Лариса Ритта
Эликсир жизни

День первый

Говорят, что медузы собираются к берегу перед сильным штормом.

Судя по количеству этих тварей в то утро, ближайший шторм обещался быть баллов в двенадцать.

Я вошла в воду и, преодолевая отвращение, попыталась плыть. Было такое чувство, что двигаешься в клейстере, раздвигая комки руками и ногами.

Несколько раз содрогнувшись, я выбралась на берег и кинулась в кабинку смывать клейстер.

Стоя под слабеньким пресным душем, я в двадцатый раз за сегодняшнее утро задрала голову и с надеждой посмотрела вверх, на набережную.

Пусто. Никого. Значит, наврал…

Ну, и ладно!

Балансируя по острым камням, я добралась до нашего с Милкой пристанища, рухнула на лежак и закрыла лицо журналом "Советский экран" за 1985 год с Михаилом Боярским на обложке.

Журнальные залежи мы с Милкой нашли под нашей кроватью на лоджии, временном нашем пристанище у её родственников. Очень кстати нашли: было что почитать на пляже и чем закрывать мордуленции от солнца.

Итак, купание сегодня отменялось. Тот, кого я ждала, не пришёл. Какую ещё подлость день грядущий мне готовит?

Я скосила глаза из–под Боярского: Милка на соседнем лежаке  загорала уютно, по–домашнему, словно и не вылезала из нашего подмосковного города. Вот Милка проводила отдых правильно. Добропорядочно, методично и прилично. Вовремя завтракала, дисциплинированно пряталась под зонт и воспитанно ела конфеты – разноцветные, из кулёчка.

Ничего этого нельзя было сказать обо мне. Я, совершенно наоборот, вела образ жизни смутный, неорганизованный и в высшей степени безнравственный.

В первый же день, например, я завела отношения с женатым человеком. А вчера подралась с мальчиком. С местным донжуаном, князем по происхождению. Он меня провожал после танцев, а потом кинулся целовать в подъезде. А у меня были свои представления о провожании с танцев в местном масштабе.

Мы подрались. Я ему не покорилась, побила его, а теперь сидела ждала, что он придёт. Он должен был появиться на набережной в одиннадцать часов в своей ужасной малиновой махровой майке и помахать мне рукой.

Шёл уже первый час. Я сощурилась и снова посмотрела вверх. Никто там не стоял, никто мне оттуда не махал…

– Девочки, до вечера!

Я сняла журнал с лица и села. Над нами стоял женатый человек Арсений Николаевич и интеллигентно улыбался. На плече у него висела элегантная сумка с пожитками. Он соблюдал режим и теперь удалялся с вредного инфракрасного солнца куда подальше – к себе в санаторий.

Женатый человек Арсений Николаевич был уже довольно пожилой, тридцать четыре года. Он приехал на курорт лечиться от предынфарктного состояния и целых шесть дней, действительно, лечился покоем и комфортом. А потом был вечер, было утро, настал день седьмой, и на пляже появилась я.

Я шла к морю в босоножках, возле самой воды снимала их, прицеливалась, размахивалась – и одну за другой зашвыривала на свой оставшийся в отдалении лежак. И попадала. Потом поворачивалась к воде и плыла босая, как вольная птица.

Ему понравились мои хитрые манипуляции с обувью, и до обеда он их наблюдал. А после обеда вошёл в воду и вступил на путь наклонной плоскости. То есть, поплыл за мной. Я в тот день для первого визита явилась на пляж с тщательной причёской, поэтому предпринимала все меры предосторожности, держа голову подальше от волн.

– Девушка, вы плывёте, как горная лань, – начал он издалека, подплывая.

Я считаю, такой юмор нельзя не оценить. Поэтому на берег мы вернулись вместе. А на берегу оказалось, что его лежак – ну прямо совершенно случайно – как раз рядом с нами.

– Всего доброго, – вежливо прощалась Милка, умильно улыбаясь. – До вечера! Хорошего вам отдыха!

– Полноценного вам обеда, доброкачественного вам полдника, – с энтузиазмом подхватила я, обмахиваясь журналом, как веером, –  эээ… благополучных вам процедур…

И Милка немедленно ущипнула меня за бок.

– Как ты себя ведёшь! – выговорила она мне, едва Арсений Николаевич скрылся из виду. – Ты с ним кокетничаешь. Ты ему грубишь, компрометируешь. Он начальник, тут его подчинённые отдыхают.

– А ты посмотри, какой у нас загар, – я подняла ногу повыше. – Ему все подчинённые должны завидовать.

– Они же потом его жене расскажут!

– Что расскажут? – я опустила ногу. – Что он на соседских девушек смотрит два с половиной раза в день? И вообще – он зачем приехал? Отдыхать, лечиться. Вот и пусть лечится, а не заводит невразумительные отношения с невразумительными девицами.

Я сердито выкопала из пляжной сумки часы. 12:40.

Князя не было. Арсений Николаевич соблюдал режим. В море были медузы. День был решительно никуда не годный.

– Пойду за миндалём, – сердито объявила я, хватая с горячей гальки свой синий сарафан.

Очередь за миндалём аккуратно обвивала торговую площадь, огибала круглую афишную тумбу и терялась в тени каких–то платанов. Я встала под платаны. Нельзя сказать, что миндаль мне был позарез нужен. Мне нужна была иллюзия деятельности. Иначе можно было не справиться с душевными ранами. А я здесь должна была суметь с ними справиться. Чтобы вернуться домой исцелённой и свободной.

Я должна была, вернувшись, пройти по улице гордо и независимо. При случайной встрече небрежно кивнуть – осенив ресницами, ослепив загорелыми конечностями и подолом нового сарафана. И пусть, пусть удивлённо провожает глазами, пусть останавливается, глядя вслед, пусть, нахмурившись, думает, кого он потерял навек, пусть, пусть!..

Вообще–то, это я так легкомысленно хорохорилась здесь и сейчас, вдалеке от случившегося. Старалась представить ситуацию пустяковой и незначительной, а себя – ироничной и насмешливой. На самом же деле, сердце моё было разбито, а сама я полгода не вылезала из депрессии, а весной даже попала в больницу с анемией и другими такими же маловразумительными аристократическими диагнозами.

И Милка, которая замучилась видеть меня такой, списалась со своими здешними родственниками, сама заказала билеты на самолёт, практически сама попихала мои вещи в мой белый чемодан, схватила меня за шиворот и привезла сюда.

Чтобы мой первый в жизни отпуск прошёл не зря.

По Милкиному плану я должна была нацеплять на себя вагон положительных эмоций, растворить свои печали, забыть проклятый образ и воскреснуть для новой жизни.

Положительные эмоции пока что не собирались грузиться в вагоны. Зато отрицательные бегали за мной, как привязанные. Но Милка упорно и непоколебимо надеялась на целительную силу жизни у моря. И меня убедила, что надо надеяться. И я изо всех сил старалась верить.

Очередь подвинулась на два метра, я тоже подвинулась, обнаружила перед собой ящик из–под фруктов и уселась на него, старательно расправив подол сарафана. Сарафан специально шился с прицелом всех убить. И вышло. Когда я в нём – на меня оглядываются. Потому что годэ и макси. И цвет – «Вечернее небо Испании над Средиземным морем». Синей ткани этой в сундуке Милкиной бабушки было метров восемь – раньше так покупали, чтобы на всю семью хватило и ещё и на подарки невесткам осталось. И Милка мне раскроила этот сарафан от всей души, на столе не уместилось – резали на полу. В общем – авангард такой, что срезает в упор.

Князь и попался на этот сарафан, в котором я вчера забрела на танцы, увернувшись от семейного похода в кино с Милкиными родственниками.

Я стояла и смотрела на танцующих, пока мой временный кавалер, которого я подцепила, не успев появиться на площадке, куда–то отлучился. Князь обретался напротив меня, по ту сторону танцевального круга. Стоял и смотрел, как я стою и смотрю. Долго смотрел. Я уже начала чувствовать себя в восьмом классе на новогоднем вечере – именно так мальчики смотрят на девочек, боясь подойти. Наконец, на первых тактах «Дома восходящего солнца», он ожил, подошёл и позвал танцевать.

– А вы хорошо танцуете, – не без удивления заметила я через минуту.

– Я занимался танцами. Довольно долго. Ещё не разучился.

– А вы не хотите потанцевать там? – я кивнула на нижнюю террасу, где происходили какие–то, на мой взгляд, совершенно сомнительные танцевальные состязания.

– Мне нужна партнёрша. Вы бы не хотели?

– Ну, если только ради смеха, – честно сказала я. – Вспомнить пионерское прошлое.

– Жаль, – сказал он.  – Вам бы хлопали. Вы любите славу?

Я посмотрела на него с интересом.

Больше всего он походил на Страшилу из «Волшебника Изумрудного города» – круглоликая физиономия,  взлохмаченные соломенные волосы, жёсткие от морской соли, и яркие, голубые, широко расставленные глаза. Одет соответственно: выгоревшая махровая майка–размахайка, под майкой – широкие, прямые, загорелые плечи. Настоящий Страшила. И держал он меня как Страшила – крепко, но мягко и уютно. Только пахло от него не сеном, пахло от него морем.

– А вы кто? Вы принц? – задала я ему свой коронный вопрос, закончив сканирование.

– Нет, что вы. Я не принц. Я князь, – ответил Страшила скромно.

Мы помолчали, плавно качаясь в танце.

– А я Эсмеральда, – сказала я.

– Пани Эсмеральда… – загипнотизированно промолвил князь, не отводя от меня пресветлого взора.

Судя по всему, про танцы он не соврал. Надо было отдать ему должное: он держал и вёл меня по–настоящему умело – легко и чутко, интригующе задерживая на драматических музыкальных моментах. В какой–то миг магия музыки, южного вечера и близости хорошего партнёра охватила меня, голова моя стала бездумной, печаль и боль вдруг отлетели куда–то, я бессознательно и почти благодарно приникла к его плечу и сразу почувствовала, как в ответ едва слышно сжались его руки и мягче и бережнее стали движения.

Вообще–то я собралась уйти с танцпола с другим мальчиком, с первым. Но Другой Первый Мальчик внезапно сначала куда–то исчез, а теперь и вовсе померк.

Может быть, потому, что Другой Первый Мальчик хуже танцевал. А может быть, выглядел слишком рафинированным. Другой Первый Мальчик вообще был другой: был аккуратно причёсан, прилично одет в модную отглаженную белую рубашечку с коротким рукавом, вёл себя вежливо, заботливо, беспокоился, не холодно ли мне, не жарко ли, спрашивал, откуда я приехала и как меня зовут. Ему было интересно знать моё имя. А этот ничего не спрашивал и вообще не интересовался именем. И не удивился, когда услышал. Ему было начхать. Эсмеральда, так Эсмеральда, какая разница.

В результате, после трёх совершенно волшебных танцев и серии обворожительных утончённых соприкосновений я ушла с князем Страшилой.

Мы шли по набережной, потом поднимались в город через скалистые скверы и по дороге разбирались с его многоэтажной родословной. В ней запутались древние корни великих польских князей, оставивших ему в наследство фамилию, буйный захватнический нрав и тоску по несбывшемуся.

Я, радостно собрав все свои полученные в вузе знания, помогала ему эти корни выкапывать. Периодически мы останавливалась, я находила камешек и профессионально чертила под фонариками на плитах гротов ступени родословной. Потом я подбирала хвост сарафана, мы садились на корточки, и князь глубокомысленно взирал.

Мы подошли к моему временному дому вполне друзьями, но оказалось, что я пребывала в иллюзиях относительно дружеских чувств. В темноте подъезда князь внезапно ощутил прилив древних сакральных сил и решил, что пришло время переходить к полонению заезжих Эсмеральд. Он был юн, пылок, нежен – я от неожиданности дрогнула и едва не капитулировала.

Однако, в мои планы не входил интим в первый вечер знакомства с неустановленными княжескими потомками, я быстро спохватилась  и оказала массированное сопротивление.

Мы подрались.

Я отпихивала его, а он не отпихивался, зато старался лишить меня маневренности разными хитрыми танцевальными способами, одновременно шепча вечные, как мир, слова признаний. Было видно, что он расценивает чужой подъезд, как свой родовой замок, причём, сориентирован в нём решительно на опочивальню. Поэтому я активно бдила: все слова пропускала мимо ушей, а руки старалась освобождать, чтобы при их помощи оставаться хотя бы условно одетой.

В результате какое–то время мы двигались кругами почти в ритме вальса, что было бы, учитывая грамотные объятия, даже приятно, если бы на одном из па мой каблук не попал в щель между плитками и не вырвался с корнем.

Я онемела: сражение проигрывалось вчистую. Пора было плевать на его высокородное происхождение и больше не либеральничать.

– Это что такое?.. – ужасным шёпотом вопросила я, поднимая изуродованную туфлю и потрясая ею под носом остолбеневшего князя. – Это как называется?! Я в чём теперь ходить буду?!

– Прости меня! Я куплю тебе завтра новые! – очертя голову, пообещал князь. – Прости! Я тебе подарю туфельки! Хрустальные! Ты – моя Золушка!

– Что–о? Да ты знаешь, что это за туфли!?

Туфлю было нестерпимо жалко. Она мне дорого досталась, учитывая специальную поездку в Москву и пятичасовую толкотню в ГУМе. Я разъярённо размахнулась, метя княжескому потомку туфлей прямиком в нахальный лоб.

Потомок легко отскочил в сторону – и я стремительно полетела по древним ступеням замка в подземелье с привидениями, цепями и дикими зверями. В смысле, в подвал. К счастью, князь оценил опасность – я была поймана на полдороге за хвост и крепко припечатана к стене за обе руки. Распята.

Я дёрнулась – вырваться не получилось. Финита.

– Спокойно, – шёпотом сказал князь, победно улыбаясь. – Стража, вяжите её, это государственная преступница.

Мне было не до игры.

– Ах ты гад!.. – пытаясь вырваться, зашипела я. – А я–то думала…  я–то думала, что я тебе нравлюсь!

– Это правда… Очень нравишься… очень…

Не отпуская моих рук, он безнаказанно провёл губами по моей щеке, потом по виску, потом по ресницам…

– Очень… ты такая соблазнительная…

В одном из скверов он успел мне рассказать, что занимался не только танцами, но и фехтованием, прыжками в воду, скаканием куда–то там на лошади и ещё чёрт знает чем – и я это многоборье немедленно оценила. Уворачиваться от его губ было неимоверно сложно, я, деморализованная потоками нежности, изо всех сил топтала инстинкты, старалась не слабеть и копила в себе ненависть на дальнейшую борьбу.

С прикованными руками у меня было два выбора: кусаться или лягаться, но я не умела ни того, ни другого, и если честно, мне его было как–то жаль, он был так молод, мало ли что… Вдобавок мне всё время приходилось караулить ускользающие бретельки сарафана, так что времени на обдумывание нападения у меня было катастрофически мало – времени было только на оборону.

– Пусти! – я в очередной раз сильно дёрнулась, в очередной раз не вырвалась, а лишь вызвала очередной тихий смех и очередную лавину лёгких, словно свежий ветер, обезволивающих поцелуев.

– Пусти! Отпусти меня немедленно! – требовала я, в отчаянии мотая волосами. – Я буду кусаться… я буду пинаться…

– Не будешь… – шептал он.

И да, я не кусалась и не пиналась, но дёргалась, пыхтела, выкручивалась, отмахивалась от собственных волос, – в общем, несмотря на тесные объятия, мы мало напоминали романтичную парочку в момент лирического прощания.

– Мне больно! – верещала я в отчаянии.

– А ты не сопротивляйся! – иезуитски советовал он, как настоящий потомок древних князей.

Внезапное счастье улыбнулось мне: мы были вынуждены пропустить домой какую–то тётку – княжеские тиски на мгновение ослабли, и я немедленно воспользовалась замешательством: собрала остатки сил – и выпихнула врага в распахнутую дверь.

Он вцепился в меня с реакцией фехтовальщика – и нас, словно нечистой силой, вынесло на волю. Театр военных действий переместился в подлунный мир. Здесь было просторнее, прохладнее, светлее, больше зрителей и меньше стенок.

– Отпусти меня! Слышишь?! Отпусти сейчас же! – бушевала я, стуча кулаками по твёрдой княжеской груди.

– Ты придёшь завтра? – настойчиво спрашивал он, не теряя надежды замкнуть меня в объятия.

– Отпусти меня немедленно! Ну!

– Я тебя не держу! Не кричи!

– Буду кричать! А–а–а–а!!!

– Тихо! Послушай, скажи… ты придёшь завтра? Ну, подожди… ну, скажи… Я буду тебя ждать… Ты придёшь? Я буду ждать! Придёшь?..

– Иди отсюда!!!  Дурак!!!

К подъезду приблизилась пожилая пара, и мы расцепились, тяжело дыша, не сводя друг с друга безумных  взглядов.

– В общем, я завтра приду, – тяжело дыша, пообещал он

– В общем, попробуй только приди! – тяжело дыша,  пообещала я, сердито возвращая на место бретельки.

– Завтра, в одиннадцать, – сказал он, переведя, наконец, дух. – Я тебя найду, – пообещал он. – Смотри вверх, я махну тебе рукой.

И ушёл.

А я осталась, глядя ему вслед со всеми своими взбунтовавшимися чувствами. Он легко и бесшумно канул в заросли на склоне, словно провалился в преисподнюю, а я ещё немного постояла в ночной прохладе, собирая чувства и мысли и разнося их по полочкам.

Лёгкий порыв ветра вдруг принёс мне к самому лицу аромат крымских роз – и я внезапно почувствовала следы тёплых губ на своей щеке, на шее, на плечах, на ресницах… почувствовала чужие ресницы на своей щеке, на шее, на губах…

И вдруг ощутила одиночество.

«Дурак какой–то!»  – пытаясь сохранить самообладание, сказала я себе.

Сказала – и не услышала…

Потому что следы губ не исчезли. Их даже стало как будто больше. А потом ещё больше – и они были нежны, они были головокружительны, они пахли морем… Или розой? Или это просто лепестки роз? Кто–то меня ими взял и осыпал сверху?

Мне захотелось поднять голову – это сверху сыплется?

Глупо!

Я разозлилась. Чёрт знает что в голову приходит этими южными ночами! Какие–то лепестки – какое мещанство, тьфу! Вот же вздор! Наверное, из окна выбросили высохший букет, а мне мерещится что–то, романтичной идиотке, хорошо ещё не облили стухшей водой из вазы!

"Смотри вверх – я махну тебе рукой".

Я сердито подняла голову вверх. Да, было глупо. Я знала, что никто никакие розы не выкидывал, это просто я боролась с собой и старалась забыть эти чёртовы поцелуи, эти чёртовы объятия, эту чёртову оглушительную нежность и вообще всего этого чёртова князя в его дурацкой малиновой футболке, чтобы он пропал со своими танцами, и со своим музыкальным чутьём, и со своими… со своими… в общем, со всем своим донжуанским, ловеласовским добром! Вот! Именно так: чтоб он пропал! Ко всем чертям собачьим! Да!

Я вернулась домой к Милке вся в трофеях: взлохмаченная, испачканная извёсткой, босая на одну ногу, с туфлей в одной руке и каблуком в другой. Не обращая внимания на Милкины оханья и аханья, быстро и молча приняла тёплый душ, быстро и молча выпила тёплый чай, молча выкурила сигарету, облокотившись на перила лоджии, забралась в постель и долго вертелась, пытаясь заснуть.

Наутро Милкин дядюшка прибивал в кухне мой каблук и, помирая со смеху, рассказывал  Милкиной тётушке, что я бью поклонников туфлями по зубам только так…

* * *

Миндаль кончился за два человека передо мной. Воистину сегодня был день потерь. Мне оставался выбор: напиться или топиться. В море были медузы, топиться было неэстетично.

"Пойду напьюсь" – решила я и пошла через площадь к белой кафешке с гордой надписью "Сокобар".

Кафешка  встретила меня воздушными волнами вентилятора и возгласом «За коктейлем не занимать!» Очередь, дружно обмахивающаяся шляпами, тянулась вдоль всего прилавка. Народ волновался и квохтал, одержимый желанием урвать от сладкой жизни. Молочный коктейль убывал стремительно, очередь лихорадочно искала альтернативы и обсуждала последствия распития на жаре фруктовых соков неизвестного производства.

Я смиренно пристроилась в хвост. Напиться и забыться – это хороший, проверенный и качественный способ преодоления трудностей. Я ещё ни разу толком не напивалась и была готова преодолеть этот рубеж.

Соседи по очереди активно обсуждали прейскурант, отпечатанный на машинке с продырявленным «О», и тревожно вытягивали шеи.

– А кумыс – это что? – взволнованно спросила впереди стоящая девушка.

– Кобылье молоко, – кондукторским голосом оповестила из–за прилавка продавщица.

– Ой! – испуганно пискнула девушка. – Чьё молоко?

– Молоко лошади! – повысила голос продавщица. – Натуральный лечебный напиток. Эликсир жизни.

Натуральный продукт, судя по всему, успехом у народа не пользовался. Стаканы с кумысом, едва начатые, стояли на прилавке отвергнутые, продавщица равнодушно опорожняла их в ведро.

– А это вкусно? – совсем уже робко спросила девушка.

– На любителя, – хладнокровно отрезала продавщица. – Х*аварите!

– Мне коктейль, – попросила девушка жалобно. – С вишнёвым сиропом. Мне хватит?

– А напрасно вы испугались, – продребезжал за моей спиной дедок в панаме. – Это весьма полезно и необходимо для жизни. На кумыс приезжали великие люди. Литераторы, художники. Лев Толстой, Максим Горький. Поддерживали им силы, спасали здоровье. Вот вы сейчас пьёте просто ерунду, простите. А кумыс – это вам и красота, и молодость на всю жизнь, и здоровье.

   Продавщица бросила мокрую мелочь в мокрую тарелочку и воззрилась на меня.

– Х*аварите! – потребовала она, сверля меня малоросскими яркими глазами.

Я переступила с ноги на ногу, оглянулась. Счастливые люди вокруг меня пили весёлые разноцветные соки. У них всё было хорошо в жизни.

– Кумыс, пожалуйста, – полная отчаянной отваги, небрежно объявила я, летя в бездну.

Продавщица швырнула мне сдачу, повернула волшебный ключик – и легендарный напиток обрушился в стакан, вздымая пену.

Я взяла стакан. Очередь безжалостно смотрела на меня, было ясно, что пришёл мой звёздный час.

Я глубоко вздохнула и пригубила.

Да, это был не молочный коктейль с вишнёвым сиропом. И не абрикосовый сок с мякотью. Было кисло, горько и едко. Был запах. Было невыносимо. Очередь смотрела. Я решила умереть, но не сдаться. После третьего глотка у меня начались спазмы. Они душили меня и едва не задушили совсем. Мой организм отчаянно сопротивлялся божественному напитку, спасшему здоровье и жизнь целой плеяде известных русских деятелей литературы и искусства. В меня эликсир жизни категорически не впускался – очевидно, во мне и так с избытком хватало молодости, здоровья и красоты.

Еле живая, я додавила кумыс почти до конца, дрожащей рукой поставила на прилавок стакан и нетвёрдыми шагами направилась  вон. В голове у меня мутилось, со дна желудка – а, может, души – поднимались кислые волны, мне было плохо, мне было так гадостно, что хотелось лечь прямо на асфальт и завыть.

Не помня себя, я притопала на пляж, рухнула на колени возле наших лежаков и, тихо и безнадёжно скуля, принялась судорожно и без разбора поедать Милкины конфеты из кулька.

– Вавка, ты что? – ужаснулась Милка, бледнея. – Ты где была?

– Кумыс пила… – стихами просипела я.

– С ума сошла… – не выходя из стихотворного размера, прошептала Милка. – Ой, что сейчас будет… ты вся зелёная, тебя вырвет же…

Я развернула очередную конфету и упихнула её в рот.

–Н–не, уже наверное, н–нет… – пробормотала я через минуту, с трудом, проворачивая языком сладкое конфетное тесто. – Теперь нет… может быть…

На пятой конфете мне стало легче, я встала с четверенек и попыталась сфокусировать взгляд.

Пляж был полупустым. В море были медузы. Солнце было через сито. Арсений Николаевич не вернулся. Князь не пришёл. Кумыс едва не унёс мою расцветшую неизвестно зачем жизнь.

Стоило ли жить на свете?

– Мил… пошли домой? – обречённо попросила я.

Не выпуская меня из виду, Милка резво собрала вещи.

– Идти можешь? – спросила она деловито и, не дождавшись ответа, схватила меня за руку и поволокла к лестнице.

Из–под лестницы выдвинулись две белые панамы – там, в тенёчке, располагалось гостеприимное пристанище краснодарских друзей–пенсионеров, деда Коли и деда Толи. Деды приезжали в пансионат лет десять подряд и были, несмотря на преклонные года, молодцы – плавали, бегали трусцой и фотографировались с девчатами при первой возможности.

– Эй! Москвички, а шо так рано? – замахали нам деды. – А фотографироваться?

– Уходим домой. Ей плохо, – оповестила Милка общественность.

– Перегрелась? – забеспокоились деды. – А шо так? Солнца нет…

– Не… я кумыс пила, – поделилась я новостями из последних сил.

– Кумыс пила… А де взяла кумыс?

– В баре на площади.

– От горенько, – сокрушился дед Толя. – Усяку дрянь продают народу…

– Какой кумыс? – закричал дед Коля. – Зачем кумыс? Такая красивая девушка! Водки надо было выпить! Со мной!

– А який кумыс? Що за кумыс? А де брали кумыс? – затарахтела по соседству хорошенькая Настя. – У баре? Та який там кумыс, погань одна… домашний кумыс треба пити.

– У ба–аре? – закричала зычно от воды Настина подружка, красавица Галя. – Ой, у баре…  Моя кума брала сок у баре, все семья животом мучалася!

– Гала! – зычно кричала Настя в ответ. – Та не… Не у тому баре твоя Кристина брала… Ой, та вона зроду доброго не купит, бачу я твою Кристину..

– А що моя Кристина! Моя Кристина двоих детей пиднимае…

– Водки, водки надо было выпить, от дурёпи девки, хлебают усяку дрянь…

Мы с Милкой, давясь от смеха, вылетели на набережную и дали волю хохоту. Проходящий народ смотрел на нас с изумлением. Внизу, на пляже бушевали кумысные страсти. До нас доносилось:

– Да у тому баре зроду погань одна, закрыть его треба до биса!

– Травят, травят народ. А мы молчим… Сколько ещё будем молчать, пока всех не перетравят…

– Ось, дивчина така гарненька, москвичка, у синему платьечку…

– А яка москвичка? Яка? Беленька бо чёрненька?

– Та у синему платьечку, Вероника…

– Москвичка отравилась? Да вы что? Правда?! Насмерть отравилась? Да вы что–о?

– Та типун тебе на язык, насмерть… Вона пийшла своими ногами живёхоньки…

– Водки, надо было выпить, водки! Со мной!

– Водку в жару – не… Вина хорошего домашнего – другое дело. Вино сухое всё лечит..

– Да вашу–то мать, вам бы только винищем лечиться, пьяницы окаянные, все глаза себе залили, вас уже государство бесплатно на море засунуло, так нет, всё в бутылку глядят, ироды…

– Ой, да бачу я твою Кристину!

– Медицинский пляж, называется! Люди белым днём травятся! Безобразие! Заявить надо в санэпидстанцию!

– А що моя Кристина, та не хуже других моя Кристина…

Мы с Милкой зажимали рты наверху, изо всех сил стараясь не грохотать во всё горло. Я сделала несколько шагов по набережной, обмахиваясь в изнеможении и фыркая на каждом шагу. Милка догнала меня, тихо стеная.

– Ну, Вавка, всё… Теперь ты королева кумыса. Ты идти–то можешь?

– Да нормально всё. У меня от смеха всё прошло, давай сумку.

Я взяла свои вещи и против воли оглянулась. А вдруг он сейчас идёт за нами? Загорелый, лохматый, светловолосый, в выгоревшей малиновой футболке…

Я вгляделась в толпу прохожих. Никого похожего. Никто за мной не шёл.

Никто ко мне сегодня не пришёл…

День второй

Наутро произошло целых два события: медуз в море поубавилось, а женатый человек Арсений Николаевич появился в таком пляжном костюме, что здешние дамы привстали и поправили на глазах тёмные окуляры.

– Вавка–а, вот это да! – восхищённо сказала Милка. – Посмотри, какие шорты! – она чувствительно пнула меня в бок. –  Слушай, это он ради тебя…

Я оглянулась. Арсений Николаевич, складывал полотенце, не смотрел на нас и загадочно чему–то улыбался. Костюм цвета пены морской волны его исключительно украшал.

– Почему это ради меня?

– А ради кого? Слушай, а он ничего, – не успокаивалась Милка. – Ноги красивые…

– Я очень за него рада, – сказала я и посмотрела наверх, за ограду. Пусто.

– Может, он перепутал пляжи? – пробормотала я вслух, забывшись.

– Кто? – удивилась Милка.

– Никто. Это я так…

– Нет, подожди, – вперилась в меня зоркая Милка. – Ты про кого?

– Да ни про кого! Про Арсения…

– Тогда погуляй с ним!

– С ума сошла? Сама же говорила, жена, жена…

– Я пересмотрела свою концепцию, – объявила Милка со значением. – Я была не права.

– Ах, вот как, – сказала я. – Что же тебя заставило изменить свои непоколебимые моральные устои?

– А потому что, если не ты, то тогда кто–то из них, – Милка кивнула в сторону окуляров. – Арсений – лучший мужчина нашего пляжного крыла. Кто–нибудь его тут всё равно достанет. А нельзя отдавать его врагам. Мне так кажется.

– Почему–то вчера тебе так не казалось.

– Вчера такого костюма не было, – резонно объяснила Милка.

– Убедительный довод. Ладно, – я подняла с гальки свою сумку и проверила наличность. – Ты давай разбирайся со своей концепцией, а я пошла за миндалём.

– А купаться? Он купаться собирается, видишь?

– Не склоняй меня к разврату! – Я побежала к лестнице. – Там медузы! – крикнула я на бегу.

– О! Москвичка бежит! Живёхоньки! Привет, москвичка! – замахали мне панамами друзья–пенсионеры из–под лестницы.

– Да не москвичка я! Подмосквичка я…

– Ой, смотри, подмосквичка, кумысу не пей!

– Не, я за миндалём!

Я махнула дедам рукой и взлетела вверх.

И ветер взлетел со мной.

Он вынес меня на своих крыльях, и поставил на вершину. Я глубоко вдохнула. Я должна была на ней стоять, на этой вершине. Орлы должна были парить вокруг меня. Простор должен был охватывать меня, подвигая в полёт.

Но я была всего–навсего на набережной, и не орлы парили вокруг, а просто пешеходы сворачивали шеи на мой вздымающийся сарафан. Я повернулась ветру навстречу, мне хотелось, чтобы перехватило дыхание, чтобы захватывало дух. Я поняла, что там, внизу, на закрытом медицинском пляже, посреди чистоты и стерильности, мне душно. Мне стало не хватать жизни.

Мне стало не хватать любви.

Я шла быстро, чувствуя подъём сил и румянец на щеках. Миндаль мне был не нужен, как и вчера. Мне казалось, что–то должно случиться.

Только что? Что? И где?..

Посреди площади двое рабочих собирали пустые ящики и грузили в машину.

– А миндаль где? – изумлённо спросила я, озирая окрестности.

– Не завезли сегодня, – ответил один, помоложе. – Завтра приходи, красивая…

Я постояла, оглядываясь. Убранная площадь была чиста. Я обошла афишную тумбу вокруг. Юрий Антонов уехал, а «Песняры» приехали и давали в курортном зале первый концерт. В Анапу прибыл Московский цирк. Поляна Сказок приглашала на детский праздник. Всех желающих зазывали морские путешествия. Жизнь била ключом. Я оглянулась. Море впереди блистало ярко и зовуще, огромный белый корабль виднелся на горизонте, и отсюда казалось, что он совершенно неподвижен, словно на картине.

Мир был прекрасен во всех проявлениях, и только я одна была где–то взаперти, на обочине, на краю…

Я повернулась и медленно пошла обратно к пляжу.

Я шла и ловила себя на том, что вглядываюсь в прохожих – не мелькнёт ли где–то в толпе малиновое пятно. И соломенные взлохмаченные вихры над ним. И понимала, что, в общем–то, только ради этого и вынесли меня наверх могучие крылья.

И приходилось это признавать…

Я вернулась на пляж без миндаля, без надежд и без планов на будущее.

На пляже, как раз наоборот, жизнь бурлила. Друзья–пенсионеры угощали общественность арбузами, Милку обступала свита местных кавалеров.

– Москвичка пришла, – загалдело из–под лестницы, – а ну, сидай с нами, москвичка!

Медицинский пляж отличается от дикого не только  стерильной галькой, на которую страшно бросить окурок, и абсолютно целыми лежаками, но и тесным содружеством посетителей. Психология закрытых пляжей прямо противоположна психологии диких.

На диком пляже тебя затопчут ещё на лестнице, тут – подадут руку и уступят дорогу.

На диком пляже лежак утащат прямо из–под тебя, тут наоборот – помогут вынести из штабеля и аккуратно установят на выбранное тобой место.

На диком пляже ты просто хватаешь свои шмотки и чешешь, куда собрался, и всем начхать, куда ты и зачем. Здесь же, пока дойдёшь до лестницы, тебя сто раз спросят: «Уже уходите? А вы далеко? А вы на обед? А вы не в магазин? Аа–а–а, вы за миндалём…»

На диком пляже ты никому не нужен, там ты – песчинка. А тут все знакомы, пансионат один, и все друг другу братья. Тут беспрестанно звучат приветствия, поздравления, пожелания, свидетельствующие о тесном общении.

Там ты никто, а тут ты личность, и все на тебя обращают внимание. Особенно, если ты занимаешься бросанием босоножек через весь пляж. И особенно, если ты пошла за миндалём.

– А шо с пустыми руками? А де миндаль?

– Нету…

– О–ох, горенько… Ну, держи кавун, москвичка, от, гляди, гарный какой…

– Да не москвичка я… – в сотый раз безнадёжно поправила я, принимая громадный сахарный ломоть. – Подмосквичка я…

– Ну, хай подмосквичка!

Милка уже стрескала свой ломоть и царила у себя на лежаке королевой, а вокруг неё роилась свита мсье Вольдемара, доцента медицинского училища, куратора нашего пляжа. Мсье Вольдемар был блестящий господин интересного возраста с прекрасной дикцией и хорошим образованием. На пляж он являлся в кремовых ослепительных брюках и окружённый толпой молодых, перспективных студентов–практикантов. Ему нравилась Милка, поэтому львиная доля кураторской опеки доставалось ей. Свита изо всех сил старалась соответствовать.

– Пери моя! – грохотал Вольдемар на весь пляж замечательно поставленным баритоном. – Об чём речь! Я в любой момент к вашим услугам. В корень надо зрить! Только скажите о ваших нуждах – мы вас спасём! Об чём речь!

– Спасибо, – скромничала Милка, рассыпая глазами кокетливые искры во все стороны, – нас ничего не беспокоит, всё замечательно. Всё хорошо, спасибо.

– Пери моя! – не унимался Вольдемар. – Это же всё бренно. Это же всё преходяще. Это вот сегодня вас ничего не беспокоит, и вы арбузики немытые, непроверенные медконтролем, грызёте, а завтра, будьте любезны – гастрит! Гастроэнтероколит! А послезавтра – будьте любезны – перитонит! А то и не побоюсь этого слова – столбняк! Ботулизм! Бруцеллёз! Сальмонеллёз! В корень надо зрить, прелесть вы моя! В корень–то не зрите!..

Когда прекрасный Вольдемар, отблистав, отгрохотав и нагнав страху на впечатлительную часть курортников, удалился, Милка обратила взор на меня.

– Вавка–а… – протянула она, проницательно щурясь, – Надо было тебя отдать Вольдемару. На тебя лица нет. Тебе нужно встряхнуться. Тебе нужен эликсир жизни.

– Ещё выпить кумысу? – осведомилась я. – Спасибо уже…

– Ну, сходи погулять с Арсением.

– Ну, вот с какой стати–то?

– Он на тебя засматривается.

– Я сейчас шла по набережной. На меня засматривалась куча народу. Особенно, когда ветер поднимал подол. И мне со всеми идти гулять?

– Вавка, не вредничай. На юге вредно вредничать. Загар плохо пристаёт.

Тут Милка была абсолютно права. На юге вредничать вредно для здоровья. Для вредностей вполне достаточно нашей средней полосы. Я встала, умыла из бутылки арбузную мордуленцию, демонстративно накрасила губы, демонстративно расчесала волосы и отправилась к Арсению Николаевичу, собирающему вещи. Тёмные окуляры обеспокоенно провожали каждый мой шаг. Мне стало весело.

– Молодой человек, – не тратя времени зря, начала я издалека, – сегодня мы все сражены вашим потрясающим внешним видом. Общественность выбрала меня телохранителем, вы не будете против?

– Мне грозит опасность? – осведомился женатый человек, располагающе улыбаясь.

– В этом костюме – да. Понимаете… наш пляжный дамский клуб… – я тонко улыбнулась и небрежно оглянулась на окуляры, – эээ… считает вас своей личной собственностью. И теперь он может вас вдруг потерять. Я делегирована сопровождать вас до ворот санатория. Чтобы ни один посторонний взгляд не смутил ваше душевное равновесие.

Арсений Николаевич засмеялся.

– Можете заверить клуб, что у него нет оснований для беспокойства, – он взял сумку и повесил на плечо. – Я готов. Я буду бесконечно счастлив разделить ваше общество, – сказал он, глядя на меня.

– Ну, тогда вперёд?

Я выпрямила спину, картинно встряхнула волосами и максимально сбавила скорость, стараясь, чтобы наше триумфальное шествие просматривалось во всех подробностях для всех заинтересованных. Когда мы проходили мимо Милки, она показала мне большой палец и послала в сторону Арсения Николаевича красноречивый взор.

Не прерывая плавного дефиле и не переставая улыбаться своему спутнику, я отвела свободную руку назад и продемонстрировала ей за спиной аккуратную фигу. И покрутила ею в воздухе для убедительности.

Лучший мужчина нашего пляжного крыла, женатый человек Арсений Николаевич кумысом не соблазнился. Да, я ему нравилась. Да, он с видимым удовольствием прошёлся со мной по набережной – не далее установленных регламентом границ. Но не более того. Он красиво улыбался мне и смотрел, как смотрят взрослые на маленькую девочку.

– Это же эликсир жизни, – втолковывала я ему. – Молодость и здоровье. Кумысом лечились Лев Толстой, Антон Павлович Чехов и другие великие деятели. И вам будет полезно.

Я чуть было не сказала: в вашем возрасте, но каким–то чудом в последний момент прикусила язык.

– Спасибо, – красиво улыбался он, глядя на меня, как смотрит взрослый на детей. – Я пока воздержусь.

– Вы не любите риск, – определила я, наконец.

Это был контрольный выстрел с моей стороны. После такого унизительного вывода настоящий мужчина, на мой взгляд, должен был пойти и застрелиться, чтобы хоть как–то спасти свою честь. Но Арсений Николаевич не побежал за пистолетами и даже вообще не выглядел униженным и оскорблённым,

– Нет, не люблю, – спокойно согласился он, кладя руку себе на сердце.

– Значит, не пойдёте пить кумыс?

– Нет. Но у меня другое предложение. Давайте погуляем вечером. Или посидим в кафе.

– А давайте! – сказала я нахально, чувствуя, что море мне уже совершенно по колено.

Вечером я стояла возле своего белого чемодана и сердито метала из его разинутой пасти юбки, бюстгальтеры, расчёски, записные книжки и мелкие монеты, предназначенные для бросания в море.

– Я ему отомщу, – бормотала я, выпутывая руки из ленточек и катушечных ниток. – Подумаешь, князь… Пусть только попадётся. Я ему покажу, как обманывать девушек…

– Кому отомстишь? Арсению? – удивлялась Милка.

– Нет! Неважно кому! – бушевала я.

Милка, в целях спасения от ожогов обмазанная сметаной, сидела с комфортом за кухонным столом и аккуратно поедала помидоры из банки.

– Вот не люблю, не люблю я этих женатиков, – бубнила я, сердито вытаскивая из волос термобигуди Милкиной тётушки

– Почему?

– Неотважные, – сформулировала я, глядя на себя в зеркало косметички. – Вот чем с ними заниматься? Чем? – я воззрилась на Милку. – Вот сейчас – что я с ним делать буду? Кумыс пить не стал. Через забор не полезет. Танцевать он не танцует.

– Через забор–то зачем? – заинтересовалась Милка.

– Ну, как зачем? Перелезть через забор – это же интересно. Ну, или хотя бы на волнорез ночью.

– Куда–а? – вытаращила глаза Милка.

– На волнорез. Ночью… – я встала в позу. – Стоишь, а вокруг темнота, чернота, и волны, волны хлещут, хлещут!..

– О, господи…  Слушай, ну не выдумывай уже глупостей! – взмолилась Милка. – Вечно у тебя в голове чёрт–те что. Не надо острых сюжетов. Погуляешь, как человек, будешь приличной, мелодичной, походишь в нормальном платье…

– А что мне надевать?! – вскричала я в отчаянии. – Сейчас придёт в белых штанах… а я что?

– Вот и хорошо, – вразумляла Милка. – Надень льняное.

Я влезла в льняное платье. Милка достала третий помидор.

– Смотри, как тебе идёт, – сказала она. – Декольте, с кружевами…

– Я в нём запарюсь – объявила я. – Нужно без рукавов.

– Надень «сакуру», – распорядилась Милка.

Я схватила «сакуру» и побежала в прихожую к большому зеркалу.

У платья была своя история, я нашла эту ткань в отделе драпировок, которые покупают для занавесок. Мне понравилась светящаяся белизна с чётким графическим рисунком веток и редкими розовыми букетиками.

Я затянула на талии узкий чёрный пояс и повертелась, стоя на цыпочках. На фоне яркого загара ткань сияла, словно фарфор на свету. Один букет сакуры цвёл аккуратно на моей левой груди, второй на правом бедре, третий возле левого колена. Милка внимательно вгляделась в букеты.

– Очень обоснованный  рисунок, – сказала она авторитетно. – Что сверху, что снизу – всё равно по этим цветам приходишь в нужное место…

* * *

Лучший мужчина пляжного крыла, женатый человек Арсений Николаевич ждал меня на условленном месте. Его было видно издалека – белые брюки, белые туфли, белая тенниска и элегантная поза у перил набережной.

Меня тоже было видно издалека – моё белое платье и мои выгоревшие клубящиеся волосы и моё, черт возьми, независимое настроение, отзывающееся в перестуке каблучков.

Я подходила, улыбаясь, он благожелательно смотрел на меня, и было видно, что он оценил и платье, и причёску, и туфли, и походку, и всё остальное, что положено.

– Это хорошо, что вы пришли без цветов, – тактично начала я светскую беседу, подойдя.

Он не смутился.

– Я как раз думал о цветах, – сказал он. – Но… в последний момент представил вас хорошенько и решил…

– Совершенно правильно решили, – сказала я. – Мне бы их некуда было деть, если я бы собралась идти босиком или кидать камешки в море. Или я забыла бы их на скамейке, а потом не спала бы ночами от переживаний. Спасибо, что вы так хорошо во мне разобрались. Ну их на фиг, эти цветы…

– Я рад, что не ошибся в вас, – засмеялся он.

Я тоже засмеялась. Он нравился мне. У него было мягкое интеллигентное лицо, он был со вкусом одет, и был такого роста, который я люблю у мужчин. И он был хорошо воспитан – было видно, что он не будет в чужих подъездах лапать ручищами малознакомых девушек и стаскивать у них с плеч зубами новые продуманные сарафаны цвета неба Испании.

В принципе, я должна была быть счастлива. Вечер был прекрасный. У меня был исключительно интересный и приятный спутник. И я очень старалась соответствовать.

Только почему–то всё время вспоминала другого. И этого другого, лохматого, в выгоревшей малиновой майке, всё время приходилось отгонять, чтобы он не мешал красивой прогулке. А он не отгонялся, не исчезал, смотрел потрясёнными глазами и трогал губами мои волосы.  Хотя я знала, что это – просто ветер…

В общем, неожиданно для себя я оказалась перед сложной задачей: мне нужно было гонять фантомов и одновременно оставаться прекрасной, приличной и мелодичной. И справлялась я, честно говоря, с трудом.

Входить в корчму нужно было по узенькой, винтовой лестнице, стиснутой фальшивыми каменьями. Каменья озарялись электрическими свечками. Свечки были красные, между ними, кое–как сваренные из железа, висели жуткого вида рожи с рогами. Вход в подземелье замка. Лохматый фантом опять было выдвинулся из стены, взглянул грустными глазами, я стиснула зубы, ткнула его локтем и прогнала обратно в стену.

Мы вошли в зал, я огляделась. Действительность была прочно занавешена табачным дымом. По стенам висели рыбацкие сети, в углу красовались бухты свёрнутых морских канатов, на канатах сидела местная хиппообразная молодёжь, играла в какую–то игру с громкими хлопками и ржала. Мне захотелось к ним.

Интимно–тихо звучала музыка. Бармен был молодой, мощный, бородатый, имел индивидуальный вентилятор. Он прямо факирствовал среди своего сверкающего оснащения, и я, вместо того, чтобы усесться за столиком, как положено приличной даме, и ждать кавалера с угощением, прилипла к стойке и, тараща глаза, завороженно просозерцала весь процесс изготовления наших коктейлей.

Наконец, мы уселись и посмотрели друг на друга сквозь дым. Милка дома жестоко проинструктировала меня, как следует себя вести с приличными мужчинами, поэтому, очутившись за столом, я спохватилась и изо всех сил начала стараться.

Я не прыгала на стуле, не вертела головой по сторонам, не разваливалась на столе локтями, не фыркала на весь зал, не стреляла глазами и практически совершенно не иронизировала, а была внимательной, вежливой, мило улыбалась и с готовностью поддерживала приличную светскую беседу. То есть, выглядела, на мой взгляд, исключительно скучно и занудно.

Мы заговорили об образовании, и я рассказала про московский Университет, в котором училась целых два года, пока не перешла в историко–архивный. И мы поговорили о методах современного обучения и о проблемах молодых специалистов.

Мы заговорили о кинематографе, и я рассказала, как смотрела «Сталкера» в панорамном кинотеатре. И мы поговорили о «Собачьем сердце» и о «Городе зеро».

Мы заговорили о музыке, и я рассказала о том, как брат ходил на концерт «Скорпионов», и как тамошние  фанаты обводили фломастерами на своих джинсах следы свечей, сожжённых во время слушания прославленных хитов. И мы поговорили о современных музыкальных направлениях и о том, что Москва готовится к первому рок–фестивалю.

Мы заговорили о литературе, и я опять рассказала что–то исключительно интересное и в высшей степени столичное.

Периодически от канатов к нам прибредали патлатые, бородатые, ободранные битники в хайратниках на головах и с черепами на шеях и звали на танец. Мне до смерти хотелось сходить с ними сплясать и попросить померить хайратник или хотя бы череп, но я терпеливо вздыхала, вежливо отказывала и держалась насмерть.

Иногда я красиво и многозначительно задумывалась – ну, во всяком случае, мне так казалось. На самом деле я соображала, как буду выкручиваться, когда мой организм, не выносящий спиртных напитков, особенно смешанных, начнёт бунтовать.

В общем, время проходило исключительно красиво и светски. Мы делились впечатлениями, обменивались интеллигентными улыбками и изредка говорили о высоких материях.

К моему ужасу коктейль был мною незаметно допит весь. И последствия незамедлительно начали сказываться: в голове моей зашумело, а в сердце начала расцветать отвага.

Вот о чём Милка забыла меня предупредить – чтобы я не вздумала пить коктейли. И я тоже забыла. Но было поздно.

Мы вышли из корчмы на набережную. Свежий ветер, пахнущий морем, обвеял мою пьяную голову и прояснил чувства.

Коктейль настроил меня на романтическую волну. Я глубоко вздохнула, остановилась, хорошенько утвердилась на земле, и, глядя на своего блестящего интеллигентного спутника, отчётливо произнесла:

– Я не буду вашей любовницей.

На воспитанных людей прямое откровение действует ошеломляюще. Арсений Николаевич споткнулся и слегка закашлялся. Мы пошли потише. Море шумело красиво. Вообще всё было исключительно красиво: чёрное небо, чёрное море, освещённая набережная, он – в белом, она – тоже в белом. Я отметила это, изо всех сил стараясь не качаться.

– А почему вы решили, что должны стать моей любовницей? – наконец, произнёс он единственную уместную в данной ситуации фразу.

– Я не решила, – созналась я. – Я просто высказала декларацию.

– Понятно, – сказал Арсений Николаевич, смеясь глазами. – Ну, что ж, – заключил он, – теперь, после того, как между нами всё стало предельно ясно, предлагаю просто погулять. Вас можно взять под руку? Это входит в декларацию по неприкосновенности личности?

– Входит, – разрешила я. – Это даже нужно, потому что вдруг я начну падать.

– Падать? – Арсений Николаевич взглянул меня заинтересованно.

– Просто падать, – сказала я. – Без всякого подтекста. Просто, знаете, мне совершенно нельзя пить смеси.

– Что ж вы не сказали–то, – сокрушился Арсений Николаевич. – Я бы вам принёс апельсиновый сок.

– Ну, вот не сказала. Милка велела вести себя прилично, не перечить и сидеть смирно.

Арсений Николаевич остановился и захохотал.

– Вы всё–таки прелесть, – сказал он. – Впрочем, вы, наверное, сами знаете.

– Ну… насчёт этого у меня смутные представления, – честно сказала я.

– Тогда просто мне поверьте, – сказал он, улыбаясь.

– Хорошо, – сказала я. – Поверю, как старшему товарищу по партии.

– Ну, так мы пойдём бросать камешки в море босиком? – спросил Арсений Николаевич. – Теперь–то я уж хорошо подготовлен ко всяким безумствам.

– Да нет, – я с сомнением поглядела на его белые ботинки. – Давайте уже не будем нарушать стилистику. Вечер начался респектабельно, пусть он и закончится респектабельно. Мы сейчас дойдём – ну, если я дойду – до Курортного зала и послушаем «Песняров». Мы ещё успеем на хвостик концерта. И я даже босиком не буду бегать.

– И ваша подруга будет довольна, – заметил Арсений Николаевич, и было видно, что мой приличный и скромный перспективный план существенно ободрил его настроение.

– Да, она будет счастлива, – сказала я. – Вот уже 15 лет она не теряет надежды меня перевоспитать.

День третий

Наутро лучший мужчина нашего пляжа на пляж вообще не пришёл.

Я сидела на своём лежаке, подвернув под себя ногу, и грызла ногти, полная раскаяния.

– Арсения нет, – трагически произнесла Милка, в очередной раз обозрев пляж. – Вавка, ты его уморила. Что у вас было ночью?

– У нас ночью было всё, – сказала я мрачно.

– Понятно. На волнорез, значит, затащила всё–таки.

– Тебе, кроме волнореза, в голову ничего не приходит? – обиделась я.

– Это тебе, кроме волнореза, в голову ничего не приходит, – съехидничала Милка и перевернулась на спину.

Я тяжело вздохнула. По–хорошему, вчерашний вечер нужно было бы выжечь из памяти. Потому что на фоне нормального спутника я выглядела совершенно идиотски. Сначала придуривалась, потом была пьяная, потом наговорила всяких глупостей, переходящих в неприличности, а потом подпевала "Песнярам". А потом ещё и посылала воздушные поцелуи из окна автобуса.

Я тяжело вздохнула, жестоко завидуя Милке. Вот Милка умеет себя вести воспитанно, людям с ней комфортно, им хочется вернуться и быть возле. А от меня всем хочется сбежать и вовек не видеть.

Теоретически после такого вчерашнего самураи делают сепуку, харакири и другие несовместимые с жизнью трагические жесты. И мне тоже бы надо. Выпить кумысу, например. Или утопиться вообще.

Идея была неплохая. Я ещё раз тяжко вздохнула, молча подняла с гальки сарафан и, на ходу натягивая его, отправились поканчивать с жизнью.

Очереди на площади не было. Миндаля тоже не было. И сокобар был закрыт на санитарный час. Мир был настроен против меня. И в принципе, я к этому уже привыкла. За последние полгода я категорически осточертела миру, и небо посылал мне недвусмысленные намёки в надежде, что я одумаюсь.

В киоске «Союзпечать» я купила синие пластмассовые клипсы в виде цыганских колец. Прямо на ходу, переходя площадь, я прицепила их к ушам, посмотрелась в стёкла машин на стоянке и нашла, что это круто.

Медуз сегодня не было, море было чистое, топиться было в самый раз. Когда меня, бездыханную, выловят вблизи турецких берегов, все будут рыдать и говорить: ах, какая она молодая, ах, какая она красавица… ах–ах…

День был прекрасный. Над миром сияло солнце. Из–под всех крыш, из всех музыкальных ящиков лились нежнейшие перепевы «Песняров», в том числе и «моя» песня – песня, названная моим именем.

В синих клипсах, в синем сарафане я шла по набережной под звуки песни, названной моим именем, чтобы искупаться в чистом море и умереть на глазах восхищённой публики.

Я выпрямила спину и растрепала волосы по плечам. Да, вот такой и надо умирать. Красивой и сильной. Как Кармен.

Но мне не удалось осуществить свои потрясающие планы. Небо сжалилось и послало спасение.

Сначала я увидела выгоревшую малиновую майку. Потом взъерошенные соломенные волосы и голубые глаза. Потом – всё остальное.

Навстречу мне двигался по набережной, глядя на меня в упор и, похоже, в упор не узнавая, потомок древних польских князей, собственной персоной во всей красе.

Мы сошлись и настороженно остановились друг перед другом, словно два врага.

– Здравствуйте, пани Эсмеральда, – проговорил князь без тени улыбки.

– Здрас–сьте, – сказала я многообещающе.

Мы помолчали, буравя друг друга взглядами.

– Я вижу, вы что–то не в духе, пресветлый князь, – спросила я, наконец, максимально ядовито. – Иль мазурка была нехороша?

– Почему же, – осторожно промолвил князь, – мазурка была хороша.

– Ну и что ж вас удержало от пылкого свидания на крепостной стене? Государственный переворот в Речи Посполитой?

Князь задумался, переломив выгоревшую бровь.

– А пани Эсмеральда меня ждала? – осведомился он, наконец, с сомнением.

– Пани Эсмеральда ждала, – многозначительно покивала я. – Пани Эсмеральда весь день не сводила глаз с пыльной Радомской дороги.  И, силясь увидеть в каждом всаднике вожделенный образ, она того и гляди выбрасывалась из окна.

Он засунул руки в карманы и, щурясь от солнца, посмотрел на горизонт. Я тоже посмотрела. Ничего там не было особенного, море и всё.

– Я готов искупить свою вину, – промолвил, наконец, князь.

– Вот и прекрасно, – хладнокровно припечатала я. – Сейчас соизвольте идти со мной. Будете пить за здоровье пани Эсмеральды. Если выживете – ваше счастье, я вас помилую.

– Пошли… – расцвёл белозубой улыбкой князь.

Мы пошли. Санитарный час, как по волшебству, кончился, сокобар гостеприимно распахнул перед нами прохладные покои.

Я мстительно пихнула князя за столик, оперативно приволокла трагический волшебный напиток и хищно уселась рядом в наблюдательной позе.

– Это что? – вопросил князь, обозрев подношение.

– Эликсир жизни.

Князь с сомнением принюхался к содержимому.

– Чьей жизни?  – уточнил он подозрительно.

– Разговорчики! – прикрикнула я безжалостно, горя мщением. – Пей давай! Любишь меня?

– Да! – сказал князь, делая страшные глаза и торжественно вставая.

– Ну, вот и пей!

Князь расправил плечи, глубоко вздохнул, выдохнул – и осушил стакан до дна единым духом.

И божественный напиток выжал из его глаз светлую мужественную слезу.

Арсений Николаевич кумыс пить побоялся. Да, я ему нравилась, но он не пожелал рисковать своими ощущениями. Князь выпил эту гадость практически без слов протеста и не пожалел своей расцветающей жизни за одно только право проводить меня до дома.

Поэтому всё было так, как было.

В шестнадцать пятьдесят мы с князем ушли с пляжа вдвоём и навеки.

В семнадцать пятьдесят пять мы сидели за пластиковым столиком простенькой заводской столовки и смеялись. Нам было весело. Столовка закрывалась, посетителей всех уже выгнали, и в принципе, нас тоже надо было гнать, но мы тут полюбились, и нас не гнали, а наоборот подарили здоровую миску клубничного киселя и ворох слегка зачерствевших дежурных булочек–пионерок.

– Кисель цветом, как твоя майка, – говорила я, орудуя алюминиевой ложкой.

– Это хорошая примета, – говорил князь, интенсивно уминая с киселём булочки. – Если кисель цвета моей майки, значит, всё будет хорошо.

– А всё и есть хорошо. Сейчас доедим и пойдём гулять, – командовала я.

– До утра, – командовал князь. – Булки берём с собой.

– Не раскатывайте лыжи насчёт утра, князь, – осаживала я пыл. – Булки берём. А кисель?

– Кисель съедим. Ваш эликсир жизни, моя драгоценная пани, возбуждающе действует на аппетит.

– Я надеюсь, что только на аппетит, – многозначительно говорила я. – Не рекомендую вам забывать подъезд.

– Вот что я никогда не забуду, так это подъезд. Он мне снился во сне каждую ночь.

Мы смеялись и смотрели друг на друга влюблёнными глазами.

В восемнадцать тридцать мы бежали вприпрыжку босиком по безлюдным тенистым окружным тропинкам в город. Моя сумка висела за спиной князя, в руках мы вертели свои сандалеты и описывали ими в воздухе кренделя.

– Велкам–ту–зе–хоутел–Кэ–элифорния…. – самозабвенно распевали мы хором, – сач–э–лавли–плейс, сач–э–лавли–плейс, сач–э–лавли–фэ–э–эйс…

Периодически князь останавливался, хватал воображаемую электрогитару и увлечённо имитировал бурные музыкальные импровизации. Я изображала танцевальное соло с веерами, обмахиваясь шлёпанцами.

И в принципе, мы были счастливы.

В девятнадцать тридцать мы подошли к моему дому, я предусмотрительно остановила его перед подъездом.

– Стой, никуда не уходи, – сказала я. – Я быстро.

Я молнией взлетела на третий этаж, промчалась мимо Милки с тётушкой, которые в кухне варили варенье, кинулась на нашу лоджию, перевесилась вниз: князь курил,  послушно не сходя с указанного места. Сердце звенело во мне.

– Вавка, бери ягодки! – крикнула мне Милка из кухни. – Смотри, какая земляника… Смотри, какая малина…

– Накидай мне в пакет! – крикнула я, лихорадочно стаскивая с себя сарафан и мчась в ванную.

– А ты куда? – спросила она, когда я, в белом платье, подхватив ягоды, метнулась к дверям.

– Гулять… У меня эликсир жизни, – буркнула я, возясь с замком.

– Вероничка, ключи возьми! – предусмотрительно крикнула мне вслед Милкина тётушка.

И это был очень правильный и своевременный совет, полностью соответствующий моменту.

В двадцать один ноль–ноль мы стояли на набережной, держась за руки.

Южный вечер –  аттракцион для непосвящённых. В нём практически нет режимного времени, южные сумерки коротки и незаметны. Вот только что было светло – и вдруг солнце заходит за горы, и темнота стремительно окутывает всё вокруг, меняя цвета, настроение, чувства…

Нас кинуло друг к другу в объятия одновременно с наступлением темноты, кинуло мягко и неотвратимо, прямо посреди дороги. Гуляющие обтекали нас, мы не замечали. От князя пахло морем, разогретым песком, земляникой, которой мы кормили друг друга… И совершенно, совершенно невозможно было теперь отрекаться от его рук, невозможно было отрекаться, глупо было отрекаться, опасно было отрекаться…

И в этот момент начали зажигаться фонари – торжественно и плавно, словно инструменты в симфоническом оркестре. Набережная волшебно менялась в их пульсирующем, нестабильном мигании. Мое платье засияло в темноте, словно подсвеченное луной. Мы стояли, как на сцене, а вокруг нас разворачивалась световая увертюра.

– Когда наступает темнота, в отеле «Калифорния» начинается другая жизнь, – бормотал князь мне в волосы. – Сейчас они перестанут мигать, и наступит ночь. Мы дойдём вон до того фонаря, и я тебя там поцелую… если не будешь драться…

– Нет, мы побежим, – говорила я, тщетно пытаясь отстраниться. – Вот если догонишь, тогда да…

– А если не догоню, тогда ты меня поцелуешь, – не сдавался князь.

– Нет уж, фигу, если ты меня не догонишь, я тебя поколочу. Два раза. За то, что сломал каблук и за то, что не пришёл.

– Я хотел прийти…

– «Хотел» – не считается!

Я снимала босоножки, срывалась с места и неслась вперёд, не чуя ног. Долетала до фонаря, хваталась за него, тормозя на полном скаку и хохоча. Князь оказывался рядом – я влетала в его объятия, крепкие, но мягкие и уютные. Он весь был невероятно уютный, удобный, тёплый, я, прижатая к нему, удивительно точно и правильно вписывалась во все рельефы его тела. Мне казалось, я так и родилась, объятая его руками.

Я сказала ему об этом. Он ответил, что думает о том же.

– Может быть, мы созданы друг для друга… – бормотал князь с закрытыми глазами, в очередной раз ловя меня под фонарём.

– А может быть, – говорила я, с трудом освобождаясь от плена его рук,

– Нет, не хочу тебя отпускать, не уходи… – срывающимся голосом говорил он.

– Но мы же должны ещё раз поцеловаться…

Фонарей на набережной было много, весь наш путь был усеян поцелуями.

– А ты быстро бегаешь, – удивлялся князь.

– Ты просто догонять не умеешь, – смеялась я, переводя дух. – А ты почему бросил танцы?

– В армию забрали.

– Что–о?

– Что смеёшься, правда, в армию забрали. А когда пришёл – уже не с кем было.

– А ты меня научишь танцевать?

– Конечно.

– А что ты танцевал?

– В последний раз – аргентинское танго.

– Ка–ак? – кричала я изумлённо. – Как аргентинское танго?! Да ты знаешь ли, что я всю жизнь об этом мечтала!

– Твоя мечта сбылась, – говорил князь, убирая волосы с моего лица.

– Так. Завтра мы куда–нибудь уходим подальше от людей, и ты меня учишь.

– Подальше от людей. Это хорошо…

– Князь, ты не о том думаешь, – смеялась я. – Я, правда–правда, хочу научиться. Я однажды пробовала, но плохо получилось. А мне хочется!..

– У тебя получится! – уверял князь. – Ты такая лёгкая… ты такая гибкая… ты такая… такая…

– Князь… пусти… это нечестно, – неубедительно отбивалась я, – здесь же уже нет фонарей… кончились же фонари…

– Вот и хорошо, что кончились…

В ноль двадцать пять мы вошли в мой подъезд.

Я вспомнила, как всего несколько дней назад, в этом же самом подъезде я его ненавидела и била. Как можно его ненавидеть и бить, – запоздало подумала я, стремительно проваливаясь в турбулентный вихрь чувств, в этот переход между мирами, весь пронизанный звёздными следами.

– Помнишь, как  ты сломала здесь каблук… – шептал князь между поцелуями. – Это ты сломал мне каблук, – упрямо шептала я. – Я сломал… – шептал князь, – а ты сломала меня… – Ничего я не ломала… – упрямо шептала я, не открывая глаз, – это ты мне руки ломал… – Я не ломал, – еле слышно отрекался князь.  – Я просто… я боялся, что ты уйдёшь… прости… я не хотел, чтобы ты уходила… я не хочу, чтобы ты уходила… не уходи… не уезжай…

Нежность, потаённая нежность накрывала нас с головой, словно морскими волнами, я слабела под его руками, под его губами, под его словами, не чувствуя, не замечая ни шершавой стены, ни нелепости крошечного мира, окружающего нас… Всё, что происходило за его спиной, за его лохматыми, пахнущими морем волосами, не имело никакого значения, просто не существовало. Это в другой жизни мимо нас проходили какие–то скучные люди, разговаривали скучными голосами, хлопали своими скучными дверями. Это в другой жизни звенела посуда скучного позднего ужина. Это в другой жизни кто–то скучно говорил по телефону, скучно смотрел телевизор. Там жил своей скучной, рутинной жизнью скучный, рутинный мир, мир без жизни, без цвета и ярости, без вдохновения и оглушительной нежности, без значительного и праздничного погружения в другого человека. Здесь же, между нами, пространство рвалось, нарушая время, рассыпало искры, поднимало радуги, зажигало солнца…

– Уже второй час, – шептала я. – У вас давно отбой… как же ты теперь?..

– Ничего страшного, через забор перелезу…

– Ты умеешь лазить через забор?

– Я всё лето этим только и занимаюсь… Почему ты удивилась? Научить тебя лазить через забор? Или сначала танго?..

– Сначала танго… сначала танго…

– Хорошо… завтра…

– Завтра…

– Завтра ты не исчезнешь? Ты мне не приснилась?..

– Нет… нет… нет…

Я вошла на нашу тёмную лоджию тихо, на цыпочках. Тихо шагнула к распахнутому окну, посмотрела вниз, перегнувшись – ничего там не было видно, ни единого движения, только алая роза светилась далеко внизу в палисаднике, в полосе света из окна первого этажа.

– Вавка… – тихо сказала Милка в темноте.

Я вздрогнула:

– Ты что, не спишь?

– Сплю. Но учти: я должна увезти тебя отсюда целую и невредимую.

– Не бойся, я передумала топиться, – сказала я, улыбаясь.

Я стащила с себя белое платье, бросила его в изголовье и с наслаждением вытянулась на прохладной простыне. Тёплый ветер веял в окно, донося с балконов аромат цветов, влажных после вечернего полива. Жизнь была прекрасна.

– Слушай… ты не видела мою юбку с разрезом? Она где–то тут валялась… – сквозь сон прошелестела я.

– Завтра… всё завтра… – прошелестела Милка.

Завтра… Прекрасное завтра, счастливое завтра, лучезарное завтра…

День четвёртый

Назавтра я князя не узнала.

Я долго и озадаченно плавала глазами по прохожим в поисках знакомого малинового пятна в то время, как он преспокойно стоял надо мной – в клетчатой рубахе и ковбойской шляпе.

Когда же, наконец, под шляпой радостно была опознана лохматая голова и голубые глазищи, я кинулась лихорадочно собирать вещи. Я бы с большим удовольствием смылась незаметно, но зоркая Милка отследила траекторию наших взглядов и обнаружила их пересечение.

– Ты далеко? – поинтересовалась она, наблюдая, как я судорожно пихаю в сумку всё подряд. – Чтобы не спросить «куда»?

– Танцевать танго.

– Это я поняла, – Милка перевернулась поудобнее и воззрилась на князя изучающе.

– Симпатичный, но слишком молодой и явно безответственный, – вынесла она вердикт. – А ночевать–то придёшь? – задала она резонный вопрос. – Не, я так, для порядка, чтобы мне дверь не запирать…

– Не запирай. Теоретически приду.

– А практически?

– А практически не знаю, у них пансионат закрывают в двенадцать. Теоретически он должен попасть туда до закрытия.

– А практически?

– А практически он перелезает через забор.

– Ах, через забор… – протянула Милка многозначительно. – Да, это твой вариант, мне нечего возразить. Он там отдыхает?

– Нет. Работает.

– Кем работает?

Я даже собираться перестала.

– Не знаю, – сказала я с удивлением. – Ну… кем–то там…

– А что за пансионат?

 Я ещё раз замерла.

– Он говорил, я забыла…

– Ну, узнаю тебя, – вздохнула Милка. – Ничему тебя жизнь не учит. Зовут–то его как? Ты хоть имя знаешь?

– Имя… – я попихала, наконец, вещи, поднялась и воззрилась на Милку. – Может, тебе ещё паспорт принести? Он вообще–то князь.

– Думаешь, этого достаточно?

Она ещё раз внимательно вгляделась в князя, спокойно взиравшего с высоты набережной на морскую даль.

– Так–то красавчик, конечно. Плечи, руки красивые… Но всё–таки, лучше бы Арсений… –  заметила она не без сожаления. – Солидный джентльмен, главный технолог крупного предприятия, весомый, надёжный…

– Даже и не думай! Забудь и не трожь Арсения, – я накинула блузку и завязала её узлом на животе.

– Это почему же? – заинтересовалась Милка.

– Арсений – хороший человек. – Я выпрямилась и повесила сумку на плечо. – У него, между прочим, три месяца назад родился долгожданный сын.

– Да ты что? – вытаращила глаза Милка.

– А вот да!

И я, оставив Милку размышлять о странностях жизни, сломя голову бросилась наверх.

Первым делом я сняла с князя шляпу и нахлобучила на себя.

– Здравствуйте, пани, – серьёзно сказал  князь, переломив бровь. – Ведите себя прилично, на вас смотрят.

Я свесилась вниз. На нас смотрели. Милка и Арсений Николаевич. И ещё тёмные окуляры. И белые панамы из–под лестницы. И Настя с Галей. И ещё люди. Вот спрашивается, почему!

Я схватила князя за руку, отволокла на безопасное расстояние подальше от ограды и встала перед ним. В шляпе, в любимой юбке с разрезом и совершенно счастливая. И сделала реверанс.

– Здравствуй, князь, – сказала я, сияя. – Ну их всех, давай удерём! Я тебя ждала. Бежим быстрей танцевать!

– Пани! – он засмеялся и, не обращая внимания на прохожих, обнял и поцеловал меня. – Князь у ваших ног. Бежим!

* * *

На краю дикого пляжа, упирающегося своим носом в обросшее кустарником предгорье, мы набрели на относительно свободное от людей и относительно ровное место. Здесь не было докучной, острой медицинской гальки – технически чистой, как выразился про наш пляж князь, здесь был обычный, не идеальный, но зато абсолютно природный, простой песок с редкими камешками и ракушками.

Мы побросали вещи и старательно вычистили от камней площадку.

Я скинула блузку. Князь бросил рубаху на куст и закатал полотняные штаны.

– Ну, трепещите, моя прекрасная пани, – сказал он, делая страшные глаза. – Я вас по дороге пытался посвятить в теорию, историю и философию аргентинского танго, но вы только легкомысленно хихикали, красовались в моей шляпе и всё пропустили мимо ушей. Поэтому сейчас начнётся просто муштра. Потому что я намерен сделать из вас классную тангеру. Сейчас 12 часов. В пять мы пойдём обедать. До этого времени будьте любезны слушаться. Иди сюда, проверим твою растяжку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.