности, дедушкина тетрадь (журнал), в которой он вёл свои записи и финансовые расчёты.

Полати у нас располагались, как уже сказано выше, над запечьем и представляли собой деревянную лежанку, на которой хранились валенки. Деревянный настил полатей был сделан сантиметров на тридцать выше лежанки печи. В случае необходимости валенки перемещались непосредственно на печь или на пол, а полати использовались как спальное место, чаще – для нас, детей. Но иногда и взрослым приходилось переходить на них, если сильно протопится печь. В этом случае получался очень сильный жар от лежанки, прямо нестерпимо горячо, хотя и подстелена какая-то ветошь. Даже кошка не могла находиться в такой жаре, тоже уходила на полати или спасалась где-нибудь в избе.

В «мирное» время запечье использовалось для хранения верхней одежды, как гардероб. Расхожая (повседневная) рабочая одежда, обувь, шапки, картузы или фуражки размещались непосредственно у входа, на загородке (перегородке) чулана (кухни). В лихолетье (это когда появлялся очередной телёнок, ягнята или поросята), оно, запечье, использовалось уже по другому назначению, именно для этих скотских ребятишек. Но в любом случае, при одновременном появлении этих ребятишек, запечье занимал телёнок, а прочая мелкота бегала по избе. Запечье было отгорожено от помещения избы дверцей почти метровой высоты. Понятно, что одежда на время поселения живности переносилась в другое место, в следующую комнату, горницу. При поросятах и ягнятах – ещё куда ни шло, можно было и не уносить одежду, а вот при телёнке такого сделать, то есть оставить одежду, было нельзя, потому что он начинал искать, попив молочка, чего бы ему такого заодно и пожевать, а тут как раз и попадётся какой-нибудь рукав.

Мелочёвка из скотиночек в виде поросят, ягнят и козлят не просто бегали по избе, а носились как бешеные, когда разыграются. Как в зоопарке в вольере молодняка – медвежата вместе с лисятами, зайчатами и прочими …чатами, …нятами, …сятами и …жатами. Носились вместе и дружно по избе, запрыгивали на кровать (дедушки и бабушки), спрыгивали с неё и, пробуксовывая ногами, неслись к входной двери. В горницу их не пускали, и того достаточно было.

Напротив входной двери стояла железная кровать бабушки и дедушки, на которую и запрыгивал этот молодняк. Около кровати, в продолжение широкой лавки, непосредственно под окном, находился сравнительно небольшой сундук с вещами дедушки и бабушки. На этом сундуке сидела бабушка, когда занималась пряжей шерсти на самопряхе или вязанием чулок, носков или варежек.

Со стороны чулана в печи имелось подпечье, ниша со сводом поменьше, чем свод топки. В это подпечье укладывались рогачи разных размеров, в зависимости от размеров используемого чугуна, а также чапельник для сковородки. Лучше сказать, вероятно, цапельник, от слова цеплять или цапать. В словаре, кстати, нет ни того, ни другого слова. Но есть, вероятно, как раз правильное название этому предмету – сковородник.

Внутри печи имелась металлическая подставка (решётка) для размещения на ней горючего материала (навоза или дров). Она же использовалась и как подставка для сковородки. Чугуны внутри печи ставились непосредственно на кирпичи, на под, либо ставились на таган, если необходимо было во время топки отдельно разогреть именно этот чугун. Тогда именно под ним и разводился огонь. Таган использовался и для готовки в чугунах на улице, чаще – при варке варенья. Таган у нас был не чугунный, а стальной, клёпаный. По металлическому ободу прикреплялись три ножки. Поскольку чугуны были разного размера, то и таганов имелось несколько. У нас их было два. Оба их на моей памяти сделал отец, когда работал кузнецом в нашей местной деревенской кузнице.

Жар в печи распределялся сравнительно равномерно. Снизу, где огонь, понятно, пожарче, но и кругом было не менее жарко. Поэтому при печении блинов или блинчиков, а также пирожков, переворачивать их не надо, и так испекались…

Кроме рогачей (ухватов), кочерги и чапельника (сковородника) в подпечье находились и тараканы. Это был их родной дом. Тараканы не коричневые, как в городе, а чёрные, да и размером раза в два-три побольше. Когда ночью приходилось зажигать свет (керосиновую лампу, конечно), то тараканы шубой убегали в свой дом, в подпечье. Шубой и с шумом, шелестом таким. Тараканы добирались и до полавочника, где находился хлеб, а может быть, и ещё что съестное. Избавиться от них было просто невозможно, потому что их не брали никакие яды. Да тогда из ядов-то был всего один дуст (ДДТ). Это уже попозже появился карбофос, который травил не только тараканов и мух, но и человека, как, впрочем, и дуст. Если уж тараканы совсем доймут, то зимой, в сильный мороз, избу промораживали до минусовой температуры. Но тут палка о двух концах – потом была целая проблема, чтобы снова протопить избу…

Вся изба освещалась двумя висячими керосиновыми лампами. Одна лампа, поярче, висела над внешним краем обеденного стола, а вторая, меньшей яркости, находилась перед сундуком, для освещения рабочего места бабушки при пряже шерсти. При вязании, которым занималась бабушка, необходимость зажигать лампу и не была, поскольку бабушка могла вязать и вслепую (варежки, носки, чулки). Мы зимой часто сидели на печи, без света. Вот в это время бабушка и вязала вслепую очередное своё изделие.

Во всём доме окна не имели форточек. На зиму с внутренней стороны вставлялись вторые рамы, а весной они удалялись. Это был прямо праздничный день, которого ждали всю зиму: значит, что наступила весна!

Чулан в кухне освещался керосиновой коптюшкой (коптилкой), которая так и называлась по её свойствам. Света она давала мало, но, всё-таки, что-то да освещала. Света от неё было поменьше, чем от церковной свечки, которая сейчас стоит пять рублей, зато копоти было достаточно, особенно, если керосин попадался не очень высокого качества.

Полы по всему дому были дощатые, из еловых досок. «Всем деревьям прощу, а ёлке не прощу, за её сучки». Такая присказка у плотников. И верно. Поскольку полы были некрашеные, то для их мытья (а лучше – чистки) использовали нож, которым соскребали с пола грязь. Со временем в местах сучков, а их в еловой породе очень много на единицу поверхности, образовывались выпуклости, которые ножом уже никак нельзя было взять. Так и помню весь наш пол шишковатым, особенно в основной избе, где больше ходили и куда больше натаскивали грязь…

Входим в горницу. С левой стороны – печка, которую мы называли голландкой. На две конфорки. Сразу за входом (двери не было, только занавеска – крашеная марля цветом синьки), слева, на стене против печки – место для одежды, ещё один дополнительный гардероб, пополняемый в случае, если запечье было занято телёнком. Дальше, после голландки, кровать родителей (тоже металлическая, как и у дедушки с бабушкой) с пологом, а около неё, правее к окну – сравнительно большой сундук с вещами родителей и детскими вещами. Этот сундук по объёму примерно в два раза больше, чем сундук дедушки и бабушки. Если на их сундуке можно было только посидеть, то на родительском можно было уже расположиться и полежать, даже взрослому человеку.

«Красный угол» в горнице пополнился весной 1962 г. после смерти бабушки Маши. В него добавилась её икона Божией Матери, но не старинная и не старая даже, как в избе – бабушкино (другой бабушки) благословление в 1918-1919 г., которое до этого было благословлением её матери, Евфимии Андреевны. Насколько помню, лик, изображённый на ней, не просматривался. Да я, например, и не вглядывался в него никогда, боялся. А чего боялся, даже и не могу сказать. Я тогда верил в Бога, потому и боялся, вероятно. Вместе с иконой была ещё и открытка с распятием. Во время переезда из нашей деревни в Московскую область эту бабушкину икону мама отдала соседке, бабке Варе, а себе оставила икону своей матери, поярче и поновее. Для чего это надо было делать, не понятно. Вполне вероятно, чтобы досадить бабушке Вере (отношения между мамой и бабушкой были в то время очень натянутыми). Ведь груз-то совсем небольшой, тем более, что переезжали на грузовой машине. Так что икона сейчас находится в других руках, у Кошелевых, возможно, что и у их дочки Александры, но Некрасовой, а может быть, и у сыновей Николая или Анатолия, которые, вероятно, живут в Москве. Александра вышла замуж за Некрасова (его, по-моему, тоже звали Александром) из соседней с нами деревни, Масловки. Потом они уехали, кажется, в Новомосковск (Ногинск ли, Чехов ли?). Уже и не помню.

Как-то мама лежала в больнице в Ховрино (в Левобережном, что недалеко от Химок). В этой же больнице оказалась и Александра Некрасова. Я когда приехал навестить маму, она вышла с этой дамой и спрашивает: «Ну что, узнаёшь соседку-то?»

Где там! Прошло уже больше двадцати лет, все мы изменились до неузнаваемости. Но потом, какие-то общие забановско-кошелевские черты нарисовались…

Перед иконами в избе и горнице – лампадки, которые зажигались по большим церковным праздникам. Вот лампадки всегда заправлялись лампадным маслом. Был такой специальный стеклянный пузырёчек, объёмом примерно на 250 мл, в котором и хранилось лампадное масло. В том же углу, где были иконы в горнице, висела и керосиновая лампа, такая же, как и у бабушкиного сундука. Лампа освещала горницу и рабочее место мамы, когда она шила на ножной швейной машинке «Зингер».

Далее по стене, между окнами, находилось висячее зеркало в деревянной раме, с полочкой. Ниже зеркала, на полу, стояла небольшая однодверная тумбочка.

Справа от входа, перед окошком – кровать для нас с братом. Но зимой мы часто спали на русской печи или на полатях.

Когда родилась сестра Валентина, то для неё была устроена люлька, которая подвешивалась на крюк, вбитый в поперечную связь, проходящую над кроватью родителей. Эта связь на одном из концов, приходящемся как раз над кроватью родителей, разветвлялась рогатиной. В этой рогатине была устроена полка.

Голландка протапливалась в холодное время зимой, а также и в дни помывок в сравнительно тёплые времена, даже и не зимние. Такими днями чаще были субботы, а то и воскресенья. На Страстной неделе, которая перед Пасхой, – обязательно такой день проводился в четверг, который так и назывался и называется Чистым Четвергом или Великим Четвергом. В дни помывок голландку хорошо протапливали, на ней же согревалась в вёдрах вода. Рядом ставилось жестяное (оцинкованное) корыто, в корыто – ведро с горячей водой, а рядом – ведро с холодной водой. И все удовольствия!

Так было во всех домах, потому что бани в нашей деревне не было. Да и в других окрестных деревнях – тоже. Я не говорю даже про отдельные бани в каждом доме, просто не было общей деревенской бани. Одна была в Полетаево, но это примерно за 5-6 километров. Когда мы с братом в зимнее время жили в Полетаево на квартире, то ходили в эту баню по детским дням, по четвергам. В этой бане было только одно помещение, поэтому и были строго установленные детский, мужской и женский дни…

Вспоминается время, когда я был ещё маленьким, когда был жив дедушка Вася. После купания в корыте мама повязывала мне на голову платок и сажала на русскую печь, которая была всегда, в любое время года, тёплой, потому что в ней готовили еду, независимо от времени года, тепла или холода. Заходит со двора дедушка Вася, смотрит на меня и удивлённо так спрашивает:

– А что это там, на печке, за девочка? У нас нет таких. Откуда она взялась?

А я очень переживаю, что меня не узнают:

– Я ваша, – говорю, – я Серёжка.

– Ой, и правда, Серёжка! А я уж и не узнаю никак.

Очень помню, что всегда переживал, что меня не узнают. Боялся, а вдруг выгонят из дома. Но, вот, не выгнали…

Ещё вспоминаю обязательное дедушкино действие на празднество Преполовения (Великого поста, а также Пятидесятницы, Троицы). Преполовение – это середина поста, а также середина времени от Пасхи до Троицы (Пятидесятницы). Великий пост продолжается пятьдесят дней. От Пасхи до Троицы ровно пятьдесят дней. И тот и другой праздники обязательно приходятся на воскресенье. А Преполовение, то и другое, приходятся всегда, кажется, на среду. Рано утром дедушка входил в чулан, брал в руки затворку от печи, похожую на щит, и ударял по ней несколько раз деревянным катком, похожим на большую катушку, который использовался как вспомогательное устройство для перемещения чугунов на рогаче…

Крыша нашего дома была покрыта простым железом, которое красили примерно через год. Но всё равно в некоторых местах уже к началу 60-х годов железо стало дырявым, протекало. Протечки до побеленного потолка со стороны избы и горницы практически не доходили, поскольку на потолке был довольно большой слой сухой земли (по консистенции – пыли), используемой как утеплитель. При затяжных дождях на потолке в местах протечек ставили посудины для сбора воды.

Стены дома снаружи и изнутри были оштукатурены слоем в 2-3 см таким же составом, как и саман (глина с соломой с добавлением небольшого количества навоза). Обоев во внутренних помещениях не было, только побелка, как и снаружи. В начале 60-х годов отец нижнюю часть стен дома по периметру внешней стороны оштукатурил чистым («железным») цементным раствором, для большей защиты от влаги, потому что без фундамента под саман сравнительно легко стала проходить вода, особенно во время весеннего снеготаяния. Стена со стороны двора (северо-восточная) стала от этого, от водного воздействия, даже деформироваться и проседать. Особенно это проявлялось в самом углу дома, в горнице, по стене, где стояла кровать родителей.

Дом требовал последующей перестройки либо капитального ремонта в виде подвода под него кирпичного фундамента с заменой саманов в нижней его части. Совхоз (в это время был уже совхоз, а не колхоз) материал для новой постройки не дал, да и другой помощи не оказал никакой. Отец уж говорил, что у него двое сыновей («сынов», как он говорил), это про меня и про брата, отслужат в армии, вернутся сюда жить и работать, а дом негодный. Но кому какое дело до твоих забот, как, впрочем, не было дела и для забот о государственном. О том времени хорошо написано у Александра Коржева в его повести «Жил-был Я» о детстве и прочем (на сервере ПРОЗА.РУ, автор Александр Коржев; советую почитать). Он же и привёл вполне подходящее к тем временам стихотворение калужанина М.К.Щербакова «Аллегория для голоса с хором»:

Правда, в городе тоже лужи

и нетрезвые рожи даже.

Всё же вряд ли там будет хуже,

ибо хуже ещё – куда же?

Поэтому пришлось ещё раз Чекалиным сниматься с насиженного места. В начале 1965 г. отец и уехал в Московскую область искать это место. Конечно, место, куда переехали родители, не такой уж город, а деревня, куда сначала они попали, оказалась самой настоящей деревней, но, по сравнению с нашей Тамбовской деревней, даже не по хозяйским домам, а по самой жизни, даже при большем количестве «нетрезвых рож», чем в нашем Кусте, хуже не стало, заметно не стало. Несмотря на то, что сначала вся наша семья жила в одной из комнат, если так можно сказать, коммунальной квартиры деревенского типа, в доме барачного типа, строившемся не для жилья, а как свинарник для одного из отделений совхоза. Сказывалось, вероятно, многое, из которого, несомненно, главным можно назвать близость города, тем более – Москвы. Да и по пути к ней целый ряд пусть и небольших тогда, но городков: Кашира, Ступино, Михнево, Домодедово и др. А в Тамбовской области, кроме всего прочего, практически полное отсутствие дорог. От нас до крупного города Тамбова 120 километров, а мелких городов или городков не было никаких. Из районного центра, Токарёвки, до бывшего районного центра Полетаево в то время не ходили автобусы, их просто не было. А и были бы! Что толку от них, если дорога между ними была грунтовая. А как весной или осенью? А как, например, и тем же летом, но после дождя? А ведь Полетаево с 1935 г. (и, кажется, до 1958 г.) было районным центром. До Октябрьской Революции и немного при советской власти оно славилось своими конными ярмарками. Покупать лошадей приезжали военспецы кавалерийских частей и армий, представители Кавказа, Дона, Турции, Австро-Венгрии и Германии…

Переезжали мы в конце 1965 г. Папа был уже на новом месте, в деревне Яковлевское, а маме срочно пришлось распродавать хозяйство: овец, кур, пчелиные семьи, да ещё и дом. Из-за срочности большинство продаваемого ушло за небольшие деньги. Уже не помню, что за сколько продалось, но дом и постройки, да и всё, что внутри, купили на двоих за 200 рублей наш сват, Незнанов Филипп Степанович, и сосед, Авилов Иван Тарасович (Таращ, как его проще называли в деревне). Дом-то им и не нужен был, а вот на дрова из него ещё что-то можно было взять, да и для топки своих печей – полный стог сухого навоза. Когда я приезжал в Красный Куст в 1970 г., в гости к Незнановым, тогда там находилась и тётя Сима (сестра отца) с детьми Юрой и Володей, и приехал ещё и мой друг, Саша, то я ходил к своему дому, к тому, что от него осталось. Всё было в развалинах: сам дом, омшаник, оба погреба. Всё деревянное было изъято, стог навоза увезли. Оставались не тронутыми только деревья, ветла и клёны, которые росли рядом с домом, да и те деревья, что росли внизу, у ручья, в конце нашего огорода.

После отъезда нашей семьи потихоньку потянулись и другие. Очень многие переехали в те же места, что и родители.

В 1991 г. я снова оказался в Красном Кусте, вместе с Сашей ездили в Полетаевскую школу на юбилей её окончания. Заходим к ним в сени. Саша показывает на стол и спрашивает меня: «Ну что, узнаёшь?»

Я посмотрел. Ну, конечно, узнаю. Наш стол, чекалинский, дедушка Вася его и сделал. Как же не узнаю, если каждый сучёчек мне как родной, уж за детство-то насмотрелся. Он ведь часто и без клеёнки использовался: при валянии валенок, носков, варежек и чулок, при готовке, например, натёртой домашней лапши. Да и для многого другого. И ещё – смотрю, а как же мы тогда все за ним умещались? Ведь он такой маленький показался.

Наше домашнее хозяйство

Всё наше хозяйство состояло из нескольких объектов, включая и дом, о котором говорилось в предыдущем рассказе. Из сеней дома был выход в крытую галерею, которая давала возможность и в ненастную погоду пройти в хлев к корове, поросёнку, овцам и козам, а также и к птице.

В первую очередь о хлеве. Хлев был построен из самана, как и дом. Строили его значительно позже, чем дом, я уже хорошо помню это строительство. Думаю, что это происходило в 1955-56 гг., ещё при жизни дедушки. До этого сарай был не саманным, а построен как плетень, обмазанный глиной, которая идёт и на изготовление саманов. Для тепла этот первый сарай был сделан совсем низеньким, приземистым. Но в зимнее время в нём было не очень холодно, поскольку он был «многолюдным»: корова, поросёнок, овцы, птица. Хотя при очень сильных морозах (25-30 градусов) бывало, что корова не могла подняться, поскольку примерзала к подстилке из влажной соломы, настеленной по доскам пола отделения, в котором она находилась. Но такое бывало очень редко, на моей памяти всего один раз, перед самым строительством нового сарая. Новый сарай был вместительным и тёплым. Высотой он был почти с наш дом (пожалуй, немного и повыше), но покрыт соломой. Может быть, потому и повыше, что солома кладётся сравнительно толстым слоем, особенно на новой крыше.

В хлеву слева находился верстак, под которым стоял железный сундучок с разными инструментами для слесарных и плотницких дел, а также и для дел, связанных с подшивкой валенок, заклеиванием калош и другого мелкого ремонта обуви и одежды. Сейчас этот сундучок находится у брата Михаила, в Подхожем. Иногда, в некоторых художественных фильмах о недавнем прошлом, появляются в реквизитах именно такие жестяные сундучки. В нашем обиходе из этого сундучка используются только молоток, гвоздодёр и долото. Были ещё клещи и ручной рубанок, но клещи затерялись в процессе дачного строительства, а рубанок как-то разом и развалился, тоже в том же процессе. Рубанок сделал отец ещё в Красном Кусте, я помню, как он долотом выдалбливал гнездо для ножа рубанка и выстругивал клиновую задвижку – стопор для лезвия (только это лезвие и осталось «живым» от этого рубанка). Гвоздодёр и долото были сделаны тоже отцом, когда он работал кузнецом.

И ещё об инструментах, которые передал нам отец, в связи с нашими дачными делами: коса, штыковая и совковая лопаты, вилы, топор, два лома (один из них находится у сына на даче), фуганок (уже не существует), грабли. Некоторые из них пришли в Яковлевское, Узуново, а потом и к нам, из Красного Куста…

Справа от входа было стойло для телёнка, когда его переводили из избы (из запечья) уже во взрослую жизнь, поближе к родной маме. Следующее стойло по правой стороне – для его мамы, а дальше помещение для поросёнка и потом – овчарня, которая представляла собой отдельное, сравнительно небольшое помещение в хлеву для овец и коз с построенными по их росту по всей ширине сарая яслями, в которые для них закладывали корм. У коровы ясли были поменьше, на ширину её стойла.

А у поросёнка яслей вообще не было, только деревянное корыто. Небольшие ясли были и у телёнка. Он тоже пробовал сухое сено, когда подрастал.

Из овчарни был выход на улицу (в своеобразное гульбище) для прогулки обитателей овчарни во время зимнего периода, да и в другое время тоже. Когда овцы и корова паслись, то погулять в это гульбище выпускали поросёнка. В крытой галерее слева, если переходить из дома в хлев, находился птичник с отдельным домиком с насестами для кур. В птичнике вместе с курами в разное время жили утки и гуси. Птица свободно прогуливалась по всем своим помещениям, в том числе и по самой галерее. При необходимости галерею можно было перекрыть и ограничить в неё доступ птице. Из галереи дверь вела в хлев (налево) и на улицу (направо), так что при открытой двери птица выходила погулять и на улицу вокруг дома. Этот же выход использовался и для подхода к колодцу, так что зимой к воде был сравнительно лёгкий доступ: по галерее, а потом метра три-четыре до колодца. Под крышей этой галереи часто лепили своё гнездо ласточки, чуть ли не сверху дверного проёма, под самой крышей, так что вполне можно было достать рукой. Человека они не боялись, а, думаю, что так низко устраивали гнездо для возможной защиты его со стороны человека. Да и люди их не трогали, только если кошки. Вот ласточки и гнездились так близко к человеку для возможной защиты от кошек.

Колодец был сравнительно глубокий, до воды от его устья метров 5-6. Весной, конечно, уровень воды повышался, но к середине лета устанавливался на указанной отметке. Для защиты воды от попадания в неё земли был устроен сруб от устья и практически до самого дна. Один раз в 2-3 года колодец чистили. Для этого полностью откачивали вёдрами почти всю воду и потом вычищали грязь. Всё это делалось вручную. Для чистки колодца на верёвке внутрь опускали человека, и он в вёдра загружал грязь, которую поднимали воротом наверх. Очищали до глины. Однажды, когда мы с Мишей уже подросли и могли оказать действенную помощь, колодец чистил отец. А до этого приходилось нанимать рабочих. Помню, как рабочие меняли нам в колодце сруб. Происходило это примерно в 1959-60 гг. Саманный сарай был к этому времени уже построен.

Рядом с колодцем раньше росла ветла, которую в 1928 г. посадил прадедушка, Василий Иванович. К моей памяти от неё остался только старый ствол-обрубок. Ветла засохла. Она, конечно, была не такая уж и старая, но дело в том, похоже, что была посажена в землю срезанной веточкой, а то и сравнительно толстым ивовым прутом. Веточка проросла и стала деревом. Но, поскольку середина ствола была, вероятно, нарушена в земле, началось загнивание и последующая гибель дерева. Другая ветла, посаженная в палисаднике перед крыльцом одновременно с ветлой у колодца, разрослась и превратилась в пышное и кудрявое дерево. А рядом с ней рос канадский клён с двойным разветвлённым стволом, по которому было сравнительно легко забираться вверх.

Помню, что когда отец устроил на улице умывальник из старого самовара, непосредственно перед главным входом в дом, то он закрепил его на врытом в землю столбушке из ветлы. Так вот, этот кусочек дал корни и зеленел вовсю несколько лет. Благо воды этому деревцу доставалось, а ветла очень любит воду, даже с удовольствием растёт в воде, как и все ивовые.

В палисаднике находилась наша пасека в количестве 12 ульев (в разное время количество ульев было разным). По периметру палисадника, сделанного в виде плетня, были посажены какие-то деревья, которые мы называли американским клёном. Что это такое – не знаю, представления не имею. Помню, что листья у них были несколько удлинённые, по нескольку штук на веточке, как у рябины. В этот же палисадник выходило и гульбище из овчарни, но без доступа к пасеке.

Такие же плетёные основы стен и были у нашего прежнего сарая. Только для основы, которая оплеталась ветками, использовались более мощные столбы, да и высотой они были раза в два-три побольше, чем у плетня.

Примерно такая же конструкция, как у плетня, использовалась и для постройки вокруг дома так называемой завалинки (для тепла и некоторой защиты стен дома от воды). Плетёная конструкция закреплялась в небольшом отдалении от стены, а промежуток забивался простой глиной. Но у нашего дома завалинки не было.

Первоначально названное выше гульбище, которое сообщалось через дверь с хлевом (с овчарней), предназначалось для кроликов. Их решил развести отец. Гульбище и было для них загоном. Но кролики стали невероятно быстро размножаться, принялись в этом загоне рыть для себя отдельные норы (жилища-квартиры), стали копать норы с выходом на волю и за пределы загона для набегов на огород. И не только на наш. Мало того, они просто в геометрической прогрессии стали не только размножаться, но и с такой же скоростью и дичать, приноровились жить поближе к дикой природе, как им, вероятно, это казалось. Так что пришлось отказать этим дичающим животным в этой их вольнице и переместить в клетки.

Из кроличьих шкур отец пошил всем нам шапки, а остальные шкурки сдавал в приёмную контору. Для этого он снимал чулком шкурку с тушки кролика, а потом надевал её мехом внутрь на специальные пяльцы-рогатку, сделанную из развилки ветвей ветлы. Шкурка высыхала и в таком виде сдавалась в приёмный пункт, который находился в Полетаево.

Непосредственно за колодцем находился погреб с двумя отдельными ямами. Да и входов в него тоже было два, но всё это находилось под одной крышей, был один общий погребец. Так что в ту и другую яму можно было попасть через любую из двух дверей. Крыша погреба была соломенной (понятие «крыша погреба» несколько условное, это было само по себе сооружение-крыша, в виде большого шалаша). Одна из ям, которая ближе к дому, использовалась для хранения солений, квашений, картошки (для еды, и семенной – каждая отдельно в своём закуточке), моркови, свёклы (мы её называли бурой свёклой или бураком, даже и не бураком, а буряком), редьки, других овощей, в том числе и хрена. По стенам этой ямы на крюках, развешивались семенные корнеплоды (моркови, свёклы сахарной и кормовой, бурака, редьки, репы) и кочерыжки капусты, используемые также для получения семян. Весной все эти заготовки высаживались в землю, давали поросль с цветами, а затем – семенами. На погребце какое-то время хранилась сахарная и кормовая свёкла, тыквы, некоторое время и кочаны лишней капусты, не пошедшие в рубку. Все эти овощи выдерживают сравнительно сильные морозы, не портятся, некоторые даже до «минус» десяти.

Вторая яма погреба весной, в марте месяце, под завязку набивалась снегом. Эта яма использовалась как холодильник. Летом в ней хранилось молоко, сливки, сметана, сливочное масло, квас в деревянном бочонке (деже или кадке). При необходимости – и мясные продукты. Однажды наш сват, Филипп Степанович, зарезал бычка, повёз на базар в Токарёвку, но всего не смог продать. Вот он и попросился к нам с оставшимся мясом на снег, до следующего воскресенья. Всё сохранилось. То же было однажды и у нас самих. Был зарезан летом баран или овца, но всё мясо продать не удалось, поэтому дедушка его обсолил и положил до следующего воскресенья на снег. Да мы и сами пользовались этим мясом. Как раз в июле месяце 1956 года случились крестины сестры Валентины, вот гостей и угощали изделиями из этой «солонины».

Семена для посадки у нас всегда были свои, не покупались. Так было при дедушке, так потом стало заведено и у родителей. Занимались заготовкой семян для посадки дедушка и отец. Я помню у отца, в Красном Кусте, а потом и в Узуново, как и у дедушки, целый мешочек семян, в котором были свои отдельные мешочки семян разного вида растений. Огурцы и тыквы находились в отдельных мешочках, которые, в свою очередь, содержали ещё группу отдельных мешочков с указаниями года заготовки семян. Как известно, лучшая всхожесть огурцов и тыкв, а также и кабачков, наступает на третий, четвёртый или даже пятый год хранения.

Между погребом и стогом сухого навоза, который использовался для топки русской печи, находилась выгребная уборная.

Рядом со стогом навоза, с восточной его стороны, летом ставили стог сена, который за зиму постепенно исчезал. Кроме этого, для коровы запасали сено и получше. Это лучшее сено хранилось на связях в хлеву, как раз в месте над коровой, поросёнком и овцами. Это было удобно зимой, не надо было в ненастную погоду выходить на улицу, чтобы покормить корову. А для овец и коз сено использовалось попроще, с неудобий. Кроме травы с неудобий для них заготавливались и веники из кустарника, который рос по лощинам. Больше всего такое «лакомство» нравилось козам. Да и овцы тоже не брезговали.

За домом, метрах в трёх от дома, с восточной его стороны, был омшаник – зимнее помещение для пчёл. Как раз на все наши двенадцать ульев: два ряда в два этажа, по три в каждом ряду, справа и слева по проходу. То есть по шесть ульев с двух сторон.

Омшаник представлял собой подобие землянки (полуземлянки) глубиной в землю примерно с метр, а саманные его стены стояли на земле (вся его высота внутри составляла порядка 2-х метров). В стенах с востока и юга были устроены две форточки небольшого размера, для проветривания. В доме форточек не было, а для пчёл – обязательно. В летнее время омшаник отдавался нам с братом для ночлега. Для этого в нём ставились две кровати, заменённые потом деревянными нарами, которые сделал отец для установки на них ульев. В жаркую погоду и кто-нибудь из взрослых могли там полежать. А нам хорошо – можно было гулять по ночам до позднего времени, родителей или бабушку не надо было беспокоить. При дедушке мы были ещё маленькими для поздних гуляний.

Я помню, как однажды, летом, я был внутри омшаника. Окошко (небольшая металлическая дверца), выходящее на юг, было немного приоткрыто. Кто-то прошёл мимо, вероятно, бабушка, в пёстрой кофточке. И вот я, на противоположной от окошка стене увидел это перемещение, в цветном изображении, причём – очень чёткое, как на киноэкране, только вверх ногами, перевёрнутое. Самая настоящая известная ещё во времена М.В.Ломоносова камера-обскура, о которой в то время я не имел никакого представления. С помощью камеры-обскуры долгое время, пока не изобрели фотографию, выполняли зарисовку разных географических объектов, гор, например. Эта камера представляла собой глухой ящик чёрного цвета, с небольшим отверстием в одной из сторон, а на противоположную отверстию сторону приклеивали полупрозрачную специальную кальку (промасленную плотную бумагу). На эту бумагу и проектировалось изображение, которое потом перерисовывалось наблюдателем. Вот такая камера-обскура и образовалась в нашем омшанике. Потом мы вместе с сестрой по очереди смотрели на самих себя.

Когда М.В.Ломоносов отправлял в научно-производственные экспедиции геологов и топографов, то в состав снаряжения экспедиции обязательно входили камеры-обскуры, в основном, для зарисовок горной местности…

Рядом с омшаником был небольшой, но очень плодовитый, вишнёвый садик (рощица). Сорт, по-моему, «шубинка», но, возможно, что и «владимировка». Так что вишнёвым вареньем мы были обеспечены.

За погребами располагалась первая собачья конура (домик), а второй её (собаки) домик находился в конце огорода, «в низу», как мы говорили. Там, где сажались огурцы, помидоры, капуста, свёкла, редька, репа, морковь. Вся зелень, в том числе лук и чеснок, сажались рядом с домом.

Теперь очередь дошла и до огорода. До 1960 или до 1961 г. огород был площадью в 30 соток (а в каких-то местностях даже до 50 соток). Так было у всех, независимо от количества человек в семье. Это был довольно большой участок земли размерами примерно 15 на 50 саженей (или 30 м на 100 м в переводе на метрическую систему мер). Потом всем огороды уменьшили до 15 соток (сократили два раза). Как сказал тогда Н.С.Хрущёв: «Не будут спекулировать на рынке продуктами, а будут больше работать в колхозе (совхозе)». Да он много чего говорил. Например, не надо, мол, водить коров, молоко будете брать в колхозе (совхозе). Радость, конечно, ведь корову-то водить не так уж и легко. А на деле оказалось, что молока давать не стали, с государством рассчитаться бы. То же самое получилось и с мясом. Один к одному. Мало того, в погоне за Америкой так увлеклись, что в 1962 г. пришлось резко, практически на 30%, увеличить цены на мясо, молоко и масло. Так резко, что в начале лета в Новочеркасске забастовали рабочие вагоностроительного завода, которых, как известно, весьма сильно, со стрельбой и арестами, заставили понять, что с советской властью, даже в это время, так обращаться не стоит, она за себя постоит. После разгона этой демонстрации осудили 250 человек, семерых из которых приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. А после этого ещё и ввели карточки на хлеб и хлебопродукты. До 1962 г. хлеб в столовых (там, где они были) был бесплатным. Тоже ничего хорошего, потому что бесплатным бывает только то, чем заправляется мышеловка. Наверняка после слов Хрущёва «не любить социализм могут только сумасшедшие» появились лечебницы для инакомыслящих и других противников власти, специализированные психиатрические больницы, в которых этих неугодных людей потихоньку убивали сильными лекарствами.

Но это всё политика, которая, как известно, связана с экономикой…

Продолжим, о чём начали. Так вот, огороды уменьшили в два раза, у каждого дома оказалась свободной полоса земли примерно 15 м на 100 м. А деревня наша шла в одну строчку – дом за домом, так что для колхоза или совхоза, словом, для государства, использовать эти почти 5 гектаров чернозёмной плодородной земли не было никакой возможности. Так она и пустовала, заросшая бурьяном…

Уклон в сторону нижней части огорода от дома был сравнительно неравномерный. Сначала склон был пологим, а у дома практически и ровным, горизонтальным. Потом довольно резко понижался примерно с двух третей расстояния и почти до самого низа, до ручья, из которого и брали воду для полива. Перепад высот от дома и до ручья был, я думаю, метров десять, а то и больше…

Если говорить о хозяйственных делах, то, скорее, надо начинать с сенокоса, с середины лета. Практически самого страдного времени.

По рассказам бабушки Веры, в её детство и сравнительно взрослое время, но до революции 1917 г., сенокос начинался с наступлением Петрова дня (дня всехвальных и всеславных первоверховных апостолов Петра и Павла), то есть с 12 июля по новому стилю (25 июля по старому стилю). К этому времени трава на наших широтах уже поспевала. Весенняя трава хоть и сочная и лёгкая для косьбы, но не годится в заготовку, потому что не имеет ещё «скелета», прочных волокон. В связи с этим после сушки она превращается в труху, в пыль. Кроме того, косьба, как известно, весьма затратное по калориям дело. А до начала косовицы шёл ещё довольно строгий Петров пост. Разрешалась, правда, рыба, но речная. Но где же её взять? Взять-то, конечно, было где: по нашим небольшим речкам и прудам водилась рыба. Но этим надо было заниматься, а тогда с другими делами не управишься. Рыбной ловлей для своего прокорма никто в наших краях не занимался, поскольку на это надо было тратить большое время, а толку почти никакого. Какая ни была рыбалка – она была в руках ребятишек, да и некоторых взрослых, «отмеченных» особой отметкой. Таким у нас был Авилов Иван Тарасович (Таращ), почти наш сосед. Он и заразил брата Михаила рыбной ловлей, а также и охотой с ружьём.

Так что, начиная, примерно, с 10 июля по всем деревням идёт подготовка к сенокосу, сплошной стуковень – отбивка лезвий кос, их предварительная заточка, «вжик-вжик» оселком по лезвию. А потом и тихое дело – замачивание в бочках с водой соединения лезвия косы с косовищем, чтобы хорошо держалось. Нагрузка в этом месте косы довольно значительная, особенно при косьбе по кочковатой местности.

Бабушка рассказывала о времени «до революции». Почти вся деревня целыми семьями выезжала на Петров день на сенокос, на свои делянки, а то сначала на ту же работу, но для барина. Покосы практически всегда находились сравнительно далеко от деревни, в нескольких километрах. Ближние луга не совсем годились для сенокоса, так как на них пасли скот, своё же деревенское стадо. Трава поедалась скотом, и им же и вытаптывалась.

Старались обойтись с основной заготовкой сена двумя-тремя погожими днями: скосить, просушить, сложить в стожки, а то и сразу перевезти домой. Мужики утром (по росе) начинают косьбу, а остальные, женщины и дети, граблями и вилами ворошат скошенные ряды. Если же день жаркий, то уже к обеду сено будет готово. Если не успевали перевезти, то на ночь, на всякий случай от дождя, сено складывали в небольшие стожки. Если пройдёт дождь, то в стожках не всё сено промокнет. Стожки потом в этом случае разваливались, и сено досушивалось.

На месте, у дома, сено дополнительно, до метания в стог, при необходимости, досушивалось до кондиции. Этот стог от ветра перевязывался верёвками с брёвнами на концах, брёвна получались подвешенными. Можно и не брёвнами, а привязывать к верёвкам какой-нибудь груз.

Но это всё «до революции». Какое-то время и после неё продолжались такие же работы. А вот уже в то время, которое помню я, дело с заготовкой сена проходило совсем по-другому. Во-первых, были уже колхозы и совхозы со своими стадами коров и даже, сначала, овец, потом и свиней, которые (стада) пасли, не соображаясь с будущей заготовкой сена, а также не обращая внимания на появившееся довольно большое стадо коров, овец и коз самих колхозников. Во-вторых, колхоз ограничил места покоса для личных целей колхозников и рабочих совхозов (там, где хорошая трава – нельзя, а можно только там, где она похуже). Сначала, при организации колхозов, личного стада у колхозников не было, вся живность стала общественной. Может быть, и не вся, но основная её часть. Тогда и не стоял вопрос о косьбе для себя. А потом, когда колхоз уже не мог обеспечивать колхозников молоком и мясом, да и прочими продуктами животноводства, захотелось (странное желание, да?) и своё такое же иметь, дома. В этой ситуации косили урывками, не обращая внимания на то, что трава ещё не созрела, где ухватишь, тайком, по ночам. Сразу же и перевозили сырую траву к себе домой, досушивали уже дома. Так что с запасами сена на зиму управлялись не по первым Петровым дням, а практически во всё оставшееся до глубокой осени время. Я помню, однажды, за обеденным столом дедушка сказал отцу: «Иван, нынче вечером надо скосить в лощине, где Масловка. Возьмём с собой всех, а ребята подмогнут на тачке перевезти».

Ребята – это мы с братом. Было это примерно в 1957 или 1958 г. Помню эту нашу поездку, да и не один раз, с тачкой: дом-лощина-дом. Темнота была кромешная, хоть и середина лета, вероятно, небо в облаках было. А трава-то – почти сплошная осока. До сих пор не представляю, как это отец с дедушкой в темноте косили эту осоку. Не представляю потому, что сам умею косить.

На зиму сено складывали в стог размером по периметру примерно 3 на 5 метров с заужением кладки к верхней её части. На верху стога сено укладывалось особым способом, как крыша, чтобы дождевая вода меньше попадала внутрь стога.

В то время, о котором я сейчас пишу, то есть время, когда был жив дедушка Вася, у нас была корова, шесть взрослых овец, три взрослых козы, один поросёнок. В таком составе они и уходили в зиму. А потом у них бывало прибавление: телёнок, ягнята и козлята, поросята. Вот на всю эту компанию и проводилась заготовка сена. Меньше всего, понятно, с расчётом на поросёнка. Он, правда, тоже мог сжевать и предложенное сено, если его измельчить и замешать с какой-нибудь влажной болтушкой (тёплая вода с отрубями, варёной картошкой, пареным зерном и др.). Весной, да и летом, как известно, свиней пасут по лугам. Траву они щиплют и питаются ей. Да и зимой съедят без всяких приправ. Но с поросёнком цель другая – откормить. А с травы они особенно жирными не бывают. Сено или солома, которыми питались зимой корова, овцы и козы, употреблялись ими в сухом виде, но потом запивалось и водой. В последующем эта сенно-соломенная смесь перерабатывалась этими животными в жвачку, которая и переваривалась в их желудке. Животные-то они жвачные. А поросёнок не жвачное животное, сухой травой (сеном) или соломой его кормить нельзя. Поросёнку такой корм перерабатывали сечкой в сравнительно мелкую труху. Вот эту труху потом и забалтывали ему с каким-нибудь пойлом. Впрочем, такую сечку иногда делали и для жвачных животных.

Бабушкин брат, дядя Петя, Счастливый Пётр Селивёрстович, специально откармливал поросёнка периодическим кормлением его почти одной травой, чтобы сало получилось полосатым. Так, говорит, интереснее, да и девки (его три дочки) больше любят, чтобы было поменьше сала…

Вообще-то, брата Петра у бабушки не было. Это тот самый Иван, который и помогал в 1928 году строить семье Чекалиных дом в Красном Кусте. Я немного говорил об этом в рассказе «Наш дом». Петром он стал несколько позже. В 1929 году прошло раскулачивание, и семья Барановых, ставшая в период НЭПа сравнительно зажиточной, признана была кулацкой. Во время реквизиции имущества двое красноармейцев выдернули перину из-под лежавшей на ней парализованной матери. Она упала на пол. Иван подскочил и оттолкнул одного из красноармейцев. За такое сопротивление власти его арестовали, судили и приговорили к расстрелу. Вероятно, здесь большевистской власти и её суду при назначении наказания вспомнились сравнительно недавние «бунтовские» события на Тамбовщине – «антоновщина», в 1920-1921 гг. Но он смог убежать, удалось сменить фамилию и имя и стать этим самым Петром. И только через сорок лет, при замене сгоревших на пожаре документов, в милиции узнали подлинную его историю со сменой имени и фамилии. Менять в обратную сторону ничего не стали, так и оставили его Счастливым, Петром Селивёрстовичем (но по отчеству его всегда величали Семёновичем).

Со временем с сенокосом, да и вообще с выпасом скота, стало всё хуже и хуже. «Царица полей», кукуруза, забрала под себя все луга, негде стало пасти даже колхозное (совхозное) стадо, не говоря уж о личных стадах. Но на зиму колхозное (совхозное) стадо обеспечивалось хотя бы силосом, а личное стадо колхозников и рабочих совхозов из-за отсутствия корма стало резко сокращаться. На два дома (хозяйства) стали держать одну корову. Мы, например, держали одну корову на двоих с Костромиными (их в семье, как и в нашей, тоже было шесть человек). Овец в зиму в нашем хозяйстве стали оставлять всего трёх, нечем стало кормить поросёнка. А тут и новое введение, проявленное партией и правительством с целью уменьшения «спекуляции» и привлечения колхозников и рабочих совхозов к практически бесплатному труду на государство – вместо 30 соток огорода оставили только 15, как я об этом выше говорил.

На тридцати сотках дедушка Вася чего только не выращивал. Верёвки, например. Понятно, что не сами эти агрегаты, но то, из чего они делаются – коноплю. Я помню только один такой посев конопли, в 1956 г. Да часто это и не обязательно было делать, только по мере надобности. Помню сам посев конопли, её уборку, сушку, трепание (в результате чего из стебля получаются длинные волокна), расчёсывание деревянным гребнем, о котором говорилось в предыдущем рассказе (про кудель у прялки), плетение верёвки (или верёвок, поскольку в хозяйстве требовались верёвки разных размеров по толщине и, соответственно, разные по крепости).

И помню ещё один посев (в 1957 г.) при дедушке на нашем ещё большом тогда огороде. На его части, по-моему, по участку, где раньше росла конопля, в ближней к дому, он посеял просо. Когда просо созрело, то это была неописуемая красота из-за золотисто-коричневых метёлок. Из проса кашу, конечно, не варят, варят из пшена. А чтобы получить пшено, зёрнышки проса надо освободить от этой золотисто-коричневой шелухи. Такую работу делают на специальных машинах, которые называют просорушками. После обмолота проса дедушка отвёз его на такую машину в Токарёвку. Но эту работу можно сделать и самим, вероятно, при использовании обычной ступы. Только колотить по зёрнам проса надо не очень сильно, не до получения муки. Правда, много таким образом не сделаешь, только при необходимости, на одну зарядку для каши или пшённых блинов. Для пшённых блинов уже полученное пшено надо было толочь в той же ступе до муки.

Основная площадь огорода в 15 соток засаживалась картошкой (примерно две трети его площади). А на прошлом огороде, до его уменьшения, одна только картошка занимала такую же площадь, то есть около 15 соток. По длинным границам огорода, почти до самых его низов, сажался в одну строчку подсолнечник, а между подсолнечниками подсаживали тыкву. Плоды тыквы выносились на траву, на межу.

Тыквы было много, и ели её много в пареном виде. Парили, даже не парили, а запекали, в русской печке. Для этого снимался (вырезался) верх тыквы с плодоножкой (будущая крышка), внутренность вычищалась вместе с семечками, потом тыквенной вырезанной крышкой вся эта конструкция закрывалась и на сковородке ставилась в жарко протопленную печь. Получалась обугленная до черноты тыква, внутри которой была сладкая мякоть. Отламывали себе обгорелый кусок и вычищали мякоть ложкой.

Когда родители жили уже в Узуново, то мама готовила пареную (у неё получалась именно пареная, а не печёная) тыкву, но парила она её в кастрюле либо в глубокой сковородке. Получалось не совсем то, хотя и сладко.

Подобным образом парили и сахарную свёклу. В жестяную форму, используемую для выпечки хлеба, закладывали целиком корнеплоды свёклы, мытые и чищенные, конечно, ставили форму в печь до готовности. Свёкла получалась намного слаще тыквы, как повидло или мармелад. Оно и понятно, поскольку содержание сахарозы в свёкле больше 20%. Словом – лакомство. Кормовая свёкла выращивалась только для скота. Её давали корове или овцам в сыром виде, а то и в пареном или просто варёном. После того, как корова поест такой свёклы, молоко получалось сладковатым.

Раз уж сказано было о форме для хлеба, то надо рассказать и о его печении.

Формы для хлеба были в виде жестяного прямоугольного корытца размером по объёму примерно раза в два или два с половиной побольше, чем современная буханка чёрного хлеба типа «дарницкий», «донской», «орловский» или «украинский». Хлеб пекли на неделю, сразу, помню, два-три батона чёрного, ржаного, и один (а то и ни одного) батон белого, пшеничного. Кулич на Пасху выпекался тоже в такой же форме, но с различными украшениями по верху хлеба, с промазкой по верху, чтобы получился красивый цвет.

После печения одной недельной партии бабушка сразу ставила в деже тесто для следующего печения. Закваску бабушка готовила сама, кажется, что из ржаной муки, как, я думаю, и для приготовления ржаного мучного кваса. Поскольку дрожжей тогда в деревне не употребляли (их не было, да и хранить было негде), то тесто заквашивалось сравнительно медленно, жди несколько суток, пока подойдёт. Закваска была в виде плотного комочка квасного теста, от которого для приготовления теста отламывали кусочек величиной с небольшую горсточку. А остальное снова прятали в погреб. К бабушке за закваской часто приходили соседи и наши деревенские женщины-хозяйки. Так что бабушке приходилось делать её довольно часто.

Когда тесто подойдёт, то его перекладывали в форму и ставили в печь. Качество хлеба определялось не только составом теста, а ещё и тем, как будет распределяться жар в печи во время печения. Внутри печи бабушке уже были известны места установки форм с тестом, где лучше всего пропекалось. В день печения хлеба печь протапливалась особенно жарко, хотя бы это было и лето.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.