Геннадий Пустобаев
Рай начинается вчера

* Все персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными событиями и

реальными людьми случайны.

Что такое судьба, знают все, но никто не знает о своей будущей судьбе ничего. Никто не знает, для чего и куда он идет по белой безмолвной пустыне, называемой «Жизнь». И никто не знает, сколько ему осталось идти, и кто ведет его. И как пройти свой жизненный путь, не оступившись? И что ждет после окончания пути? И можно ли, искупив грехи свои, вымолить прощение? Ответы на эти вопросы ищет и главный герой романа, Александр Яров, человек сложной судьбы, стремящийся вырваться из порочного круга и изменить ее.

Отцу посвящается…

ЧАСТЬ 1 ЖИЗНЬ ЗЕМНАЯ

– 1 -

Ночной звонок

Я стоял и смотрел в небо на медленно вращающийся, слегка покачивающийся из стороны в сторону крест с куполом. Звезд было так много, что небо было дымчатым, и на дымчатом фоне темное очертание креста виделось черным. Его мерное, неторопливое покачивание вокруг своей оси, наполняя все мое естество необъяснимым трепетом, завораживая, влекло меня. Мне до тоски захотелось подняться в небо к звездам, чтобы коснуться строгих линий креста рукою, но я не мог даже пошевелиться, и оттого горечь тоски нестерпимо усиливалась. Внезапно купол отделился от креста и стал беззвучно падать вниз. Ударившись вблизи меня оземь, он превратился в груду обломков, над которыми в то же мгновение я увидел возвышающуюся фигуру человека, одетого в длинный, до пят, серо-синий плащ с островерхим капюшоном. Когда его мощная фигура, легко паря в воздухе, медленно двинулась, приближаясь ко мне, странное чувство пронизало меня: я хорошо знал его, хотя видел впервые. Приблизившись, он обнял меня за плечи и тихо сказал: «Пойдем. Нам пора».

«Т-у-у-у-у… Т-у-у-у-у… Т-у-у-у-у…» – настойчивый звонок телефона, вырывая меня из объятий сна, медленно возвращал в действительность. Не открывая глаз, я дотянулся до телефона. Звонил Блевонтин:

– В два часа… За мостом… На Набережной, – его тихий голос медленно вколачивал слова в еще не проснувшийся мой мозг.

– …Никому не звони… Вероятна прослушка… Все объясню при встрече… Подъедут наши… Разговор очень серьезный… Михай… поду…

«Ту-ту-ту…» – разговор резко оборвался, и пошел сигнал отбоя.

За свою непростую жизнь я многому научился, но так и не смог научиться быстро просыпаться. Еще несколько минут я лежал будто в забытьи, ни о чем не думая, но наконец, щелкнув выключателем светильника, сонно приподнявшись, сел на краю кровати.

«…Прослушка… Прослушка… Девка-потаскушка… Потаскушка… Опять потаскушка… – мой мозг, медленно просыпаясь, уже начинал «пережевывать» слова Блевонтина. «…Неужели что-то опять случилось в нашем тихом королевстве?» – зевнул я и, с трудом открыв глаза, посмотрел на экран телефона. «…Двенадцать двадцать ночи. …Час сорок до встречи… Так, пора вставать…» – потянувшись и стараясь прогнать остатки сна, с силой потер я лицо руками. Я знал, что Блевонтин никогда не позволял себе никаких шуток в делах, и от этого во мне невидимой рябью невольно колыхнулась легкая тревога: «Неужели что-то начинает идти не так?!! … Но что? Может, кто опять на хвост сел? Если так, то кто? Спецслужбы? …Менты? …Конкуренты? …Эти?!! Да вряд ли! «Такие нежности при их-то бедности». Масть не та… Хотя… Чем черт не шутит! Ладно! Думай не думай, а все пойдет, как пойдет. Разберемся», – стараясь погасить тревогу, подумал я, снова непроизвольно зевнув – жизнь все же научила меня философски смотреть в ее очень серьезное лицо.

Еще немного посидев, я медленно снял трубку внутреннего телефона охраны:

– Коля, буди Семеныча – через полчаса выдвигаемся.

Горячий душ окончательно выбил из меня остатки сна. Быстро одевшись, я, выпив стакан чая, вышел на полутемный двор.

Осень уже полностью вступила в свои права. Было промозгло и зябко. Впереди, у тихо урчащего автомобиля, поеживаясь и негромко переговариваясь, курили Семеныч и охранник Коля. В свете подфарников, отбрасывающих отблеск на влажный асфальт двора, их фигуры казались сотканными из размывчатого розоватого воздуха.

Глубоко вдохнув влажный ночной воздух, я медленно пошел к ним. Почуяв меня, из-под навеса навстречу мне засеменил мой верный дворовый пес Мухтар, прозванный моей охраной с легкой руки моей тетки за хитрость «Мухлер». Радостно задышав и потеревшись о мою ногу, он, гипнотизируя меня своим взглядом, преданно затрусил рядышком.

– Подлизываешься, Мухлер?!! – поправляя висевшую на плече кобуру, заулыбался Николай, когда мы с Мухтаром подошли.

– Что, Мухтар, опять котлету с Васькой утянули? – зевнув и поежившись от сырости, потрепал я пса по холке.

Мухтар, хитро кося на нас исподлобья, виновато заскавчал, скромно отвернув голову вбок.

Мухтара подарили мне три года назад как восточно-европейскую овчарку с прекрасной родословной. Но из смешного и неуклюжего щенка горчично-коричневого цвета вдруг взяла и выросла крупная дворняга. Но меня это особо не огорчило. Меня очень сильно утешало одно: среди других дворняг моя дворняга имела ну просто шикарную «родословную» и была ума необыкновенного!

– Прохфесор, да и тока! – удивляясь проделкам Мухтара, в недоумении разводила руками тетя Паша и тут же, чертыхаясь, непременно добавляла: – Ворю-юга!!! Но прохфесор!

Молодой пес очень быстро снюхался с моим котом Васькой, крупным рыжим пройдохой, и стали они на пару тянуть из еды все, что плохо лежало. Судя по тому, что они никогда не голодали, чувствовалось, что это приносило им ну просто массу удовольствия.

Доходило даже до того, что они ухитрялись утянуть из только что сваренного тетей Пашей борща кусок мяса. Цирк отдыхал, когда Васька впрыгивал на стол и тянул из миски вовремя не спрятанные нею пирожки. Надрывая их когтями, кот, выедая только картофельную или мясную начинку, сбрасывал остатки псу, который, воровато оглядываясь, торопливо глотал их, слюнявля пол. Ну а так как Васька не любил капусту, пирожки с капустой доставались Мухтару полностью.

Попадая под раздачу тети Паши, вороватая парочка вмиг разлеталась кто куда. Мухтар, как правило, прятался во дворе за кустами, а Васька – на крыше кухни или гаража. Распластавшись на крыше камбалой и чуть приподнимая голову вверх, он изредка поглядывал вниз, ожидая, когда их «час расплаты» минет. Потому как «чертей» в адрес Васьки летело больше, мои охламоны-охранники окрестили кота «Паровозом».

Поостыв, тетя Паша беззлобно ворчала, уже защищая их:

– Да шо с их узять?!! – и, на что-то прозрачно намекая, добавляла: – …Каки сами, таки сани!

Два друга, пересидев «грозу» и виновато стелясь, замазывали перед ней свою провину, как могли. Васька терся о тетю Пашу, надрывно исполняя ей свои лучшие любовные серенады из своих лучших «шлягеров». Ну а не умевший так «блестяще петь» Мухтар «отмазывался» тем, что, умело «строя глазки», притаскивал ей ее старые потертые тапки. «Видать, до рождения свого исчо изголодались!» – жалела она их, и мир на летней кухне воцарялся до ее очередной стряпни.

– Вот, решил покатать тебя, Григорий Семенович, – пожимая руку Григорию, пошутил я. – Как ты на это смотришь?

– Я о том уже и не мечтал, Михалыч! В последнее время все только и думал, когда же ты меня по дождю в час ночи прокатишь! – тепло улыбаясь, отшутился Гриша.

Николай, слушая нас, осклабился.

– Ты, Николай, кепку бы надел, – открывая дверь со стороны водительского сиденья, сказал я охраннику, – моросит.

– Та, то пыль для моряка, Михалыч! – отмахнулся Николай.

– Моряк! – буркнул Семеныч. – Ворота, давай, открывай!

Я еще не успел сесть за руль, как меня остановил Мухтар. Заволновавшись, он, тихо заскулив, встал на задние лапы и, уперевшись передними в мою грудь, старался не пропустить меня в машину.

– Ну-ну, кончай, Мухтар! – отстранил я пса и, сев за руль, захлопнул дверь, наблюдая, как с тихим поскрипыванием сползает вбок металлическая створка ворот.

Но, когда Николай молча махнул нам рукой, и мы медленно тронулись, пес, вновь заволновавшись, пробежал несколько метров рядом с машиной, а затем остановился и, задрав морду, взвыл, заставив меня поежиться.

– Тьфу… Зараза!!! – чертыхнулся Семеныч, незаметно перекрестившись.

Свет фар осветил Николая, шутливо отдававшего нам честь, мягко скользнул по стволам деревьев, затем резко опустился вниз, осветив придорожные кусты, и затем снова, так же резко выровнявшись, прорезал сумрачную пустынную дорогу.

Автомобиль набирал ход.

– 2 -

Пляж

Мелкие капли дождя, клубясь в свете фар, летели нам навстречу, упруго ударяясь в лобовое стекло. Я включил дворники.

– Что за пожар, Михалыч? – нарушил молчание Григорий.

– Сам не пойму!… Блевонтин звонил, – рассказал я о звонке. – Что-то здесь не то! Что-то не сходится, Семеныч… Дозвониться до него не могу…

– М-да… Надо бы охрану вызвать, Михалыч.

– Да вызвал я охрану… Вызвал, Гриша! Приедем – будем решать на месте. Хотя, что решать, еще не пойму! – вздохнул я, и мы оба замолчали.

Я уверенно вел автомобиль по мокрой дороге. Стрелка спидометра застыла на отметке сто двадцать. С раннего детства я, как и всякий мальчишка, любил машины. Мне тогда казалось, что водители – это особые люди, обладающие некими высокими и недоступными мне качествами. И хотя жизнь у меня сложилась так, что впервые я сел за руль после сорока лет, я довольно быстро научился управлять автомобилем. Но, несмотря на это, в моем подсознании все еще жила та наивная мысль из моего далекого детства о водителях, к которым я, увы, себя никак не причислял.

Я любил управлять автомобилем. Мне нравилось, что все мое естество наполнялось каким-то детским восторгом. Мозг мой начинал работать четко и ясно, а в мое тело будто вливалась сила мотора. И если мне выпадала возможность, я возил своего водителя, положенного мне по какому-то статусу, в качестве пассажира. Сейчас был именно такой случай, когда мне необходимо было собраться с мыслями.

Проехав под мостом, я свернул с трассы и, сбавив скорость, внимательно посмотрел в сторону темнеющего впереди пляжа. Заметив стоявший темным пятном у будки лодочника автомобиль, я, не доезжая до него, остановился, мигнув фарами. Увидав наш сигнал, нам трижды мигнули фарами в ответ.

Заметив сигнал, Григорий, молча открыв бардачок, подал мне мой потертый ТТ.

– Заряжен, – кратко сказал он, захлопывая бардачок, и, перегнувшись через сидение, взял в руки автомат.

– Ты, Семеныч, еще бы пулемет прихватил! – пряча пистолет за пояс, недовольно проворчал я.

– Береженного Бог бережет, Михалыч! – не глядя на меня, ответил Гриша, вгоняя патрон в патронник.

Не ответив ему, я внимательно наблюдал, как со стороны стоявшего автомобиля в нашу сторону, скользя по мокрой земле, торопливо приближался человек. В размывчатом свете фар я узнал в нем начальника нашей охранной системы, бывшего опера Алексея.

Переглянувшись с Гришей, я молча разблокировал замки дверей, и, когда Алексей, открыв дверь, сел на заднее сидение, в салоне запахло сыростью и дождем.

– Что выяснили, Алексеевич? – вместо приветствия спросил я его.

– Иосиф Викторович уехал из банка около девятнадцати. Жена сообщила, что он звонил ей домой около двадцати одного часа. Сказал, что задержится. Вы же знаете, что он часто задерживался допоздна. Начальник службы безопасности банка сообщил, что документы на месте. На данный момент программисты проверяют сервера. Пока вроде все нормально, но сами понимаете, Александр Михайлович, времени для полной проверки крайне мало.

– Сколько с тобой людей, Алексеевич? – перебил я его.

– Трое: по одному на въезде и выезде, один за рулем, – четко ответил он.

– Посадку прошерстили как смогли. Вроде никого… Но здесь взвод надо, Александр Михайлович… Место муторошное!!! – добавил он, замолчав.

В далекие девяностые, исходя из условий безопасности, мы облюбовали пляж для серьезных «стрелок». От трассы недалеко, река, посадка, развилка – все на виду, и уйти можно в случае чего. Со временем все это ушло в прошлое. Переговоры велись уже в кабинетах, и то, что Блевонтин назначил встречу на старом месте, вызывало во мне невольное беспокойство.

– Что ты, Алексей, думаешь по этому поводу? – тихо спросил я.

– Не знаю, что и сказать, Александр Михайлович… Но, думаю, надо выбираться на трассу!

Может, и правда надо выбираться, а может, и не надо выбираться?!! Может, и не надо было вовсе ехать сюда?!! Все может быть! Но было несколько серьезных «но», которым я просто не мог отказать.

Это и мой характер, и мой друг и советчик, Иосиф Викторович Кацман, с уличной кличкой Блевонтин, данной ему за оспинки на лице пацанами еще в детстве.

Сын бухгалтера Виктора Сигизмундовича и училки музыки тети Изы, как говорится, «любил блатную жизнь, да воровать боялся». Мы жили с ним на одной площадке, и его, как магнитом, тянуло в нашу приблатненную компанию. Длинная нескладная фигура, оттопыренные уши и лицо в мелких оспинках были частым поводом для едких шуток над ним, на которые он лишь смущенно улыбался. Несмотря на его внешний вид, Иосиф нравился мне неким иным, отличающимся от ребят моего окружения, внутренним миром, и я сдружился с ним.

Шутки прекратились, но кличка осталась. Когда же наша развеселая компашка «загремела» по малолетке, Блевонтина никто не сдал. Его никогда не воспринимали как соучастника наших похождений. Его воспринимали, скорее, как зрителя, коим на самом деле он и был. Да и мое слово на тот момент уже что-то значило.

После моей первой отсидки встретились мы с Блевонтином просто и обыденно. Наша дружба продолжалась, но от своих дел я держал его в стороне. Его родители люди были мудрые. Они, хотя и опасались за судьбу своего сына из-за его дружбы со мной, никоим образом не выдавали этого своего опасения и относились всегда ко мне доброжелательно и приветливо. Но жизнь есть жизнь, и у каждого своя судьба. И наши судьбы жизнь тоже закружила по своим, одной ей известным, законам. И, следуя этим непонятным и неподвластным нам законам, я шел своей стезей, а Блевонтин – своей.

Он, блестяще окончив экономический институт, тихо-мирно корпел в бухгалтерии какого-то завода… Ну а я же, пройдя через тюрьмы, был уже серьезным авторитетом и с началом девяностых резко шел в гору, хотя внутренне то, чем я занимался, всегда претило мне. Я интуитивно чувствовал, что рано или поздно вся эта «малиновая клубника» окончится быстрее песни. Я чувствовал, что все это ненадолго. И вот тут-то судьба вновь свела меня с Иосифом-Блевонтином. Внутренним чутьем я сразу понял, что он для меня просто находка. Бухгалтер Иосиф, что называется, был от Бога! И я потом не раз благодарил небеса за то, что он тогда не «сел» с нами почти ни за что. Ну и, конечно же, за то, что тетя Иза так и не привила ему любви к пиликанью на старой скрипке.

Ум Иосиф имел ясный. Широта и смелость его мыслей поначалу пугала меня, новоявленного «бизнесмена», привыкшего хранить деньги не в сберегательной кассе. Первые частные предприятия и различные СП, банки и договора, оффшорные зоны, прокачка-отмывка денег, акции, лизинги и бартеры были для меня, как звезды: я видел их, не понимая, на чем они висят в небе.

Но, не понимая этого, я хорошо понимал другое: Блевонтин не курица, несущая золотые яйца, а «Золотой Гусь» с большой буквы.

Благодаря Иосифу моя жизнь круто изменилась. Он помог мне войти в другой, недоступный ранее для меня деловой мир, о котором я ничего не знал и о котором даже не мог и помыслить. Общаясь с ним, я многому учился у него, и мне уже было понятно «на чем висят звезды». По мере того, как я вникал в дела, менялись мои взгляды и на многие другие вещи. Следуя советам Иосифа, я, как прилежный ученик, быстро учился мыслить и действовать масштабно.

Где-то далеко в прошлом осталась моя старая жизнь с ее копеечными делишками, о которых мне иной раз было неловко и вспоминать. Счета сумм со сделок уже обыденно шли на миллионы. А сейчас шла борьба за тендер с металлургическим концерном на миллиарды. И в такой момент звонок от Иосифа значил невероятно много. Просто невероятно!

– Алексей, – скрипнув сидением, повернулся я чуть назад, – сообщи нашим, зря не светиться. Связь только по рации. С нами… без приказа не сближаться. Пусть держат дистанцию. На расстоянии сразу несколько целей будет труднее зацепить. И, если что, пусть бьют на поражение. Потом разбираться будем. Понял?

– Понял! – взбодрился Алексей, и, хлопнув дверью, подняв воротник, побежал обратно к машине.

До встречи оставалось пятнадцать минут.

– 3 -

Ожидание

Дождь усиливался. Капли дождя, все сильнее и сильнее барабаня по автомобилю, сбегали тонкими быстрыми струями по лобовому стеклу. Дворники, вздрагивая, с тихим шелестом медленно скользили то в одну, то в другую сторону. Их звук вгонял в дремоту. Не хотелось ни думать, ни говорить. Возникало ощущение того, что время остановилось.

– А знаешь, Михалыч, – тихо сказал Гриша, – жизнь-то наша напоминает мне чем-то этот дождь. Появляемся мы ниоткуда и стекаем, как капли дождя, в никуда. Бежим, торопимся, обгоняем друг друга, а дворники – жж-ж-ж-ик! И нет нас! А затем вновь такие же, как мы, только поновей, приходят. А для чего? Да все для того же! Бежать и суетиться опять! А для чего?!! Да и они тоже не знают, для чего… Не знаем, для чего живем! От дождя, вон, польза! Он жизнь всему дает! А мы друг другу глотки рвем за кусок пожирнее. Ну вырвал! Ну еще, еще, а дворники – жж-ж-жик. И все! Амбец!

– Я помню, пацаном был, – Григорий щелкнул зажигалкой, и по салону поплыл дым сигареты, – так вот, появился у нас во дворе старичок. Ху-у-у-денький такой! Жалкий! Он и летом в жару в шапчонке и пальтишке коричневом все на лавочке сидел. Хихикал смешно так… Шамкая… Зубов у него не было. На вид… лет сто ему было. А как-то батяня мой и рассказал о старичке-хохотуне! Оказывается, и не такой-то он и старик! Оказывается, что ему-то чуть за пятьдесят всего-то. И что зэчара он с тридцатипятилетним стажем! Оказывается, кликуха его «Капитан», и зверюга он еще тот был!… Кровушки людской вдосталь попил… Гад! – выругался Гриша.

– Меня тогда это так поразило… Не поверил я, что страшный такой был и вдруг стал такой жалкий. Я потом ча-асто его вспоминал. И знаешь, на стариков бессилых по-другому даже смотреть стал… Одно потом понял! Зло рано или поздно становится жалким. Добро – нет. Вот, бывало, лежу и думаю: «А что от меня людям хорошего?!! Кто добром вспомнит меня?» – дрогнул его голос. – Я-то и помню из хорошего только детство да школы чуток!.. Да и за то спасибо!.. А там батя мой, говорят, токарь он был классный, руку повредил! Ну и запил!.. А что хорошего – водка в доме?!! Ежу понятно! Стал я на улице пропадать. Учебу, сам понимаешь… Ну и допрыгались компашкой. Поперли из инвалидского магазина конфеты… Девчонок угостили, рисанулись… А утром нас и взяли. Влепили по два года. Вышел – батя уже умер! Да мать запила! Никому не говорил… Стыдно! Объели ее крысы в сарае. Ну схоронил ее… А потом написал с тоски по-пьяни свечой на потолке «Мама, иду к тебе» и поджег квартиру. Дали еще два года. А там за одного паренька мазу потянул… Ну и саданул одного фраера заточкой. Добавили еще семь. Вот и пошел я свои «университеты» по мордовским лагерям кончать. За двадцать лет до трех полосочек белых на ватничке и «дослужился». По ночам, веришь, зубы стисну от тоски, чтоб не завыть, и все думаю: «За что?!! Почему так сложилось у меня?!!» В лагерях мрази хватает. Сам знаешь, как тяжело человеком остаться. Или ты, или тебя. Как крысы в коробке. Люти-то во мне не было никогда. Верно говорю, не было. Через себя шел. Выл и шел!

Григорий глубоко затянулся сигаретой.

– За жизнь свою тогда боялся… Молодой был! Да и сейчас, что греха таить, боюсь. Бывает, как сожмет внутри… А как откинулся последний раз, хоть иди сразу назад со своим «дипломом». «Ни отца, ни матери, и брат сбежал к ядреной матери»… Видать, судьба моя такая, глупо-развеселая баба. Если бы к тебе не попал, то, может, и не было бы меня на свете… А может, опять на киче парился,.. что не лучше!» – замолчал он.

Григорий появился у меня в доме несколько лет назад с бригадой плотников. Строил я тогда для тети Паши кухню летнюю с печью русской. Дня через три и говорит она мне: «Гони охальников, а Гришу оставь!» Это был высокий жилистый мужик с рабочими руками и глазами побитой собаки. Руки у него воистину были «золотые». Казалось, не было такого, что он не умел бы сделать. Но, главное, мебель он делал – загляденье!

– Меня десять лет Федор Егорыч, краснодеревщик, на зоне учил. Вот-то был мастер! – смущался Григорий, слушая похвалы в свой адрес.

Мужик Гриша был надежный, верный, и тетя Паша, чувствовалось, опекала и жалела его.

– Сгинет, как и мой-то, без бабы! – жалилась она часто соседке.

Гриша был моим одногодком и вскоре стал моей правой рукой в доме. Жил он в большом флигеле и со временем как-то оттаял душой: стал чаще улыбаться. Да и не из робкого десятка он был.

– Что с тобой, Гриша? Успокойся… Все образуется. Что было, то было, – невольно пожалел я его.

– Сам не знаю, Михалыч, что накатило! – вдавил он окурок в пепельницу. – Как-то не по себе. Выговориться захотелось! Да и Мухтар… Черт бы его побрал! – оборвал он разговор.

– Да брось ты, Гриша!.. Мухтар… Вот тетя Паша найдет тебе жену! Народит та тебе ораву, и тогда некогда тосковать тебе будет, – полушутя сказал я, похлопав его по руке.

Все в доме знали, что тетя Паша вполне серьезно искала Григорию жену.

– Ну, если тетя Паша взялась за дело, то я тогда спокоен! – вяло улыбнулся Гриша и опять замолчал.

Молчал и я. А дождь все стучал и стучал по автомобилю, и казалось, что летим мы в темном пустынном небе неведомо куда: навстречу неведомой судьбе.

До встречи оставалось пять минут.

– 4 -

Наши

Проблеск света был почти невидим. Стараясь разглядеть его через дождливую мглу, я немного подался вперед.

– Едут? – пошевелившись, тихо спросил Григорий.

– Не пойму, – неуверенно ответил я. – Вроде… Да и пора им уже появиться… Если…

– Что «если», Михалыч?!! – перебил он меня.

– Если это не подстава, Гриша… Тогда не появятся… Перебьют из посадки, и кранты.

– Так шерстили-то посадку, – напрягся Григорий.

– Ты что, Гриша, – усмехнулся я, – шерстили!.. В окно глянь…

За окнами автомобиля стояла дождевая стена.

– Пойду-ка пройдусь… Сам проверю, – положив руку на автомат, сказал он.

– Да брось ты, Гриша! «Пройдусь! Проверю!» Что это теперь даст! Через минуту сваливаем, если не появятся, – раздраженно ответил я, вглядываясь до боли в глазах в темноту, стараясь увидеть свет.

Вскоре свет, вновь мелькнув, исчез и через мгновенье, появившись, с каждой секундой становился все ярче.

«Кажется, едут!» – отметил я про себя, с облегчением вздохнув.

– Едут, Михалыч! По-моему, проехали балку, – тоже увидав свет, уверенно сказал Гриша.

– Вижу, – ответил я, слегка опустив стекло.

Брызги дождя, попадая в салон, приятно освежали лицо. Перебивая шум дождя, захрипела рация: «У нас «гости». Темная «шаха»… В машине, вроде, двое… Плохо видно», – услышал я спокойный голос Алексея.

– Понял! – ответил я. – Алексей, как станут, блокируйте их сзади. Проверь салон и багажник. И осторожней, Леша! Осторожней!

– Да, – кратко ответил он, отключив рацию.

Закрыв окно, я мигнул фарами, подавая сигнал медленно подъезжавшей машине. Она тотчас резко остановилась метрах в двадцати от нас, и я увидел, как нам несколько раз быстро мигнули в ответ.

– Гриша, – внимательно наблюдая за машиной, сказал я, – ты, смотри, со своей тоской на рожон зря не лезь! У меня в багажнике медалей нет.

Григорий не ответил, смотря, как, преграждая подъехавшей машине путь назад, на дорогу медленно выползал джип охраны.

Сквозь струи дождя, клубящегося в свете фар, я видел, как, выйдя из джипа, Алексей и охранник с автоматом на изготовке с двух сторон осторожно подошли к «шахе» и, открыв двери, заглянули внутрь.

– В салоне двое, – вновь захрипел в рации голос Алексея.

– Обыщи их. Пропустишь одного, – приказал я ему.

– Понял, – ответил он мне и, что-то сказав сидевшим в машине, немного отошел вбок.

Из машины вышел человек и высоко (явно кривляясь) поднял вверх руки. Внимательно наблюдая за ними, я видел, как Алексей ловко ощупал его.

– Чисто! – прохрипел он в рацию.

– Пропусти, – продолжая наблюдать сказал я.

Опустив руки, человек, нахохлившись, засеменил в нашу сторону. В нем я сразу узнал своего старого знакомого и бывшего лагерного «собрата» по моей последней отсидке, Лешу-Писаря. В его вихляющей походке, отведенных чуть в сторону неестественно длинных руках было нечто карикатурное. При виде его складывалось впечатление того, что большая обезьяна вела за руку пытавшуюся вырваться маленькую шкодливую обезьянку.

– А вот и «наши»! – скривился я. – Никак сам Лешик-Писарь собственной персоной! Не ожидал?!! – взглянул я на Гришу.

– Пересяду-ка я назад, Михалыч! – тихо сказал Григорий.

– Не стоит, – остановил я его. – Думаю, он шустрить не станет. Не его расклад. Послушаем, что толковать будет. Но гляди за этим «рысаком» в оба!

Обернувшись вполоборота, я смотрел за тем, как в салон вскользнула сухощавая фигура Лешика. В приглушенных лучах вспыхнувшего в салоне света наши взгляды встретились, и на мгновение мне показалось, что он, увидав меня на водительском сидении, замешкался. Но дверь закрылась, и свет погас, скрывая от меня едва уловимое разочарование в его глазах.

С Лешей-Писарем судьба свела меня давно. К нам в лагерь он попал из психушки, где проходил обследование за то, что у ресторана изрезал человека опасной бритвой «Москва», с которой никогда не расставался. «Своих, – скалился он, – родной бритвой «писать» надо, а не каким-нибудь «Золин…хером». Своя,.. она и есть своя! …Родная!» Из-за его пристрастия носить опасную бритву его еще звали Ленчик-Москва.

Хотя я и был вынужден с ним постоянно общаться, в «золотых» мы так и не стали. Патологическая жестокость и дубоватая внешность вызывали во мне неприятные чувства, что никак не способствовало нашему сближению.

Среднего роста, с подвижной суховатой фигурой и неестественно длинными руками, он действительно напоминал обезьяну. Глубоко посаженные блеклые глазки и густые волосы цвета пакли, как бы прилепленные к его узкому лбу, дополняли это сходство. Выбитые-перевыбитые в жестоких драках кисти его рук напоминали мослы. Множество шрамов зарубками белели на его исколотом наколками теле. Был он вспыльчив, злопамятен и хитер, что делало его очень опасным. Его боялись многие, но я не боялся, и он, видимо, чувствуя это, проникался ко мне неким почтением зверя, чувствующего, что его не боится человек. В драках Писарь был бесстрашен до безрассудства. И хотя его не раз били смертным боем, это его ничему не учило. Никому не жалуясь, он лишь молча отлеживался, отхаркиваясь кровью, и все… И как ни в чем не бывало опять за старое. Казалось, что он был слеплен из одних только жил.

– А рац-тац-тац! Привет, кентюрики! – весело поздоровался Ленчик, хлопнув Григория по плечу, а мне – пожав кисть руки своей мослатой ладонью.

– Привет, Лешик! Привет, – нестройно ответили мы.

– Дождяра шпилит – я те дам! Хозяин кобеля на полосу не выгонит, – сняв кепку, сказал он.

– Хозяина менять надо, Леша, – пошутил я.

Он, не ответив, стряхнул со своей кепки дождевые капли, разметав их брызгами по салону, как побывавший в воде кобель. Щелкнула крышка портсигара.

– Курнуть не хотите?

Мы промолчали.

– А я пыхну.

Курил Лешик только «Беломор». «У «кума» отвыкать не надо», – говаривал он.

Чиркнула спичка, осветив его прищуренные глаза и сухие скулы. Искоса наблюдая, как Лешик растягивает папиросу своими тонкими губами, я поймал себя на мысли, что за то время, что мы с ним не виделись, внешне он не изменился. Но, внимательно рассматривая его, я чувствовал, что в нем произошли какие-то неуловимые и непонятные мне изменения.

Растянув папиросу, он откинулся на спинку сидения, и едковатый дым, раздражая легкие, поплыл по салону.

– А ты че, Гриня, на охоту собрался? – заметив отблеск автомата, с подковыром спросил Лешик. – Так гуси, вроде, уже слиняли из краев наших,… в Африку, к Бармалею! Вчера последнему косяку сопливчиком махал!

– На ибалку я, Писарь, собрался, – с резкостью в голосе оборвал его Гриша.

– Ха-ха, – коротко хохотнул Ленчик. – Тож нисчак! И шо ибалить надумал, Гришаня?

– Кто попадется, того и буду ибалить! – резко обрубил Григорий, замолчав.

– Знаешь, Михай! Ты Грине, в натуре, балалайку купи! – кашлянул Лешик. – Ботало у него – еще та шебушила! Ему бы в переходе подземном им лабанить! Капусту-у косить будет – закачаешься! – со стебом протянул он.

– За тобой накосишь, – сдавленно проговорил Гриша.

– Если я, Леша, балалайки буду покупать тем, у кого языки, как заточки, в трубу вылечу, – перебил я его.

– Не жалься, Михай, не жалься! – вновь хохотнул Лешик и, со смаком затянувшись папиросой, выпустил дым в сторону Григория.

Гриша, сдерживаясь, скрипнув зубами, промолчал.

– Ну и че за кипиш в подворотне? – не обращая на него никакого внимания, невинно спросил меня Ленчик.

– Это я у тебя, Леша, хотел узнать, что случилось, – ответил я.

На мгновение он замолчал. Казалось, что недоумение просто повисло в воздухе.

– Опаньки!!! «Во дела у тети Маши: дядю Сеню замели! И теперь без дяди Сени тетя Маша на мели!», – хлопнув себя по ноге, удивленно воскликнул Лешик. – Че-та… я не вкуриваю! Я-то здесь при каких-таких прибамбасах, Михай?!!

– Вот я и хочу понять, Леша, при каких, – не сводя взгляда с его темнеющей в полумраке фигуры, еще немного повернулся я в его сторону.

Не ответив мне, он затушил папиросу пальцами и по своей старой привычке спрятал окурок в карман куртки, ожидая моих пояснений.

– Два часа назад, Лешик, мне позвонил Блевонтин. Сказал, чтобы я ждал его на пляже. Подъедут, мол, наши. Дело какое-то серьезное вырисовывается… Подъехал ты и играешь со мной в непонятки… Как мне тебя понимать?!! Не скажешь?

Вновь щелкнула крышка портсигара, вновь вспыхнула спичка, кратко осветив полумрак салона, вновь поплыл едковатый дым папиросы.

– Во! Откуда ветер в харю! – чуть подавшись вперед, с ехидцей протянул Ленчик и едко спросил: – А че, Михай?!! Я секу, пархатый твой в авторитеты вылез, коль серьезным пацанам стрелки забивает?

– Кончай начинать, Писарь, – перебил я его. – Не тули горбатого к стене – не выровняешь. По делу базарь!

– А че мне базарить? – недовольно пробурчал он. – Я, в натуре, ни хрена не знаю… Мамочка подорвал меня часов в одиннадцать… Я кемарить уже собрался, а он и давай мне ныть да втирать, что ты, мол, «стрелку» забил на пляже. Дело, мол, серьезное… Очень! – Ленчик затянулся папиросой, пряча ее по старой привычке в ладони руки.

– Я звонил Мамочке, – вставил я, – не дозвонился.

– Ха-ха, – вновь коротко хохотнул Лешик. – Ты че, в натуре, к нему дозвониться хотел?!! Ну ты, Михай, забуцнул! Ты че, Мамочку не знаешь?!! Да он еще тот понтовик! Ему, видать, опять чуйка прорезалась, что его «энькеведе» ему на его пушистый хвост присело.

Это уже было похоже на правду.

– А почему он именно тебя просил об этом? – все еще смотря в его сторону, продолжал спрашивать я.

– Да я почем знаю!!! – пошевелился на сидении Писарь. – Все бубонил мне: «Лешя, нада тока-а ехать Вам! Тока Вам!… Сашя тока Вам повегит!», – передразнил он Мамочку и обиженно добавил: – «Повегили!» …Пыталово учинили!!!

Это тоже было похоже на правду, так как было очень похоже на действия человека, с которым однажды меня свела судьба.

– Ладно, Лешик! Ладно! Не бухти! – несколько успокаиваясь, примирительным тоном сказал я и спросил: – Кто там с тобою?

– Со мной рядом два кента: «Суета» и «Маета»! – откидываясь на сиденье, снова коротко хохотнул он.

– Да-а-а, Писарь! Горбатого, видно, только могила исправит! – невольно усмехнулся я, отворачиваясь от него.

– Так у меня нет горба, Михай, – с наигранной наивностью ответил он замолчав.

– 5 -

Прелюдия судьбы

Находясь в лагере, я получил страшное известие – умерла моя мама. Ночью, заперевшись в подсобке, я выпил залпом стакан водки и медленно опустился на пол. Мое сердце учащенно забилось, и от нехватки воздуха я, рванув ворот робы, прислонился к стене, откинув голову назад. Мир для меня остановился, и тоска, опустошая душу, горячей волной разлилась во мне. Застонав от душевной боли, я впервые за долгие-долгие годы беззвучно заплакал. Слезы стекали по моим щекам и, на мгновение повиснув на скулах, каплями срываясь за воротник робы, бежали по шее, легко щекоча мою кожу, как и тогда, когда после второй, семилетней, отсидки я вернулся домой.

Тогда ночью ко мне в комнату тихо вошла моя мама. Я, скорее, не услышал, а почувствовал ее легкие шаги и, притворяясь спящим, тихо посапывал. Мама с нежностью провела по моим непослушным коротко стриженным, с едва-едва заметной сединой, волосам и тихо заплакала. Ее слезинка, а затем еще одна, упав мне на щеку, пробежали под мочкой уха, по шее, нежно щекоча кожу, так же, как и теперь. Боясь пошевелиться, я, сжав до боли пальцы своих рук, тихо лежал, стискивая зубы, чтобы не застонать. А мне так хотелось тогда взять мамины руки и поцеловать их, так хотелось стать перед ней на колени и заплакать, так хотелось попросить у нее прощения за все. …За все!!!

Но я тогда не сделал этого. Как я сожалел потом, как сожалел, что не сделал этого. Несколько позже, внутренне осознав свой поступок, я знал, что когда, вернувшись, увижу маму, то непременно сделаю это. Но теперь все… теперь поздно!!! Теперь я никогда не увижу свою маму, которая была для меня тонкой ниточкой в темном лабиринте моей жизни, теплым огоньком, согревающим мою душу. И вот ниточка оборвалась, огонек погас, и мне стало одиноко, холодно и страшно.

«Мама, мамочка, прости, прости меня!» – жарким шепотом запоздало молил я, а слезы, щекоча кожу, все текли и текли по моим щекам, срываясь каплями со скул. И вдруг я почувствовал какое-то невидимое прикосновение, словно чья-то невидимая рука теплым ветерком коснулась моих волос. На миг мне стало легче, но в то же мгновение пропасть одиночества разверзлась в моей душе… Я окончательно осознал, что остался совсем один!

Но вскоре я получил письмо. Его написала тетя Паша, родная сестра моей мамы. Старательным полуграмотным почерком тетя Паша писала:

«Схоронила я Вареньку в хорошем месте и березки рядышком Памятничек Бог сподобит весной справлю опосля Земля пусть осядется да и деньжат подкопить надоть а там Бог даст и кабанчика забью Отмаялась любезная все тосковала по тибе Сашенька все свидеться с табою все хатела да усе пужалась не даждатися тибя усе сердцем балела вот и не смогла даждатися аты мине пиши сынок чай с тобою не чужи».

Слова тети Паши ножом вонзились в мое сердце.

Ну а дальше тетя Паша писала о своих житейских делах, как в песне:

«… У нас весна, все выгнали скотину,

Зазеленела сочная трава,

А под окном кудрявую рябину

Отец срубил по пьяни на дрова…»

Я не любил писать писем, но ей ответил. Так и началась наша редкая переписка. И вскоре я почувствовал, что с нетерпением жду от тети Паши ее нехитрые по содержанию письма. Я почувствовал, что оборванная со смертью мамы ниточка опять связалась, и вновь зажегся огонек, согревающий мою душу. Часто бессонными ночами, вспоминая маму, я с благодарностью думал о той ниточке, которую она, словно заботясь обо мне, невидимо мне протянула: «Спасибо, мама! Спасибо!» – мысленно благодарил я ее, и в полумраке барака мне иногда казалось, что я вижу ее милое лицо с нежной улыбкой на губах.

За месяц до своего освобождения я получил от тети Паши ее очередное письмо, в котором она писала:

«Квартеру вашу Сашенька забрали у жеки Варя никаго не хотела прописывать тебя ж ждала мебели ваши Саша я што продала што за так отдала вещи каки Варины забрала не оставлять же их Саша сынок не жалься за квартеру ко мне приижай хватит тибе баланду утую казенну то хлебать пора и за ум братся ты не старый ишо ж я за работу хлопочу тибе мине Митрич обещался он слесарем и сварным у жеки и ему надобен помошник каво ни берут усе пиют заразы а ты ж у нас непиющий мине и Варенька не раз хвалилася да и приглядеть за табою абищалась я Вареньке перед кончиной то будешь мине родным сыном места нам удвох хватит».

Читая нехитрые строки тетиного письма, я невольно улыбнулся, представив хари моих коллег по «воровскому цеху», когда узнали бы они, что я, коронованный авторитет, ношу драную брезентовую сумку с коцаным инструментом за неким таинственным слесарем ЖЭКа по имени Митрич!

О том, что наша квартира отошла государству, я не переживал, так как и не собирался возвращаться в свой дом, где все соседи знали меня и, внутренне осуждая за мои «подвиги», жалели маму.

После освобождения я, даже не колеблясь, поехал в свой родной город к тете Паше. И, куря в промозглом прокуренном тамбуре скрипучего вагона, я, глядя в замерзшее окно двери, за которым чернела вьюжная февральская ночь, все думал и думал: думал обо всем и ни о чем.

– 6 -

Коробка

Я вернулся в свой родной город к тете Паше. Встретились мы с ней тепло. Дом ее находился в частном секторе в получасе езды от нашего дома, и мальчишкой я часто бывал у нее.

Жила теперь тетя Паша одна. Ее муж, дядя Петя, сполна хлебнувший окопной жизни, давно умер от доконавших его фронтовых ран, а ее сын Вася, дружбан моего детства, нелепо погиб от удара в голову обломком разлетевшегося на куски точильного диска.

Проговорили мы с ней долго, и спать я лег заполночь. Нервное напряжение последних дней сказалось на мне, и едва моя голова коснулась подушки, я, как в темную яму, провалился в неспокойный сон без сновидений.

Утром, легонько разбудив меня, тетя Паша положила мне на одеяло завернутый в темную бумагу сверток.

– Вчерась не стала на ночь-то отдавать, – тихо сказала она. – Сам глянешь… А я Ваське дам да на базар сбегаю. Приду – кормить тибя буду. А ты, коли станешь, печку глянь.

Когда тетя Паша вышла, я усмехнулся, вспомнив, как она с завидным упорством называла всех своих поросят Васьками.

– Как ты, Паша, можешь и поросенка и сына одним именем звать?!! – не раз выговаривала ей мама.

Но на ее замечания тетя Паша лишь отмахивалась:

– Да порося, он по своей породе и есть Васька, а от Васьки-то не убудет.

– Петя, да ты хоть с ней поговори! – горячилась мама.

На что дядя Петя лишь усмехался:

– Ты, Варя, свою сестру знаешь. Легче медаль получить, чем ее уговорить.

– А пошто миня уговаривать, – отрезала тетя Паша. – Сам Васькой-то и назвал сына у честь отца свого. А мине так сподручней.

Мама рассказывала, что тетя Паша и характером, и внешностью вся пошла в их мать, такую же миловидную худенькую и суетливую женщину. Мама же пошла в отца, статного серьезного мужчину – директора леспромхоза. Тетя Паша была младше мамы на три года. Они были единственными, кто из их большой семьи уцелел в войну. Их старшие братья, Степан и Глеб, погибли на фронте, а отца с матерью за связь с партизанами повесили каратели. Мама рассказывала, что их с тетей Пашей спас пожилой немец. Когда он появился на горище, где они прятались, тетя Паша вскрикнула от испуга, а мама, зажимая ей рукой рот, тряслась от страха. Немец, тихо подойдя к ним, погладил маму по голове и, достав из кармана кителя шоколадку, положил ее перед ними. Затем вздохнув, спустился вниз. «Найн, найн!» – прокричал он, и каратели пошли со двора.

После войны мама, окончив школу, поехала учиться на фельдшера, а по окончанию училища пошла работать в госпиталь медсестрой, где и познакомилась с моим будщим отцом, офицером МГБ. Через полгода они поженились, а вскоре отца направили в Прибалтику. Мама, уже беременная мной, ждала разрешения на проезд, но вместо него пришла на отца похоронка. После моего рождения мама осталась работать в госпитале и, когда друзья отца помогли получить ей квартиру, забрала к себе и свою сестру, замучившую своим нежеланием учиться их двоюродную тетку Матрену. Тетя Паша же согласно своим классо-коридорам пошла работать на завод, где и проработала до пенсии.

Оставшись один, я медленно развернул сверток и увидел то, о чем уже догадался: светлую жестяную коробку, в которой мама хранила документы. Как в ожидании приговора, я смотрел на нее, не решаясь открыть, но в то же время мне хотелось сделать это, чтобы закончилось изматывающее душу ожидание. Быстро умывшись и одевшись, я сел на кровати и, поставив коробку на колени, провел рукой по тисненому городу на ее крышке. Затем, решившись, с внутренним трепетом потянул крышку вверх. Она, тихо скрипнув, легко поддалась, и я почувствовал едва уловимый запах мамы, от которого болью кольнуло виски. Открыв коробку, я сразу сверху увидел немногочисленные письма, написанные мной маме из колонии. Чувство стыда хлыстом ударило по лицу. Брезгливо отложив их в сторону, я, достав стопку документов, начал перебирать их. Свидетельство о смерти мамы, ее медицинский диплом, трудовая книжка, сберегательная книжка, мой аттестат, мое свидетельство о рождении, мамино свидетельство о рождении, свидетельство о браке. Открыв его, я прочел: «Гражданин Яров Михаил Валериевич, двадцать четвертого года рождения… и гражданка Ларева Варвара Александровна, тридцать второго года рождения, вступили в брак двадцать пятого августа одна тысяча пятьдесят второго года. Произведена соответствующая запись номер девятьсот сорок восемь». Я закрыл свидетельство. Как все просто! Две судьбы за номером девятьсот сорок восемь. Дальше я увидел пожелтевшую свадебную фотографию своих родителей. Мама показывала мне ее и раньше, но сейчас я смотрел на нее совершенно другими глазами.

Мама, в белой кофточке, с белокурой косой через плечо нежно прижалась к отцу, сидевшему в военном кителе с погонами капитана. Его суровое лицо светилось от счастья. Дальше я увидел письмо в порыжевшем конверте. Отправитель Яров М.В. Робея, я достал его из конверта. «Милая Варенька, здравствуй! – пробежал я глазами первую строчку, написанную ровным четким почерком. – Всего неделя, как мы расстались, а мне кажется, что прошла целая вечность…»

Голова налилась свинцом, и я не смог дальше читать. Сложив письмо, я бережно положил его назад в конверт. Ниже лежало похоронное извещение… Похоронка! Мама никогда не показывала мне ее. «Уважаемая Варвара Александровна, доводим до Вашего сведения, что Ваш муж, капитан Яров Михаил Валериевич, выполняя свой воинский долг, пал смертью храбрых в бою с бандитами». На извещении дата: двенадцатое июня одна тысяча пятьдесят третьего года.

«За полтора месяца до моего рождения!» – пронеслось в голове. Под похоронкой я увидел светлый газовый шарфик мамы, в котором было что-то завернуто. «Погоны отца!» – догадался я и, дрогнув, начал разворачивать шарфик. Но в нем был завернут только один погон. Один потертый погон с четырьмя звездочками. Второго, бурого, пропитанного отцовской кровью, с надорванным краешком и вырванной осколком звездочкой, не было. Бережно завернув погон обратно, я положил его на кровать к документам.

Затем я достал наградные документы отца и две коробочки. Открыв их, я увидел лежащие в них Орден красного знамени и медаль «За отвагу», которой отца наградили посмертно. Держа награды отца в руке, я будто ощутил, что они жгут мне ладонь. И когда я начал аккуратно слаживать их назад, они, словно осуждая меня, тихонько звякнули.

На самом дне шкатулки я увидел еще одно письмо! Свернутое, но не в конверте. Развернув его, я узнал почерк мамы.

«Саша, сынок! Это мое последнее письмо к тебе. Мне уже недолго осталось, и его передаст тебе тетя Паша. Я не хочу отсылать тебе его туда. Ты понимаешь почему.

Милый мой мальчик, я знаю, что тебе будет нелегко, но ведь ты у меня умный и сильный, как и твой отец. Ты справишься. За квартиру не обижайся, я специально отдала ее государству. Я не хочу, чтобы ты оставался в ней один. Не хочу, чтобы ты чувствовал косые взгляды людей. Сынок, живи у тети Паши. Мы договорились с ней. Она будет тебе матерью вместо меня. Сашенька! Мальчик мой! Умоляю тебя только об одном. Остановись! Ради меня, ради твоего отца. Все, что было, то было. Умоляю, начни новую жизнь! Сашенька, кровинушка моя! Так много хотела тебе сказать, и нет слов, не могу. Прощай, мой мальчик, целую тебя. Я и после своей смерти буду молить Господа за тебя. Твоя мама».

P.S…

«Послесловие… Послесловие!» – тихо застонав, я прочел: «Сыночек, оставляю тебе папин погон – помни об отце! Второй – тот я попросила Пашу положить со мной. Еще раз целую тебя, мой мальчик, мой Сашенька! Прости и прощай!»

Спазм тисками так сильно сдавил мне горло, что я не мог вдохнуть. Неприязнь к себе, обдав жаром стыда, липкой слизью растекалась во мне. Медленно поднявшись, я, взяв свои письма в руку, пошел на кухню и, открыв дверцу печи, торопливо швырнул их в огонь. Мгновение они лежали, а затем, быстро пожелтев, свернувшись, пыхнули.

– Клянусь, мама! Клянусь! – тихо прошептал я, закрыв дверцу.

Затем больше не в силах оставаться в доме наедине с коробкой, я, надев ватник, вышел на двор и, подняв к серо-свинцовому небу лицо, с трудом вдохнул освежающий морозный воздух.

Снег, падая мелкой колючей крупой, приятно освежая, пощипывал разгоряченную кожу моего лица. Несколько отдышавшись, я вошел в теплый сарай, где, сонно кося на меня взглядом, блаженно похрюкивая, лежал очередной тезка моего покойного брата.

Стараясь не смотреть в его сторону, я, взяв деревянную лопату, стоявшую в углу, и выйдя наружу, начал расчищать двор от снега, который все летел и летел.

– 7 -

Дома

Днем тетя Паша сказала:

– Вечор Яковлевич зайдет… Участковый.

И, взглянув на меня, пояснила:

– Пашпорт надоть тибе выправить. И прописку тож абищался подсобить… А то с твоей свистулькой не наживешь! – намекнула она на справку об освобождении.

Подойдя к ней, я, обняв ее за худенькие плечи, поцеловал в щеку:

– Спасибо тебе, теть Паш, за все!

– Ой, да шо ты, Саша! Да за шо спасибовать-то, сынок! – зарделась она. – Чай не чужие мы. Чужие, и те помогают друг дружке. Вон Варенька-то сколь добра и нам, и другим людям давала. А и че тебе самому-то валандаться?!! Сам понимаешь… А Яковлевич и Петра мого почитал, и миня заходит попроведать, да чайку попить. Уважительный ен!

Вечером пришел участковый. Услышав, как под лай соседского кобеля по снегу зарыпали его грузные шаги, я взял свою справку и с тяжелым сердцем сел в горнице за стол, ожидая. Когда он с тетей Пашей вошел в комнату, я встал со стула, и мы, обменявшись с ним пристальными взглядами, сдержано поздоровались.

– Натопила ты, Александровна! – сказал участковый и, сняв шапку, сел на заскрипевший под его грузным телом стул.

– Петро-то мой сложил печь так, Яковлевич! Ты знаешь, – засуетилась тетя Паша. – Другие, вон, по три цеберки угля палят, а у меня чуток, и жару-то, жару! – горделиво сказала она.

– Да-а-а, – протянул участковый, посмотрев на меня, – Василич печник от Бога был! Нюра, вон, моя все его добрым словом поминает.

– А ты, Александровна, собаку так и не завела себе? – заметил он, расстегивая верхний крючок шинели.

– Да к теплу кутенка-то возьму, – загремела чайником тетя Паша. – А счас Четвертихи Жуля за двох старается. Горла-а-астый, зараза! А шо! Я иму-то косточки ношу, ен и стараится.

Мы с участковым невольно улыбнулись.

– Политик ты, Александровна, – повернулся он к ней.

– Мож к чайку стопочку-то налить, Яковлевич?!! С морозца-то, а?!! – вопросительно взглянула она на него.

– Да какая стопочка, Александровна? Мне еще и в участок зайти надо. Забегался сегодня за день, ноги крутит. В другой раз выпьем стопку чая, – повернулся он ко мне.

Я, молча вынув из кармана справку об освобождении, положил перед ним на стол. Участковый мельком взглянул на нее.

– Чем заниматься думаешь, Александр… Михайлович? – пристально глядя мне в лицо, спросил он.

– Кур буду воровать, – выдержав его взгляд, спокойно ответил я.

Тетя Паша охнула, беззвучно сплеснув руками.

– Кур – это хорошо, – улыбнулся глазами участковый, – только ты, Александр Михайлович, до двадцати одного часа воруй их. Сам понимаешь, режим нарушать нельзя. Проверять буду.

– Как скажешь, гражданин начальник, – ответил я.

Участковый скривился, как от зубной боли, а тетя Паша, растерянно глянув на меня, пригрозила мне худеньким кулачком из-за его спины. Стараясь не смотреть на нее, я отвел свой взгляд в сторону.

– А мож чаю-то попьешь с пирожками,.. а, Яковлевич?!! – с удвоенной торопливостью засуетилась она, звеня посудой и осуждающе посматривая в мою сторону. – Пирожки с пылу и с жару! Не хош стопку – насильничать не буду! Ну, у другий раз. А пирожки они шо… Ну уважь, Яковлевич!

Участковый расстегнул пуговицу на шинели.

– Ты, Александровна, и мертвого уговоришь!

Тетя Паша заулыбалась.

– А все ж, мож, стопочку-то с морозца?!!

Участковый покачал головой.

– Нет двоих мертвых одновременно!

Мы с ним, посмотрев на повеселевшее лицо тети Паши, непроизвольно улыбнулись. Неловкость между нами начала медленно таять. Молча выпив стакан чая и съев пирожок, участковый поднялся со стула.

– Проводи-ка меня, Александровна, – повернулся он к тете Паше, надевая на голову шапку.

– Как так, Яковлевич?!! – растерянно проговорила она. – Мож, стопку-то усеж налить?!! Не по-людски как-та!

– В другой раз, Александровна… В другой раз, – устало ответил участковый и протянул мне руку: – Зайди, Александр Михайлович, завтра в участок… часам… эдак к девяти. Александровна расскажет куда.

И вышел из комнаты.

Тетя Паша, накинув на голову платок и метнув в меня встревоженный взгляд, торопливо заспешила за ним. Я слышал, как она, провожая его, что-то быстро говорила ему. «Бу-Бу-Бу», – невнятно ответил он ей, и его грузные шаги, заскрипев по снегу под лай соседского кобеля, вскоре стихли.

– Уймись, Жуля! – крикнула в сердцах тетя Паша на собаку. – Расхадилси, ирад!

Стараясь не слушать ее ворчание, я невольно взглянул на справку об освобождении, напечатанную на дешевой бумаге. «Свистулька», – мелькнули в голове слова тети Паши. «Вновь со «свистульки» начинать!», – подумал я, и тоска змеиным языком лизнула меня по душе.

– Ну шо ты такое говориш?!! – вернувшись в дом и поеживаясь от мороза, набросилась с укоризной на меня тетя Паша.

– Кур воровать буде ен! Пошто человека забижать? Яковлевич по-доброму зашел. Ен человек пральный и не ко усякому зайдет за просто так! Яковлевич и мого Петра как почитал! И к мине с доброй душой, – загремела она чайником. – Его вурки, и те опасаются и…

– Ой, шо то я! – всплеснув руками, растерянно посмотрела она на меня. – Саша, сынок!… Да не слухай ты мине, дуру-то старую! Да и какий ты вурка! Шо я утех вурок не видила. Вон Юрик Дидков – то чисто вурка. Репа уся битая и усе: «Бля буду, в натуре, бля буду, в натуре», – как у Четвертихи попугай, а сам и ни знае, шо такое «бля буду, в натуре». Кода спытала иво, то тока лупает беньками своими-то свиными… Тьфу! А ты у нас и водку не пиешь, и матюки не загинаиш. Мине и Варя хвалилася!

Тетя Паша, открыв печку, вздохнула:

– То по драчке-то и попал ты впервой. И пошто было парню жизню попоганить?!! – подкинула она совок угля в печь. – Вон, у нас у диревни парни, шо кочеты, бились на кулачках до кровищы. И ниче! А коли их усех сажать за то… То и работать некому было бы.

– А там попробуй из болота ноги-то вынуть и лапти не обронить! – вновь, неловко взглянула она на меня. – Да вон, у Юрки-то и ножык у кармани! Хфинка по-еному! А у тибя, шо, хфинка шоли есть?!! – захлопнула она дверцу печи, выпрямляясь.

– У меня, тетя Паша, обрез, – улыбнулся я ей.

– Ой ли! – хитро посмотрела она на меня. – Обрез у него! Язык у тебя, как обрез, Сашка. Ты своим-то языком жизню-то свою, сынок, и поганишь. Пошто тода тех ирадов сокрыл? А! И как тибе мать-то не просила и анвокад утой мордатый, покойный, ни увещевал, а ты… Э-э-эх!!! Ну точно твой дед Лександр! Той тож усем у лицо резал правду-то. Люди кажут, когда немчуры их вешали, так ен… Митьке Кривому, полицаю, скулу-то набок своротил! И крыл их усех так, шо святых вынось! А ты мине, обрез… – снова, усмехнулась она. – Э-э-эх!!!

Мне почему-то стало жалко ее, и я, подойдя к ней, приобнял ее за плечи.

– Не обижайся, тетя Паша. Пошутил я. Да и Яковлевич, я думаю, понял и не обиделся.

– Пошути-и-и-л, – протянула она. – Усе шутки шутити, а матирям усе слезы от шуток-то ваших.

– Жениться тибе надобно, Сашка! – выпалила она неожиданно. – Не старый ты, и видный у нас.

– Тетя Паша, так ты же сама мне говорила, что женилка у меня не выросла.

– Охальник ты, Сашка! Ох и охальник! – закачала она головой. – Так тетке родной сказать! – и усмехнулась: – И кода-то было?!! Ты ж у восьмый класс-то пошел тода… Спать иди! – ткнула она меня своим кулачком в плечо. – Женилка!

Лежа в хрустящей постели, я в полудреме слышал, как тетя Паша ворчала за дверью. «Пошутил… Ой, детки, детки, куда вас деть-то. Вон и мой, – переключилась она на моего покойного брата, – Вася-то. Пошто не женился-то на Любаше Ромашиной?!! Кака девка справная! И у армию провожала его, оболдуя! И писала сколь ему… А пришол, и ни в каку… «Гуляла!» Хто?!! Любаша?!! Ну сходила пару разов на танцы девка-то, ну и че! И кого послухал?!! Ваську Пузанова! Нашел каво слухать. А той и рад старатся, ирад! Гуляла! Шо ен свечку-то над ею держал?!! А коли и было шо, то шо?!! Не убудет! Зато девка кака! И сколь не долдонила ему, а усе мовчки, как Петро точно… и тока на точиле, ентом треклятом… Жи-и-и, жи-и-и… Усе с друндулетой энтим… мотоциклой вошкался… Оно, судьбу-то не объедиш, – снова вздохнула она. – Так хотя бы онуки были бы. Вон у Любаши их двое»… «И ей жизню поломал! – обрушилась она вновь на Василия. – Шо у ей за жизня-то с энтим котярой, Венямином?!! Сколь я тода ей ни говорила: «Иди до мине, жить-то!» А она все мине: «Тетя Паша, ребятенку отец нужон». О-о-отец! Тьфу! – выдохнула она. – Какой с иво отец! Бабник проклятущай, а не отец! Сколь слез из нее-то вынул!»

Я слушал ее тихое ворчание, и мне вдруг стало так хорошо и спокойно, как дома в детстве. И впервые за долгие годы я спокойно уснул, и мне приснился яркий сон: отец, которого я никогда не видел, чинил мой старенький велосипед, а рядом стояла мама и смотрела на нас. А я прижимался к мощному теплому плечу отца в мелких веснушках и радостно смеялся.

– 8 -

Родня

Когда я утром пришел в участок к Яковлевичу, мы долго курили, стараясь не смотреть друг на друга. Чувствовалось, что наше молчание затягивается, вызывая обоюдную неловкость, но с чего начать разговор, мы не знали. Когда я, отогнав рукой дым, затушил сигарету в пепельнице, Яковлевич, не выдержав, поднялся. Грузно скрипя половицами, он, подойдя к окну, распахнул форточку, и, глубоко вдохнув свежий морозный воздух, легким облачком входящий в прокуренную комнату, произнес: «Да-а-а!» Затем, посмотрев на меня, вновь прошелся он по кабинету. Я молча наблюдал за ним, не зная, что ответить на это его «да-а-а».

– Ну что молчишь, свет, Александр Михайлович?!! – снова усевшись на стул, положил он на стол свою тяжелую руку.

– Давай говорить начистоту, уж коль пришел. Я тетке твоей вроде как обещал… подсобить. Но, сам понимаешь, одного моего обещания здесь мало. Еще и твое желание надо, – посмотрел он на меня. – Ведь так я понимаю?

Я скривился, не зная, что ответить ему.

– Н-да, – усмехнулся он. – Кривишься, как мальчишка! Небось думаешь: «Учить будет! Ну пусть учит, а я посмотрю, как это у него получится». Но учить тебя я не буду, Александр Михайлович. Не буду! Это напрасный труд. Правильно говорю?!! Молчишь? Значит, вижу, правильно. Я вот что хочу сказать… – снова посмотрел он на меня и, взяв папиросу, подвинул пачку мне: – Кури, наедай шею!

Улыбнувшись ему кончиками губ, я взял из протянутой пачки папиросу и нехотя закурил. Но, вдохнув едкий дым, невольно закашлялся.

– От Вашего «Казбека»,… наесть – уметь надо!

– Как видишь, научился. Смотри, какую холку наел! – провел он рукой, по своему мощному затылку. – Но сейчас я не о том. А вот о чем. Мы с тобой, Михалыч, вроде как два врага в одном окопе… Которые бомбежку пережидают – случай свел! И все понимают мозгами своими, все знают… И даже Богу одному молятся, а сказать друг другу ничего и не могут! …Нечего! На разных языках говорят потому что. Так и мы с тобой. Вроде и из одной державы, и язык нам обоим понятен, а как чужие. Вражеские мы с тобой, выходит, солдаты. Ну, что молчишь?

– А что говорить, Никол… гражданин капитан, – осекся я.

– Да брось ты! Брось, – прервал он меня – «Гражданин!» …Я вообще не пойму, какой дурак придумал такое? «Гражданин», как я понимаю, это товарищ, который живет с тобой в одной стране, так сказать, под одной крышей. Ну, а товарищ, сам понимаешь, – святое слово! Так что зови уж лучше по отчеству. А то «гражданин»! И не обижайся! Мы хотя пока и в одном блиндаже, да окопы разные. Это надо или тебе ко мне перейти, или мне к тебе, а это, судя по всему, не так просто. Видно, быстрее рак в подворотне свиснет, чем… Да ладно! Не будем воду толочь, как основная масса из твоих окопов. И не обижайся на меня за резкость. Каков есть! Начальству, например, нравится.

Я с пониманием кивнул:

– Мне нечего обижаться. Меня тоже за это «любят». Я ведь все понимаю… Тетя Паша Вас просила, а отказать ей – проблема.

– Проблема! – перебил он меня. – Проблема не в том, чтобы нам поговорить… Проблема в том, что мне делать, чтобы помочь тебе. Вот как дело-то обстоит! – серьезно посмотрел он на меня, слегка стукнув своей ладонью по столу. – В общем, давай начистоту… Чем заниматься будешь, ну кроме того, как кур тащить?

Я улыбнулся:

– Не знаю. Врать не буду. Просто не знаю… Сами понимаете.

– Понимаю, – затушив очередную папиросу в доверху набитой окурками пепельнице, внимательно посмотрел он на меня. – Я все понимаю! Читал твою «анкету»… Впечатляет! Хотя ко мне и не такие «орлы», бывало, залетали. Да… С такой анкетой трудно идти в светлое будущее! Трудно и непросто! Но хотя, при сильном желании, можно. Но все дело в том, где взять это желание. Верно?!!

– Верно, Николай Яковлевич, – посмотрел я на него. – Трудно. Если честно, почти невозможно. Знаю, что надо что-то менять, а что, и не знаю. Ума не приложу! Просто не знаю…

– Да все правильно. Когда тонешь, то и топор готов дать, а как вытащат, то и топорища жалко. А то, что не обещаешь, уже хорошо!

– А что обещать? Тетя Паша просила, вот и пришел, – снова закурил я.

– Вот и я о том же, что жизнь штука «сранная», если не сказать больше! – усмехнулся он. – Вот ведь и я обещал. Ну говорим, а что дальше делать, и не знаем. Правильно я думаю?

– Правильно. Не знаем, – серьезно посмотрел я ему в глаза.

– Эх, тетя Паша! – не удержавшись, воскликнул он. – Святая простота! «У «ЖЭК» его, Яковлевич!» – и, усмехнувшись, закурил.

– И где это Александровна кобеля с колбасой на шее видала?!! Какой там «У «ЖЭК»! Здесь только и смотри в оба, чтобы зэк снова не получился! Да по такому «послужному списку», да по характеристике… будь оно все неладно! – махнул он рукой, пройдясь по кабинету.

– В общем, давай, Михалыч, поговорим о конкретных делах, а о не фантазиях. Тебе первым делом, как мы с тобой понимаем, надо стать на учет в РОВД. Сам знаешь, что будешь состоять под надзором не день, и не два, а надзор есть надзор. Его еще никто не отменял. Единственное, в чем я тебе сейчас постараюсь помочь, это сделать так, чтобы ты отмечался у меня в участке. Я попробую поговорить с начальником РОВД и убедить его, что ты будешь Мальчишом-Кибальчишом, Александр Михайлович. Конечно, это будет нелегко, но я постараюсь. У меня с начальником определенные отношения: когда-то начинали вместе…

И, снова посмотрев на меня, скривил свои губы.

– Но и ты тогда, Александр Михайлович, постарайся не выставить меня перед начальством. Сам понимаешь… В общем, с этим как-то прояснилось… Помогу! Костьми лягу, но постараюсь! С работой, конечно, сложней будет. Но у меня и здесь есть лазейка в виде дыры в заборе. Директор механического завода – мой друг детства. А друг детства – это тот же родственник!

Я непроизвольно улыбнулся. Яковлевич мне чем-то нравился, хотя по известным причинам ментов я не переваривал. Но в нем чувствовалась порядочность человека, не способного на подлянки.

– Ну, я вижу, ты меня понял, Александр Михайлович? – перехватив мою улыбку, сказал он. – Как говорится, «мы с тобой и рыбку съели, да еще и песню спели»! В общем, так и отчитывайся своей тетушке по поводу нашего разговора. А, не дай Бог, как серьезно жизнь за загривок возьмет, тоже попробую помочь… Только не тяни, чтобы очень серьезно не взяла. Хорошо?

– Хорошо, – поняв, что разговор окончен, поднялся я со стула.

– Хорошо-то, хорошо! – остановил он меня жестом – Но мы о паспорте еще не поговорили. Зайдешь через два дня, а я как раз за это время с Филипповной поговорю. Она в паспортном деле не одного кобеля без соли съела. Я думаю, она мне не откажет! Ну, по крайней мере, не откажет в хорошем совете. А хороший совет – это уже полдела. Правильно говорю?

– Правильно, Николай Яковлевич, – усмехнулся я, и, увидав мелькнувшую в его глазах теплую искорку при упоминании о Филипповне, не удержавшись, съехидничал: – Если она тоже… друг детства?

– Нет! – не обиделся он и, прищурив глаз, с хитринкой посмотрел на меня. – Валентина мне родня по другой линии. Мы, Александр Михайлович, по большому счету, все родня! Как говорится, «когда твой дед моему деду амбар поджег, его дед на нем сало коптил»! Так что сейчас иди, а когда придешь, я думаю, поговорим по поводу твоего паспорта более конкретно.

И, уже выходя за дверь, я услышал, как он серьезным голосом произнес мне вслед:

– Александровну, прошу, не обижай! Золото она, а не человек!

– Постараюсь! – недовольно пробурчал я. Мне стало неприятно оттого, что Яковлевич до конца не верит мне.

– Постарайся уж! Постарайся, Александр Михайлович, – обронил он.

С тяжелым сердцем я вышел из участка и, жадно глотнув чистый морозный воздух, посмотрел в бледное морозное небо. Затем, немного постояв, пошел к автобусной остановке, обходя дворника, посыпающего песком расчищенный от снега тротуар.

– 9 -

Цветы на снегу

Всю ночь бездомным псом выла вьюга, и, когда утром мы с тетей Пашей отправились на кладбище, все было занесено снегом.

Сначала мы долго стояли на холодной остановке, а затем, смотря на угрюмое утро за стеклом салона, долго тряслись в холодном автобусе.

Кладбище, на котором была похоронена мама, находилось на самой окраине города, и мы, выйдя из автобуса, еще долго добирались до него по глубокому снегу пешком.

Увязая в снегу, я нес в замерзших руках обернутый в газету купленный накануне скромный букетик цветов, и на душе у меня было горько и одиноко.

И унылый зимний пейзаж, и бредущая впереди меня фигурка тети Паши, и наши скрипящие по морозному снегу шаги навевали в душе моей нескончаемую безысходность. Все было убого и печально.

Пройдя через центральные ворота, тетя Паша вскоре свернула, и мы, снова увязая в снегу, пошли, направляясь к самой окраине кладбища. Бредя и спотыкаясь по узким, едва видимым среди могил тропкам, мы напоминали уходящих от погони беглецов, уже начинающих ловить слухом далекий лай преследующих их псов.

За всю свою жизнь мне приходилось бывать на кладбищах раз или два, да и то в летнюю пору. Зимой я здесь был впервые. И теперь зимнее кладбище пробуждало во мне странные ассоциации.

Занесенные снегом могилы с выступающими над ними надгробиями и крестами чем-то напоминали мне большую стаю ослепительно белоснежных лебедей, случайно прилетевших в эту «страну скорби». Страну, откуда возврата нет никому.

Я не знал, где находится мамина могила, но узнал ее еще издали по занесенной снегом березке, о которой мне когда-то писала тетя Паша.

Когда наконец мы, запыхавшись, подошли к простенькой оградке, я, невольно сняв с головы шапку, замер. Тетя Паша, посмотрев на меня, вздохнула, и, с поклоном перекрестившись, с трудом открыла калиточку, пропуская меня вперед.

– Ну вота, Варинька, как и обишялась, – войдя следом, поклонилась она еще раз. – Привела до тибе сыночка твого, Сашеньку! Ты не гневайся, Варинька, на дитя свое! Не гневайся!

Тетя Паша еще ниже склонилась и тихим голосом прошептала:

– Ни мог до тибе ен поранее притить! Ни на усе иво воля!

И, посмотрев на меня, еще тише, словно боясь потревожить маму, прошептала:

– Я, сынок, чуток отойду,… а ты поговори с мамкой-то! Поговори, сынок, насамки. – и, слегка дотронувшись до рукава моего бушлата, скорбно кивнула головой: – …Поговори!

Когда тетя Паша, тихонечко проскрипев по снегу, вышла, я, опустив букет и смотря на занесенную снегом могилу, еще долго стоял, комкая в руках шапку. Я не знал, как мне вести себя и что мне говорить. В душе моей были пустота и стыд. Я не мог найти хоть каких-либо слов, которые мне надо было произнести. Наконец, не выдержав своего затянувшегося молчания, я, бросив шапку на снег и развернув ошметки газеты, медленно, словно боясь, что мама не примет от меня цветы, наклонившись, положил их на могилу. На белом холодном снегу они казались замерзшими пятнами ее застывшей крови. Все еще стыдясь за себя, я, подышав на свои замерзшие руки, робко дотронулся до креста и осторожно провел по овальной табличке с фотографией, счищая прилепившийся к ней снег. Жесткий снег, словно не желая открывать изображение мамы, очищался с трудом, но я, дыша на свои замерзшие руки и табличку, тер и тер по ней не в силах остановиться. Я не мог не увидеть лица мамы. Не мог! И когда, с трудом счистив непокорный снег, я увидел лицо мамы, мне стало легче – фотография была старая, и мама на ней была молодая.

На фотографии мама улыбалась мне так, словно знала, как через долгие годы она будет улыбаться своему непутевому сыну: с любовью и печалью. Я долго стоял, смотря на красивое лицо мамы, и затем тихо произнес: «Здравствуй, мама…» И все! Как не пытался я еще что-то произнести, у меня не получалось. Во мне просто не было слов. Душа моя, не чувствуя мамы, молчала. А мама, смотря на меня с фотографии и словно понимая мое смятение, по-прежнему улыбалась и улыбалась мне. И вдруг я почувствовал, как в глубине замерзшей души моей начало теплеть. Я почувствовал, что мама, как бы жалея меня, вдохнула в душу мою тепло свое. Я почувствовал, как моя душа стала оживать.

«Здравствуй, мама! – повторил я, зашептав. – Здравствуй, моя родная! Прости меня, родная! Прости! Я так виноват пред тобой! Так виноват!» Мои глаза повлажнели. «Мама! Ты не представляешь, как я хотел тебя увидеть! Как хотел! Но не смог! Не успел, мама! Не успел! – еще больше повлажнели мои глаза. – Что я наделал?!! Что наделал?!! Я же своей жизнью погубил твою жизнь! Я же погубил тебя!!! И себя!» – выдохнул я. «Я теперь остался совсем один, мама! Совсем один! Мне теперь так одиноко и страшно, мама! Так одиноко и страшно! Нет у меня больше никого! Никого! Я не знаю, что мне дальше делать! Я не знаю, как мне жить дальше, мама! Просто не знаю! Как мне жить, если рядом нет тебя? Кто теперь сможет понять и пожалеть меня, как понимала и жалела меня ты?!! Кто может простить меня, как прощала меня ты?!! Ну кто?!! И кому я теперь нужен?!! Никому! Никому, мама, я теперь не нужен! Ты ушла и оставила меня! Оставила! Но во всем этом виноват только я! Только я! И я не знаю, чем пред тобою искупить вину свою! Чем и как?!! Мама, ты не представляешь, что бы я сейчас сделал, чтобы увидеть тебя живой! Увидеть и обнять хоть на миг! Хоть на миг, мама! Но я не могу! Я ничего не могу сделать! Я так одинок и растерян! Ты прости меня, мама! Прости!» – медленно опустившись пред могильным холмом на колени, задыхаясь, шептал я. «Прости! Умоляю, прости! Я сделаю все, чтобы вымолить у тебя прощение! Все!!! Но сейчас ты просто прости меня! Прости! Ты не представляешь, как мне одиноко!!!» – замолчал я, почувствовав, как моя горячая и скупая слеза медленно потекла из глаз по замерзшей щеке и, сорвавшись с нее, упала на могилу.

И меня словно услышали. Висевшее над землей низкое серое небо порозовело, и из-за бледных холодных туч его внезапно выглянуло солнце. Солнечные лучи, заиграв по заискрившемуся всеми цветами радуги снежному покрывалу, словно оживили цветы, которые теперь не казались застывшими кровавыми пятнами. Они теперь были просто цветами, которые понравились моей маме. Я почувствовал, что она услышала меня и не обижается.

Я вдруг ощутил себя маленьким мальчиком, когда, ничего не боясь на свете, в блаженстве засыпал на маминых коленях.

– 10 -

К Христу за пазуху

Участкового, видно, уважали не только «вурки с хвинками». Дело с постановкой на учет, паспортом и пропиской с его помощью пошло как по накатанному. Через пару дней я отнес в паспортный стол свои фотографии и, заполнив бланки, зашел в участок к Яковлевичу.

– Тэ-экс… ну с этим все понятно, – сказал он, выслушав меня. – Филипповна все сделает! С надзором тоже ясно… Ну а с остальным – посмотрим. «Лиха беда – начало!» Созреешь – что-то будем думать.

Прощаясь, он пожал мне руку и, улыбнувшись, сказал:

– Привет от меня Александровне! Скажи, как-то зайду на стопку чая.

– Скажу, Николай Яковлевич, обязательно скажу, – ответил я и, выходя за дверь, буквально затылком почувствовал на себе его цепкий внимательный взгляд.

Выйдя из участка, я не спеша пошел по тротуару, не обратив внимания на тронувшуюся с места черную «Волгу», стоявшую неподалеку. Обогнав меня, она, чуть вильнув на скользкой дороге, остановилась. Из нее резво вышел среднего роста дерганый худощавый тип с рыжим лицом, щедро разрисованным всевозможными пороками.

– Ты Михай будешь? – небрежным тоном, и явно рисуясь перед сидевшими в автомобиле людьми, сказал он.

– Что ты хочешь? – спросил я, посмотрев на затемненные стекла автомобиля.

– Человек один с тобой сильно побазарить хочет… Варрава! Слыхал, небось, про такого? – все еще рисуясь, сказал он и, не дожидаясь моего согласия, распахнул заднюю дверь «двадцатьчетверки»: – Ныряй!

Не глядя по сторонам, я неторопливо сел в салон и, захлопнув дверь, огляделся. В машине я увидел еще двоих. Рядом со мной сидел крупный тип с добродушным лицом, а за рулем – коренастый парень в добротной кожаной куртке с пушным воротником, черных очках и кожаной стильной шапке с опущенными «ушами».

– Привет, братан, – протянул мне руку сидящий рядом тип. – Бэдя!

Я молча пожал его, похожую на боксерскую перчатку, лапу.

– Трогай, Кислый! – хлопнув дверью, небрежным тоном сказал рыжий, усаживаясь рядом с водителем.

Пропустив встречный грузовик, «Волга» уверенно двинулась вперед. Некоторое время мы ехали молча.

– А ты че в ментовку записываешься?!! – повернулся ко мне рыжий, ехидно улыбаясь тонкими бесцветными губами.

– Кончай, Рыжий, – оборвал его Бэдя и, достав пачку сигарет, протянул мне: – Закуривай, братан.

Я покачал головой:

– Не хочу. Спасибо!

– Видать, с ментами накурился! – едко вставил Рыжий.

Сидевший за рулем парень, с любопытством бросив в мою сторону взгляд, хмыкнул. Я похлопал Рыжего по его худому плечу и, когда он полуобернулся ко мне, сказал, глядя в его нахальные глаза:

– Дам я тебе совет один. Пока бесплатный. Язык свой поганый сильно не высовывай. Откушу по самые гланды. Врубаешься, хмырь?

– Да ты че-е-е! – чуть дрогнувшим голосом протянул Рыжий.

– Через плечо! – обрубил я его. – Сядь и засохни, «шахтер»!

– Ты че быкуешь, Рыжий?!! – влез в разговор Бэдя. – Ты че не врубился, че Варрава тебе втирал!

Рыжий, обиженно шмыгнув носом, отвернулся.

– Ты лучше Кислому рулить помогай, – продолжал Бэдя, – шоб он кого опять на кардан не намотал.

И они с Рыжим беззлобно рассмеялись.

– Да че ты, Бэдя, подначиваешь! – заерзал на сидении Кислый. – Сам видал, как та чувырла дуру прогнала. Нашла место, где кобеля выгуливать! – притормозил он, пропуская пешехода. – Да и кобель ее такой же безбашенный! Кидается под колеса! Видно, тачку с колбасой перепутал, – выжал он газ.

– Гы-гы-гы, га-га-га, – весело загоготали Бэдя с Рыжим.

Кислый недовольно посмотрел на Рыжего и, лихо повернув на перекрестке, уверенно рванул вперед.

Минут через двадцать молчаливой езды мы подъехали к дому с зелеными воротами, на которых были нарисованы два белых лебедя. Кислый резко посигналил и, когда ворота открылись, с шиком въехал во двор. Открывавший ворота парень отскочил в сторону и, не удержавшись на ногах, упал в сугроб.

– Ты че, Кислый, офонарел?!! – заорал он, когда мы вышли из машины. – Ноги чуть не отдавил!!!

Кислый, усмехнувшись, небрежным взглядом посмотрел на возмущающегося парня.

– Не плюй в компот, Костик, – там повар ноги моет!

– Я те дам компот!!! – выбираясь из сугроба, кипятился парень – Счас звездану по горбу лопатой!!!

Кислый приподнял за дужки свои очки и, покачав головой, невинным голосом произнес:

– Ну ты даешь, Костик! Я думал, ты друг! А ты, я вижу, просто змей! Ты что, на дружбана клешню поднимешь?!! – и, поправив на носу очки, небрежно поигрывая ключами, пошел к гаражу.

– Да-а! – покачал головой, наблюдавший за сценой Бэдя. – Красавец! – и, повернувшись ко мне, указал на дверь: – Сюда, братан.

Ничего не ответив, я стал подниматься за ним по ступенькам.

– Рыжий! Бабки через два дня гони! – раздался за спиной спокойный голос Кислого.

– Да ты че! – взвился голос Рыжего. – Мы же добазарились!

– Парафенить меня не будешь! – заходя в гараж, бросил ему Кислый.

– Сучонок! – тихо и со злобой прошипел Рыжий.

«Вот гнида!» – входя за Бэдей в дом, внимательно посмотрев на Рыжего, подумал я.

Пройдя по коридорчику, Бэдя остановился перед крашеной дверью и, брякнув по двери рукой, открыл ее, пропуская меня вперед.

В чистой и просто обставленной комнате на диване сидел человек.

Увидав нас, он поднялся.

– Проходи, Михай. Проходи. Гостем будешь!

И, приветливо улыбнувшись, протянул мне руку.

Я молча пожал его сухую и жесткую ладонь.

– Знаешь, кто я? – мельком взглянув на Бэдю, спросил он.

– Слышал, – когда Бэдя вышел, прикрыв за собой дверь, спокойно ответил я, присаживаясь на стул лицом к двери.

Варрава посмотрел на меня и вновь улыбнулся:

– Вижу птицу по полету! Что пить будешь? Водку, коньяк, самогон? Или, – кивнул он в сторону бутылок с разномастными яркими этикетками, – импортное пойло? Держу, так сказать, для продвинутой братвы.

– Спасибо, не хочу, – покачал я головой. – Водка сказать не то может.

– Да и то верно! – согласился Варрава, присаживаясь на скрипнувший диван.

– Тогда, может, чефиру?

– Не люблю я его, – ответил я, доставая сигареты.

– А я, пожалуй, выпью! Не обессудь, – развел он руками, – привычка. Сам понимаешь.

Не ответив, я чиркнул спичкой и, подкуривая сигарету, через облачко дыма посмотрел на него.

Лет шестидесяти, с сильными залысинами, поджарой жилистой фигурой, умным лицом и жестким взглядом, Варрава производил впечатление человека, привыкшего повелевать. Уверенные движения дополняли это впечатление. В определенных кругах он был очень хорошо известен, и я слышал о нем. Вор в законе с более чем тридцатилетним стажем, он в свое время был третейским судьей при разборках. Поговаривали, что в своих суждениях Варрава был жестким и безжалостным, но судил справедливо. В более узких кругах ходила осторожная мысль и о том, что держал он общак.

– Удивляешься, что позвал тебя? – отхлебнув из кружки, спросил Варрава, подвигая ко мне поближе пепельницу.

– Удивляются девки, когда беременеют, – ответил я, сбив с сигареты пепел.

Варрава улыбнулся.

– И то верно.

Улыбка у него была открытая и удивительно смягчала резкие черты его лица. Но жесткий пронизывающий взгляд серых глаз портил ее, вызывая странное впечатление, словно он украл ее у другого человека, доброго и отзывчивого.

– Знаешь, Михай, не буду я перед тобой расшаркиваться и порожняки гонять, – погасил улыбку Варрава. – Я думаю, ни к чему это нам. Не в тех чинах мы. Пригласил я тебя, чтобы поговорить о серьезном деле. Так сказать, по-родственному. Мы ведь с тобой в какой-то мере родственники, – внимательно посмотрел он мне в глаза.

– Родственники! Это, наверное, когда у моего деда сарай горел, твой на нем руки грел или сало коптил, – вспомнив слова Яковлевича, не удержался я.

Варрава, откинувшись на диван, вновь мягко улыбнулся.

– Вижу, что твой язык, Михай, за словом в боковой карман не любит лазить.

– Какой есть.

– Но это и хорошо, – не обиделся он. – Не люблю я людей, которые мягко стелют! На их перинах жестко спать приходится. А я за свою жизнь уже устал жестко спать.

Затянувшись сигаретой, я не ответил.

– Михай, а ты Мазара помнишь? – внезапно спросил Варрава, внимательно наблюдая за мной.

– Помню! – с любопытством взглянул я на него. – А к чему ты меня спрашиваешь о нем?

Мазара я помнил хорошо. В свое время это был авторитетнейший вор в законе, так сказать, патриарх преступного мира.

– А к тому, Михай, спрашиваю, что люди быстро забывают тех, кто что-то значил в их жизни, – с легкой грустью ответил Варрава. – А он, насколько я знаю, и для тебя кое-что сделал. И то, что ты не забыл его, это хорошо. Негоже таких людей забывать! Не много таких, как Мазар, было.

Я промолчал, ожидая, что он скажет дальше.

– Насколько я знаю, – продолжал Варрава, – он был твоим «крестным».

– Был, – ответил я. – Только к чему ты это все ведешь, Варрава?

– А к тому, Михай, что слухами земля полнится!

Вновь посмотрел он на меня своим пронизывающим взглядом.

– К тому, что Мазар был и моим «крестным», когда и меня «короновали». Вот и выходит, что у нас с тобой, Михай, один «крестный» на двоих. Один! Вот потому ты здесь, и потому я говорю с тобой.

Внимательно выслушав его, я опять промолчал.

– Чем заняться думаешь? – подкуривая сигарету, спросил Варрава.

– Не знаю, – пожал я плечами.

– Понимаю! – с легкой грустью посмотрел он на меня. – Понимаю твои чувства. Сам не раз испытывал это на своей шкуре. Когда сидим, то кажется, что на воле тебя ждет некая другая и светлая, полная надежд, жизнь. А когда выходишь, то видишь, что тебя на воле-то особо и не ждали! И все темно, как в заколоченной бочке! Ни просвета, ни надежд…

– Слушай, Варрава, – перебил я его, – можешь считать, что твое лирическое вступление мне понравилось. Но я думаю, ты меня не для этого пригласил.

– Не для этого! – сделав глубокую затяжку и выпустив дым, ответил он. – Не для этого. Ну что же, тогда перейдем от лирики к прозе. Не хочешь пойти ко мне? Я понимаю, что предложение для тебя неожиданное, потому и не требую ответа сразу. Шаг серьезный, а серьезные дела надо серьезно решать.

– Знаешь, Варрава, – чуть помедлив, подкурил я новую сигарету, – когда я к тебе ехал, то не знал, зачем еду и о чем мы будем говорить с тобой. Врать не буду. За предложение твое благодарю. Но понимаешь, я всегда был вольной птицей и ни под кем не любил ходить. Сам знаешь, «нанялся – что продался».

– Все мы кому-то продаемся, – сухо ответил Варрава. – Все! Только цена разная. Я тебя не в шестерки зову. Шестерок у меня хватает, – кивнул он в сторону двери. – Мне серьезные люди нужны! Для серьезных дел. А дела эти не за горами… Ты сколько на воле? А?!! Я отвечу за тебя. Без году неделя. И еще не разобрался, что к чему! Правильно? Молчишь?!! Ну, это и понятно. А я, Михай, поболе твоего на воле-волюшке! И вот что хочу тебе сказать. В стране начался бардак! Реформы денежные, купоны, талоны и прочая ересь! К чему бы это?!! – подался он чуть вперед.

– Не знаю, – честно ответил я. – Еще не думал.

– Правильно! – слегка хлопнул Варрава ладонью по столу. – В этом болоте трудно вот так сразу разобраться. И я бы не разобрался, если бы умные люди не просветили вовремя. Я постарше тебя буду и еще застал в лагерях политических… Не этих обиженных крикунов, не успевших пролезть к кормушке! А еще тех!.. – неопределенно взмахнул он рукой.

– Так сказать, «врагов» народа. Среди них, конечно, тоже разные были! Но были и умнейшие люди. А я всегда, Михай, к знаниям тянулся! – усмехнулся Варрава. – Так вот, я еще цуцынком был, когда мне один из них сказал, что страна наша обречена и погубят ее детишки «бывших», так сказать. Для меня тогда его слова бредом больного показались! Чтобы наша «непокабилимая» да рухнула?!! Но тот бывший профессор смотрел дальше, чем я и подумать мог! Он на многое мне глаза открыл. А потом я и сам начал над его словами задумываться, что, к чему и как!

– Вот скажи мне, – затушил сигарету Варрава, – кто в основном в лагерях в последние годы чалится?!! А?!! В основном мужик, Михай! Мужик! Его закатывают в тюрягу, как кильку в банку. Ты вот скажи мне, много ты детишек чинуш разных-всяких видел?!! Я думаю, не много. И я их не много встречал. К чему бы это?!! Молчишь! Да к тому это, что законы наши писаны для мелочи всякой-разной. Одними для других они писаны. Внешне это еще не совсем заметно, но, поверь мне, разрыв этот, как дыра на сопревших прахарях, будет расползаться! Будет, Михай!

Варрава с силой поднялся, по-кошачьи пройдясь по комнате.

– Будет! Все правильно мне тогда тот профессор говорил. Что зона – это лакмусовая бумага общества! И по тем, кто сидит, можно многое сказать о стране. И гласность, болтовня эта голимая, для кого?!! Для них? – посмотрел он вверх. – Да нет! Не для них, а для лохов разных. Во все смутные времена эту гребаную гласность, как кость, кидали голодным. И пока те за нее грызлись, как псы, мясная туша исчезала. Вот и сейчас к тому идет. Магазины пустые, промышленность буксовать начала. Да-а-а, – подошел к окну Варрава, – все верно профессор мне тогда говорил! Как в воду глядел! – тихо, словно для себя, сказал он.

– Передел, Михай, в стране начался. Дербанить ее начали! А передел – это борьба за интересы. А интересы… Одним словом, борьба за бабки! За такие бабки, что нам с нашими нищими общаками и не снились! А где большие бабки, там и кровь большая. …Она уже начала литься! Но ее, поверь, будет все больше и больше. Война, Михай, начинается. Война! А война – дело серьезное! И кто сейчас вырвет себе кусок пожирнее и при этом уцелеет, тот и будет банковать да распоряжаться мошной. А мошна – это власть! Неограниченная власть! И чтобы ее взять, надо объединяться. Время одиночек проходит, Михай! Увы, но проходит! Вон, возьми «Коза ностру». Чем она сильна?!! Да тем, что это организация!.. А мы все стараемся с кастетом да финкой драп-хохотунчик с забулдыги в подворотне снять! Ну, на жирный конец, «цеховика» потрусить! Ну а на худой конец – сберкассу, к примеру! – пристально посмотрел на меня Варрава. – Но все это не то! Не то! Чем мы хуже этих итальяшек?!! Да ничем. Сейчас время пришло свою «Коза ностру» создавать и пролезть… нет, взять власть! А там свои законы напишем! Для себя напишем! Менты с прокуратурой под нашу дудку плясать будут! Как мы скажем!

– Ну не все плясать, Варрава, будут под твою дудку, – вспомнив Яковлевича, затушил я сигарету. – Не надейся.

– А нам все и не нужны. Нам те нужны, кто в проруби плавает, как кое-что. Те, кто, только и ждут, «куда пойти, куда податься, кому за три рубля отдаться»! Те, кто, как шлюхи дешевые, только и ждут, кто им на целковый больше заплатит. Вот говорю я тебе, – забарабанил пальцами по подоконнику Варрава, – и вижу, что ты слушаешь меня, как я тогда слушал того профессора. Но поверь мне, это не бред! Вот потому я и ищу умных и преданных людей! Людей, способных на серьезные дела! Таких людей, чтобы заточкой меж ребер втихаря не ткнули!

– А ты, Варрава, уверен, что я тебе предан буду?!! – повернулся я к нему.

– Уверен! – твердо ответил он и внезапно вновь улыбнулся своей обаятельной улыбкой: – Я, Михай, с кондачка ничего не люблю делать! Жизнь научила. Мне Мазар о тебе перед своей смертью – упокой его душу – говорил. А его рекомендации для меня много значат. Ты сам знаешь, умный был человек! По-своему профессор! Он, кстати, и про кипиш в державе говорил.

Некоторое время мы молчали.

– Не знаю, что и сказать, – нарушил я молчание. – Мне, Варрава, подумать надо.

– А ничего и не надо сейчас говорить, – ответил он, вновь усевшись на скрипнувший диван. – Подумай, поразмышляй на досуге. А через неделю у меня день рождения будет. Серьезные люди соберутся! О делах насущных говорить будем. И я буду рад среди них и тебя видеть.

– У меня, боюсь, Варрава, денег на подарок не хватит, – сказал я поднимаясь.

– Ну-у, Михай! – мягко засмеялся он. – Я из того возраста, когда меня детские подарки интересовали, давным-давно вышел. Так что по этому поводу не переживай. Как говорится, лучший подарок это ты!

– Думай, Михай! Думай! – провожая меня к двери, сказал Варрава. – Я о серьезных вещах говорил. И поверь, я не каждому об этом говорю. А там, даст Бог, будем как у Христа за пазухой!

– Сомневаюсь я, что у Христа за пазухой места на всех хватит, – серьезно посмотрев в лицо Варраве, сказал я, выходя из комнаты. – Сильно сомневаюсь!

– 11 -

Утро – вечера…

Мудро сказано: «утро – вечера мудренее». Утром ночные страхи и тревоги человека растворяются и одеваются мысли его в невидимые одежды лжи и обмана, чтобы мог человек общаться с подобными себе. И вроде снова все ничего. И снова в суете забот своих мечется человек. И жизнь его продолжается.

Но вот вновь ночные сумерки, расползаясь, как чернильное пятно по воде, скрывают дневной свет, и обнажаются вновь распутной девкой мысли человека. И вновь остается человек наедине с собой, словно маленький ребенок, брошенный кем-то в дебрях лесных. И из дебрей души его появляются тогда невидимые существа, несущие страх. И страх этот, словно дикий осиный рой, безжалостно жалит и жалит человека. И нет от него никакого спасения! И, выматывая, выжигает он человека до боли душевной, ослабляя волю его.

«Как быть?!! Что делать мне? Не знаю! Ничего не знаю! Да-а, странная штука – жизнь, если не сказать более. Век живи, как говорится, а все равно, как двоечник у доски на экзамене. Ни знаний в голове, ни шпаргалки под рукой. Вроде и не мальчик уже, и хлебнул от жизни – на двоих хватит! Ведь столько лет за решеткой! А тюрьма далеко не пионерский лагерь! Там ты, как щенок, брошенный в воду, быстро по жизни учишься плавать. Там все поставлено на кон. Как выжить и не потерять себя? Там все, словно без кожи, и любое прикосновение отдается болью душевной, да еще какой! Только подумать, ведь сам судьбы человеческие вершил! «Вершитель!» И советы другим давал. Учил других! Только сам себе не можешь совета дать. Сам в себе разобраться-то и не можешь! Возьми и подумай, а кто твою судьбу за тебя вершит?!! Не знаешь?!! Ничего ты не знаешь! Точно как двоечник на экзамене! Рыскаешь по сторонам, с мольбой в глазах ждешь подсказки, но лишь равнодушие и усмешки видишь в ответ. И к кому обратиться, не знаешь! И видишь, что учитель уже недовольно посматривает на тебя, думая, что делать с тобой. А ты всем своим «лопоухим» видом беззвучно кричишь: «Помогите! Хоть кто-нибудь, помогите!» Но нет ответа! Нет!»

Повзрослев, я почувствовал, что во мне, вернее в моей душе, живут или существуют некие неподвластные моему разуму существа. Кто они были, мне было не совсем понятно. А может, мне это просто казалось, и их не было вовсе. Может, это был просто мой внутренний голос или моя интуиция, или накопленный мною жизненный опыт, или все вместе взятое. Точно ответить я не мог. Честно сказать, я не знал. Знал я лишь одно. В сложные жизненные моменты они, появляясь во мне, были моими единственными советчиками и помощниками.

Первое существо, которое я ощутил в себе, было существо, называемое мной «Романтический Юноша». Оно было доброе и открытое. Фантазер и мечтатель, готовый отдать страждущим последнюю свою рубаху. «Романтический Юноша» легко увлекался всем новым, ярким и был очень неравнодушен к женскому полу. Но, постоянно находясь в поиске новых идей, он из-за своей доверчивости часто влипал в различные неприятные истории.

Второе существо, появившееся во мне несколько позже, я стал называть «Практик». В отличие от «Романтического Юноши», это было осторожное и не совсем доверчивое существо. «Практик» осмотрительно подходил к любому делу, и хотя в нем нет-нет и проскальзывало что-то от романтика, существом он был далеко не романтическим. Ему, как и «Романтическому Юноше», тоже очень нравились женщины, но уже не все подряд, и из-за них он уже не кидался во все тяжкое. В делах «Практик» был честен и порядочен. Чужого не брал, но и забрать у него то, что принадлежало ему, было не совсем просто. Даже совсем непросто.

Третье и последнее существо, которое появилось во мне, я называл «Циник». Это было жесткое бесстрашное существо, не верящее никому и ничему. «Циник» был вечно настороже и, невзирая на личности, готов был в любой момент дать отпор кому угодно. «Циник» был резок и едок на язык и, ставя свои интересы превыше всего, не колеблясь, шел на все, защищая их. Женщин он не любил и не верил ни единому их слову. В делах, в отличие от «Практика», «Циник» был еще более серьезен и огрехов не прощал никому, а романтические бредни вообще не вызывали у него ничего, кроме сарказма. Больше всего «Циник» спорил с «Романтическим Юношей» и, как я подозревал, сильно недолюбливал того.

Когда эта совсем не «Святая Троица» начинала во мне свои споры, то голова от них шла у меня кругом. По-своему я, наверное, любил каждого, хотя кое-кого из них тайно и побаивался.

Вот и сейчас, лежа в кровати и смотря в пустоту, я и не заметил, как мягко и невидимо появился из души моей «Романтический Юноша».

– Ну что ты мучаешься, Саша? – участливо спросил он. – Что ты опять терзаешься?!! Ну не все же так плохо, как ты думаешь! Ты на воле, и это главное! Жить тебе есть где, ты не один и не голодный. Тетя Паша относится к тебе как к родному сыну! И с деньгами все как-то образуется. Не будет же все так постоянно. Ты всего-ничего, как освободился… Так что ты хочешь?!! Все, в конце концов, образуется! Что-то все равно придумается. А с Варравой тебе не стоит связываться. Ты подумай хорошо, что тебе это даст! Да ничего хорошего! Мягко стелет он, да жестко спать тебе будет… Разве ты не понимаешь, чего он хочет? Будешь у него на побегушках его интересы решать. «Нанялся – что продался!» Оно тебе надо?!! Ты и сам прекрасно знаешь, кто он. Не мне тебе говорить. А если что, то он тебя же и уроет! Так что хватит! И вообще… тебе, что, еще не надоела такая жизнь?!! Или ты мало хлебнул?!! Хватит! Ничего хорошего из этого не получится! Хм, к Христу за пазуху… Под крест на кладбище с ним быстрее попадешь! Да что об этом говорить?!! Завязывать надо! За-вя-зы-вать! Ты своей жизнью и маме век укоротил. В позоре за такого сына жила. Пожалей ее хотя бы после смерти. Как она тебя в своем последнем письме умоляла! Неужели не исполнишь ее последнюю волю?!! Да и о тете Паше подумай: что с ней будет? Она и так за тебя переживает, а то вовсе доконаешь ее. Так что, Саша, как ни трудно, но пора тебе завязывать. Пора!

– Да-а! Как всегда, блестящая речь! – раздался язвительный голос так же незаметно появившегося «Практика». – Ничего не скажешь, просто блестящая! Аж слезу вышибает! И, главное, все так просто и понятно: «Завязывать! Образуется!» Да-а! Мне вот только интересно узнать, что образуется и как образуется?!! Ты вместо своих лозунгов лучше дай ему конкретный совет, что ему делать. На какие шиши ему жить, лучше скажи. Не может же он вечно на шее у тетки сидеть!

– Да что ты ему соль на рану сыплешь! – набросился «Романтический Юноша» на «Практика». – Жить! Будет жить! Он еще мужчина при силе, с руками и головой! И с работой как-то разрешится! Ему, вон, и Яковлевич помочь обещал.

– Вот-вот, обещал! – ехидно улыбнулся «Практик». – А куда и кем, не сказал ему твой Яковлевич?!! Ты что, вообще не врубаешься, кто ему этот Яковлевич?!! Он ему, что, отец родной?!! Мент он! Как ни крути, мент, он и есть мент. И ничего хорошего от этого не получится. Он и оглянуться не успеет, как его за такое общение вмиг на ножи поставят. Ну что призадумался, оратор? – снова ухмыльнулся «Практик».

– Ничего я не задумался! – возмутился «Романтический Юноша». – У других хуже бывает! Приходят с зоны, и даже жить негде! А у него ситуация другая!

– Да, у нас ситуация другая! – язвительно перебил «Романтического Юношу» «Практик». – Та же морда только в профиль. Ты все так любишь разрисовывать, что лучше бы «червонцы» рисовал, чем свои пустые советы давать. А то за твоей мазней, как всегда, ничего дельного. Ты конкретно предложи, куда ему идти, как ты говоришь, работать. Что он может? Ну! Что молчишь?!! Давай, телись быстрее! Не знаешь?!! Ну так я тебе скажу! Никуда! Никуда он не сможет пойти работать. И дело даже не в том, что он не умеет ничего делать. Дело в том, что даже если бы он и умел что-то делать, кто возьмет его?!!

– Ну, может, сначала на рынок грузчиком пойти?!! – растерянно посмотрел на «Практика» «Романтический Юноша». – Ну а там поднакопит денег и, может, торговать начнет…

– М-да! – вздохнул «Практик», с сожалением, как на умалишенного, посмотрев на «Романтического Юношу». – Торговать! Такими, как ты! Ты вообще соображаешь, что советуешь ему?!! Кому он там нужен?!! Ну и, как я тебе уже не раз втирал, он вор в законе. А это не очень способствует его желанию взять и завязать. От этого на рыночной тележке далеко не ускачешь. У него сугубо специфическая профессия. А на том рынке с его прошлым его быстрехо подставят. И как ему на твоем рынке будет «весело», можно только представить. И это только в лучшем случае.

– Хорошо! – согласился «Романтический Юноша». – Давай оставим рынок. Но тогда можно будет занять денег и начать собственное дело. При его авторитете ему не откажут, а долги отдаст, когда раскрутится.

– Гениально! – воскликнул «Практик». – Какая счастливая мысль! Ты, как всегда, подкидываешь прекрасные идеи. Занять! Как это я не подумал об этом? Как не подумал?!! А то я только и думаю, как бы ему не вляпаться из-за твоих советов. Занять можно, но только, если что не так пойдет, как отдавать? И чем отдавать? Ну я уже не беру, у кого занять? Или тебе все же сказать, под кем общак? Сказать, или сам догадаешься? За это «занять» его быстро на ножи поставят. Тогда точняк, по полной раскрутимся.

– Хорошо, если тебя не устраивают мои советы, что ты можешь ему предложить? Что?!! – вспылил «Романтический Юноша», набрасываясь на «Практика».

– Я думаю, надо принимать предложение Варравы, – спокойно ответил тот.

– Я так и думал! – взвился от возмущения «Романтический Юноша». – Я этого и боялся, что ты его опять потянешь, куда ему не надо. Вот тогда его точно на ножи поставят! Точнее не бывает! От Варравы он уже никуда не спрыгнет!

– Не понтуйся, спрыгнем! – едва уловимо усмехнулся «Практик». – Спрыгнем, если все по уму сделаем. Сначала пойдем, осмотримся…

– Осмотримся! – возмутился «Романтический Юноша». – Он что, в зоопарк собирается сходить?!! На макак посмотреть?!! …Там осмотришься! Ты что, не знаешь, что туда вход, как в мышеловку, только в один конец. Чем так, то лучше свою банду сколотить.

– Ну вот, это уже лучше! – согласился «Практик». – Оказывается, бывают и у тебя просветы в мыслях.

– Просветы! Мои просветы,.. ему завязывать надо! Еще раз влетит, и из тюрьмы перед своими похоронами выйдет. …Если доживет!

– Завяжет… – призадумался «Практик». – Придет время – все завяжем! Но мое мнение: свою банду сейчас не время сколачивать. Надо идти к Варраве…

– Под Варраву! Под, а не к Варраве! Ты, умник, называй вещи своими именами! – снова задохнулся от возмущения «Романтический Юноша».

– Да какая разница, – отмахнулся от него «Практик». – Сейчас главное – осмотреться и обтереться. А там постепенно и свою братву в банду Варраве введем. Вон, и Писарь уже в городе без дела шарится.

– Писарь! Ты что, забыл, что Писарь его не любит! – оборвал «Практика» «Романтический Юноша».

– Почему забыл? – невозмутимо ответил тот. – Терпеть не может, но относится с уважением! А там скоро и Шалый откинется. Ну и так… еще есть пара верных корешей…

– Слушай, куда ты его опять тянешь?!! – с возмущением сопротивлялся «Романтический Юноша». – Да Варрава его размажет, если что-то заподозрит! Ты что, думаешь, он дурней его и не поймет, если мы поперек горла ему станем?!!

– Да что ты раскаркался: «Варрава! Варрава!»? – раздался раздраженный голос неожиданно появившегося «Циника». – Напугал ежа голым задом.

При виде «Циника» «Романтический Юноша» недовольно поморщился.

– Что кривишься? – зашипел тот на «Романтического Юношу». – Мне твое кривлянье до фени. Ты что, забыл, кто он? Ты что, забыл, какой у него авторитет? Да его слово не меньше, чем у Варравы, вес имеет. А то, что Варрава общак держит и конами своими козыряет, мне ни о чем не говорит. Какого… он тогда его в дело зовет? Не врубаешься?… Варраве он нужен, чтобы и другие знали, кто у него в подельниках ходит. Ты думаешь, Варрава ничего не знает о Яшке-Кастете? Зна-ает! – снова зашипел «Циник». – Он много чего знает, потому и понтуется сам. У Яшки-Кастета авторитета поболе, чем у Варравы, было. И где он? Молчишь?

– Яшка – то было другое, – пробовал неуверенно защищаться «Романтический Юноша».

– Он прав! – вступился за «Романтического Юношу» «Практик».

– Что «другое»? – «укусил» обоих своим взглядом «Циник». – Яшку-Кастета полстраны знало. Ну и что? Уделали? Уделали! Да еще как красиво. И вспомните… Никто и не рыпнулся потом. Потому по уму все сделано было.

– Тогда время другое было! – возразил «Цинику» «Практик». – У Варравы, видно, тяги среди чинуш да ментов появились.

– Вот-вот, и я о том же базарю. Он на двух нарах сразу покемарить хочет. А так не бывает. Я думаю, отказываться ему не стоит, и надо идти к Варраве. Надо к нему ближе быть. Так нам всем будет спокойней. А там посмотрим. Сечете, о чем я вам втираю? – по-волчьи оскалился «Циник».

«Романтический Юноша» с «Практиком» настороженно переглянулись.

– Ну, че примолкли?!! Боталы проглотили? – презрительно процедил «Циник». – Ну этот понятно, – небрежно покосился он на «Романтического Юношу». – Ну а ты че примолк? – впился он взглядом в «Практика». – Ты же сам гнал, что к Варраве чухать надо.

– Надо… – колеблясь, ответил «Практик». – Надо! Но надо еще все взвесить, чтобы по уму все было. Чтобы ему не вляпаться…

– Вот и взвесим все по уму. Когда у Варравы в дружбанах будем, – сверкнул взглядом «Циник», обрывая его. – Только мне не по нутру то, что ты недобазариваешь мне.

– Что это я недоговариваю тебе? – осторожно спросил «Практик». – Поясни!

– Ты не добазариваешь, что Варраву побаиваешься.

– Я побаиваюсь?!! – задохнулся от возмущения «Практик».

– Ты, – спокойно ответил ему «Циник». – Ты и с Кастетом тогда все на меня свалил. Все пел мне, что надо осмотреться. Если бы я тебя слушал, то его бы уже и в помине не было бы. И мы были бы непонятно где.

– В общем, решать будем так, – тяжело посмотрел «Циник» на притихшего «Практика». – Двигаем к Варраве, осматриваемся, наводим свои связи, вводим в его шоблу своих, а там видно будет. Не все сразу. И хватит ему мозги дырявить. У него нет другого пути.

После его слов «Практик» с «Романтическим Юношей» как-то сникли и незаметно исчезли. Последним меня покидал «Циник». Напоследок он без всяких эмоций жестко сказал:

– Так, хватит, Михай, всякую матню думать. Варрава знает, кто ты, и боится, что можешь не у него оказаться. Побаивается тебя – значит уважает. Иди.

Оставшись один, я, отбросив все свои сомнения, вскоре уснул.

И когда через неделю вечером у ворот дома раздался автомобильный сигнал, я спокойно надел куртку и вышел из дома.

– Ты куда будешь, Саша?!! – увидав «Волгу», забеспокоилась тетя Паша, с тревогой заглядывая мне в глаза.

– Не переживай, теть Паш, – обняв ее за плечи, сказал я. – Ничего страшного. Это по поводу работы.

– Слава тибе, Господи! – перекрестилась она, оживившись. – Слава тибе, Господи! Услыхал ты мине, грешную!

– А ты, сынок, смотри! – провожая меня до калитки, говорила она. – Кажый – кувец свого щастя! Шо скуваешь, то и будет!

Молча кивнув, я открыл калитку, выходя из двора на улицу.

– А шо за работа?!! – запоздало крикнула мне в след она. – Шо за работа, сынок?!!

– У Христа за пазухой, – стараясь не смотреть на нее, открывая дверь «Волги», ответил я.

– Не охальничай, Сашка! – остановившись у калитки, недовольным голосом пробурчала тетя Паша. – Не охальничай!

Не ответив ей, я сел в машину, захлопнув за собою дверь.

– 12 -

У Христа за пазухой

Прошло более полутора лет с тех пор, как я вошел в банду Варравы:

«…В банде были урки, шулера.

Банда занималась темными делами,

Воровскую жизнь она вела…»

Наша группировка контролировала Центральный и Промышленный районы города. Несколько позднее под наше «крыло» «легла» еще одна небольшая группировка Восточного района. Во главе ее стоял шустрый пахан по кличке Кука. Кука, не обладавший какими-либо особыми талантами, прославился среди братвы тем, что, купив на рынке электронно-лучевую трубку для автомобильного телевизора, все не мог понять, «как же этот «гребанный» фонарь светит?!!»

Изначально основным видом нашей деятельности был обычный бандитизм, так называемый рэкет.

Дань взымалась со всех торговых точек, ресторанов, частных таксистов и всевозможных кооперативов, появляющихся на свет Божий как грибы после дождя. Схема была проста до боли. Потенциальной жертве в зависимости от места расположения ее деятельности и примерно прикинутых объемов указывалась сумма, которую ей необходимо было платить. Если жертва, рассудив здраво, соглашалась отстегивать, ее более никто не трогал и не беспокоил. Даже наоборот: мы оберегали ее так же заботливо, как муравей тлю. Ну а в случае же когда она, насмотревшись заморских боевиков или начитавшись сказок о законности, вставала грудью на защиту своих интересов, ей вначале в мягкой форме указывалось на ее ошибки, но если и это не помогало, применялись более действенные санкции.

Нет, ни в коем случае!!! Никто не бегал за ней с волыной или финкой, угрожая в подъезде или пугая расправой с близкими. Делалось все гораздо проще. В одно прекрасное время ее имущество сгорало, как вражеский танк под Прохоровкой. Это неплохо впечатляло непокорного и было эффективным наглядным примером и для других. При правильной постановке дела, как правило, безропотно платили все. Исключения составляли лишь близкие родственники крупных чиновников и силовиков. Из простых смертных по приказу Варравы не платили лишь мастера-одиночки и всевозможные кустари. «Ты, видно, окалину потом не запивал! – едко выговаривал он какому-нибудь рьяному «братку», проявившему ненужную инициативу. – Убери тебя – никто и не заметит! А убери мастерового,… то тебя, – тыкал он сухощавым пальцем в сторону провинившегося, – мы через неделю вместо солонины съедим. Своим горбом не разбогатеешь, а на мужике все и держится. Усек?!!» «Ну… и если ты меня правильно понял, – сверлил он жестким взглядом провинившегося, – то честь тебе и хвала!»

– Я, Михай, – однажды разоткровенничался Варрава, – сам в кузне деду своему помогал. Пришлось помахать молотом! Детства у меня как-то и не было! Хотя, наверное, это и были мои самые лучшие годы…– с грустью выдавил он. – А вот торгашей не люблю! Все беды, Михай, из-за них! Им ведь все мало! Сами-то они ничего не делают своими руками! Да оно им и не надо. А вот чужое, не ими сделанное, перепродать – для них первое дело! Да еще накрутить на этом, как быку хвост. Они ведь, по большому счету, больше производителя имеют! Во-о парадокс! Так пусть и платят! Ты знаешь, после войны время голодное было, а кума мамина, крестная моя, так маму «обула», что корову нам пришлось продать! А что было делать?!! Отец погиб на фронте, а нас четверо! Я да три сестренки. Я как сейчас помню, как мама у той стервы в ногах валялась. Все молила, мол, верни день-ги!!! А та сука: «Не брала я, кума! Сама, небось, посеяла, а на меня валишь! Грех тебе, Лидия! Грех!»

– Тьфу… тварь!!! – злобно выругался Варрава. – А деньги-то, Михай, колхозные!!! Тогда за это, сам понимаешь… не миловали! По полной раскручивали!! За колосок всякая ментовская мразь, чтобы выслужиться, на «пятишку» мужика крутила. А здесь деньги государственные и не малые… Вот тогда кузня нас и спасла от смерти голодной! Да председатель Карпыч!!! Дай, Бог, Царства ему Небесного! – выдохнул Варрава.

– Да-а! Жадность – страшная штука! Я когда той суке дом спалил, она умом и тронулась. Только тогда с ее домом и мое, видать, что-то сгорело! Да ладно! – отгоняя кусучий рой воспоминаний, скривился он. – Видать, стезя моя такая! У всех у нас стезя не нами начертана, Михай! Не нами!

Вначале Варрава поставил меня «курировать» весь транспорт Центрального района.

– «Движение – это жизнь!» – сказал гепард, догнав оленя! – «благословляя» меня на мою «трудовую» деятельность, пошутил он. – Так что дерзай, Михай! А будут непонятки, не боись – поможем!

Быстро войдя в курс дела, я стал успешно «дерзать» на новом поприще. Официально я числился старшим экспедитором Центрального рынка, о чем и сообщил тете Паше, для убедительности показав ей «выписку» из своей девственной трудовой книжки.

– Спедитор! Ох и работа!!! – повертев выписку в руках, охнула тетя Паша. – Да тибе там усех собак навешают! Знаю я тех спедиторов! Вон Тихоныча, ты его не помнишь, годов двадцать тому «БЕХЕСЕС» засадила! Тож спедитором был!

И, словно боясь, что ее услышит «ОБЭХЭЭСЭС», она с тоской оглядела комнату, словно прощаясь с домом.

– Усе у него тада подчистую забрали! У одном исподнем Зинку его оставили да с двумя ребятенками у придачу! Так у Тихоныча, кажись, и диплом был! А у тибя шо?!! Э-эх… – раздосадовано махнула она рукой.

– У Тихоныча, тетя Паша, не тот диплом был, – погладил я ее по плечу. – Твой Тихоныч был просто «спедитор», а я – читай – «старший экспедитор!»

– Старшый! – отстранилась она от меня. – Исче, видать, лучшей! «Хрен редки не слащи!»

– Да не переживай, тетя Паша, – успокаивал я ее. – Не заберут твои хоромы. Сейчас «ОБЭХЭЭСЭСа» уже нет. Время другое.

– Время-то другое, – вздохнув, согласилась она, – да кандалы все теж.

– Теть Паш, – серьезно посмотрел я на нее, – ты скажи, а куда мне надо было идти? Меня ведь даже в ЖЭК не взяли. Побоялись! Скажи спасибо и за это.

Ничего не сказав, она молча вышла из комнаты.

Несмотря на страхи тети Паши, я плодотворно трудился на новом поприще, получая за то хорошие деньги.

«Да… жаль, что у нас, урок, нет переходящего знамени. А то я бы тебя наградил им, Михай! – шутил Варрава, ухмыляясь. – А что?!! Может, и нам свое знамя пошить?!! В сине-грязную полоску, например, как у «полосатиков», а с боку в рамке звезды воровские! Ну чем хуже американского?!! Со знаменем проще по жизни идти! Знамя, оно многое покрывает! Как снег замусоренную дорогу!»

Через год Варрава поставил меня «смотрящим» крупного Промышленного района на место авторитета Зазы, любившего женщин, как натуралист бабочек, и угоревшего с одной из них в своем автомобиле.

Приняв район, я с Шалым и несколькими своими людьми, включая и Лешика-Писаря в придачу, около полугода разгребали «бурелом», оставленный нам в наследство любвеобильным Зазой. К этому времени Варрава уже начал проявлять свой интерес и к производителю. И моей основной задачей стало выколачивание денег из государственных еще предприятий. Это было намного сложнее и опасней, чем работа на транспорте. В сознании директоров предприятий еще не укладывались даже мысли о том, чтобы кому-то и за что-то перечислять деньги. Многие из них еще свято верили в незыблемость государственного строя. Моя задача и состояла в том, чтобы поменять устаревший стереотип в их мышлении. Несмотря на все сложности, схема тоже была довольно проста. Вначале нами пробивалось, кто и чем из них дышит: какие у кого дачи, машины, любовницы – в общем, кто из них плохо спит. Затем им в законной форме писались прошения выделить средства на развитие, например, очередного спортивного клуба. Если нечистый на руку директор, не желая помочь «будущему поколению», начинал держать «стойку», то для начала с помощью все того же классического «коктейля Молотова» у него внезапно сгорала дача или автомобиль. Эта братия, шарившая в государственном кармане, была, как правило, труслива и по своей воровской сути понимала, что наворованное ними у государства – это свое, а свое, оно и есть свое, и оно дороже государственного. Потому, не желая терять свое, они и начинали перечислять государственные деньги на различные «липовые» счета. А затем с тех «липовых» счетов государственные деньги уходили туда, куда им и надо было уходить. То есть, кормя продажных и плюющих на страну государственных чиновников, деньги львиной долей оседали у Варравы. И дальше, на эти же деньги начинали массово скупаться акции предприятий. Рабочие, не получавшие за свой труд месяцами и непонятно как выживавшие, особо не задумываясь над тем, продавали их всевозможным «представителям». Я тогда мало что понимал в этой свистопляске, да оно мне было и не надо. Забот у меня хватало с головой и я, почти не бывая дома, все реже видел тетю Пашу. Профессия «спедитора» с ее ненормированным рабочим графиком подходила для этого как нельзя лучше.

Быстро обогащаясь, наша банда, подобно и другим бандам, становясь сильнее и независимее, все больше опутывала бездействующее государство, словно паутиной. Но, в отличие от других группировок, наша была самой малочисленной.

Вначале Варрава, поддавшись общему психозу «гонки вооружения», стремился укрепить свое влияние, как и другие крупные группировки, путем увеличения количества своей «армии», но я сумел убедить его не делать этого.

– К чему нам «Македонская фаланга»? – увещевал я его. – Что нам это даст? Много людей – это много проблем. Людей кормить надо, а они пирожки с капустой есть не будут. Им на булку с икрой подавай. Так какой в этом смысл? Больше выбивать, чтобы больше отдавать?!!

– Э-э, много ты понимаешь, Михай!.. – возражал мне Варрава. – Не будем своих кормить, чужих не пришлось бы!

– Не придется! – не сдавался я, настаивая на своем. – Нас и так боятся как огня. А если «вдруг разборки», как ты говоришь, – разберемся! По моему мнению, лучше иметь меньше, да лучше. Кто в «пехоту» полезет? Ну, кто? Молодняк! А у них мышление о жизни другое, Варрава! Им все сразу надо и побыстрее. Ты не хуже меня знаешь, что у других делается. Их орлы то туда залетят, то там напорют. А накажешь – не только недовольство затаят, а в случае чего, и пойти против нас могут! Ну или нагадить в лучшем случае. Я думаю, надо больше опытных людей привлекать. Тех, кто «Крым и Рым прошли». Лучше им больше давать. Люди с жизненным опытом подумать могут, что им терять в случае чего… Конечно, это тебе решать, но я тебе свое мнение сказал.

– А если все же придется кое с кем схлестнуться?!! – не сдавался Варрава. – Тогда как нам прикажешь быть?!! Объявлять о всеобщей мобилизации братвы через мусарню?!!

– Да какая там мобилизация?!! Ты не хуже меня знаешь, что сразу не налетают. Мое мнение, все же лучше держать больше авторитетных людей, так сказать, офицерского состава, а мелочь всегда набрать сумеем. Время для маневра будет. И вообще, дела, Варрава, надо стараться по уму делать! Как моя тетка говорит, «не стиркой – так полосканием». А пушки, ты не хуже меня знаешь, – последний довод.

В нашем споре меня неожиданно поддержал Халим, преданный Варраве, как сторожевой пес. Перестав крутить в руках свои «вечные» четки, он заинтересованно посмотрел на меня:

– Валыны – паслэдный довад! Кто сказал, Мыхай?

Мельком переглянувшись со мной, Варрава, скрыв усмешку, пояснил ему:

– Людовик один.

– Из чэй шобли? – посмотрел на него Халим.

– Из французской! – ехидно ответил Халиму Варрава.

– Да-а!!! – многозначительно покачал головой Халим, задвигав снова четками. – Хараше сказал! Хараше.

– Хорошо, я прикину, что к чему, – думая о своем, посмотрел на меня Варрава и улыбнулся: – А знаешь, Михай, я с тобой себя настоящим вождем начинаю чувствовать. У меня, кажется, даже свой Чичерин появился!

И, взглянув на Халима, пояснил тому, не ожидая его очередного вопроса:

– Это из бывшей «Столичной» шоблы! Но нам до нее расти и расти надо!

И, сделав большой глоток чефира из кружки, давя ухмылку, отвернул голову в сторону.

Халим, как волк, не прощал обид и насмешек никому, даже хозяину, и Варрава хорошо знал об этом.

– Да-а! Хараше сказал! – думая о своем, через время снова посмотрел Халим на Варраву. – Хараше! Умний чэлавек! Хачу с ним пабазарытъ! Как-нэбудъ свэды с ным!

Варрава, выпучив глаза и едва не захлебнувшись чифиром, с усилием кивнул головой:

– С-ве-ду… Позже…

Жизнь продолжалась! Несмотря на многие сложности в решении всевозможных постоянно возникающих проблем, в общем, все было относительно спокойно. Варрава, как опытный лоцман, обходя всевозможные опасности, уверенно вел нашу «пиратскую посудину» по коварному морю жизни. Несколько позже я начал получать еще более хорошие деньги и вскоре купил себе автомобиль.

Узнав о том, Тетя Паша ахнула.

– Тибе шо, нужна та дурандела?!! …Вон одна уж есть! – намекнула она на стоявший в гараже без дела мотоцикл своего покойного сына. – А тута эту куды тыкать? – и тут же недоверчиво спросила: – И шо, так много платят спедиторам?

– Хорошо платят, тетя Паша, – поняв недосказанное ею, постарался унять я ее тревогу. – Хорошо! Да я и работаю как вол! Сама видишь. Зря не трачу и не прогуливаю.

– То верно! – вздохнула она, вновь недоверчиво качая головой. – Дай бы Бог!

Но чтобы переубедить тетю Пашу, надо было уметь. Несмотря на свою необразованность, она была далеко не глупой, в чем я не раз убеждался, выкручиваясь ужом, уходя от ее вопросов. Воистину, «Глас народа – глас Божий»!

Имея деньги, я действительно не впадал в загулы, как другие братки. Меня не привлекало ни спиртное с вечно пьяными базарами, ни бани-сауны с продажными истеричными шлюхами.

В редко выпадавшие свободные минуты я, как и в юности, вновь ударился в чтение книг. Мне нравилось читать, и я читал все без разбора. Но читал я уже немного по-иному. Я уже внутренне отфильтровывал прочитанное, и меня влекло в этот удивительный мир не только желание отвлечься. Читая, я уже старался понять движение душ человеческих, задавая себе при этом много вопросов и, к большому сожалению, не всегда находя на них ответы. Но было в этом и еще одно, что влекло меня к книгам. Читая, я, словно путешествуя во времени, возвращался в то далекое время, когда была жива моя мама, которой мне все сильнее и сильнее не хватало.

Покупать книги я старался не в магазинах, а на так называемых блошиных рынках. Я ездил побродить туда, словно на свидание с ушедшей навсегда своей юностью.

Тетя Паша, видя мое увлечение, периодически успокаивалась. Она, не читавшая, кроме старой Библии, ничего, благоговела перед книгами, как перед чем-то ей непонятным и умным. Но книги книгами, а следуя своей женской интуиции и жизненному опыту, тетя Паша в своих мыслях исподволь готовилась к крупномасштабной «стратегической операции», касающейся моей одинокой телесной жизни. Но ее «хотения» не совсем совпадали с моими желаниями. Меня, как вольную птицу, не привлекала «клетка» семейной жизни. Внутреннее одиночество моей прошлой и настоящей жизни наложило на меня свой глубокий отпечаток. Уставая до одури от всей этой человеческой меркантильной возни с ее предательской подлостью, жадностью и жестокостью, я давно полюбил одиночество. Я просто любил побыть один. Любил побродить по блошиному рынку, любил смотреть на старые вещи, словно на осколки некогда Великой Империи. Империи, которая бездушным катком прошлась и по мне, но о которой я печалился, как раб, потерявший своего «Господина».

Как-то в одно из таких посещений я и столкнулся на рынке с Яковлевичем. Я знал, что за выслугой лет он несколько месяцев назад вышел в отставку, но виделись мы с ним давно. Он уже вовсе перестал бывать у тети Паши. По этому поводу она не раз сетовала на то, что он, мол, не приходит ее попроведовать. Я, конечно, понимал, в чем заключена причина его нежелания, но что я мог сказать тете Паше? Что?!! Да ничего! И вот сейчас, подавив в себе некую неловкость, я, улыбнувшись, протянул ему руку:

– Здравствуйте, Николай Яковлевич.

Остановившись, он медленно поставил на землю тяжелую хозяйственную сумку и, внимательно посмотрев на меня, поздоровался, не подав мне руки:

– Здравствуй, «племянничек», коль не шутишь…

– Как Вы?!! – попытался я выровнять возникшую обоюдную неловкость нашей неожиданной встречи.

Тень ухмылки мелькнула в его потухших глазах.

– Как говорится, твоими молитвами! А у тебя, «племянничек», я вижу, дела пошли как дети в школу.

– Ну зачем Вы так, Николай Яковлевич? – отбросив ненужную дипломатию, сказал я. – Что я Вам такого сделал?!!

Неторопливо закурив, он, мельком бросив взгляд на мой автомобиль у бордюра, внимательно посмотрел на меня.

– Сделал? Да нет, еще не сделал! А делаешь! И не только мне. Что, не понимаешь? – ухмыльнулся он. – Так я объясню…

– Ты вот и им делаешь, – неопределенно повел он головой, указывая на суетливую толпу, наполнявшую территорию рынка. – Только они о том или не хотят знать, или не думают. Но, как я понимаю, скоро все узнают. Все ощутят на своей шкуре!.. Уже ощущают, но еще не догадываются, какое пойло вы им приготовили! И слушай, что тебе старый мент скажет. Бандит, он и есть бандит! Это суть его гнилая. И не смотри на меня так. Не боялся я вас и уже не собираюсь. Одно мне, темному, не совсем понятно до конца! Одно в толк никак не возьму! Все ваши «малины» вместе с вами в картотеки внесены, и хлопнуть вас всех как мух – раз плюнуть!.. Но, видно, кому-то это не очень выгодно. Ну ничего! Если это государство не хочет кормить таких верных псов, как я, то оно будет вынуждено кормить таких крыс, как ты, и тебе подобных!

И, растерев в пыль об асфальт окурок, он, взяв свою сумку, медленно пошел к остановке. Ничего не ответив ему на его правду, я молча посмотрел ему вслед. На душе вдруг стало противно, словно туда плюнули. У меня пропало всякое желание бродить по рынку, и я, сев в автомобиль, уехал.

«Крысы»… Вспоминая слова Яковлевича, пытался наполнить я себя злостью. Наполнить, чтобы сбросить некий невидимый груз с души, но не смог. У меня не было никакого зла на этого некогда искренне пытавшегося мне помочь человека. Во мне возникло странное чувство, что я в чем-то предал его, и, пытаясь внутренне оправдаться перед ним, не могу этого сделать. Со временем это неприятное ощущение некой моей вины притупилось, но не ушло. По сути, Яковлевич был прав, но у меня была своя жизнь, и я ничего не мог изменить в ней. И эта моя жизнь преподносила мне все новые и новые заботы. И чем серьезней они были, тем будничней появлялись. Без барабанного боя и фанфар.

– 13 -

Однажды осенью

Однажды, в самом начале осени, нежданно и негаданно для меня пришел ко мне мой старинный приятель и бывший подельник Боря Сухой. Не виделись мы с ним долгие годы, но встретились просто и тепло, как могут встречаться лишь близкие некогда люди.

В саду под яблоней накрыли стол, и когда тетя Паша поставила на него сковороду с дымящейся картошкой, Боря, вопрошающе взглянув на нее, достал из сумки бутылку водки:

– Ругаться не будешь, хозяюшка? А то как-то…

– А шо вас ругать! – скривила тетя Паша губы. – Вы шо, мине послухаете? У мужиков, как у трактора без соляры, без утэтой заразы, – протерла она фартуком бутылку, – языки не заводются.

– Тетя Паша, – шутливо погладил я ее по руке, – у нас самый главный генерал в борьбе с «зеленым змием»! Так сказать, «Министр обороны»! И надо как-то попробовать уговорить нашего «министра», – подмигнул я Боре, – обменять твою «казенную заразу» на ее министерскую фирменную марку «Змей Горыныч». Лучшего ты, Боря, не пробовал!

– О-о-ой! – улыбнувшись, покачала головой тетя Паша и кивнула Боре: – Он усегда со всеми такой языкастый или тока с теткою?!!

– Частично! – улыбнулся Боря.

– Час-тич-но! Эх, мужики-мужики!

Тетя Паша вновь покачала головой и, сходив в дом, принесла бутылку с самогоном темно-коричневого цвета.

– Усе! Больш не дам! – поставив ее на стол, строго сказала она. – И не просите! У ем и так шейсят градусов!.. На кедровых шишках стоял! Чистый каняк! А то я вас, мужиков, знаю!.. Вам усе мало!

И пошла в дом, тихо бурча: «Эх, бобыли, бобыли…»

Оставшись одни, мы, выпив за встречу, постепенно разговорились.

С Борей я познакомился в лагере, куда попал, получив свой второй срок. Были мы с ним из одного города, но не это способствовало началу нашей дружбы. Среди заключенных землячество особой роли не играло. По этому поводу в лагерях недаром ходила одна злая шутка: «Дашь земляку в морду – как на родине побываешь!» Но, как бы там ни было, Боря стал опекать меня, и я не знаю, как бы сложилась моя жизнь в лагере без этой его опеки. Был он старше меня на десять лет и отбывал свой третий срок. Этот высокий смуглястый парень с веселым и дерзким нравом пользовался среди заключенных авторитетом и был среди лагерной «элиты» не из последних.

«Ты, Михай, смотрю я, парнишка с нужными понятиями, и стержень в тебе есть, – говорил он мне. – Но это еще полдела. Здесь этот стержень в момент могут сломать. Это тебе не с мамой браниться. Здесь смотреть ты должен всегда в три глаза. Знаешь где третий-то глаз? – шутил он. – Не знаешь?.. На затылке! «Чуйка» называется. Жизнь, Михай, – это ходьба по краю лезвия. Оступился, и все! Пополам развалит!» «Главное в жизни, – стучал он себе пальцем по лбу, – голова! Ум твой! Сильных много, а только умные ими керуют. Ты, Михай, должен зарубить себе на носу три правила, – поучал меня Боря. – Три! Первое – не бойся! Как бы тебе не было страшно, не бойся. Трясутся поджилки, тошнит от страха, но не показывай этого никому и в первую очередь себе. Люди чувствуют тех, кто боится. Нутром чувствуют, и, если не совладаешь со своим страхом, пиши – пропало!.. Укатают! Второе – никому не верь. Никому! Никому не раскрывай себя и свои секреты до конца. Самый близкий друг в момент может стать твоим самым злейшим врагом. Открыть свои секреты – что карты в открытую разложить! Никогда не выиграешь. И третье, Михай, – не проси! Никогда и ни у кого не проси пощады. Просить – значит бояться, а кто боится, тот гибнет. Ну и четвертое, – смеялся он, – никогда не садись играть в карты в одиночку, особенно против меня».

После освобождения я вновь встретился с Борей, который был на воле уже около полугода. Он помог мне с деньгами, и, едва я обменял свою справку об освобождении на паспорт, рванули мы с ним развеяться на юга, где жизнь закружила нас, как ветер мотыльков:

А на югах ах-ох закаты!

А на югах ох-ах рассветы!

А на югах ах женщин море!

И все они… почти раздеты!

Под коньяк, виртуозно играя на гитаре, в отдельном купе летевшего на юг «скорого» весело пел Боря. «Люблю я, Михай, Кавказ!.. Как там у классика?!! «Кавказ пада мною, а я на гарэ с красивий бландынкай вах пию «Хванчкрэ»!» – покачивая ногой в такт движения вагона, лихо подмигнул он мне: – Э-эх!»

Да! Кавказ действительно завораживал. Теплое море, пряный воздух, пляжи, рестораны, женщины! Казалось, здесь царит вечный праздник. Но, чтобы вечно праздновать, нужны были деньги и немалые. Но по этому поводу Боря особо не унывал: «Здесь, Михай, – улыбался он, широким жестом указывая на людей заполнявших пляж, – куда ни взгляни, одни портмоне лежат под ногами, одни портмоне! Ну и радик… кюли, разумеется». «Эх, Михай! – сладко потягиваясь под южным солнцем, выхватывал он томным взглядом разморенные стройные женские фигуры. – Женщины – «оазисы» мои на тяжелом жизненном пути! Вот мы с тобой и будем пить из этих «оазисов»!

Еще будучи в лагере, Боря, раскрывая многие шулерские секреты, научил меня сносно играть в карты. И я, сейчас успешно внедряя их в жизнь, подыгрывал ему в карточных играх с отдыхающими.

Да, алчность и глупость людей были безграничны, и редко кто, проигрывая, понимал это и останавливался. Воистину, жадность губила, и Боря был прав, говоря о портмоне, просто валявшихся у нас под ногами. Деньги текли к нам, если и не рекой, то солидным ручьем. Казалось, что мы жили в раю. Утром пляж, днем карты, а вечерами рестораны и женщины, женщины, женщины! Наша жизнь действительно напоминала песню.

А на югах звездами небо блещет!

Волной морской шампанское там плещет!

И корабли, как Млечный Путь, манят!

А на душе прекрасная погода!

И губы женские, ну словно мармелад!

Смуглый красавец Боря с черными, как смоль, волосами и большими серо-зелеными глазами притягивал женщин, словно магнитом. Разомлев от шампанского и марочных вин, наши очередные Татьяны и Тамары с упоением слушали приблатненные песни из некой другой, таинственной и романтической, жизни, которые своим приятным бархатистым голосом с чувством исполнял на гитаре Боря:

В ночном отеле мотыльки порхают,

Их тусклый свет торшеров так манит.

Ты куришь томно так,.. лак на ногтях сверкает,

Дым сигареты призрачно висит!

Я замечал, что женщины были более склонны к авантюрам, чем мужчины. Большей частью они были актрисы и, создавая в своем воображении некую другую, яркую жизнь, бросались в нее с головой, как в омут.

В этих, пусть и мимолетных отношениях женщины словно хотели убежать и забыться от своей рутиной жизни с ее рутинной работой. От опостылевшего домашнего быта с его нескончаемым мытьем посуды, готовкой и стиркой, и от своих скучных мужей и любовников. На отдыхе они старались не думать о своем «сером» существовании, и потому их так влекло нечто новое, яркое и таинственное. И мы с Борей давали им этого «яркого и таинственного» не скупясь. Чтобы не привлекать к себе внимания, мы, долго не задерживаясь на одном курорте, двигались вдоль побережья, как завоеватели: опустошая при помощи карточных игр кошельки мужчин и соря деньгами, которых не считали, для своих все новых и новых женщин.

Время от времени мы так же ненадолго совершали поездки в другие, не южные города, где по наводкам выставляли богатые квартиры. Но, получив свои доли, спешно возвращались назад, в этот чудный «южный рай», где нас ждали все новые и новые развлечения.

Праздник продолжался!.. И на вопрос наших очередных Ларис и Ирин, кем мы работаем, Боря таинственным полушепотом честно (ну почти честно) говорил им, что мы летчики дальней стратегической авиации! Притом, показывая выколотые на своих плечах звезды, с притворной грустью открывал им страшную «военскую» тайну: «Скоро нас, девочки, в помощь африканским товарищам перебрасывают, а там местные племена звания только по наколкам понимают!»

Наши Леры и Наташи весело смеялись, понимая, что это шутки, но воспринимали их так, как и хотели воспринимать, ведь известно, что в каждой шутке есть и доля правды. А праздник продолжался:

А на югах ночные рестораны,

Мы спать с тобой ложимся очень рано.

А может, поздно – мы уже не знаем!

По полной жизнь свою мы прожигаем!

Но вскоре наш «светлый праздник» окончился, как заканчивается и всякий другой светлый праздник. И наши очередные Катюши и Светланы, так и не дождавшись двух своих «ассов», может быть, с грустью гадали об их судьбе.

А нас… А нас «подбили» в профессорской квартире опера, прибывшие по сигналу сработавшей сигнализации, о которой никто не знал, и которую установили буквально перед нашим прибытием.

Нам быстро «сплели лапти»… на целых пять лет!.. И полетели мы с Борей по курсу Норд-Ост, что было прямо противоположно южному направлению, зарабатывать себе новые наколки, в надежде когда-нибудь удивить ими дикие африканские племена.

Освободившись, мы после недолгой побывки на родине вновь рванули по хорошо знакомым курортным местам.

Но на этот раз наш праздник окончился, так и не начавшись.

Во время нашей последней отсидки в одной жестокой лагерной разборке меня ударили финкой в спину. Отбив ее удар своей левой рукой, Боря тогда спас меня, повредив при этом себе сухожилие. Его рука из-за этого стала плохо сгибаться, а пальцы на ней едва шевелились. Со временем она усохла, подарив Боре новую кличку «Сухой».

И вот теперь, прибыв на юг, мы поняли, что «кина не будет!», и, как было раньше, у нас уже не получится.

Играть в карты, как раньше, Боря уже не мог. О гитаре тоже пришлось забыть, а так как калеченая рука его сильно смущала, на женщин он теперь смотрел, лишь грустно вздыхая: «Да, Михай! Чиркнули меня по судьбе, как по ниточке! Видно, отпелся я! Как говорится, «Финита ля комедия»!

Так-сяк некоторое время проваландавшись, мы грустно возвращались в родные пенаты. Время от времени потягивая коньяк, всю дорогу Боря хмуро молчал. Его настроение передалось и мне. И я, смотря на убегающий за окном вагона пейзаж, тоже грустно молчал.

Но судьба, видимо, забирая одно, взамен всегда дает другое. После одной короткой остановки на небольшой станции разбитная проводница Эллочка уговорила нас пустить к себе в купе человека:

– Ну, мальчики-котики! – горячо зашептала она. – Ну вы двое в купе, а ему и ехать-то всего-ничего два часика! Ну не бросать же человека… Со свадьбы едет! Ну, голубчики!

Боря, посмотрев на крылатый фирменный значок, словно собирающийся взлететь с ее упругой груди, согласился:

– Да о чем речь, Эллочка! Да для тебя и звезду генеральскую достанем! Зови своего тамаду…

Ввалившийся в наше купе подвыпивший труженик полей два часа, как заевший патефон, бубонил о трудностях своей семейной жизни. Пьяно икая, он только и говорил о том, что у него на работе делов – в-во, а его жена Дуська торчит в своей сберкассе, как вилка в салате! А как получка или аванс, то он ее ваще… в упор не видит!

– У нас-с… колхоз – мил-ли-нер! – опрокинув очередную рюмку нашего коньяка и ковыряя вилкой в банке со шпротами, смачно икал он. – И! Ик… платят нам, – бил он себя в грудь, – не меньше-е вашего, полярнички-и! Н-ну-у… пойми, – пьяно буровил он, обнимая Борю за плечи, – ну что ты видиш-шь… на с-своей бур-ровой?!!

– Буру я вижу! Буру! – хлопал его по плечу Боря.

– Бур-ришь?!! – вновь икал тот. – А й-я вот пашу-у и не ж-жалуюсь!.. Н-но… б-бардак у нас-с-с!.. Вон, з-здание… новое под с-сберкасс-су… все не д-достроят!.. А с-старое – что д-домик у Ниф-Нифа!… Плюнь – р-развалится! К-крыша течет… А храни-лище-е?!! – обводя полукруг с наколотой на вилку капающей маслом шпротиной. – Хранилищ-ще!… К теще в сарай… трудней по-п-пасть!.. Н-но!!! С-слава Богу, народ у нас-с ч-честный!.. И платят нам!!! – вновь поднимал он свой большой палец вверх. – В-во!!! В-вам, полярничкам-м и н-не… с-снилос-сь!

– А Дус-с-ська… со своей р-работой д-до п-печенок д-стала! Д-до печенок!!! – вновь икал он. – С-со свадьбы племянника… р-раньше меня-я уехала!.. За-а-рпла-ту-у некому выдав-а-ать… в-видите л-ли!!! Вот п-приеду-у! Я йе-ей в-выдам вс-с-е а-вансом-м!!!

Его пьяная болтовня раздражала меня и я, улегшись на верхнюю полку, попытался уснуть, но не мог. Петро, время от времени чокаясь рюмкой с Борей, все жужжал и жужжал о своей Дуське, как слепень над лошадиным крупом.

Когда, доехав до своей станции, он, на прощание обслюнявив Борю, вывалился из вагона, пытаясь прихватить с собой и Эллочку, Боря как-то сник, а я, поворочавшись, под монотонное покачивание вагона наконец-то уснул.

Ночью Боря, растолкав меня, горячо зашептал, дыша мне в лицо коньяком:

– Слушай, Михай! А ведь это мысль… сберкассу взять!

– Слышь, Боря, – полусонно уставился я на него, – я что-то не пойму, ты или перепил, или не допил?!!

– Да причем здесь это! – взял он меня за руку. – Ты не понимаешь… Ведь это судьба! Судьба, Михай! Ну ты подумай… Ведь этот крендель Петро не просто так сел к нам!

– Конечно, нет, – согласился я. – Сейчас на первой станции сойдем, догоним его, а там сберкассу и возьмем! Вместе с его Дуськой-заразой! И, если нам повезет, вместо «вышака» этак по пятнахе получим! Ну а потом, я думаю, поймем, что он к нам в вагон сел не зря.

– Ты не смейся, Михай, не смейся! – не обиделся он. – Пойми! Жизнь проходит, как этот курьерский! Сколько тебе? А?!! А мне?!! А я ведь старше тебя. Ты никогда не задумывался, что нас впереди ждет? Молчишь! Я скажу тебе, если ты еще не задумывался! Нары, параша, да нищая старость, если повезет дожить до нее. Пойми же, дурачок,.. ну не просто так этот Петро сел! Он ведь мысль подкинул! Я давно о стоящем деле думал. Чтобы раз… и в дамки! Это шанс у судьбы выиграть!

– У судьбы, Боря, – слазя с полки, усмехнулся я, – можно только досок на гроб выиграть, да и то если она подыграет.

– Досок на гроб мы и без этого можем выиграть, – взлохматил он свои волосы.

– Ну ты подумай! Ну будем мы, как два кузнечика прыгать, хаты выставляя, а дальше что?!! Вновь нары и параша, как я говорил… Понимаешь, Михай! Ну не бывает таких фартовых, чтобы при нашем деле вновь не сели. Не бывает! – выпил он залпом стакан минералки. – А если ты и впрямь фартовый, и не сядешь на кичу годков этак через пять, то тебя свои непременно спросят, рассказать как так… А там и на ножи поставить могут. Замкнутый круг, одним словом! А здесь деньги, Михай! Очень большие деньги!

– И это государственные деньги, Боря, – закурил я. – И за них государство нам в момент головы посрывает, как огурцы с грядки.

– Не посрывает, если все продумаем как надо! – не унимался он. – Брать сберкассу надо где-нибудь на периферии. Где крупные колхозы или комплексы имеются. Там годами одно и то же! Расслабуха! Там что магазины, что почты гвоздем открыть можно. Взять можно как цок-нахапок!

– Сказать, Боря, проще, чем сделать, – возразил я. – Там все друг друга знают. Засветиться – раз плюнуть. Да и когда деньги завозят, надо знать… Так что успокойся.

– Узнаем, Михай, узнаем! Лиха беда – начало! У нас в стране везде одинаково работягам бабло выдают. День-два, туда-обратно – высчитаем. Ты прикинь, если возьмем… На сколько лет нам тогда этих их получек хватит?!! Главное – не светиться сразу. А там домик на юге купить и тихо поживать-доживать.

– Я же тебе говорю, Боря, – зевнув, посмотрел я на него, – с твоим домиком на «вышак» в момент можно раскрутиться.

– Не понтуйся, брат! – похлопал он меня по плечу. – Кто не рискует, тот не пьет армянский коньяк!

– Как бы не захлебнуться в этом твоем коньяке, – поднялся я. – Пойду проветрюсь, а ты допивай свой коньяк, бери свою сберкассу и ложись-ка лучше спать.

– «Ничего, прорвемся!», как сказал один танкист, забыв снять с шалавы колготки! – тихо засмеялся он.

Не ответив ему, я вышел из купе.

Так, под стук колес, появилась мысль о краже сберкассы. Вначале она казалась чем-то нереальным, но постепенно обволакиваясь действиями, словно коконом, становилась все более и более материальной.

Наш выбор пал на один близлежащий к городу крупный совхоз. Да, сказать действительно было легче, чем сделать. Дело было серьезное и забирало много времени и сил. Боря, а потом и я побывали там, осматриваясь на местности.

«Настоящие художники, – шутил он, – недаром на местность выезжают… На пленэр! А мы чем хуже? Мы ведь тоже в некотором роде художники!»

Вопросов возникало много, и мы, как два полководца, споря и доказывая друг другу, постепенно решали их. Самым слабым местом в нашем плане была сигнализация, и с этим нельзя было не считаться. Но Боря, не унывая, весело подбадривал меня: «Не боись, Михай! Кто хочет, тот всегда найдет! Скоро «спец» по сигналке прибудет, и вроде все!»

«Спец» по сигналке мне не понравился. Это был нахальный малый со смазливым лицом и с холодным, крысиным выражением в белесых глазах.

«Знаешь, Михай! – когда я сказал о том Боре, вспыхнул он. – Мне его один серьезный человек рекомендовал! И мы с ним не свататься идем. Его дело телячье: отключить, включить сигнализацию, получить свою долю и адью, – и, посмотрев мне в глаза, серьезно добавил: – Главное, Михай, чтобы он свое дело хорошо знал».

«Спец» по сигналке по кличке Гуня дело свое знал…

Сберкассу мы взяли без особых осложнений насупившейся перед дождем ночью. Денег было конечно не так, как мы рассчитывали, но тоже очень много.

«Видать, Петро и здесь свою зарплату, успел получить! – свистящим шепотом нервно пошутил Боря, упаковывая под равнодушное тиканье ходиков тугие пачки купюр в большой рюкзак. – Ничего!!! Нам и этого с лихвой хватит!» – похлопал он по тугому рюкзаку, как по животу поросенка.

Выскользнув через черный ход, мы под полусонный лай собак, спотыкаясь в темноте, рванули через небольшой проулок. Преодолев его, как солдаты на марше, мы, проскочив луг, нырнули в лесок к припрятанному там автомобилю. В тоже время небо, слабо блеснув далекой молнией, хлынуло дождем.

– Вот и Бог нам помогает! – улаживая рюкзак в багажник, поднял Боря голову вверх, подставив свое лицо под холодные струи дождя.

– Сейчас главное – в грязи не забуриться, да на пост не нарваться! – усаживаясь за руль, нервно закурил Гуня.

– Не каркай! – оборвал я его.

Не ответив, он зыркнул в мою сторону и, заведя автомобиль, вырулил на дорогу.

Под проливным дождем, пропетляв по проселкам, мы вырулили на трассу и благополучно ушли.

Взяли меня ровно через месяц, как в песне: «Открылась дверь, и сонного подняли…»

Арест для любого человека – это, прежде всего, страх. И это не только страх перед наказанием. И это не только застывшие от тоски глаза мамы. И это не только косые взгляды соседей, с нездоровым любопытством перешептывающихся у подъезда. Одна мысль о том, что тебя, еще совсем недавно свободного, сажают в клетку, способна разорвать твою душу на части, как взрыв тело.

«Самое главное в нашей «творческой» жизни – это даже не суд, а арест, – как-то сказал мне Боря. – В любой момент, Михай, надо быть готовым к аресту… Это здесь… – обвел он взглядом обтянутый колючкой периметр зоны, – все задним числом самые умные сидят. Менты тоже далеко не фраера и не дурней нас, «умных»! У них в руках дубина, называемая «Закон»! А это сила, которая может так размазать, что мало не покажется! Хороший следак знает, что человек в момент ареста испытывает… И потому в первые дни старается чем угодно и как угодно выбить из него показания. Он, Михай, знает, – с тоской посмотрел он на курлыкающий над зоной клин журавлей, – что это потом человек опомнится и вместо своих эмоций начнет думать своей головой… Но пока начнет думать, смотришь, а дров уже «накосил»! Слово, оно ведь, что птица вольная, – вздохнул он. – Ляпнешь, и тю-тю! Потому иногда не вредно подумать о том, что следаку гнать будешь».

Невольная Борина наука не прошла для меня бесследно. Словно предчувствуя, я, как неоканчивающийся фильм, все крутил и крутил в голове сцену своего ареста. Но думки думками, а реальность – это реальность. Мой арест и особенно следствие были для меня очень нелегкими. Следователь волк был матерый и не верил ни единому моему слову. Все мои изощрения о том, что сберкассу я брал один, что все деньги я проиграл в карты на юге, что тех, с кем играл, не знаю и не помню, вызывали у него лишь сарказм. Но по тому, как начинались первые допросы, я хорошо понимал одно. У следователя на руках было лишь то, что было: отпечаток моего большого пальца, неосторожно оставленный мной на дверце сейфа через лопнувшую перчатку, да показание случайного свидетеля, заметившего лишь одного человека, уходившего в ту ночь от сберкассы по проулку.

Я понимал и еще одно: если бы взяли Сухого или Гуню, то нас бы уже свели лбами, мордуя очными ставками. Но по тому, что их не было, и по появлявшемуся у следователя едва заметному нервозу, я уже точно знал, что взяли лишь одного меня, и потому я мог позволить себе некую импровизацию. Сдавать подельников, накручивая себе срок, было идиотизмом. Вся эта лабуда о «чистосердечном» была не для меня. И, как стойкий оловянный солдатик, плывущий на бумажном кораблике через пытающееся утянуть меня в пучину бумажное море, я, держась своих первоначальных показаний, успешно обходил закидухи и уловки следователя, как коварные рифы. От его участливого «чистосердечного признания» и подсадных стукачей, так называемых «наседок», мы быстро скатились до побоев, ну а от побоев чуть ли не до издевательств. Но следователю никоим образом так и не удалось расчувствовать меня. Я был уже не мальчик, и за моими плечами была уже хорошая школа, и в той школе я был не последний ученик.

Перепробовав «классические методы» допросов и запугиваний, он, не выдержав, кинул меня в камеру к отморозкам. Я прекрасно понимал, что эта мразь хочет со мной сделать, и приготовился к самому худшему. Но его мечты не оправдались и здесь. Больше к моему удивлению, чем к его разочарованию, так называемые «шерстяные» меня почему-то не тронули. А вскоре у меня появился и новый адвокат. И это был уже не казенный продажный адвокатишка, работающий под ментами, а серьезный и достаточно известный в своих кругах человек. И хотя я не верил и ему, мне стало несколько полегче. А вскоре сменили следователя, и дело мое пошло быстрее. Затем прошел суд, который и огласил мне приговор.

Мне вынесли почти максимальный срок, но, как бы там ни было, «вышку», на которую меня раскручивали, мне не дали. Впереди у меня была жизнь, и, какой бы она ни была, она несла, пусть маленькую, но все-таки надежду. Попав в лагерь, о Сухом я с тех пор ничего не слыхал.

И вот теперь, сидя напротив друг друга и вспоминая прошлое, мы невольно старались даже не приближаться к воспоминаниям о сберкассе. Смотря на Борю, я видел, как он постарел и осунулся. Жизнь если и не поломала его, то что-то явно согнула в нем.

Слушая его, я понимал, что после стольких лет разлуки ко мне он пришел не просто так… Не просто! Но я не выпытывал его, ожидая, когда он все скажет мне сам.

– Хочу я тебя, Михай, об одном одолжении попросить… – неловко помявшись, наконец, сказал он. – Ствол мне нужен…

– На кой он тебе?!! – внимательно посмотрев ему в глаза, тихо спросил я, наливая спиртное в стопки.

– Счет мне кой-кому выставить надо, – не отводя от меня пристального взгляда, спокойно ответил он.

– И кто этот счастливчик, если не секрет? – пригубил я тетин Пашин «каняк».

– Слон!

Покрутив свою стопку в руке, он выпил.

– Слон?!! Н-да! – скривился я, побарабанив пальцем по столу. – Это становится уже интересно!

Боря, не ответив, ковырял вилкой в остывшей картошке, а я, стараясь унять хоровод своих мыслей, замолчал, чувствуя, как у меня под ложечкой нехорошо засосало.

– Ну как, поможешь?!! – нарушил Сухой наше какое-то паскудное молчание.

– Одной волыной Слона не завалить, Боря. Он всегда со своим кодлом ходит. А это опасно, – поморщился я. – Если я правильно вкуриваю, о каком «Слоне» идет речь.

– Ты меня правильно понимаешь, Михай, – прищурился он и осторожно, словно боясь согнуть вилку, положил ее на стол. – Правильно!

– Их там, кажется, три «брата-акробата»? – пристально посмотрел я на него.

– Вот потому я и пришел к тебе, как… как к старому корешу, – кивнул Боря, и голос его при этом слегка дрогнул. – «Стечкин» мне, Михай, нужен… Ну и, если можно, «яблочко» одно! На второе рук не хватит, – серьезно посмотрел он на меня. – Помоги, брат! По своим каналам я все это не сразу надыбаю… Да и засветиться могу раньше, чем надыбаю.

Промолчав, я закурил.

– Я понимаю, Михай! Все понимаю! – торопливо заговорил он, словно боясь остановиться. – Ты тогда все на себя взял… За всех «паровозом» потянул!

– Взял, не взял, какая теперь разница? – вяло махнул я рукой. – Наверное, так надо было.

– Дело не в том, как надо было. Не в том! – чуть приподнявшись, остановил он меня жестом. – Прошу, выслушай! Не тормози меня!.. Я все эти долгие годы хотел увидеть тебя и поговорить. Долгие годы хотел и боялся этого разговора нашего! Но лучше поздно, чем никогда! Ты для меня, оказывается, был единственным другом! Единственным, кому я полностью доверял! Но тогда все пошло как-то не так! Все не так!!! Будь они прокляты те деньги! Этому выродку Гуне, видать, мало доли его показалось! Вот он и потянул их из схрона! Ничего не оставил гнида! А тут узнаю, что тебя взяли!.. Испугался я!.. Запаниковал!

– Слушай, Боря, зачем ворошить то, что быльем поросло? Да Бог с теми деньгами. Забыли!

– Не поросло, Михай!!! Не поросло! Это, как ты говоришь, «былье» совесть моя пропахивает! И еще как пропахивает! Я в жизни своей много чего не так делал, но крысой никогда не был и корешей своих никогда не кидал! А он, Михай, все потянул! – со злобой повторил он. – Как только узнал, гнида?!. Но нашел я его! По «сочам» травил он с шалавами наше бабло, мразь! Видит Бог, по-хорошему я хотел… – дрогнул его голос.

– А он давай гнать да на бас брать: «Мол, кореша своего спроси!» Да что там говорить! – вновь налил он себе. – Рыпнулся он тогда на меня, да, видно, не рассчитал… Пришил я его!!! Кровь на себя взял!!! – выпил он залпом. – А вскоре и сам загремел. На хате одной засыпался! Ну и поволокло меня, как по кочкам… Фарт как отвернулся! А когда откинулся… А-а! – махнул он рукой.

– Устал я, Михай! От всего устал. С чего встал, на то и сел… Вернулся я в родительский дом. Мать к тому времени уже умерла, а из родных сеструха Зойка одна… Ты знаешь ее. Да племянница Настя. Они недалеко жили. Ну и стал я Зойке помогать на ее рынке. Сначала вроде не в жилу было, но потом вроде и ничего. Вроде налаживаться жизнь начала. Я даже женщину себе нашел! Жениться думал… – усмехнулся он.

– Да не так сталося, как гадалося! Вот тут-то и объявился Слон с братьями. Вначале вроде мягко стелили, да жестко потом всем спать стало. Пыхнул как-то наш рынок синим пламенем! Сварные, мол, варили… Но шила-то в мешке не утаишь. Люди чуяли, чьих рук это дело. Да не пойман – не вор. А вскоре братки и вовсе прихватили рынок с потрохами. Ну а потом стали павильоны ставить да с людей шкуры драть. Встретился я тогда с человеком одним. С Ваней Печорой! Слыхал, небось?!!

Я молча кивнул.

– Ваня Печора вроде и был прошляк, но в свое время авторитетом серьезным слыл, – торопливо продолжал говорить Боря. – И, хотя от дел он тогда уже и отошел, понятиям своим человеческим не изменял. Ну вот Печора и свел меня тогда с одним жучарой! По понятиям тот был вроде как из фраеров честных, хотя и жид! Этот маланец, видно, по самое не хочу чем-то Печоре обязан был. Я как понял, Ваня его для таких дел и держал: сильно «вумных» бедными делать. В общем, прокрутили мы тогда дельце одно, ну и выставили Слона на хорошие бабки. Втачали тому пару цистерн с водой, как за спирт, да три вагона с воздухом на закусь в придачу! На счет того, как кого обмахать, голова у того жидка работала, как котел у паровоза!.. Печора… он ведь с фраерами дел никогда не имел. После того жидок с долей своей сразу слинял, а мы с Ваней остались…

Боря, кашлянув, закурил.

– Все вроде чисто было сработано, да, видно, не рассчитали мы тяг Слона… В общем, замордовали они Печору! Зверски замордовали!!! Я, что греха таить, грешным делом, подумал, что и мне каюк!!! И до меня они дотянутся. Но бежать не стал… Не имел я права Зойку с Настей под нож ставить! Не имел. Я тогда, Михай, с жизнью попрощался, но, видно, не нам то решать. Все, слава Богу, обошлось! Ваня,.. пухом земля ему будет, – вздохнул Боря, перекрестившись, – никого не сдал! Крепкий был человек! И вечная память ему! Одним словом, Печора!!! Но знаешь, оно хоть и обошло мимо меня, но душу щемило. В тревоге жил,.. как в дурном сне… Словно чувствовал, что беда рядом ходит. Так оно и вышло! Настю нашу, – дрогнул его голос. – Убили Настю! Убили! Братец Слона… Младший… Эдик! Он с двумя дружками!

Боря вновь налил себе и, одним глотком выпив, закашлялся.

– Изнасиловали гаденыши, а затем, – голос его засипел, – утопили! Живую еще утопили!.. Зойка, как узнала… А-а!.. Что там говорить!.. Они не только Настю утопили. Они жизнь нашу оставшуюся в слезах утопили!.. Кусок сердца живьем… из груди вырвали!!! – ударил он себя по груди. – Настя для нас лучиком света была в жизни нашей постылой. Зойка души в ней не чаяла. Выучить Настю все хотела, коль сама не смогла. Выучили!!!

Закурив, Боря замолчал. Закурил и я, не зная, что сказать. Так мы молча курили, и лишь тихий шорох листвы нарушал наше молчание. Теплое чувство, смешанное с состраданием к Боре, его сестре Зойке, которую в далекой своей юности я хорошо знал, и к ее несчастной дочери Насте, которую я никогда не видел, стало наполнять меня. Я молча смотрел, как легкий сигаретный дымок, поднимаясь над нами, бесследно исчезая, растворялся в теплом осеннем небе. Растворялся, как когда-то растворилась, словно ее и не было вовсе, полная призрачных надежд и наша молодость:

…А на югах ах ласковое море!

А на югах ах не бывает горя!

И солнце светит лишь для нас с тобой!

Швейцаром кла-а-аняется-я месяц зо-ло-той!

Да, наша молодость ушла, и нет ей возврата! Но, уходя, она, наверное, навсегда оставляет в любом из нас что-то хорошее.

– А ты не связываешь смерть Насти с вашим кидаловом? – нарушил я молчание.

Боря, словно отгоняя дурман воспоминаний, покачал головой:

– Не думаю! Слон бы мне, как и Ване, горло перерезал, и кранты. Он бы не тянул! Он в таких делах никогда не тянул! А Ваня ему ничего не сказал. Ну, а до жидка они, видать, не дотянулись. Жидок – жук майский еще тот! Н-е-ет, не думаю. Настя девочка видная была, и, видать, случайно попалась на глаза этому нелюдю Эдику, – вновь засипел его голос. – Этот гнида не одну девчонку испоганил. Любит, гаденыш, «сладкое». Ведет себя нагло, паскуда, как колымский педераст! За спинами братьев прикрывается, мразь! А после того… сразу на родину сбежал с дружками. Долго его не было! А поутихло – вновь объявился… По его делу… одного несчастного притянули менты. Видать, заставили взять все на себя. А в камере тот и удавился. Вроде бы как сам. Фуфло прогнали, мол, совесть замучила. Вот и все…

Боря взял бутылку, налил в рюмки и, поводив горлышком бутылки о край своей рюмки, вновь спросил:

– Так как… Поможешь?!!

– Ты не возьмешь, Боря, Слона на цок-нахопок. Не тот случай. Не уйдешь… – помолчав, ответил я.

Боря грустно улыбнулся:

– Еще помнишь! – и, поведя плечами, тряхнул головой: – А я и не думаю, Михай, уходить! Я на них на таран пойду! Как Гастелло!.. Не боюсь я! Устал я бояться. Ведь всю жизнь свою только и делал, что боялся. Всю жизнь!

Он залпом опрокинул рюмку и, не поморщившись, поставил ее на стол.

– Поверь мне, это не пьяный базар. Я, Михай, как Настю схоронили, даже пьянеть перестал. Не берет она меня, – кивнул он в сторону бутылки. – Видать, и отпился. Ты знаешь, разменял я свою жизнь, как золотой червонец на мелкие гроши, а их распылил пылью невидимой. Ничего не осталось у меня, кроме усталости в душе… Так чего мне бояться?.. Нечего мне бояться! Ты знаешь, – улыбнулся он своей некогда обворожительной улыбкой, и его глаза вспыхнули былым задором, – я только сейчас, наверное, и понял, что человек начинает жить по-настоящему только тогда, когда перестает бояться. Страх человека, как путами, вяжет, и, когда рвешь эти путы, только тогда и жить начинаешь. Ну как, Сашок, поможешь?!! – неожиданно назвал он меня по имени.

– Подумать, Боря, надо! Подумать! – вздохнул я, но в глубине души у меня заныло от предчувствия нехорошего.

Я уже знал, что не смогу отказать ему.

– Подумать… Не все так просто. Не все!.. Знаешь, что… давай через неделю встретимся. Найдешь меня.

Боря посмотрел мне в глаза и с благодарностью сказал:

– Спасибо, Сашок!

Закурив, я улыбнулся ему в ответ.

Зашуршав сумкой, Боря достал из нее толстый сверток, завернутый в газету, и положил его передо мной на стол.

– Не подумай, что тянул до последнего, ожидая, что скажешь мне… Доля это твоя… И не перебивай меня. Я не возьму это назад! Можешь их выкинуть, но я не возьму… Когда тебя взяли, – вновь торопливо заговорил он, – меня тоже менты проверяли… Но у меня алиби было железное! Помнишь Дину?.. Умная баба была… И меня любила! – вздохнул он. – Она меня и отмазала. Они, видать, проверяли всех, кто с тобой рядом мог быть. А мы то и срок тянули с тобой по одной статье, и шконки наши на зоне рядом были, и откинулись вместе… Струхнул, в общем, я, но и здесь обошлось! А потом я к хорошим людям обратился и перетер с ними о тебе… Ну они и помогли… Помнишь Шакала в «пресс-хате»? Так это ему тогда с воли шепнули, что если хоть один волос с головы твоей упадет, то его брательника опустят на зоне в петушатню, и ему самому кранты будут да вместе с вилами – не спрыгнет! Да и с адвокатом они же помогли!.. Уважали! Мне, Сашок, знаешь, как совесть жгли деньги эти! Не мог я без них тебе на глаза появиться. Не мог!.. Я понимаю, что это далеко не все, но честно тебе скажу, больше я вряд ли смогу отдать.

Лежа ночью в кровати, я долго не мог уснуть. Тревога изнутри все сосала и сосала меня. Слон это серьезно, и мне прежде надо было поговорить с Варравой. Что он мне скажет, я догадывался, но не поговорить с ним я не мог. «Да-а!.. А может?.. Может!.. Что может?!! Что! Ты же знаешь, что не сможешь отказать!» – нервно подумал я, и вновь моя жизнь закачалась, как под ногами кочка на болоте. Закурив, я молча смотрел в окно, и вдруг мой взгляд наткнулся на чуть наклоненный рогаликом месяц: «…Швейцаром кланяется месяц золотой!»

«Швейцаром! Тьфу!» – со злостью сплюнул я и, затушив сигарету, резко задернув штору, укрылся с головой одеялом.

– 14 -

Серьезный разговор

Внимательно выслушав меня, Варрава, отхлебнув из кружки чифира, закурил, подвинув пачку сигарет ко мне.

– Знаешь, Михай, что я тебе скажу… Не нравится мне все это. Я не считаю, что тебе, а следовательно, и нам стоит подписываться на это. Я слышал об этой истории. Тебе твой Сухой, кстати, не говорил, что Слон тех двоих, что были с его ублюдком-братом, утопил? Так сказать, концы в воду. Молчишь? Значит, не говорил. Неужели не знает?!! А я вот знаю! Но речь сейчас не о том… не о том, Михай! Я внимательно слушал тебя. А теперь ты меня послушай и не перебивай! Вот ты говоришь о нем: «Были, был…» Пойми меня правильно, «был» – это все прошлое, – приподнял он свою руку. – Прошлое, Михай! Человек не может жить прошлыми заслугами. Не бывает так у людей, что ты что-то сделаешь, и тебе это будут помнить вечно. Человеку надо постоянно доказывать, – поднял он указательный палец вверх, – своими новыми делами, кто он и чего стоит! Доказывать свое я! Постоянно доказывать! Не мне тебе говорить, что и коронованных развенчивали за их дела и не только развенчивали. А и на ножи ставили. Ты что, думаешь, если бы я сейчас ничего не делал, мне все на подносе подносили? Не-е-т! Не подносили. А подносят, потому что боятся! А если боятся, значит, уважают! И ты, если бы ничего не делал, не сидел бы здесь! А твой бывший подельник, – сделав ударение на «бывший», продолжал Варрава, – какими такими делами доказал? А?!! Ну вот ты тогда сберкассу на себя взял! Хотя копали под тебя, я знаю, серьезно. Серьезно? – внимательно посмотрев на меня, спросил Варрава. – Опять молчишь! Так я повторюсь. Серьезно! Очень серьезно! Ты тогда все правильно сделал! За групповуху мог бы и «вышак» себе заработать. Но ты тогда ни своего Сухого, ни того другого не сдал. Ну и что?!! Сильно они тебя подогревали, когда ты на зону пошел за них срок мотать?!! А когда откинулся, сколько уже прошло?!! А?!! Сечешь, о чем я базарю? Почему не нашел тебя сразу и не поговорил с тобой чисто по-человечески? Он что, не знал, что ты откинулся? Все, кому надо знали, а он не знал!

Взглянув на Варраву, я, взяв из пачки сигарету, закурил.

– Кури, кури, Михай! – улыбнулся Варрава. – Успокаивай нервы! – и, снова отхлебнув з своей кружки, продолжил: – А не нашел тебя, потому что не искал. А не искал, потому что на тот момент у него все вроде и ничего было. А как жареный петух клюнул, он тебя живо вспомнил и нашел! Волына ему понадобилась, – сухо проговорил Варрава.

– Ему не волына понадобилась, а кровь наша! На чужом горбу в рай въехать хочет дружок твой бывший. Знал, что не откажешь ты ему. Я давно, Михай, приглядываюсь к тебе. Давно! И вижу, прав «крестный» наш был насчет тебя, и я рад, что и сам не ошибся в тебе. Когда ты берешься за что-то, я спокоен. Почти спокоен, – добавил он. – Вот и сейчас ты пришел ко мне поговорить, а не начал через понты голимые коники мочить, как некоторые недоумки. Все правильно! В одной лодке плывем и тонуть, если не дай Бог что, вместе будем. Понимаешь, Михай, ты не обижайся, что скажу тебе… – протянув ко мне свою руку, похлопал он меня по запястью. – Ты, как солдат: видишь лишь свой окоп и тебе не совсем понятны действия командира. Но, понимаешь,.. командир имеет более ясную картину… Информации у него поболе. Я то скажу тебе, что Слон мне… очень далеко не симпатичен… Да и не только мне! Когда появился, тише воды был, «апельсин» липовый. А потом потихоньку борзеть начал. У нас с ним еще до тебя непонятки были. На круг пришлось вызывать. Вроде утих. А сейчас забурел да зажирел и вновь борзеть стал! Связи появились среди чинуш. А те, кто им больше и жирнее даст, тем и служат… Крысы продажные! Ну, не мне тебе говорить, – посмотрел на меня Варрава. – Но дает… пусть дает. Но ты же, Михай, сам в курсе, что он на нашу территорию влазить начинает. Это прощупывает он нас!

Варрава хлопнул по столу.

– Прощупывает!!! Смотрит, как поведем себя! Смотрит, что делать будем! Зарываться начал!!! – зазвенел его голос. – Я не успел тебе еще сказать, но, раз пошел такой разговор, скажу. Я через десять дней «стрелку» ему забил. Будем разговаривать с «хорошим» человеком. Война, сам знаешь… Помнишь, как сам говорил, «последний довод». Серьезные разборки – это, в первую очередь, кровь людская и расходы… Очень большие расходы! Восток, Михай, – посмотрел он на меня, – дело тонкое… Ну а где тонко, там и рвется!

– Ну и как мне с Сухим быть?!! – смял я в пепельнице окурок. – Он же мне жизнь спас.

– Опять ты за свое! Знаешь, что мне в тебе даже не нравится, а интересно?!! – внимательно посмотрел на меня Варрава. – Ты вроде жизнью жеванный, но нет-нет, и вдруг мальчишка в тебе раз и мелькнет, словно в окно выглянет.

– Это мой «Романтический юноша», – усмехнулся я и, увидав непонимание в его глазах, добавил: – Может, когда-нибудь расскажу!

– Я рад, – по-кошачьи мягко прошелся по комнате Варрава, – что мы поняли друг друга! Я, Михай, сердцем чувствую, что-то серьезное надвигается… А мне преданные и умные люди нужны. А то, что тебя твой, как его, Сухой в разборке спас, так что из того?!! Ты его за то годами жизни его вольной отблагодарил. И годами, – ткнул он пальцем в мою сторону, – своими заплатил за то! А это очень дорогого стоит! Так что, Михай, никому ты не должен по этому раскладу. Никому! И не забивай себе голову. Поверь! Тебе сейчас эти напряги нужны, как кобелю лишняя блоха на холке. А ему скажи,.. – скривил он губы. – …В общем, потяни до «стрелки», а там посмотрим, что будет.

– 15 -

Облака над рекой

Варрава забил «стрелку» Слону в девять часов утра в понедельник на городском пляже. Мы приехали за полчаса до встречи на четырех машинах и, поставив их веером, вышли из салонов, оставив водителей на местах.

Погода была теплая и сухая. Осень только начиналась, но пляжный сезон уже окончился, и пляж был пустынным. Лишь небольшая стайка уток серыми пятнышками качалась на темной, в зеленых рясках, воде. В бледном небе над нами плыли размывчатые белесые облака, и неяркие солнечные лучи, золотистыми паутинками пробиваясь сквозь них, отражались на темной воде красивой вуалью.

Варрава потянулся и, оглядевшись по сторонам, медленно пошел к реке.

Мы с Бэдей молча двинулись за ним. Наши люди, изредка тихо переговариваясь меж собой, остались стоять у машин.

«Как на поминках! – при взгляде на их темные фигуры непроизвольно мелькнула у меня мысль. – Только покойника не хватает».

Приблизившись к реке, Варрава остановился у самой кромки воды. В черном легком плаще, с седыми волосами и крючковатым хищным носом, он был похож на ворона. Было тихо, и лишь шепот мелких волн, набегающих на песчаный берег, да редкое кряканье уток нарушало эту тишину. Запах листьев, доносившийся к нам легким ветерком, смешиваясь с запахом воды, пьянил. Так, в молчании, мы простояли несколько минут.

– Красиво, – тихим голосом, словно боясь разбудить спящего, нарушил молчание Варрава. – Красиво и спокойно! Так было и до нас, так будет и после нас… Так же красиво и спокойно.

Бэдя, скривившись, недоумевая, взглянул на реку, затем на нас с Варравой и снова скривился. Перехватив взглядом его недоумение, я внутренне усмехнулся.

Варрава достал сигарету и, щелкнув зажигалкой, с удовольствием затянулся:

– У нас рядом с деревней, – оживился его голос, – бор рос! Сосновый. Сосны… во-о! – развел он руками. – Огромные! Корабельные! С красновато-рыжей корой… Я мальчишкой любил бегать туда, к ним. Лягу, бывало, под сосной на мох и смотрю в небо… А там… облака плывут!!!

Варрава прищурившись, словно сравнивая, бросил взгляд в небо.

– Не-е-т! Не такие! А плотные, кудрявые и белые, как паруса.

Что-то мальчишески хвастливое промелькнуло в его голосе.

– А ветер сосну колышет, и она поскрипывает, ну точно мачта… И мне казалось, что я стою на палубе парусника и плыву вместе с облаками в далекие страны! Н-да! Мечты, мечты… Я ведь мечтал стать капитаном дальнего плавания… Да не сложилось… – с тихой грустью замолчал он.

– А я пацаном хотел гонщиком быть! – гыкнул Бэдя и осекся под взглядом Варравы.

– А ты, Михай, кем в детстве хотел стать? – не глядя на меня, спросил Варрава.

Я вспомнил наш дом, маму, и мне стало тоскливо. Мне не хотелось никого пускать в свои воспоминания. Никого!

– У нас во дворе не было соснового бора, а росли лишь тополя. И я не помню неба, Варрава, – ушел я от ответа.

– Облака, облака… – бросив равнодушный взгляд вверх, пробурчал себе под нос Бэдя. – Чи не облака!

– Что ты там бухтишь, «гонщик»?!! – не оборачивая головы, спросил его Варрава. – Неужели тебя… все это не волнует?!! – кивнул он головой в сторону реки.

– А че тут волноваться? – равнодушно пожал тот плечами. – Вот у нас на Енисее рыбалка! А это… – подкурив сигарету, Бэдя небрежно махнул рукой, замолчав.

Варрава недовольно промолчал и, бросив свой окурок себе под ноги, носком лакированного туфля глубоко вдавил его в песок.

– Нет! Красиво! – не выдержав, снова через время повторил он. – Красиво и тихо. Даже не хочется нарушать тишину эту базарами нашими.

– А мы, я думаю, ее не нарушим, – сбрасывая с себя блаженное оцепенение, сказал я ему. – Мне кажется, они не приедут.

– Креститься, Михай, надо, если кажется! – недовольно ответил Варрава. – Я не думаю, что он проигнорирует встречу. Не в его это интересах. Он прибежать должен!

Я промолчал, не ответив ему. Мне было глубоко плевать на все это. Мне почему-то захотелось спать – шепот реки убаюкивал меня.

Бэдя, посмотрев на нас, бросил взгляд на свои часы.

– Что ты все на свои куранты смотришь?!! – заметив это, взвился Варрава. – Сам вижу, что пора им подтянуться! – и, оглянувшись на наших людей, явно томившихся от ожидания, раздражаясь, достал новую сигарету.

– Че ты, Варрава?!! – переглянувшись со мной, обиженно посмотрел на него Бэдя. – «Куранты»! Михай прав! Забили эти «впопуассы» на нас вместе со «стрелкой» свой большой и черный…

Варрава ничего не ответил ему и, щелкнув зажигалкой, подкурил сигарету, наблюдая за плавающими утками.

Так в молчании мы простояли еще несколько минут. Докурив сигарету, Варрава сильным щелчком выщелкнул окурок в сторону плавающих уток и, взглянув на свои часы, зловеще прошипел:

– Ну что же! Каждому свое! Снимай снайпера, Михай… Уезжаем! Хватит судьбу дрючить!

Так же, кавалькадой, мы возвращались назад в город. Всю дорогу Варрава молчал, и только когда мы подъехали к его дому, повернувшись ко мне, заинтересованно спросил:

– Как кореша-то твоего девчушку звали?

– Настя.

– Настя! – эхом повторил он. – Красивое имя… – и, чуть помедлив, добавил: – Я так думаю.... Помочь твоему корешу надо. Займешься?!!

– Я уже занялся, – не сдержался я.

Варрава внимательно посмотрел на меня и, ничего не сказав, протянул мне свою сухую холодную руку. Крепко пожав мне ладонь, он посмотрел мне в глаза и спокойно сказал:

– Завтра заедь. Обмозгуем.

В его словах и жесте мне послышалось повелительное «Фас!»

– 16 -

Загулявший Амур

Мы переодевались ранним утром на окраине заброшенного полуразвалившегося поселка в забытой Богом хибарке. Слабые лучи бледного рассвета едва пробивались через подслеповатые оконца с болтающимися на них зашмыганными занавесками. Одежда, купленная на блошиных рынках, несвежей кучей была свалена в углу, и каждый выхватывал и надевал то, что приглянется. Бэдя, не участвовавший в переодевании, сидя на продавленной кушетке, заряжал диск ППШ, и, видимо, считая патроны, при этом медленно шевелил губами. Оружие, опробованное нами три дня назад в старом карьере, подогнал Варрава.

Переодевались молча, и только шорох одежды, человеческое посапывание да тихий скрип сжимаемой пружины магазина нарушали тишину. Отбрасываемые фонарем, наши тени метались по стенам и потолку комнаты, словно исполняя какой-то дикий ритуальный танец.

Первым переоделся Кислый. Зашнуровав убитые жизнью боты и надев засаленный армейский ватник с полуистертой на спине надписью «Дубленка», он медленно подошел к вмазанному в стену зеркалу. Затем, чуть пригнувшись, он, заглянув в него, поправил на голове похожую на большой блин фуражку. В полутемном желтовато-облезшем и засиженным многими поколениями мух зеркале отразилось приятное юношеское лицо с большими грустными глазами и волнистыми светлыми прядями волос, выбивающимися из-под фуражки. В своем одеянии Кислый напоминал загулявшего Амура, растерявшего лук со стрелами. Видимо, оставшись довольным своим видом, он, засунув руки в карманы штанов, резко развернулся на истертых каблуках, и, нарочито пошатываясь, пройдясь по скрипучим половицам, гнусяво затянул:

«Всю-ю жиз-з-зь в тюрьма-а-х, ла-ги-ря-ях,

В стары-ых рваны-ы-х пра-ха-ря-ях,

А типе-е-рь а ма-а-ме я па-а-ю!»

– Ха-ха-ха! – ахнули нервным смехом Писарь с Рыжим.

Бедя, недовольно скосив в их сторону глаз, продолжал наполнять диск патронами.

– Да, Кислый, – возясь с пуговицами на ширинке, усмехнулся Боря Сухой, – в этом твоем прикиде с тебя колхозник, как из меня Шаляпин. Это даже самый тупой мент поймет.

Кислый, входя в роль, улыбаясь, вновь протянул:

«А гражданин на-чаль-ничек!

Да-а а-ат-пусти да-до-му нас.

Горбатили в кол-л-хози мы

На аграма-дном дизеле.

А нам ни-че не заплати-или,

Так мы «Ва-л-жану» стыбзили!»

– Га-га-га, го-го-го, – двумя гусаками вновь зашлись Лешик с Рыжим, вытирая слезы с глаз.

– Ну ты, Кислый… Даешь! – задыхаясь от смеха, выдавил Рыжий. – Н-ну… и рожа у тебя!

Кислый, скривив губу, непринужденно усмехнулся:

– На свою глянь! Твоя морда и мой зад из-за угла – точняк два бандита будут!

Ухнувший смех, казалось, вышибет оконца.

– Ну ты, Кислый… И конь с чем-то! – задыхаясь от душившего его смеха, процедил сквозь зубы, бросивший считать патроны, Бэдя.

Кислый, польщенный вниманием, победоносно улыбнулся.

– Конь с чем-то… – когда поутихла волна смеха, подмигнул я Кислому. – Прежде, чем цирк устраивать, ты лучше еще раз машину проверь.

– А че ее проверять, начальник! – все еще находясь в роли, продолжал Кислый.

– Машина – звэр… Шафер – кабэль! – поддерживая Кислого, вновь захохотал Рыжий.

Подойдя к Кислому, я тихо шепнул ему на ухо:

– Паша, если по твоей милости нас заметут, то Писарь в камере из тебя ремней нарежет, а твой корефан-хохотун, – скосил я глаза, указывая ему в сторону Рыжего, – ему ох как поможет! А я могу рядом и не оказаться…

Кислый серьезно посмотрел мне в лицо и, повернувшись, скрипнув дверью, что-то буркнул, выходя из комнаты.

– А ты, Рыжий, – обрывая веселье, сказал я, – хватит зубы сушить. Помоги Бэде волыны в сидор упаковывать.

Рыжий, скомкав улыбку, неприязненно взглянул на меня:

– А я, че, шнырь?!! Или сошка, а?!!

– Че?!! – вскочил как ужаленный Бэдя. – Ты че пропотел, меня вздумал за шестерку держать?!! Ты базар фильтруй, баклан! А не то я тебя в момент обиженным сделаю! Там, где я был, такие блатные, как ты, солому курили!

– Осади, Бэдя! – остановил я его. – Осади. Дело здесь, как я понимаю, не в тебе. Я вижу, Рыжий, видно, хочет масть поменять.

Рыжий, быстро зыркнув глазами, настороженно огляделся. Боковым зрением я видел, как Писарь с Борей, ожидая развязки, с любопытством наблюдали за нами. Взяв с кушетки пистолет, я неторопливо повернулся к Рыжему. Даже в полумраке я увидал, как посерела кожа его лица и искривился рот. Усмехнувшись, я, повернув пистолет рукояткой вперед, протянул его Рыжему.

– Ну что же, желание похвальное. На… Банкуй!

Еще недопонимая, он автоматически отвел руки чуть назад.

– На! – шагнул я к нему, протягивая пистолет. – Бери!

Рыжий криво усмехнувшись, выдавил:

– Да ладно! Ты че, Михай, шуток не догоняешь?!!

– Я шутки, Рыжий, понимаю больше, чем тебе кажется, – жестко оборвал я его. – Но со мной надо знать, когда шутить! И как шутить! Я тебе не шалашовка с рынка! И если ты считаешь, что тянешь на большее, у тебя есть шанс отличиться! Но ты, Рыжий, знаешь и то, что если что-то пойдет не так, Варрава живьем тебя похоронит! Потому делай то, что тебе я говорю! А если еще вздумаешь шутить со мной, пеняй на себя, – спокойно закончил я.

Рыжий, покорно кивнув, с видом побитой собаки подошел к Бэде, и я почувствовал, как атмосфера в комнате начала разряжаться. Бэдя, что-то бурча себе под нос, снова присел на скрипнувшую кушетку. Боря Сухой, одобряя мое поведение, незаметно мне подмигнул. И лишь Писарь, явно ожидавший большего, казалось, не был доволен финалом. Дальнейшие сборы мы уже заканчивали в полном молчании.

Когда все было готово, и наша разношерстная компания уселась в машину, Бэдя, распахнув выбеленные дождями светло-серые деревянные ворота, махнул нам рукой. По-собачьи зарычав двигателем, наша серо-буро-малиновая «Волга» резво двинулась с места. Пропрыгав по колдобинам пустынной улицы поселка, при въезде на шоссе мы, пропустив машину Бэди вперед, уверенно двинулись следом.

Ехали молча, говорить никому не хотелось, и, чем ближе мы приближались к цели, тем напряженней становилась атмосфера в салоне.

У меня предательски засосало под ложечкой, и тошнота, похожая на похмелье, стала подкатывать к горлу. Я не любил себя в такие минуты. Не любил то состояние, когда моя воля словно испарялась и появлялось чувство страха и тревоги. Когда готовишься к чему-то серьезному, то вначале кажется, что все это еще где-то далеко-далеко впереди. Что все это нереально. Что в любой момент ты еще можешь остановиться! Но в твоем подсознании уже тлеет чувство, что ты не властен что-либо изменить! Что уже не ты руководишь собой, а кто-то невидимый ведет тебя. И чем ближе развязка, тем тревожнее становится тебе. И постепенно в тебе возникает ощущение того, что ты как бы переходишь в некий нереальный мир. Ты спишь, ешь, ходишь по улицам, общаешься с людьми, но ты находишься уже совсем в другом измерении, куда нельзя войти постороннему и откуда уже нельзя выйти тебе. И чем дольше ты находишься в подобном состоянии, тем тревожней становится ожидание развязки. Это выматывает тебя и хочется, чтобы все быстрее закончилось: что будет, то будет. Хочется, чтобы сжатая в тебе до предела, до душевной боли, пружина распрямилась, освобождая твою энергию. Освобождая тебя! Хочется этого так сильно, как погибающему от жажды – воды.

«Скоро напьешься, скоро напьешься! – пульсировала во мне тревожная мысль. – Под завязку напьешься! Но только бы не сорвалось! Только бы не сорвалось! Только бы не сначала!»

Осведомитель Варравы должен был находиться в кафе за карточным столом до утра. И если все сложится, как надо, то он, уезжая из кафе в город, должен был на развилке поставить знак «Проезд запрещен». Я смотрел на Бэдин автомобиль, уверенно бегущий впереди, стараясь ни о чем не думать. Я очень старался не думать, но ловил себя на мысли, что очень хочу увидеть этот знак. Очень!

После получасовой езды, почти никого не встретив на трассе, мы благополучно доехали до нужного поворота. Когда я увидел знак «Проезд запрещен», сжатая во мне пружина начала разжиматься, прогоняя тошноту и оцепенение. Пока все шло нормально! Свернув с трассы, я приказал Кислому остановиться, и, выйдя из машины у поросшей кустарником обочины, мы быстро разобрали оружие.

– Подойдешь к черному входу через кустарник, – подавая Рыжему ППШ, приказал я. – Если что, мочи! И смотри, Рыжий, – покачал я головой, – не облажайся! И не дай тебе Бог, если кто-то из них уйдет!

– И смотри не светись! Да никого из нас не зацепи! – нервно добавил Сухой. – Усек?!!

– Понял! – облизав языком пересохшие губы, ответил Рыжий и, взяв автомат, нырнул в кустарник.

С автоматом и в ватнике, он напоминал матерого дезертира.

Затем, усевшись в машину, мы вчетвером доехали до кафе.

– Паша,.. мотор не глуши! – передавая Кислому видавший виды «Наган», подмигнул я ему.

– Смотри, не шмальни сдуру в нас! – вставил Лешик.

– А если…что! …Мне что, стрелять?!! – неуверенно спросил меня Кислый.

– Зачем?!! – усмехнулся Сухой. – Попробуй продать, но не продешеви! Все же раритет.

– Кхе-кхе! – хмыкнул Лешик.

Я ободряюще потрепал Кислого по плечу:

– Не плюй в компот – там повар ноги моет.

Кислый смущенно улыбнулся:

– Да я ничего… – и дрогнувшим голосом добавил: – Говорят, Слон – серьезный тип!

– Вот мы сейчас и посмотрим, какой он серьезный, – ответил я ему и, засунув пистолет за пояс, посмотрел назад. – Ну что, разбойнички… Двинули?!!

Сухой, перекрестившись мелким крестом и выдохнув: «С Богом!», открыл дверь.

Выйдя из машины, мы по шуршащим под ногами опавшим листьям медленно пошли к центральному входу.

– 17 -

Кафе «Родничок»

Свое название кафе получило из-за родника, бившего здесь с незапамятных времен. Его кристальная, сводящая холодом зубы вода поила многих. Добрые люди не раз огораживали родник маленьким срубом и ставили под тенью густорастущих деревьев скамейку для отдыха. Проходили годы и, когда поросший мхом срубок сгнивал, вновь кто-то заботливо возводил новый срубок и ставил новую скамейку. Пробивавшаяся из-под земли вода тоненьким ручейком, нежно приподнимая песчинки и позванивая на камешках, стекала в глубокую расщелину оврага. Место было затишное, спокойное, и даже в самую сильную жару здесь веяло прохладой. Когда строили объездную трассу, необходимую городу для развязки центральных районов, на самом высоком уровне даже встал вопрос о том, чтобы провести ее ближе к роднику. Но глубокий овраг на пути строителей значительно удорожал смету, и проект изменять не стали. Вместо этого провели от объездной трассы к роднику шоссейку. «Дальнобойщики» и автотуристы мигом облюбовали место, и вскоре даже появился самодельный знак с надписью «Родничок» 300 м».

Городской общественностью не единожды поднимался вопрос о постройке у родника кафе, но лишь с началом строительства у небольшой деревни кирпичного завода вопрос был решен окончательно. Тогда-то вместе с асфальтной дорогой, связавшей объездную трассу с заводом, построили и кафе, название которому было дано самой природой.

Кафе славилось отменной кухней. Кормили здесь сытно и недорого. В летнюю пору возле кафе как из-под земли вырастал небольшой рыночек, где местные жители подрабатывали, продавая задешево нехитрые продукты со своих подсобных хозяйств.

С началом перестройки, когда начало лихорадить промышленность, кирпичный завод, с трудом буксуя, буквально выживал, сокращая рабочие места. «Вахтовок», возивших рабочих, становилось все меньше и меньше. Меньше становилось и дальнобойщиков, а о туристах не было и речи. И кафе постепенно начало приходить в упадок. При начале дележа государственного имущества некий чин из ОРСа прихватил кафе вместе с пятью магазинами. Кафе он вскоре продал как нерентабельное. Новый хозяин мечтал превратить «Родничок» в новый «Лас Вегас», но мечте «великой» его не суждено было сбыться. Он только и успел, что сделать внутри кое-какие перестройки в виде отдельных кабинетов и прочей дешевой лабуды да притащить пару биллиардных столов, купленных за бесценок из разграбленной биллиардной парка культуры. Дальше этого дело не пошло. В своем же кафе он сам и проиграл его в «очко». В последствии кафе, меняя хозяев, как шлюха клиентов, еще несколько раз переходило из рук в руки, и наконец досталось Слону. Место Слону понравилось, и он сделал его своей «резиденцией». Поначалу там пытались даже что-то готовить, но слава о былой кухне «Родничка» была уже потеряна. Проезжавшие теперь давились здесь лишь сомнительной свежести блюдами. Да Слон особо и не стремился накормить страждущих. Одним словом, он сделал здесь катран, куда съезжались не только местные картежники, но и различные любители острых ощущений со шлюхами всевозможных мастей. А что?!! Место тихое. На выезде из города. И если, не дай боже, кипиш какой-то, и уйти можно. Но недаром слухом земля полнится. Слава о кафе пошла нехорошая. Местные жители и проезжающие старались теперь там не задерживаться, хотя люди Слона никого из посторонних не трогали и не гнали.

– 18 -

Брат сестру…

Подойдя к зданию кафе, я постучал ребром монеты по стеклу входной двери. Резкий звук ее, быстро растаяв, затих. Я постучал еще несколько раз, прежде чем услышал внутри неторопливые шаги и увидал подходившего к двери человека.

– Зачэм стучыш?!! – глухо раздалось за дверью.

Через немытое стекло двери на нас смотрел восточной наружности мужчина. Приблизив лицо к стеклу, я, показав рукой на дверь, громко крикнул:

– Открой, командир!

– Шо хочыш? – лениво зевнул тот. – Нэ выдыш, …закрыта…

Указав рукой на стоявшую позади нас машину, я снова крикнул:

– Лук… Лук привезли, командир!

Еще раз зевнув, мужчина, нехотя потянув засов, приоткрыл дверь.

– Лук привезли, командир! – заискивающе улыбаясь, вцепился я рукой за дверь, вставив в образовавшийся просвет ногу. – Лук привезли!

– Какой… лук? – равнодушно спросил он. – Зачэм?

– Итальянский! – встрял в разговор Лешик. – «Чиполлино»! Слыхал?!! Шашлык-машлык жарить будешь, хозяин!

Мужчина, посмотрев на нас утомленным взглядом и еще раз сочно зевнув, лениво произнес:

– Сказал тыбэ,… завтра прыды!

– Какой… завтра! – потянул я на себя дверь. – Сто верст тарахтели! …Слон же заказывал!!!

Имя Слона подействовало.

– Зайды… Адын, – подумав, произнес он, слегка распахивая дверь. И увидав, как следом за мной в кафе щимятся Лешик с Сухим, чуть оживившись, попытался их остановить:

– Э…э! А ты куда! Ты че, нэ понал?!! Гаварю, адын!

– Да это со мной, командир! Чтобы скучно не было! – обворожительно улыбнулся я ему и добавил: – Ну… а что,… лук брать?!!

– Давай… Пашлы, – повернувшись, пошел он через вестибюль.

Стараясь не отстать от него, мы молча двинулись за ним следом.

Войдя в уютный зал, освещенный лишь слабым едва пробивающимся через толстые шторы утренним светом, я осторожно нащупал за поясом теплую ребристую рукоятку пистолета.

«Этого… надо валить на входе, – еще несколько волнуясь, подумал я. – Затем врываемся, и остальных сразу внутри! Их не больше трех-четырех должно быть!.. Справимся!»

Но внезапно вспыхнувший сбоку мягкий свет нарушил мои планы. «Твою мать!» – ругнулся я про себя и, отдернув руку от пистолета, взглянул в сторону света. За стойкой бара я увидал еще одного кавказца.

– Кто такие, Резо? – звякнув бутылками, спросил он идущего впереди нас мужчину.

– К хазяыну. Таргаши. Лук прывэзлы, – не останавливаясь, ответил Резо.

Пройдя через зал, мы подошли к двери, и Резо, открыв ее, вошел в комнату. Когда мы нестройной стайкой вошли следом и остановились, я мельком огляделся.

В прокуренной, слабо освещенной комнате стояло несколько столов, укрытых зелеными скатертями. За одним из них, под низко подвешенным абажуром, сидело трое. По центру стола сидел крупного сложения гигант с окладистой бородой. «Слон!» – сразу узнал я его (фотографию Слона мне показывал Варрава).

Красивые черты его лица несколько портил нос, напоминающий как бы обрезанный хобот слона. Видимо, из-за него он и получил свою кличку.

Приподняв припухшие веки, Слон недовольно пробуравил нас взглядом:

– Кто такие? – тихим голосом спросил он Резо.

– Таргаши, – ответил Резо и, подойдя к столу, забулькал минералкой, наливая ее в стакан, – лук прывэзлы.

– Какой лук? – не понимая, спросил его Слон.

– Хароший, – ответил Резо и, жадно отхлебнув из стакана, добавил: – Италянский! Чи… чи.... – безуспешно попытался вспомнить он название.

– «Чипо», – подсказал ему из-за моей спины Лешик. – Итальянский. Чисто в натуре из самого Мадриду!

Я их почти не слушал. Мне не давал покоя человек за барной стойкой. Пока он не войдет в комнату, стрелять не имело смысла.

«Всегда не так, как думаешь! – мелькнуло в голове. – Ну, ничего. Ничего… Выровняется! Потянем время. Вот только Сухой! Сухого они могут узнать! А в общем, что Сухой?!! Ну если кто и узнает, не будут же они сразу шмалять. Не паникуй, Саша, не паникуй!!! Опередишь их! Опередишь!»

– Ну что, хозяин! Лук выгружать?!! – подыгрывая Лешику, старался прикрыть я Борю спиной.

– Сколько хочэшъ? – помозолив нас взглядом, равнодушно спросил Слон.

– Так надо товар поглядеть, хозяин! – улыбнулся я ему, слыша как сзади, звякнув бутылками, вошел кавказец, разговаривавший с Резо в зале.

«Давай, давай, проходи!!! Проходи!» – мысленно просил я и, освобождая ему дорогу, сдвинулся несколько вбок. Но тот, пытаясь удержать в своей охапке бутылки, несколько замешкался, сбивая тем все мои планы.

Стараясь не вызывать подозрения, я, освободив проход кавказцу, снова заискивающе улыбнулся Слону:

– Так что, хозяин?!! Товар будешь смотреть?!!

Слон еще не успел мне ничего ответить, как сидевший рядом с ним пожилой мужчина, не сводивший с меня своего взгляда, наклонившись к нему, что-то зашептал ему на ухо. Внимательно наблюдая за ними, я увидел, как полусонное выражение в глазах Слона моментально испарилось.

«Все!!! Попали! – пронеслось в голове. – Сейчас начнется!» Не отрывая взгляда от Слона, я начал медленно подводить руку к пистолету и, одновременно повернув голову к шоркающемуся сзади нас кавказцу, улыбнулся ему:

– Проходи, командир! Проходи, а то уронишь!

Но тот, пытаясь удержать в своих руках бутылки, даже не посмотрел на меня.

«Первого его!!!» – коснувшись рукояти пистолета, лихорадочно подумал я, но Слон опередил мои намерения.

Широко улыбаясь, он поднялся во весь свой огромный рост и, разведя в стороны руки, радостно проговорил:

– Какой гость! Сам Михай пришолъ! – и отодвинув ногой стул, двинулся в нашу сторону.

Ситуация скомкалась. Улыбнувшись, я сделал шаг навстречу ему.

– Давно хател встрэтытся с табой, брат! – подойдя ко мне, приобнял он меня за плечи. – Давно!!!

Рядом с ним я ощутил себя карликом.

– Прахады, дарагой! – продолжал говорить Слон, обнимая меня. – Прахады! Многа харошыга слышял а тэбэ! Всо нэкогда и нэкогда встрэтытся била с табой! Дила!!! Но, как гаварытся, иеслы гара нэ идот к Магомэту…

– Ну, кто из нас гора, всем понятно! – перебил я Слона, похлопав его по спине.

Люди Слона, приняв шутку, доброжелательно заулыбались.

– Ну чо ты стаыш?!! – нетерпеливо сказал Слон мужчине с бутылками. – Давай, каняк нэсы! Нэ выдэш, какые госты! – пожав руки Сухому и Лешику, Слон указал на стол – Прахадытэ, дарагые! Садытэс!

Пока мы усаживались, как по мановению волшебной палочки, со стола были убраны пустые бутылки, набитая окурками пепельница, и вместо них появились три бутылки коньяка и фрукты.

– Чо прывэло тэбэ, брат?!! – усаживаясь напротив меня, радушно спросил Слон, скользнув взглядом по Боре Сухому.

«..Узнал Борю!!! …Лоханулись!!! Лук привезли! …Все он понял! Ну, ничего, поиграем!», – подумал я и ответил:

– Бессонница, брат! Бессонница.

– Плахой балэзэнь!!! – разливая коньяк по стаканам, сочувственно сказал Слон, покачав головой. – Савсэм плахой! Сам знаю!

Когда коньяк был разлит и мы, чокнувшись, выпили, Слон откусил яблоко и, икнув, участливо продолжил:

– Мы прагоным, брат, тваю бэссоныц! Сэчас харашо пасыдым и паэдым в адно мэсто…

Слушая Слона, я увидел, как его люди многозначительно заулыбались.

Снова икнув, Слон продолжал говорить:

– Йэст у мэне адын хароший мэсто! И там твой бэссоныц не будэт балэт, брат!

Грустно улыбнувшись, я посмотрел Слону в лицо:

– Боюсь брат, что мою бессонницу так просто не прогнать! От большой тоски она у меня. Вот потому я у тебя совета спрашивать и пришел.

– Савэта?!! – несколько удивленно взглянул он на меня, и я увидел, как его припухшие от пьянства глаза, перестали светиться от непередаваемого словами счастья. – Какой савэт я магу датъ тэбэ, брат?!! Знаю, у тэбя савэт бэрут!

Достав из лежащей на столе пачки сигарету, я, закурив, пристально посмотрел на него:

– Все же я хочу спросить у тебя, брат. Как бы ты поступил на моем месте, если бы кровно опозорили тебя?!!

Ни один мускул не дрогнул на лице Слона:

– О какой крови ты мэнэ гаварыш, брат?!! Кто мог апазорыть тэбя?!!

– У меня сестру убили! Единственную сестру… – продолжая пристально смотреть Слону в лицо, спокойно произнес я. – Слышал?!! Жестоко убили! И мне нужны головы этих людей. Не подскажешь,.. как мне найти их?

Слон пошевелился на стуле, как на раскаленной сковороде, но совладал с собой:

– Мэнэ очэн жал, брат, твой бол!!! Павэр, очэн! Но я нэ панымаю, о чем ты мэнэ гаварыш!

– Понимаешь, Слон! – вмешался в разговор Лешик. – У него, – кивнул он на меня, – была сестра! А у тебя есть брат! Так?!! Ну так вот! Твой брат его сестру и прижал к кресту. Улавливаешь, брат?!!

– Э-э-э!!! – презрительно посмотрев на Писаря, покачал головой Слон. – Какой ты мэне брат?!!. Гыб-б-бон ты, а нэ брат! Маму я тваю,.. – грязно выругался он, и я увидел, как его люди насторожились.

Сидевший сбоку стола парень встал и, скрестив руки на груди, настороженно наблюдал за нами. Я видел, как его ладонь нащупывает под курткой пистолет. Стараясь не выпускать его из вида, я тихонько тронул ногой ногу Сухого. Боря убрал свои руки со стола, скрестив их на животе. Один Лешик, ни на кого не обращая внимания, беззаботно хохотнул:

– Во,.. в натуре, чудеса!!! Мне мама все втирала, что меня аист в капусту принес, а меня, видать, «шимпанидзе абезян» в мандарины подбросил!

Слон незлобно усмехнулся и, откинувшись на стуле, повторил:

– …Гыб-б-бон тэбя в банан падбросыл! Гыб-б-бон!!!

Его люди весело захохотали, а Лешик, подыгрывая Слону, смеялся вместе с ними.

Еще никто ничего не понял, как бритва в руке Писаря, матово блеснув лезвием, едва заметно описав в воздухе дугу, прошлась под бородой Слона, и я увидел, как удивление в его глазах в мгновение сменилось осознанием ужаса. Ужаса, произошедшего с ним. Его глаза захлестнуло страхом и болью. Испарина бисером покрывала его быстро белеющее лицо. Слон захрипел, схватившись руками за шею, но кровь, вырываясь из его разрезанного горла, прорывалась через его пальцы, как через плотину вода. Мощное тело его задергалось и стало заваливаться назад. Еще до того, как оно упало, я, выхватывая пистолет, отбросив стул, вскочил на ноги, мельком увидев, как вскакивает из-за стола и Сухой.

Через несколько секунд все было кончено! Бессонная ночь и алкоголь не добавили людям Слона резвости. Только один из них успел достать пистолет, так и не успев выстрелить. Когда затихли звуки выстрелов, я увидел, как Лешик, поднявшись с корточек и посмотрев на лежащего Слона, все еще охватывающего свою шею липкими от крови руками, тихо сказал:

– Свою маму надо было… – и, плюнув в его угасающие глаза, добавил: – Дешевле было бы, братела!

– Быстро, наших! – ни на кого не глядя, осиплым голосом приказал я, и Боря с Лешиком торопливо, словно убегая от этого страшного места, вышмыгнули из комнаты, оставляя меня одного. Пороховые газы, смешавшись с запахом крови, вызывали тошноту. Отойдя от стола, я задел ногой гильзу и она, тихо звякнув, откатилась в сторону. Я видел, как из ее горловины едва заметно еще выходили остатки порохового газа. Было дико осознавать, что еще мгновение назад лежавшие без признаков жизни люди были живы! Еще мгновение назад они думали, смеялись, разговаривали! А теперь их тела неподвижно лежали, словно сложный механизм внезапно остановившейся машины, уже не работающий, но еще теплый, еще издающий какие-то непонятные звуки. Взяв со стола бутылку с минералкой, я отпил прямо из горлышка, и мне стало несколько легче, но тошнота не прошла. Не успев отдышаться, я услышал быстрые шаги и увидал Писаря, за которым, держа автомат стволом вниз, торопливо семенил Рыжий. Увидав трупы, Рыжий приостановился, но, переборов себя, прошел вглубь комнаты. Веснушки на его лице поблекли. Мы молчали, не глядя друг на друга. Вторыми, таща побулькивающую канистру с бензином, появились Сухой с Кислым. Поставив канистру на пол, Кислый, учащенно дыша, выпрямился, с ужасом посмотрев на убитых людей. Я видел, что от тошнотворного запаха смерти ему становится плохо.

– Стреляй! – кивнув в сторону лежащих тел, сухо приказал я ему.

– Стрелять?!! Но… они… – растерянно переспросил он, слабо махнув рукой.

– Шмаляй, Кислый! – просипел на него Лешик. – Язык короче будет!

Кислый затравленно огляделся и, скривившись, как от боли, подняв «Наган» выстрелил в грудь лежащего ближе к нему тела. Пуля, ударив в темную от крови рубаху, резко рванула ее, от чего тело дернулось, и я увидел, как Кислый, побледнев, покачнулся от отвращения. Стоявший рядом Рыжий, все поняв без слов, подняв ППШ, дал короткую очередь по другому телу. Выброшенные ППШ гильзы, весело зазвенев, покатились по полу.

– Уходим! – взглянув на Сухого, кратко сказал я, направляясь к двери.

Боря, кивнув, наклонился над канистрой, открывая ее. Проходя мимо неподвижно лежащего Слона, Рыжий, взглянув на залитые кровью золотые часы на его руке, склонился над ним, пытаясь их снять, но шедший за ним Писарь не дал ему этого сделать.

– Котлы не тронь!!! – зло бросил он, резко оттолкнув Рыжего. – Шевели копытами… Крыса!

Выйдя из комнаты, мы еще торопливо шли к выходу через зал, как сзади послышался звук вытекающего из канистры бензина. При этом звуке Кислого стошнило, и он, оперевшись рукой о стол, вырвал.

– Давай, Паша! Давай! Уходим! – поторопил я его, и он, покорно кивнув, пошатываясь, как пьяный, пошел за мной.

Выйдя на улицу и отдышавшись, Павел, с ужасом посмотрев на открытую дверь кафе, быстро вытер губы рукавом ватника и, словно прячась, сел в машину, вцепившись побелевшими пальцами в руль. Через лобовое стекло я, нервничая, смотрел, как в дверях, разбрызгивая останки бензина, показался Сухой. Швырнув пустую канистру вглубь холла, он, суетясь, поджег коробок спичек и, перекрестившись, бросил его на пол. Когда пламя весело побежало внутрь кафе, Боря затравленно посмотрел ему вслед и, не выдержав, рванул к машине.

– Гони! – впрыгивая в салон, возбужденно дыша, крикнул он.

Кислый, не ожидая повторного приказа, нервно рванул с места, и мы помчались в сторону кирпичного завода.

– Гори, гори, моя страна! – оглянувшись назад, весело пропел Лешик, но ему никто не подпел – шутить никому не хотелось.

Проскочив мимо небольшого леска, мы вскоре увидели сиротливо стоявшую у обочины машину Бэди. Желтые листья, красиво кружась в воздухе, падали на ее черный корпус, от чего она напоминала приготовившегося к прыжку леопарда. Видя, что мы подъезжаем, Бедя, явно волнуясь, выскочил из нее нам навстречу. И когда Кислый резко притормозил, он, вырывая из наших рук оружие, которое мы быстро подавали ему, стал, суетясь, укладывать его в мешок.

– Как?!! – не глядя на меня, сиплым голосом спросил он, бросая мешок в свой багажник.

Не ответив на его вопрос, я торопливо сказал:

– Стволы топи раздельно. Как трасса?!!

Бэдя, нервно кивнув, так же торопливо проговорил:

– Никто не проезжал! Все чисто! – и добавил, обращаясь к Кислому: – Гони мимо поселка… По прямой! Там выскочишь за постом ГАИ!

Кислый, ни на кого не глядя, рванул с места, зацепив второй знак «Проезд запрещен», поставленный Бэдей.

– 19 -

Кто боится, тот гибнет

Увидеться с Варравой я смог только через три дня после случившегося. Варрава уезжал из города по делам, но я хорошо понимал, зачем он уезжал. «Подозрение от себя отводит. Мол, не при делах! – размышлял я. – Неужели он думает, что братья Слона не поймут, откуда ветер дует?!! Ведь ясно же как Божий день, кто за этим стоит. Непонятно только, – жгла меня мысль, – как Варрава поведет себя, если ему на хвост наступят? Что тогда он будет делать?!! Возьмет и отдаст меня на заклание, как козла отпущения?!! А смысл? Какой ему от этого смысл? Это, что, спасет его?!! Не-е-т, не спасет! Это только на время оттянет час расплаты. Ну, допустим, от меня он может избавиться, как ящерица от хвоста! Но вместе со мной придется отдать всех, кто виновен в смерти Слона. Всех! И другого здесь не дано. Одним мной ему не откупиться! А своих людей под нож положить – это не так просто! Не один он на свете Господь Бог! Как другие братки еще на то посмотрят?!! А они могут ох как посмотреть! В данном случае он между двух стульев не усидит», – рассуждал я, успокаивая себя.

«Я думаю, что он это тоже понимает… Он далеко не глуп! Очень не глуп! – подумал я о Варавве. – Он с кондачка ничего не делает и прекрасно осознает, куда ввязался! Он прекрасно понимает, с кем ему придется бодаться!»

Но все это я мог только предполагать, точно я не знал ничего. Одно я знал точно, что брат Слона, Акиф, ища виновных, уже рыщет по следу.

Варрава встретил меня, приветливо улыбаясь. Мы долго говорили с ним, и он, внимательно слушая меня, изредка задавал вопросы. По его вопросам мне было понятно, что в общих чертах Варрава был уже хорошо осведомлен о случившемся.

– Ну что сказать?!! Чисто сработано! Ничего не скажешь! Очень дерзко! Очень! – выслушав, похвалил он меня, и я поймал себя на мысли, что мне была приятна его похвала.

– А ты, Михай, опасный человек! – очень внимательно посмотрев на меня, неожиданно сказал он. – Не хотел бы я быть твоим недругом.

Я, взглянув на него, криво усмехнулся:

– А ты не будь им!

Улыбнувшись в ответ, Варрава открыл коньяк.

– Давай выпьем с тобой за успех! За то, чтобы он и дальше сопутствовал нам в нашем нелегком деле.

Чокнувшись, мы выпили.

– Да-а! Как бывает! Казалось, ничем не пробьешь! Скала! – намекая на Слона, с удовольствием откидываясь на спинку дивана, промурлыкал он. – А как говорится, «Конец подкрался незаметно и тихо лег у ног владыки!» – и, закурив, добавил: – Жаль, что Акифа с братком не было! А то достали бы всех одним махом!

– Достанем! – тоже закуривая, ответил я. – И чем быстрее, тем лучше.

Варрава, подавшись вперед, внимательно посмотрел мне в лицо:

– Это ты о чем?

Игнорируя его вопрос, я спросил в ответ:

– Скажи! А если бы напали на нас, сколько нам понадобилось бы времени, чтобы выйти на след виновных?

– Что ты хочешь этим сказать? – не отрывая от меня взгляда, подозрительно спросил он.

– Ты прекрасно понимаешь, что я этим хочу сказать, – ответил я. – Максимум через несколько дней Акиф выйдет на нас! Выйдет и нанесет удар!

Мне показалось, что Варрава внутренне поежился.

– Ну и,… что ты предлагаешь? – настороженно спросил он.

– Я предлагаю нанести удар первыми! Первыми! Пока они еще растерянны! Пока их амбиции не дают им трезво мыслить!

Варрава недовольно полоснул меня взглядом:

– Нам сейчас, Михай, надо не высовываться! Понимаешь, о чем я говорю?!! Не вы-со-вы-ва-ть-ся! И не вздумай без моего ведома что-то предпринимать! Не вздумай! Я буду решать, что и когда делать!

– Я не против, Варрава! – смягчая обстановку, спокойно сказал я. – Я не собираюсь идти тебе поперек. Я хочу, чтобы ты правильно оценил ситуацию. Акиф очень опасен! Очень! И он жаждет крови виновных! Это дело чести их семьи! И в данном случае от него не откупиться и не договориться. Его просто необходимо убрать! Только тогда можно будет обойтись малой кровью… Только тогда! Эдик – не то! Так себе! – сделал я неопределенный жест рукой. – Его слушают, потому что за ним стоит Акиф. Без Акифа он не сможет противостоять нам.

Варарва, поднявшись, подошел к окну, а затем спокойно сказал:

– Михай, я и сам знаю, что положение опасное, но мое решение будет твердым. Нам надо затаиться и выждать. Пусть ищут! Доказать нашу вину им будет непросто. А если ударят, – сделал он паузу, – врасплох нас не возьмут! А там мы и развернемся!

– Ну что же,… так тому и быть, – сказал я, задавив окурок в пепельнице. – Тебе виднее!

Варрава, стараясь не смотреть на меня, молча разлил в стаканы коньяк.

– Я еще подумаю, а сейчас давай лучше выпьем, Михай!

Пить мне не хотелось. Я чувствовал, что он не доволен нашей беседой, не доволен собой, не доволен мной, но, ободряюще кивнув ему, я взял стакан.

– Давай.

Прощаясь со мной, Варрава, успокаивая себя, еще раз повторил:

– Не будем суетиться, Михай! Как говорится, «Пожуем – узнаем»!

– Если успеем! – выходя из комнаты, не сдержавшись, ответил я ему.

В этот же день после разговора с Варравой я встретился с Борей. Мы приехали с ним к реке и, глядя на ее спокойные серые волны, долго молчали. Выглядел Боря подавленным.

– Ты знаешь, – наконец, тихо сказал он, – что-то тоска загрызла меня, Сашок! Нет-нет! Не страх, – поспешно добавил он, – а тоска!!! Когда с Настюшей случилось, думал, не выживу. Хотелось разорвать и Эдика, и Слона!.. И весь мир! Ничего, кроме своей боли и ненависти, не чувствовал! Ничего! А когда все произошло, – поежился он, приподнимая воротник куртки, – никакого удовлетворения! Никакого! Одна грязь и тоска!

– Ты не думай, – взглянул он на меня, – я тебе очень благодарен, Саша, что пошел за меня. Очень! Я теперь понимаю, что сам я ничего не сделал бы. Не смог!… Но лучше бы ты не пошел… – и, помолчав, он добавил: – Я не только себя замарал, но и тебя на такой грех подвел!

Достав пачку сигарет, Боря попытался неловко закурить. Молча чиркнув зажигалкой, я поднес огонь к его сигарете.

– Знаешь, Саша, – затянувшись, продолжил он, – не хочу я больше никому мстить! Не хочу смерти и Эдику. Бог ему судьей будет! Не мне было это решать! И не мне, видно, судить было! Не мне! Ты знаешь, – убитым взглядом посмотрел он на меня, – когда огонь побежал по полу, во мне что-то оборвалось… Да и Настя… – тяжело вздохнув, прервал он себя.

– Что, Настя?!! – не поняв, переспросил я.

– Снилась она мне после, – снова поежился Боря. – Снилась Настенька! И все плакала, словно просила: «Не надо, дядя Боря! Не надо!»

– Тебе уехать надо, Боря, – тихим голосом сказал я. – Возьми сестру, и уезжайте! Хотя бы на пару месяцев. Пока все не уляжется.

Он с тоской взглянул на меня, и по его взгляду я понял его немой вопрос.

– Да, Боря! Я не шучу! Завтра же уезжай! На кого первого они выйдут, так это на тебя. А я сейчас не смогу тебя прикрыть! Ты не в группировке… И поверь мне… Нам скоро самим несладко будет…

И мы опять замолчали, глядя на реку.

– Да пусть выходят, – равнодушным голосом нарушил молчание Боря. – Устал я от всего! Всю жизнь только и делаю, что бегаю, как дворняга. То от одних, то от других!

И, снова тяжело вздохнув, замолчал.

Назад мы ехали молча. Говорить не хотелось, каждый думал о своем. Остановившись на пустынной остановке, я достал из бардачка сверток и протянул его Боре:

– Возьми. Здесь деньги и ствол.

Боря, грустно взглянув мне в глаза, попытался неловко обнять меня своей калеченой рукой.

– Храни тебя Бог, Саша! Храни!..

Я улыбнулся ему в ответ.

– Не боись! Кто боится, тот гибнет!

– Ты все помнишь! – усмехнулся он, выходя из машины.

Отъезжая, я посмотрел, как Боря, ссутулившись, шел к пустынной остановке.

«Как приговоренный!» – невольно подумал я, и тоска к нему резанула меня изнутри. Задорно посигналив, я, рванув с места, увидал в зеркало, как он, повернувшись, прощаясь, поднял свою руку вверх.

Уехать Боря так и не успел. В этот же вечер на него напали. Напали внезапно, но он успел убить одного из нападающих и погиб, не назвав ни одного имени.

Петля начинала затягиваться.

– 20 -

Начало конца

После гибели Сухого я вновь встретился с Варравой, пытаясь убедить его в немедленном нападении на Акифа.

– Нет! – выслушав меня, резко отрезал он. – Нет, Михай! Ни о каком нападении не может быть и речи! Не время.

– Да пойми ты! – кипятился я, пытаясь убедить Варраву. – Сухой первый. А кто следующие, не трудно догадаться!

– С чего ты это взял?!! – взглянул на меня Варрава. – Из-за Сухого что-ли?!! Мол, кореш твой! Да кто, Михай, поймет?!! Ты с ним… сколько лет не виделся?… А?!! Да уже никто и не помнит о том. Можешь мне поверить! Никто!

– Да причем здесь Сухой?!! – нервничая, убеждал я его. – Им как белый день понятно, кто стоит за этим. На «стрелку»-то они не явились… к кому?!! Да и напряги у них с нами!

– Ну и… что из этого? – усмехнулся Варрава. – Отказ от встречи – еще не повод для крови. И ты прекрасно знаешь, что мы новую встречу Слону забивали!… Да не успел он, – хитро блеснув глазами, продолжал Варрава. – Так причем здесь мы?!!

– Напрасно ты считаешь, что Акиф ничего не понимает! Напрасно! – нервно прошелся я по комнате. – Если....

– Если бабе приделать кое-что, то она мужиком будет?!! – перебил меня Варрава – Козе понятно, что они знают одно… Что это дело рук Сухого. Месть за племянницу. Сухой мертв. А кто с ним был, пусть ищут. Он не наш человек! Он не был у нас в группировке! Не общался с нами. А кто с кем корешовал, или на зоне чалился – дело десятое. С нами тоже чуть ли не полстраны «отдыхало»! Так что из этого?!! – засмеялся Варрава.

– «Не пойман – не вор!», как говорится. Они беспредельничать без доказательств не рискнут. Пропылят да и сядут на одно место. Сговорчивей в следующий раз будут! …Торгаши оборзевшие! – развалившись на диване, закончил Варрава и добавил: – …Да! К Сухому, Михай, на похороны не суйся. Это… не просьба!

Хотя я и должен был признать, что во многом он был и прав, уезжал я от него с тяжелым сердцем.

Жизнь потекла своим чередом, но с каждым днем во мне нарастало чувство тревоги, и оно не обмануло меня.

Через несколько дней после смерти Сухого прямо на набережной автомобиль Варравы был обстрелян. Кислый был убит на месте, но, умирая, он все же сумел вывести автомобиль из-под обстрела и в последний миг остановить его у самого края набережной, выдавив бампером чугунную решетку ограждения, с тяжелым всплеском упавшую в воду. Варрава каким-то чудом не получил ни царапины.

О нападении на Варраву мне сообщил Бэдя:

– Варрава сходняк собирает! Решать будет, че делать! – пока мы ехали к дому Варравы рассказывал он мне. – А че тут базарить?!! И так ясно! Мочилово будет – я те дам! Надо было сразу их всех…– недовольно сказал он и замолчал.

Я промолчал, не ответив ему.

Подъезжая к дому Варравы, я увидел с десяток автомобилей, стоявших вдоль улицы.

«Собрались уже», – подумал я, втискивая свой автомобиль ближе ко входу. Когда мы с Бедей, минуя охрану, вошли в дом, в комнате было тесно и накурено. Дым не успевал рассасываться в приоткрытую форточку, и потолочный вентилятор гонял его кругами, над головами людей. Оглянувшись, я поздоровался с присутствующими. Варрава собрал у себя не только свою верхушку, но пригласил людей и из других группировок. Было здесь и несколько человек, которых я видел впервые. Судя по разношерстности компании, я понял, что это будет представление одного актера. Варрава держался с достоинством и спокойствием, как будто ничего не случилось, и лишь блеск его глаз выдавал его внутреннюю нервозность.

Сходка началась, и все было так, как я и думал. Говорили много, но ничего конкретного. Слова летали, как мухи над навозной кучей, но дело было сделано. По реакции присутствующих я видел, что Варрава, настраивая влиятельных братков против Акифа, достиг своей цели. Уже никто и не думал о каких бы то ни было перемириях. Подпорки из-под Акифа, если и не были выбиты, то были существенно подпилены, и оставалось только толкнуть их.

Когда присутствующие разъехались, я заметил, что Варрава, сбрасывая с себя маску, надетую по случаю его «выступления», как-то сразу осунулся. Он молча достал из шкафа бутылку самогона и, разлив его по стаканам, устало сказал:

– Помянем… парня! …Обязан я ему!

И, не дожидаясь нас, жадно, как воду, осушил свой стакан. Халим, я и Бэдя, не чокаясь, выпили следом.

Обведя нас взглядом и опервшись руками о стол, Варавва со скорбью в голосе, вздохнув, словно потерял любимого сына, проговорил:

– Похороним Пашу!… А там и схлестнемся с Акифом! Схлестнемся! – обведя нас взглядом, зло бросил он. – Чтобы понял, сучара, на кого руку поднял! В пепел сотру! В порошок! Медленно сотру, чтобы прочувствовал начало своего конца!

– 21 -

Взгляд

Хоронили Кислого в воскресенье. Варава хотел устроить пышные похороны с отпеванием в центральном соборе, но мать Кислого настояла на своем, и отпевали его в старом храме на окраине. Так как в то утро Варрава задерживался, к храму я подъехал один.

Погода была теплая и сухая. Казалось, что в этот скорбный день природа хотела одарить людей своим последним уходящим теплом. Когда, чуть наклонившись, я, пройдя через крашеную-перекрашенную арочку калитки, ступил на длинную ведущую к храму аллею, то сразу понял, как была права мать Кислого, настояв на своем. И сама аллея, густо поросшая с двух сторон деревьями, и изредка стоявшие вдоль нее зеленые скамейки, и сам храм, чисто выбеленный, с нежно-зеленого цвета крышей, со своими тремя небольшими куполами, устремленными золотом крестов в небо, и усыпавшие аллею ярко-рыжие листья деревьев завораживали. Во мне вдруг стало разливаться необычайное спокойствие. Мне стало казаться, что я коснулся душой неземного, незнакомого мне, мира, словно куполом укрывшего территорию вокруг храма. У меня возникло ощущение того, что обычная земная жизнь с ее суетой осталась где-то далеко-далеко, хотя до калитки был всего один шаг.

За свою жизнь мне нечасто доводилось бывать в храмах. И потому я всегда чувствовал себя в них транзитным пассажиром на чужом вокзале, одним глазом выискивающим буфет с минералкой, чтобы утолить жажду, а вторым – следившим за поездом, чтобы не отстать от него. Поборов неловкость, я, наскоро и неумело осенив себя крестом и жадно глотая пряный осенний воздух, медленно пошел вдоль аллеи к центральному входу храма. Подойдя, я увидел стоявшую сбоку от входа крышку гроба и повязанный белым полотенцем крест с надписью «Кислов Павел Федорович». Скользнув взглядом по датам на кресте, я без труда высчитал возраст Павла – 23 года. Войдя в храм и опять неловко перекрестившись, я, интуитивно почувствовав невидимую границу, разделявшую находившихся в нем людей, подошел ближе к своим. Мы и люди со стороны матери Павла стояли обособленно. Я заметил, что они смотрели на нас так, как смотрит путник на лежащую впереди него чужую землю: с любопытством и страхом, как на непонятный и пугающий мир. По своему опыту я знал, как потом все громче и громче будут шептаться за спиной его матери о том, что сын ее был бандитом. А сейчас и «друганы» Павла, и сама его смерть от пули в перестрелке окутывала его ореолом «таинственной романтики».

Гроб с телом стоял посреди храма, а у его изголовья, поддерживаемая под руки двумя другими женщинами, с выражением безысходного горя на лице застыла миловидная мать. При взгляде на нее у меня вдруг возникло чувство вины перед ней. Будто именно из-за меня она потеряла своего сына. Я знал, что Павел был у нее единственным ребенком, и с его гибелью она оставалась совсем одна. Ее муж и отец Павла, работавший испытателем на автозаводе, погиб десять лет назад. Когда я купил автомобиль, то Павел, тянувшийся ко мне, сам вызвался обучать меня. Водил он виртуозно, и однажды после того, как я похвалил его, он, зардевшись, показал мне карточку отца, которую бережно хранил. С нее, обаятельно улыбаясь, смотрел светловолосый молодой мужчина в кожанке и шлеме.

Варрава, заметивший привязанность Павла ко мне и не препятствовавший нашим отношениям, будто специально настоял на том, чтобы вместо Шалого и Танкиста я взял его и Рыжего. Так как дело было очень серьезное, ни Павел, ни Рыжий меня не устраивали. Но Варрава в этот раз был непреклонен:

– Пора их в дело вводить! Хватит им дурковать да телок развлекать! Пора сдуть с них понты! – когда я сказал ему об этом, резко пресек он тогда меня.

«Вот с одного уже и сдули!» – невольно подумал я, глядя на гроб с телом Павла.

В свете горевших свечей казалось, что он спит, и лишь восковая бледность лица его говорила о том, что он был мертв.

Вскоре на ступенях раздались тяжелые шаги, двери распахнулись, и в лучах солнечного света, проникшего в храм, возникли темные фигуры. Отбрасывая длинные тени, прорезавшие ломаными линиями, словно ножами, внутренность храма, вошли Варрава, Халим и Бэдя. Ни на кого не глядя, Варрава, трижды поклонившись, истово перекрестился. Бэдя, глядя на него, прочертил своей лапой непонятную фигуру, напоминающую крест. Халим не крестился вовсе. Через распахнутую черную шелковую рубаху на его груди виднелся золотой полумесяц размером с кофейное блюдце, болтавшийся на толстой золотой цепи. Певчие, посмотрев на него, недовольно переглянулись. Но равнодушно жующему жвачку Халиму было наплевать не только на них. Поздоровавшись со мной взглядом, Варрава подошел к матери Павла и, участливо тронув ее за руку, зашептал слова соболезнования. Но она, с ненавистью посмотрев на него пустыми от слез глазами, и, словно видя перед собой Дьявола, резко выдернув руку, отпрянула в сторону. Не обращая никакого внимания на ее реакцию, Варрава, невозмутимо поклонившись ей, подал знак служке и отошел к загородившему вход в храм Халиму. Вскоре вышел священник, и панихида началась.

Мысли мои, и так рассеяно блуждавшие во мне, теперь окончательно заблудились в моей голове. Я совершенно не мог уловить ни смысла в словах священника, ни смысла в пении певчих. И тихий шорох, издаваемый людьми, и запах ладана, и потрескивающий огонь свечей сбивали меня. Стараясь не смотреть на гроб с телом, я, бездумно рассматривая иконы и недорогое убранство храма, вдруг ощутил на себе чей-то притягивающий меня, словно магнитом, взгляд. Бездумно поводя глазами, я неожиданно для себя наткнулся на потемневшую икону с изображением Христа. Его лик, едва заметно улыбаясь, смотрел на меня, словно живой. Нежно-грустный всепонимающий взгляд Христа, пронизывая меня насквозь, заставил затрепетать мою душу. Не в силах оторвать свой взгляд от лика, я вдруг почувствовал, как легкий холод прошелся по моей коже. Я смотрел на него, не замечая вокруг себя никого. У меня стало возникать ощущение того, что под его взглядом я словно растворяюсь. Обволакивая мою душу, словно коконом, взгляд Христа пробуждал во мне целый хоровод чувств. Страх, стыд, стыд, страх, и внезапно внутреннее блаженство опалило меня огнем! У меня сильно запершило в горле, сдавило грудь, и мне захотелось плакать. Глаза мои наполнились слезами, и вдруг я услышал пение. Услышал и голос батюшки, и голоса певчих! Мягко сливаясь и дополняя друг друга, голоса наполняли пространство храма необъяснимой и чудной мелодией. Исподволь посмотрев на стоящих в храме людей, я увидел, как просветлели их лица, и почувствовал, как разделявшая нас невидимая граница, связывая наши души воедино, начала бесследно исчезать.

– 22 -

Всю жизнь в тюрьмах-лагерях

Халим на кладбище не поехал, и потому Варрава с Бэдей ехали в моем автомобиле. Колонна двигалась утомительно медленно, и мы не разговаривали.

Уже подъезжая к кладбищу, Варрава первым нарушил молчание:

– Жаль! Жаль парня!

– Да, – встрял в разговор Бэдя, – вышивал Кислый неслабо. За рулем, шо чертила! Ас… я те дам!

– Причем здесь это?!! Умелых много, умных мало! – прервал его Варрава. – Павел парень надежный был… Внимательный! Еще до обстрела уводить тачку начал, едва те хмыри Акифовы форточку на двери открыли! А так бы, – не окончил он, замолчав, но через время снова продолжил: – За кой… плачу этим?!! Метались, как жир по сковороде, а толку ноль, – намекая на наемную охрану, кивнул он головой назад.

– Слышь, Варрава! – подался к нему Бэдя. – А мож наехать на них?!! Хай платят, коль фраернулись! А то за шо им такое бабло отстегивать?!!

Варрава, закурив, выпустил вверх тонкую струйку дыма.

– Нельзя, Бэдя, наезжать! Нельзя! Мне они для понтов положены! Не возьму же я тебя или абреков Халима?!! И так от моей анкеты шарахаются! А вы и остальных разгоните, как хорьки в курятнике кур, – закончил он.

– Слышь, Варрава! А шо… если и нам свое агентство открыть?!! – сделав ударение на первом слоге, почему-то перешел на шепот Бэдя.

– Только послушай, Михай, – усмехнулся Варрава, перекривив Бэдю, – «агенство»! А туда же!

– А что?!! – через время, подумав, сказал Варрава. – Чем не мысль?!! – и повернулся к Бэде: – А?!!

– А я че базарю?!! – вновь оживился обидевшийся Бэдя. – И волыны законно тягать можно и ментов бывших нанять! А наймем их в шестерки – сами будем их пасти! Мент, он и в Африке мент, только и секи за ними!

– Голова! – с ехидцей похвалил его Варрава.

– Да ладно! – не почувствовав в словах Варравы сарказма, расцвел Бэдя и, заерзав от удовольствия, добавил: – Жаль Кислого! Так и не скопил на хату! Все матери хотел хату купить! Вытянуть ее из коммуналки.

– Считай, скопил, – задумчиво сказал Варрава и повернул ко мне голову: – Проследи, Михай.

– Ей сейчас не до этого, – ответил я.

– Сейчас нет! А потом да! – сказал Варрава. – Жизнь продолжается!

– Да какая у нее там жизнь будет?!! – вспомнив свою маму, ответил я.

– Слышь, Михай, не надо! Не надо мне на психику давить! – недовольно пробурчал Варрава. – Нет в его смерти моей вины! И твоей нет, – вздохнул он. – Судьба!

«Да… судьба!» – подумал я, не ответив Варраве.

– Слышь, Варрава, а какую хату брать будем матери-то Кислого?!! – не унимался Бэдя.

– Трехкомнатную в центре. Скажем, расчетные сына, – спокойно ответил тот.

– Да это же такое бабло надо! – присвистнул Бэдя.

– Тебя, видно, мать не учила, что «пусть будет жалко, чем стыдно!», – обрезал Варрава и Бэдя вновь обиженно замолчал.

Когда близкие Павла начали прощаться с ним, некая невидимая сила потянула к нему и меня. Подойдя к гробу и наклонившись над телом Павла, я поцеловал его в лоб, покрытый белой лентой с тисненным на ней золотым крестиком. Внезапно дунувший легкий ветерок пошевелил локон его волос, и мне показалось, что Павлу мое прикосновение было приятно. Выпрямившись, я, встретившись взглядом с Варравой, увидел мелькнувший в его глазах сарказм.

«Пусть думает, что хочет», – равнодушно подумал я, отходя от гроба.

Едва подняли крышку гроба, чтобы забить его, мать Павла кинулась к сыну, осыпая его лицо поцелуями. Находившиеся рядом с ней женщины, что-то говоря ей, пытались отвести ее от гроба. Но она, не слушая их, вдруг выпрямилась и, ища кого-то взглядом, оглянулась назад. С тяжелым сердцем наблюдая за матерью Павла, я увидел, как к ней подошла девушка, что-то протягивая ей. И мать, словно боясь опоздать, торопливо взяв у нее из рук игрушечную, со стертой краской, машинку, бережно положила ее в гроб. У меня вновь заныло в груди – я понял, что это была детская игрушка Павла. Не сдержавшись, я подошел к стоявшему автобусу и, войдя в салон, нажал клаксон сигнала. Водитель удивленно взглянул на меня, но, все поняв, стал сигналить сам.

Когда начали забивать гроб, мать Павла обмякла и пришла в себя только тогда, когда его уже опустили в яму. Когда она бросила на крышку гроба ком земли, ей снова стало плохо и над ней вновь захлопотали женщины. С навалившейся на меня тоской, я, как и другие, подойдя к яме, бросил в нее три горсти земли. С легким стуком они упали на крышку гроба, и в их ритмичном стуке я будто услышал голос Павла:

«Всю жизнь в тюрьмах-лагерях

В старых рваных прахарях,

А теперь о маме я пою!»

Всю дорогу домой слова песни то слабее, то сильнее крутились у меня в голове, не оставляя в покое ни на минуту. Войдя к себе в комнату, я лег на кровать, но они по-прежнему все крутились и крутились во мне, лишая меня душевного равновесия.

«…Всю жизнь в тюрьмах-лагерях! …Всю жизнь в тюрьмах-лагерях!»

И вдруг я вновь увидел лик Христа. Он смотрел на меня со старой иконы, висевшей в углу. Икона висела здесь всегда, но сейчас я увидел ее как будто впервые. Все тот же нежно-мудрый взгляд, который смотрел на меня и в церкви. Он, словно преследуя, молча звал меня. Не имея сил оторвать от него взгляда, я, медленно поднявшись с кровати, как завороженный, тихо прошептал: «Господи!.. Господи!» Но слова «…В старых рваных прахарях… В старых рваных прахарях!», крутившиеся во мне заезженной пластинкой, перебивая робкие слова моей первой молитвы, не давали мне больше ничего вспомнить.

Тогда, выйдя из комнаты и подойдя к тете Паше, я спросил у нее молитвослов:

– Ну, где молитвы! – пояснил я, прикрывая словами, свое стеснение.

– Как не быть, сынок?!! Счас принесу! – заметушилась она, забегая в свою комнату.

Неловко смотря на приоткрытую дверь, я услышал ее возбужденный шепот: «Слава тибе, Матушка! Слава тибе!»

Затем торопливо, словно боясь, что я могу уйти, она вынесла мне потертый молитвослов. Когда я взял его в руки, тетя Паша с повлажневшими от слез глазами, перекрестив меня, надела мне на шею висевший на суровой нитке латунный крест:

– Это твой крещеный, Сашенька! Я Вареньке обищалась отдать тибе ево, как объявишься… Да, видна, тока и приспело тибе время-то, сынок! Хватит тибе ужо как нехристю-то ходить!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.