Пётр Африкантов
Сказки о символах города Саратова

Сказка о глиняном петушке – золотом гребешке, гармошке с колокольчиками, да румяном калаче с хрустящей корочкой

Жили были в городе Саратове, глиняный петушок золотой гребешок, гармошка с колокольчиками да калач с хрустящей корочкой. Каждый жил на своей улице и имел хозяина. Гармошка с колокольчиками находилась у сапожника, калач с хрустящей корочкой жил у булочника, а глиняный петушок с ямчатой росписью у мастера – игрушечника.

У гармошки с колокольчиками хозяином был сапожник Иван Кудашкин. Он играл на гармошке с детства, и благородное её звучание уважал. Бывало, поработает в сапожной мастерской, устанет, а как возьмёт гармошку с колокольчиками в руки, да растянет мех – и куда усталость делась. Бабы дивуются, ребятишки на заборе виснут, мужики самокрутками попыхивают, Ивана за душевную игру хвалят.

Только не долго такая жизнь была у гармошки. Умер сапожник, а его место в мастерской занял его сын Сёмка, Семён значит. Только до отца ему было в мастерстве далеко. Не хватало у Сёмки усидчивости и терпения ни хорошо сапоги сшить, ни на гармошке научиться мастерски играть. Потому ребятишки на заборе, когда Сёмка играл, не висли, мужики музыку не слушали, самокрутками не дымили и Сёмку за игру не хвалили. Понял Сёмка, что гармонист он так себе и решил игрой на гармошке не заниматься, а сапожную мастерскую людям в новом свете преподнести, чтоб обувь лучше покупали. Нарисовал ему художник пляшущие ноги в разной обуви на стекле окна, что из мастерской на улицу выходило, а посредине окна, Сёмка гармошку привесил, да ещё мех растянул, чтоб выразительнее было. На стекле написал:

Сапоги и штиблеты Семёна Ивановича

сами в пляс пускаются

Только Сёмка, как ни старался людей в мастерскую заманить, сапоги и штиблеты его лучше от этого не становились, а вот гармошка от долгого висения за стеклом на солнышке без дела только пылилась, да рассыхалась. И долго бы она висела посреди окна, подвешенная на гвоздике, кабы не поломойка, тётя Нюра. Вытирая пыль с окна, она зацепилась за злополучный гвоздик, на котором висела гармошка и вытащила его. Гармошка упала на подоконник и звякнула колокольчиками. Только перезвона не получилось, дзын – цын и всё, а поломойка, недолго думая, взяла и задвинула инструмент ногой под старое кресло с протёртой обивкой, что стояло у окна.

Закончив уборку в этой комнате, она перешла в другую, а гармошка осталась лежать под креслом. Под старым креслом лежать было хуже, чем висеть на окне. Хотя висение на гвоздике в качестве рекламы обуви ей тоже опротивело, но там хоть мир божий было видно – за окном люди ходят, извозчики ездят, дворники улицу подметают, а тут пыль столетняя, пауки да тараканы. Не прогудев ни одним язычком, гармошка потихоньку вылезла из-под кресла и, увидев приоткрытую входную дверь, выскользнула на улицу и бросилась бежать, куда глаза глядят, только бы подальше от этого дома.

У калача хозяином был булочник. Тут своя история. Булочник умел выпекать отличные калачи, так, что жители города Саратова с утра занимали очередь за его калачами и готовы были стоять за ними в очереди весь день, лишь бы насладиться калачом с ароматной хрустящей корочкой. Выпекал булочник калачи вместе с женой Марфой, очень доброй женщиной. Жена булочника была хорошей хозяйкой и внимательно следила за тем, чтобы в булочной был уют и порядок.

Особенно она радела о калачах. Калачи были гордостью семьи булочника. В булочной на всеобщее обозрение был выставлен калач, чтоб привлекать покупателей. И до того он был аппетитный и красивый, и так ароматно пах, что и сравнить его во всей выпечке булочника было не с чем. Ни мягкие булки, ни пышногрудые караваи, ни кренделя, ни витиевато расписанные пряники, ни что не шло в сравнение с калачом.

Калач на выставке был главной заботой булочника. Каждый день Марфа выставляла на обозрение новый, только что испечённый калач. И это правило в течении тридцати лет никто и никогда не нарушал. Так бы, наверное, и всегда было, только умерла Марфа, и взял булочник другую жену.

Новая жена булочника, мадам Цукеркот, была из немок и отличалась властолюбием и педантичностью. Всегда ходила в белой блузке, сарафане с передником и чепцом на голове. Она стала наводить в булочной свои порядки. Муж ей был в этом деле не указ. Мадам Цукеркот, в первую очередь, занялась витриной.

– Это что такое!? – доносился её властный голос. – Какое расточительство. Я этого не понимаю – калачи в витрине стоят на самом видном месте, а другие изделия, где-то сзади. Это неправильно, калачи и так все купят. Их знают не только в Саратове, а и за городом. Нечего их выпячивать и место ими в первом ряду занимать. Кыш отсюда! – и она убрала калачи в витрине с первого ряда на последний, оставив только один, что стоял над витриной на специальной подставке.

Это был тот самый выставочный калач, краса и гордость булочника. Именно этому калачу было хозяином отведено столь почётное место. И, как я уже говорил, по распоряжению булочника выставочный калач меняли каждый день. Это было правилом, которое никто не мог отменить, кроме самого хозяина булочной. Однако, после женитьбы булочника ни на второй, ни на третий день этот калач никто с его почётного места не снял и не заменил новоиспечённым. Не заменили его ни через неделю и ни через месяц. Тут и решил калач напомнить о себе хозяйке:

– Госпожа хозяйка… госпожа хозяйка, – вкрадчиво произнёс он, когда та подошла к витрине.

– Кто?.. Кто меня зовёт?! – проговорила та сердито и в то же время удивлённо.

– Это я, калач, который на подставке. Я хотел спросить…

– Ах, это ты, – обратила мадам Цукеркот на него внимание. – Чего надо!?

Калач, зная крутой нрав хозяйки, начал говорить как можно мягче.

– Я хотел напомнить вам о том, что меня пора менять. Выставочный калач меняется ежесуточно. Хозяин установил такое правило, и вот уже много лет это правило неукоснительно выполняется. Вы новый человек и я хотел только напомнить вам о правилах, которые установил сам господин булочник. Вы могли этого не знать…

– Ты решил учить меня! – нахмурилась мадам Цукеркот, отчего её лицо стало похоже на большую репу. – Хозяин им сказал, видите ли… Возомнили себя не весть чем. Я теперь устанавливаю порядки в булочной. Я! Слышите меня! Это всех касается. И никто другой, только я, понятно!? – и она обвела глазами выпеченные булки, калачи и бублики. Те согласно закивали головами, повторяя:

– Разумеется, госпожа Цукеркот… А как же иначе, госпожа Цукеркот… Так и должно быть…

– Нет… нет, госпожа, я хотел только напомнить, – продолжил вкрадчиво говорить выставочный калач. – Я совсем засох и покупатели уже заметили это… и наверняка меня уже никто не купит, разве только те, кому врач рекомендовал есть сухари из калача.

– Ах! ты, наглец!! – побагровела от злости хозяйка. – Ты кем себя возомнил!? Тебя с удовольствием съедят не почтенные горожане как лекарство, а тебя съедят свиньи в моём хлеву! – С этими словами она схватила калач и швырнула его в помойное ведро. – Не надо нам никаких калачей на подставке! – сказала она и на место калача поставила расписной пряник, приказав поломойке немедленно выбросить засохший калач свиньям.

Хорошо, что в том ведре помоев не было, а то бы простился наш калач с белым светом, превратившись в липкий комок. Поломойка подхватила ведро с калачом, вышла во двор и опрокинула его в свиное корыто. И ещё хорошо, что свиньи в это время у хозяина были сыты, их только что накормили. К корыту, чисто из любопытства, подошла только одна большая грязная свинья. Она ткнула рылом калачу в бок, фыркнула, пробормотав:

– Чёрствый калач… Хрю… Хрю. Эка невидаль. Хорошо, что только зачерствел и зеленью ещё не покрылся. Хрю…

– Что это? Хрюки… Хрюки… Что это? – Стали спрашивать свинью поросята, поочерёдно тыкая пятачками в бока калача и пытаясь его укусить.

– Хрю. Ничего интересного, – вразумляя детей, проговорила свинья. – Принесут пойло и мы его размочим. – Она повела рылом в сторону, давая понять поросятам, что калачом они займутся позже, и отошла от корыта. Поросята гурьбой побежали за ней, радуясь, что калач им достанется на обед.

Калач ещё какое-то время полежал на дне корыта с остатками недоеденной пищи, а затем, видя, что его на время оставили без внимания, перевесился через край корыта, упал на землю и, прячась за другими посудинами, добрался до невысокого, но крепкого забора. Там он быстро вскарабкался на него и, с высоты услышал, как один из поросят завизжал: «Мама! Мама! Наш обед убегает!» Свинья с поросятами, завидев беглеца, бросились к нему, но было уже поздно. Калач спрыгнул на другую сторону забора и был таков.

Третьим героем нашего повествования является глиняная игрушка, точнее – глиняный петушок со свистком. Как мы знаем, этого петушка сделал мастер – глинолеп. У него и жил петушок до поры до времени, пока с полки не перекочевал в коробку мадам Гороховской. Мадам Гороховская – высокая брюнетка с чёрными, пробивающимися над верхней губой усиками, обладала зычным голосом, который был слышен во всех уголках базара.

Мы упомянули коробку этой дамы. О ней стоит сказать поподробнее. В этой коробке мадам Гороховская вывозила глиняные игрушки на продажу. Она оптом скупала их у игрушечников Саратова и близлежащих деревень. Надо сказать, мадам Гороховская не любила игрушки и детей тоже, но игрушки давали ей хороший доход, потому как она скупала их у мастеров за сущие копейки, а продавала наоборот – втридорога.

Особенно ей хотелось выгодно продать глиняного петушка с золотым гребешком, разноцветными в хвосте перьями и пышным воротником из смеси красных, синих, зелёных перьев, с нанесённым на них ямчатым рисунком, который состоял из простейших геометрических фигур. Мадам Гороховская запросила за него слишком высокую цену и покупатели, глядя на петушка, только цокали языками от восхищения, а покупать не покупали, дороговато. Другие же игрушки довольно быстро расходились, а петушок после продаж всё сидел и сидел в коробке, не видя ни вольного света, ни свежего воздуха. «Как было хорошо у игрушечника, – думал он. – Там, на полках, стояло много других глиняных игрушек и было весело».

У игрушечника в мастерской было действительно много глиняных игрушек. Одни из них, полностью готовые и приготовленные для мадам Гороховской, стояли на отдельной полке. У других имелись всякие недоделки.

Однако, не смотря на недоделки, игрушки не испытывали неудобств и бойко переговаривались между собой.

– Я вполне готова, – хвасталась перед товарками солидная курочка с ярким гребешком. – Мастер сказал, что сегодня поставит на мне штампиками рисунок на спине и груди. Он бы это уже сделал, но у него нет пробки от шампанского с рёбрами.

– А зачем ему пробка от шампанского? – спросила обезьянка, усаживаясь на край полки.

– Мастер сказал, что отпечаток пробки на моей спине будет очень кстати. Этакое солнышко с лучиками получится. – Похвасталась курочка.

– Счастливая, – заметил бычок. – Мне бы такое солнышко. Представляю, как это красиво.

– Красиво – некрасиво, но скоро мы все очутимся в коробке у мадам Гороховской, заметил баранчик, а там говорят не очень уютно.

– О каком ты уюте говоришь! – воскликнула козочка, – там просто скверно…

«Прав был баранчик, – думал петушок, вспоминая тот разговор, – и козочка права, – пытаясь в это время высунуть голову из злополучной коробки, но это ему никак не удавалось. Мадам Гороховская очень крепко обвязала коробку верёвочкой. Помочь ему никто не мог. Других игрушек в коробке не было, все они перекочевали в сумки покупателей. «Может быть, меня завтра купят? – думал петушок, – завтра второй день праздника, и тогда я избавлюсь от этой ненавистной торговки».

Вот наступил второй день праздника и большой торговли. Мадам Гороховская сложила игрушки в коробку и, как всегда, крепко обвязала её верёвочкой. На этот раз игрушки мадам Гороховская вывезла на продажу все без исключения. Их набралось довольно много. Ей пришлось даже воспользоваться расписной тележкой и маленькой лошадкой – пони. Мадам продавала свой товар прямо с расписной тележки, то и дело выкрикивая:

Покупайте игрушки! -

Вашим детям веселушки.

Не горят, не дымят

И все весело свистят!

– Мадам Гороховская! Мадам Гороховская! – просит крестьянин, приехавший в город на праздник, – уступите курочку и петушка, сущий пустяк, сбросьте по копейке на штуку.

– Ишь, чего захотел, – хмурит брови торговка, – а ну, геть от тележки! По глазам вижу, что чего-то украсть хочешь…

– Мадам Гороховская! Вы зря так подумали и на человека напраслину возвели, – оправдывается крестьянин. – Я прошу уступить всего две копейки, по копейке на штуку. У меня два мальца… будут драться из – за одной игрушки. Какую ни купи, хоть петушка, хоть курочку, всё одно.

– Не приставай! – отрезала продавщица и закричала:

– Подходи-и-и-и! Игрушки разные… глиняные не бумажные… Есть сушёные, есть в печи обожжённые!!!

В это время овод, докучавший лошадке мадам Гороховской, нашёл место и так куснул конягу, что та не выдержала и с силой ударила задними копытами в тележку. Игрушки попадали, а петушок буквально вывалился из тележки под её колесо. Пока торговка раскладывала по местам свалившиеся игрушки и ругала на чём свет стоит овода и лошадку, петушок, почувствовав свободу, выбрался из-под колеса.Он незаметно прошёл под тележкой, затем нырнул под другую тележку, что стояла рядом, с неё торговали самоварами, спрятался за возком с кожами. Затем, увидев, что мадам Гороховская его ещё не хватилась, бросился со всех ног бежать прочь, петляя между торгующими и покупателями.

Долго ли, коротко ли скитались наши беглецы гармошка, калач и игрушка, то неизвестно, но в одно время они встретились в городском парке под лавочкой для отдыхающих. Изрядно побродив по городу, каждый из них думал только о том, чем бы набить свой голодный желудок. Увидев друг друга, они сразу поняли, что их собрало под этой лавочкой. Несчастье всех заключалось только в том, что у них не было крыши над головой и очень хотелось есть. Из близстоящей харчевни вкусно пахло жареным картофелем и свежим горячим хлебом.

– Что будем делать? – спросил глиняный петушок, вопросительно посмотрев на гармошку с колокольчиками и на калач.

– Не знаю. – Пробормотала гармошка, звякнув одной клавишей. – Я только умею играть и больше ничего не умею. Я даже просить не умею, мне стыдно, – сказала она и опустила глаза.

– А ты на что способен? – обратился петушок к калачу.

– Я, к сожалению, ничего не умею делать руками, но отлично знаю, как выпекать всякие вкусные хлебобулочные изделия. Я долго стоял на самом видном месте в булочной и наблюдал за пекарями. Весь перечень их изделий я изучил досконально и особенности изготовления тоже. Изучал, пока не засох, и меня не выбросили. Жаль, что так получилось… – и он развёл маленькими ручками.

– А ты сам-то чего умеешь? – спросили разом петушка гармошка и калач.

– Я-то… – проговорил глиняный петушок. – Г-м. – Он на несколько секунд задумался. – Г-м, что я умею делать? То есть, вы спрашиваете – в чём заключается мой талант? И, подумав, многозначительноответил. – Я умею руководить. Своими глиняными курочками я очень даже успешно руководил и все были моим руководством премного довольны.

– Значит, ты, братец, ничего делать не умеешь, – заключил калач. – Руководить всякий может. Ты нам о деле скажи…

– Это вы зря так, – заметила гармошка, – уметь руководить это очень важно и ответственно. Мой хозяин повесил меня на окно, потому что не увидел во мне большей пользы для своего заведения, стало быть, он неважный руководитель, я так думаю.

– Мудрёно, но верно, – заметил глиняный петушок. – А теперь о том, что я могу ещё делать. Ещё я умею петь, плясать, если надо, детей забавлять, на ум-разум наставлять.

– Вот это другое дело, – заулыбался калач. – Правда, у нас в булочной петушков не было, особенно глиняных, и я не знаю, на что твои таланты сгодятся. Если б ты был слеплен хотя бы из ржаного теста, то можно бы было и подумать.

– Нам надо поразмышлять о нашей совместной деятельности, чтоб себя прокормить, – проговорила в тон калачу гармошка с колокольчиками.– Иначе мы с голоду ноги протянем под этой лавочкой.

– Кажется, я знаю, что нам делать, – проговорил петушок.

Все пристально и ожидающе на него посмотрели.

– Давайте, братцы, организуем в городе трактир.

– Что-о-о-о!? – вопросительно протянула гармошка на высокой ноте.

– В общем, – ответил петушок. – Если учесть наши возможности, и эти возможности сложить в одно целое, то и получается, что нам по плечу только организация трактира, или какого другого подобного заведения, например, ресторана или кофейни.

– В ресторан ходят только сановные люди,– проговорил калач.– Я слышал это от хлебопёков.

– В ресторане мне делать нечего… – сказала гармошка. – Мои колокольчики там ни, к месту, публика в ресторане изысканная, в кофейне я тоже не нужна. В неё заходят с целью – по-быстрому перекусить. Может быть вы и нужны, а я нет. – Тихо и как- то обречённо проговорила гармошка.

– Объясни, пожалуйста, поподробнее. Почему именно трактир, а не что-то другое? – спросил калач петушка.

– А потому, что наши знания и умения очень к трактиру подходят. – Убедительно проговорил петушок. – Гармошка будет в нём музыку играть, я петь, плясать, гостей развлекать и детей забавлять. Вот почему именно трактир. Там всё можно.

– Ничего себе ты, Петя, вывел, – заметил калач. – Ты с гармошкой в трактире при деле, а я что, лишний?

– Ты, калач, будешь в этом трактире кухней заведовать, шеф-поваром станешь. Ведь посетителям надо, в первую очередь, поесть, а уж потом слушать песни, танцевать и всё такое… Ты же будешь самое главное лицо в деле поесть, а ты говоришь, что нужен не будешь…

– Здорово ты, Петя, придумал, – восхищённо воскликнула гармошка. Каждому умению своё дело определил. Хорошо… Только как мы это всё организуем?

– Вот и организаторские способности понадобились, – заметил глиняный петушок. – Об этом пусть у вас голова не болит. Я предложил – я и организую…. – заключил он, улыбаясь, и товарищи под руководством петушка принялись за дело. Калач из глины печку лепит, в которой будут булки да калачи выпекаться, гармошка ему помогает, глину месит, калачу глину подаёт, петушок досок раздобыл, дом рубит и песни поёт.

Наконец помещение под трактир построено, из печной трубы дым валит, из окна плясовая мелодия доносится, то и дело слышится «Ку-ка-ре-ку!», да звон петушиных шпор раздаётся. Вокруг дома вкусный запах разносится. На этот запах и люди, и звери валом валят. Спорится дело у друзей. Доход появился. Глиняный петушок себе сафьяновые сапожки приобрёл и малиновую безрукавку, гармошка в мастерской музыкальных инструментов побывала, где ей мех заменили и звучание настроили, калач франтом вырядился, даже не узнать. Для работы себе фартук белый приобрёл и поварской колпак.

Так бы дело и шло, если бы не случилось непредвиденное. Приехали в город на ярмарку Сёмка-сапожник с сапогами и штиблетами для продажи, мадам Гороховская с игрушками и мадам Цукеркот с калачами и сладостями. Зашли они в тот самый трактир, который друзья организовали, и диву дались, как в том трактире уютно и всё вкусно приготовлено. А ещё в нём они увидели представление. На помосте гармошка с колокольчиками играла задорную плясовую, глиняный петушок под музыку выплясывал и пел частушки, а улыбающийся калач, кланяясь, подносил присутствующим разного рода угощения.

В конце обеда глиняный петушок, галантно раскланявшись, подарил деткам посетителей по заливистому глиняному свистку. Обед удался на славу. Присутствующие встали и долго аплодировали хозяевам, говоря меж собой: «Как хорошо, что в городе появился такой хороший трактир… Ах, какой в нём приветливый персонал… Другим трактирам следует с них брать пример…» и так далее.

Разумеется, Сёмка Кудашкин, мадам Гороховская и мадам Цукеркот, сразу узнали в хозяевах трактира своих беглецов и, конечно, возгорелись желанием вернуть этих успешных предпринимателей себе обратно. Калачница захотела снова обладать калачом, чтоб сделать его главным пекарем в булочной. Сёмка Кудашкин, у которого дела в сапожной мастерской не сильно удавались, решил вернуть гармошку с колокольчиками обратно себе и заодно нанять глиняного петушка для совместных концертов в его сапожной мастерской для привлечения покупателей, о чём он тут же и сказал мадам Гороховской.

На это высказывание мадам Гороховская показала Сёмке кукиш, а затем и кулак и заявила, что глиняная игрушка принадлежит ей и уступать её сапожной мастерской она не намерена. И быть бы между ними скандалу, если б не мадам Цукеркот. Она попросила сапожника и продавца игрушек собраться напротив трактира на лавочке и спокойно обсудить создавшееся положение.

Через несколько минут они все трое сидели на той самой лавочке, под которой когда-то сидели голодные гармошка с колокольчиками, глиняный петушок с золотым гребешком и калач с хрустящей корочкой.

– И как вы представляете наше положение? – спросила мадам Цукеркот.

– А никак. – Ответил Кудашкин. – Войду в трактир, суну под мышку гармонь и пойду домой, – вот и всё. Так ведь? – обратился он к мадам Гороховской.

– Целиком и полностью поддерживаю, – сказала мадам Гороховская и чёрные усики её задвигались.

– Друзья предприниматели! – проговорила мадам Цукеркот. – Наши действия не могут быть такими вызывающе прямолинейными. Мне даже неловко вас слушать. Так вы могли поступить сразу после их побега, – и она понизила голос. – Сейчас же, когда наши подопечные организовали собственное заведение, и оно стало привлекательным в городе, то такие действия накличут на нас презрение горожан, а это ударит по нашим продажам. Кто захочет покупать кренделя, игрушки, штиблеты и слушать музыку у людей бездушных и чёрствых, которые лишили горожан удовольствия бывать во всеми любимом трактире? Разумеется, никто. – Подчеркнула она и обвела взглядом присутствующих.

– Что же делать?! – изумился Сёмка-сапожник.

– Этого нам только не хватало! – воскликнула гортанным голосом мадам Гороховская.

– Вот я и предлагаю, – полушёпотом заговорила булочница. – Надо сделать так, чтобы всё произошло как бы само собой, чтоб трактира не стало, а его организаторы пропали неизвестно куда, понятно?!!

– Хорошо бы, только как же мы это сделаем? – спросил Кудашкин. –Так только в сказках бывает.

– А очень просто, – голос мадам Цукеркот прозвучал заговорщицки. – Самым безобидным средством к достижению цели будет пожар. Трактир сгорит, а вместе с ним, якобы, сгорят и их хозяева, – проговорила мадам Цукеркот. – Пожар, жертвы – всё логично. Горожане раздосадованы, но ни на кого не обозлены… Они так же покупают наши сапоги, игрушки, крендели и слушают у нас музыку. Мы даже в их глазах выступим благодетелями к погорельцам, если они их узнают.

– Здорово придумала! – Потёр от волнения руки Кудашкин. – А если поточнее, то, как это всё обставить?

– Это уже второй вопрос, – заметила мадам Цукеркот. – С таким решением все согласны? «Согласны, согласны!» – закивали Сёмка и мадам Гороховская.

– Мы подожжём трактир с тыльной стороны. – Продолжила мадам Цукеркот. – Затем устроим в трактире панику криками: «Пожар! Пожар! Трактир Горит! Спасайтесь!» Люди, сшибая друг друга, будут стараться покинуть помещение. Понятно – крики, вопли, падения, плачь, суматоха. Так всегда бывает при пожаре. Мы в это время хватаем петушка, гармошку и калач и скрываемся. Горожане посожалеют немного, как в этих случаях водится, и забудут о трактире, зато мы от мнения людей будем в безопасности.

– Здорово придумано! – восторженно проговорил опять сапожник, ёрзая на лавочке от нетерпения. – Я тогда схожу в керосиновую лавку и куплю литра три керосина, – и Кудашкин сорвался с места.

Возможно и удалась бы заговорщикам их затея, кабы не сорока. Она сидела рядом на дереве и всё слышала. Сорока рассказала петушку, гармошке и калачу то, что узнала, но не из особой любви к ним, а по причине природной болтливости. «Тра-та-та-та… – затрещала она у самого входа в трактир. – Не слышите! Не знаете! Вам и на ум нейдёт, что вас хотят украсть. Тра-та-та-та… Бывшие ваши хозяева – булочница, торговка игрушками и сапожник договорились украсть вас самым бессовестным образом, а трактир сжечь! И об этом я… я… я… сорока-белобока узнала. Уже и спички припасены, и керосин, и мешки, в которые вас будут совать. Это всё я узнала… и никто больше. А вы всё калачи печёте, музыку играете, пляшете и песни горланите, народ веселите, а у вас беда… беда… беда… – выпалила она. И тут же добавила. – Они притворились нищими, ждите нищих, в лохмотьях. Тра-та-та… Нищие к вам придут, трактир керосином обольют, а хозяев схватят и в мешок засунут…»

Услышали сороку калач, петушок и гармошка и пригорюнились. Никому не хочется снова в неволю идти.

– Значит, узнали они нас, – проговорил скорбно калач.

– Да, выходит так, узнали, – поддакнула гармошка. – Я, думала, не узнают, у меня мех новый, а вот на тебе…

– Я тоже думал, что меня в колпаке и при фартуке не узнают. Напрасные надежды… – и калач поник головой. – С другой стороны, я один из вас, кто от своих хозяев не сбежал, они сами меня отдали свиньям на съедение, я им был не нужен, а теперь – на тебе… Снова свиньям что ли решили отдать? Не понимаю…

– А тут и понимать нечего, – проговорила гармошка. – Зависть всегда была уделом жадных, корыстных людей. Вот она ими и двигает, и ничего больше. Они просто хотят на нас больше заработать.

– Не будем унывать, друзья… – весело проговорил петушок. – Мы предупреждены, и это главное. Не так ли? А теперь слушайте меня, – и он, наклонившись к друзьям, что-то зашептал, кивая в сторону весёлой компании студентов, что обедали в трактире. Затем петушок подошёл к их столику, о чём-то тихо со студентами переговорил и вернулся назад. Об этом разговоре рассказал друзьям.

После рассказа петушка, друзья прибодрились и повеселели. А когда около трактира появились две нищенки и нищий в лохмотьях с котомками, около них сразу очутились студенты. Они окружили нищих и, подталкивая сзади и с боков, направили их к входной двери в трактир, приговаривая:

«Заходите, заходите! – Милости просим. Мы гостям всегда рады… У нас сегодня праздник в трактире, «День глиняного петушка» называется. Мы приглашаем вас на торжественный обед!»

«Да как мы можем войти в такое заведение,– упирались нищие….» – На нас и приличной одежды нет, – говорили они, не желая входить в помещение и видя, что их план с поджогом рушится.

«А мы вас настоятельно просим, – продолжали говорить и подталкивать их сзади студенты. – Хозяева трактира нищим особенно рады. Они хлебосолы…»

Когда нищие очутились в трактире, молодые люди стали раздевать гостей, приговаривая, что в трактире тепло и верхнюю одежду можно снять. Каково же было удивление всех, когда они увидели под лохмотьями великолепные наряды мадам Цукеркот и мадам Гороховской. Сапожник при виде таких обстоятельств сам снял с себя рваный сюртук, а гармошка уже вытряхивала из его мешка бутылки с керосином и спички.

– Друзья мои!!! – Воскликнул петушок. – Наши гости пожаловали к нам под личиной оборванцев, и не просто так пожаловали! В их суме оказались зачем-то бутылки с керосином и спички, да и сами они на оборванцев, как видите, совсем не похожи. На них приличные одежды. Да и на живущих впроголодь людей, они не тянут!!!

– Это не керосин, а вода. – Перебила петушка мадам Цукеркот. – Мы её взяли, чтоб жажда не мучила.

– Ах, жажда! – воскликнул Михайло, – так звали одного из парней. – Тогда докажите, что это не керосин и сделайте по глоточку!

Мадам Цукеркот наотрез отказалась пить содержимое бутылки.

– Вот вам и доказательство, – сказал студент, усмехаясь.

– Что с ними разговаривать! – крикнул другой парень, которого звали Василий, – бить их надобно. Вон чего удумали – лучший в городе трактир сжеч!

– А давайте мы их самих сожжём… – предложил нарочно Михайло и подмигнул Василию. И они стали теснить незадачливых поджигателей, делая вид, что сейчас их будут связывать, при этом они корчили страшные рожи.

– Ой! Не надо нас жечь! – взмолились Сёмка, а за ним и мадам Цукеркот с мадам Гороховской и, упав на колени, они рассказали о своём плане, и что теперь они прилюдно отказываются от глиняного петушка, калача и гармошки.

– То-то, – засмеялись хором студенты и расступились, образовав узкий проход, через который, тут же прошмыгнули незадачливые заговорщики и пустились наутёк.

– Улю-лю-у-у, – закричали им вслед и захлопали в ладоши обрадованные парни, а потом ещё долго смеялись, вспоминая отдельные эпизоды.

Обрадованные глиняный петушок, гармошка и калач закатили по этому случаю, совершенно бесплатно, такой пир в своём трактире, что о нём и сейчас люди вспоминают. Потому, как гулять в трактире в этот день не возбранялось никому, ни бедным, ни богатым.

На том и сказке конец. С тех пор глиняной игрушке, гармошке с колокольчиками и калачу с хрустящей корочкой в городе Саратове почёт и уважение, а глиняному петушку, за находчивость и смекалку, от автора особый поклон.

Саратов, 2019, 8 ноября

Лесной великан Берендей

Случилось это в седую старину на Волге-реке у города Саратова. Вокруг города деревеньки пораскинулись, в них крестьяне живут, жито сеют и скот домашний выращивают, горожан хлебом и мясом кормят. Только не долго у них такая спокойная жизнь продолжалась. Настигла город и его окрестности беда великая – объявился лесной великан Берендей. Ростом, как две высоченные ели; на голове кустарник растёт; усы – что два дуба поваленных; борода, словно осины вниз вершинами растут, корнями в подбородок вцепились; глаза похожи на две бондарные десятиведёрные бочки, а зубы – пни дубовые в два обхвата. Вот какое было это страшилище – Берендей.

Идёт великан по лесу, всё равно, что человек по лугу. Под ним самые непроходимые чащи, как трава склоняются. На одном плече его ворон сидит, а на другом филин. Ворон по указанию Берендея летает и впереди местность осматривает и обо всём великану лесному докладывает, а филин то же самое делает, что и ворон, только в сумерки и ночью.

Подошёл Берендей к Саратову и расположился на Волге-реке, на острове, а город данью обложил. Ох! и обжора был этот Берендей. Повелел он горожанам, если те не желают смерти, ежедневно поставлять себе бочку мёда, бочку сала, бочку хлебов только выпеченных, бочку масла и три бочки щей наваристых. И чтоб, когда те щи в городе повара варят, до Берендея бы запах доходил и его душу ублажал и аппетит разыгрывал. Распорядок жизни у лесного великана был особенный. Он три дня ест, три дня спит и три дня песни поёт, да пляшет.

И потянулись к берегу реки со всех сёл и деревень обозы с провизией для Берендея.

По деревням народ плачет. Последнее Берендею отдаёт, а на печках их ребятишки с голоду пухнут и кричат: «Тятька! Мамка! Хлебушка хотим! Не отдавайте великану наш хлебушко! Без него мы не бегать, ни резвиться не можем. У нас ножки и ручки высохли, пальчики на руках ослабли, что и ложку не держат».

А родители им в ответ говорят: «Что вы, детки, плачете, что вы нашу душу на части рвёте, потерпите немного, Мы и сами голодны так, что в поле работать не можем от слабости. И всё из-за этого Берендея. Всё зерно отправили великану, а ему всё мало, всю скотину поизвели, а ему всё мало. Может быть, найдётся человек, кто с Берендеем справится и освободит нас!?».

Были в городе и такие, кто не смирился с властью Берендея. Пытались смельчаки подкрасться к великану, чтобы его сонного убить, да ничего у них не вышло. Зорко оберегали от всяких напастей Берендея днём ворон, а ночью филин. Как что заметят, так сразу начинают: Филин ухать, а ворон каркать. Берендей просыпается и съедает того смельчака, кто отважился на него руку поднять.

Однажды не один, а целых десять смельчаков незаметно подплыли к острову на плоту, что их даже филин не увидел. Увидеть то он этот плот увидел, да думал, что это бурелом по реке плывёт, вот смельчаки и очутились на острове. Только им всё равно не удалось Берендея убить из-за чистой случайности. Они уже, обнажив клинки, к его горлу по бороде подбирались и филин их в этом буреломе совершенно не видел.

Залезла в это время к Берендею в одну ноздрю ящерица. Она на ноздрю подумала, что это пещера и решила в ней устроить своё жилище? Ползала она в ноздре, ползала, и так от этого ползания Берендею щекотно стало, что он не вытерпел да как чихнёт. От этого великого чиха все смельчаки, что по его бороде пробирались, в реку попадали, откуда их Берендей выловил и по одному проглотил, и молоком от шести коров запил.

Народ, после этого случая, к губернаторскому дому толпами повалил, кричит, и губернатора вопрошает: «Доколи будем терпеть супостата! Он город и деревни разорил, и ему всё мало!!» Губернатор на площадь к народу вышел и говорит:

– Велика беда у нас, больше этой беды и придумать нельзя. Указ мой такой. Если кто из смельчаков сыщется и победит Берендея, то будет этот человек самым почётным жителем города и всю свою оставшуюся жизнь ни в чём нужды знать не будет. Горожане будут его кормить, поить, обувать, одевать и даже чарку вина ежедневно подносить.

И совсем плохо бы пришлось городу и сёлам, и, наверное, совсем бы загибли, не случись в то время, когда губернатор свой указ объявлял, быть на площади глиняному петушку, гармошке с колокольчиками и калачу. Услышали они про такую беду и про указ и говорят меж собой: «Давайте подумаем, может быть, чем и поможем городу?»

– А чем мы поможем? – восклицает калач. – У нас нет ни меча острого, ни пики, ни щита, и не приспособлены мы для сражений. Я их просто в руках никогда не держал. Да и вы тоже, как я знаю, ратным делом не занимались.

– Это точно, – поддержал его петушок, –я как-то не подумал.

– А вот я подумала, – пропищала гармошка с колокольчиками.

– И что ты предлагаешь? – спросил калач.

– Слышите, как на острове Берендей поёт, а скоро выпьет вина и плясать начнёт?

– Говори толком, – обозлился петушок. А то ходишь всё вокруг да около… Поёт… Пляшет… Сами слышим, не глухие…

Гармошка на такое замечание только улыбнулась и продолжила. – Как вы не понимаете? Он же без музыки поёт и пляшет.

– Так подыграй, чтоб Берендею веселее было, – съязвил петушок.

– И подыграю. Только надо так подыграть, чтоб Берендей в пляске остановиться не мог. Чтоб он плясал до тех пор, как упадёт от изнеможения.

– А ты так можешь? – спросил недоверчиво калач.

– Не знаю. Мастер, который меня делал, говорил, что в моих колокольчиках особая сила заключена. Покуда они звучат – пляшущий остановиться не может.

– А ты так играть пробовала? – опять спросил калач.

– Нет, не пробовала, – виновато проговорила гармошка, – точнее, я в стаде козликам плясовую играла. Так, они плясали и танцевали, без отдыха. Может быть, они так бы и долго плясали, не знаю, только я сама быстрее их устала. Вот и всё.

– Этот опыт сомнительный, – задумчиво проговорил петушок.–Если б ты играла, а они все от усталости попадали, тогда другое дело. Тут же ты сама чуть от усталости не упала.

– А я думаю, что надо попробовать, – перебил петушка калач, –другого выхода всё равно нет.

– Я же говорю, что пока я играла, и звучали мои колокольчики козлята не переставали плясать, значит и Берендей будет плясать, – уверяла друзей гармошка.

– Ты, гармошка, начинай играть, а там увидим, что делать, – согласился с доводом гармошки петушок.

– У нас получится… Запляшется басурман. – Уверенно проговорил калач. – Пошли на берег. – И все трое поспешили на берег реки.

Когда они пришли на берег Волги, Берендей уже бросил петь и его, от выпитого вина, потянуло в пляс. Он плясал, а от содрогания земли по реке ходили большие волны, и макушки церквей в городе раскачивались. И вот, когда Берендей уже от пляски достаточно устал, с берега донеслась плясовая музыка, с перезвонами колокольчиков, и Берендею от этих звуков захотелось ещё плясать и плясать.

Высоко поднимая ноги он плясал и припевал:

Съел баранов десять штук

И ногою топнул,

Три бочонка молока

И чуть-чуть не лопнул.

Хороша в реке водица

Освежает и бодрит

У меня от вида града

Разгорелся аппетит.

А гармошка с колокольчиками всё играла и играла. Берендей уже устал плясать, а остановится – никак не может. Наконец он взмолился: «Перестань играть. Смилуйся надо мной. Я остановиться не могу. Ах, эти проклятые колокольчики!!! Ах, эта проклятая музыка!!!»

Не только Берендей устал, но и гармошка устала и уже едва растягивала мех. И может быть, вся затея друзей закончилась бы ничем, если бы не петушок. Увидев, что гармошка от усталости едва ударяет молоточками, он подскочил к ней сзади, ловко продел крылья в ремни и стал помогать растягивать мех. Музыка зазвучала веселее, темп игры увеличился. Теперь гармошка только управляла клавишами, а глиняный петушок тянул и тянул мех туда и обратно.

Берендей уже не пел залихватские частушки, а едва поднимал ноги и, всхлипывая, проговаривал:

Ах, зачем я народился

Зачем к городу пришёл

Видно бес в него вселился

Здесь я смертушку нашёл…

Гармошка же и петушок с двойной силой продолжали играть и играть. То один мех растягивает, то другой, то один на клавиши нажимает, то другой. Они уже оба устали, а Берендей всё не падает. И тут калач, глядя на измождённых товарищей, догадался, что надо делать. Он быстро отломил кусок от своего левого бока и бросил петушку, затем такой же кусок калача от правого бока полетел в рот гармошке. Музыка сразу зазвучала быстрее, у петушка и у гармошки появились силы. Каждый из играющих подумал: «Ах, какой молодец калач! Как он вовремя сообразил, что надо подкрепить нас. Без его догадки мы бы от усталости упали на берегу и умерли от изнеможения раньше великана».

А калач всё подкармливал и подкармливал своих друзей. То одному кусочек, то другому, пока сам не стал таким тонким, что и на калач перестал быть похож. Похож он стал на какой-то гриб с тонкой ножкой. Однако, в это время калач думал только об одном: «Если Берендей продержится хотя бы десять минут, то я должен буду прыгнуть сам играющим в рот, но только, чтобы они довели дело до конца и уже намеревался это сделать, как Берендей, последний раз поднял одну ногу, затем вторую, глаза его закатились и он рухнул на землю бездыханный.

После того, как Берендей умер от пляски, сразу упали от усталости и заснули крепким сном и глиняный петушок, и гармошка, и калач. Спали они долго. А пока они спали десять искусных хлебопеков, принялись за починку калача. Они неведомо как нарастили ему бока, починили коричневую корочку и когда калач проснулся, то даже не заметил своей новизны.

За время, пока друзья спали, губернатор распорядился спасителей города перенести в городской замок и поместить в самую красивую комнату, положить на самые мягкие перины, которые только могли найтись в городе.

Друзья спали целую неделю, а когда проснулись, то не увидели уже Берендея, волжские волны унесли его тело в море, а на острове была видна только истоптанная трава да поломанный кустарник. Народ, после исчезновения Берендея стал воспевать трёх друзей спасших город. Он сложил о них песни, былины и сказки. Горожане даже поставили героям в городе скульптуру с надписью:

«Глиняному петушку, гармошке и калачу СЛАВА». Слово «слава» было написано крупными буквами и его было видно издалека. На том и сказке конец. Глиняный петушок, гармошка с колокольчиками и калач по сей день живут в городе Саратове и как обещал губернатор – ни в чём нужды не знают.

Саратов, 2019, 30 ноября.

Чего око не видывало, ухо не слыхивало и язык не ощущал

Жил был в деревне, близ города Саратова, старик и было у него три сына. Старший сын и средний были женаты, а младшенький, Ивашка, жениться даже не думал. А если б он и захотел, то кто за него в деревне в жёны пойдёт? Старшие братья в поле работают, а Ивашка целыми днями на печи лежит, на гармошке играет, или из глины игрушки лепит, в них сам играет и с ними разговаривает. Дурачок, и всё тут.

Снохи на Ивашку злятся и ругаются. Старшая сноха говорит: «Экий арясина вырос, а помощи никакой, всё бы на гармошке с колокольчиками тренькал. Скоро все с ума сойдём от звона этих колокольчиков. «На печь залезть нельзя, – вторит другая сноха, – глиной от игрушек измажешься». Снохи уж эту гармошку прятали, игрушки его глиняные скалкой разбивали, только всё одно – гармошку находит, игрушки снова слепит и радуется, и зла ни на кого не держит.

Особенно нравилось Ивашке, когда снохи калачи начинали печь. Тогда он улучит момент, спрыгнет с печки, хвать готовый калач и снова на печь. После этого снохи брались за Ивашку по-настоящему. Возьмут в руки одна полотенце, а другая сковородник и давай Ивашку со всех сторон охаживать и приговаривать: «Не воруй! Не воруй, а в поле и на подворье работай! С братьев пример бери». Они бы давно с Ивашкой счёты свели, да боялись свёкра. Старик за Ивашку заступался и особо своевольничать снохам не давал.

И вот умер старик. После похорон, выставили снохи Ивашку за дверь и сказали: «Иди куда хочешь, дурак. Вот тебе на дорогу сума, а в ней твоя дурацкая гармошка, твои дурацкие игрушки и вот тебе калач, чтоб с голодухи сразу не помер. А так, глядишь, всё подальше уйдёшь и не вернёшься». «Спасибо и на этом», – ответил Ивашка и пошёл со двора, куда глаза глядят.

Долго ли он шёл, коротко ли, только чувствует, что проголодался и сел на пригорке поесть. Взял калач и только хотел кусочек отломить, как слышит: «Не ешь меня, Ивашка, я тебе целый буду нужен; добрую службу тебе сослужу».

– А что же мне есть, лапти что ли? –спрашивает Ивашка, нисколько не изумившись тому, что калач оказался говорящий. Однако ломать его не стал, сунул в суму и дальше пошёл.

Шёл, шёл, только голод не тётка, каждую секунду о себе напоминает и вот, когда стало от голода невмоготу, проговорил вслух:

– А продам-ка я глиняные игрушки, куплю на эти деньги еды, тогда и калач ломать не надо будет.

«Ой, ой! Не надо нас продавать, – послышалось из сумы, – мы тебе, Ивашечка, пригодимся».

– Что за напасть такая? – говорит Ивашка. – Одного есть нельзя, других продавать нельзя, чтоб поесть. Осталась одна гармошка, она одна молчит и не отговаривается.

«И нисколько я не молчу, – послышалось из сумы. – Я очереди своей для разговора жду».

– Можешь не продолжать, – проговорил зло Ивашка. – То же самое поди скажешь, как и они, что ты мне пригодишься.

«Конечно пригожусь и не меньше других – утвердительно сказала гармошка. – Потерпи, Ивашка, скоро всё образуется».

– Об-ра-зу-ет-ся, – недоверчиво произнёс Ивашка. – Это по-вашему образуется, а по-моему в животе у меня скоро ветер свистеть будет. И ничего там кроме него не образовывается. Хоть бы горбушку от каравая да полкринки молока съесть.

Закинул Ивашка суму на плечо и дальше пошёл. Идёт, голод терпит.

Долго ли он шёл или коротко, только приходит он в столицу на центральную площадь и, видит – на ней множество народа собралось. Посреди помост стоит. На помосте человек громким голосом грамоту царскую зачитывает.

Грамота

Я царь всея Руси Спиридон, объявляю подданным свою волю царскую. Выдаю я любимую дочь замуж, но не за дворянина, не за боярина, а за всякого молодца, но с одним условием: пусть этот молодец принесёт мне то, чего око царское не видывало, ухо не слыхивало, и язык не ощущал. Кто царю это принесёт и об этом объявит, того и царская дочь женой будет. А коли принесёт и царь это уже видывал, такое слыхивал, и то языком ощущал, значит класть тому молодцу голову на плаху. Как говорится – хотел сорвать куш, да оказался не дюж.

Надо сказать, что царь Спиридон был скуп и уже не раз в течение нескольких лет объявлял такие указы. Навезут ему добрые молодцы со всего света пряности разные, попробует царь, одно, другое и скажет, что это для него не новость, знает эту пряность, вкушал и того молодца раз и на плаху. Другой искатель руки царской дочери принесёт музыкальный инструмент с интересным звучанием. Послушает его царь и головой отрицательно помотает, слышал, мол. И этого молодца на плаху, а инструмент в царскую сокровищницу. Следующий – удивительные по своей красоте бусы и всякие женские украшения преподнесёт. И у него та же участь, а украшения идут в царскую сокровищницу.

Дело дошло до того, что царская сокровищница стала полна. Все сундуки добром заполнены, а царю Спиридону всё мало. Вот и на этот раз царский указ прочитан, а никто из толпы не выходит и царю в ноги не кланяется и не клянётся, что выполнит царскую волю, потому как каждый понимает, что царская воля обманчива.

Ждёт царь-Спиридон минуту, другую, третью, а никто не выходит и челом царю не бьёт, и выполнить условия не обещает. Нахмурился Спиридон, посохом в землю стукнул и говорит:

– Это вы так царскую волю попираете! Это вы так царскую дочь позорите и мои седины срамите! Да у неё каждый волос десятка ваших жизней стоит. – Обвёл глазами толпу и приказал стражникамсхватить первых попавшихся пятерых юношей и поставить перед ним – будут женихами. Слуги побежали, первых попавшихся схватили и перед царём поставили. В их число попал и Ивашка, потому, как в первый ряд протиснулся, чтобы царя рассмотреть получше.

– Откуда ты будешь? – Спрашивает царь Спиридон Ивашку.

– Мы из-под Саратова, из деревни, – Ивашка нисколько не испугавшись.

– И чем же ты, мил человек, можешь царя изумить и порадовать?

– Да ничем, батюшка царь, не смогу вас ни изумить, ни порадовать. В дальних странах я не был, яств заграничных не едал. Диковинок тоже никогда не видывал. Для меня и столица в диковинку. Усладить ваш слух тоже нечем, разве что могу на гармошке побренчать. – Эка невидаль, гармошка, – говорит царь Спиридон, – их мне целую дюжину со всех концов света женихи натащили. А ты бы лучше за море сходил и там чего интересное поискал, может быть чего и найдёшь, то, что моё око не видывало, ухо не слыхивало, и язык мой царский не ощущал.

– У меня даже стольких лаптей нет, чтоб за море хаживать, – отвечает Ивашка.

«Вот мужичина, – заговорили обступившие их вельможи. – Посылает царь дурачину за границу, а он про лапти толкует. Ха-ха-ха!!! Лаптей, знаете-ли, не сплёл. Лаптями бы хоть с подковыркою попробовал удивить. Вот умора. Право, умора. Чего ещё от мужика ждать…»

– А знаешь ли ты, Ивашечка, что я должен за это с тобой сделать, что ты царскую волю не хочешь выполнять? – Спрашивает царь Спиридон.

– Знаю, Ваше царское величество, – казнить вы меня должны. Я покорен вашей воле. Правда, я царицу в жёны брать не хотел и в очереди, как вам известно, за этим не стоял. А так как ваше слово – закон, то прошу перед казнью исполнить мою последнюю волю. Это по-христиански.

– И что это за просьба такая? – спрашивает Спиридон.

– Прошу, Ваше царское величество, подать мне мою суму дорожную, хочу я напоследок чуток нашего домашнего хлебца откушать, да на свои самоделки в последний раз полюбоваться, и произвести какие-никакие перезвоны, что душе моей милы, а уж там и казните, бог с вами.

– Не разрешайте, государь! – послышался голос воеводы. – Охота нам тут его чавканье мужицкое слушать. Откушать он, видишь-ли, хочет мужицкого хлеба напоследок, да на самоделки, топором рубленные, или, поди, из глины слепленные посмотреть. Одно слово – мужик… – заключил воевода.

– Дудками нас тоже не удивишь. А больше ничего мужик и не может, –добавляет первый министр.

– Цыц, наушники! – Топнул ногой царь Спиридон. – Велю дать Ивашке его суму подорожную, пусть перед смертью порадуется.

Суму сразу подали. Достал Ивашка из сумы глиняные игрушки и давай в них играть, да с ними разговаривать. А игрушки до того хороши, что глаз не оторвать. Увидела царевна в окно светёлки, что пред Ивашкой на траве что-то лежит и всеми цветами радуги переливается, и в глаза искрами брызжет, не утерпела, на площадь прибежала, и сразу к Ивашкиным игрушкам. Смотрит, любуется, в руки берёт. Спрашивает:

– Это где такую красоту делают?

– У нас в Саратове делают. – Отвечает Ивашка. – Да хоть возьми мою деревню. У нас всяк игрушки лепить может.

– И ты умеешь? – спрашивает царевна Ивашку.

– Умею… Эти игрушки я сам сработал.

– Сам?! – удивилась девушка.

Царь Спиридон тоже в руки игрушку взял, дивуется и говорит:

– Какие красивые и душевные вещицы. Такого мне никто и никогда из-за океана не привозил. Вот уж что не видывало царское око, то не видывало.

– Так у них там, за морем, царь батюшка, такого и нет, – просто говорит Ивашка.

– Думаем, царь-батюшка, что он купца какого-нибудь ограбил, что из дальних странствий возвращался, –вставил самый толстый вельможа.

– Что на это скажешь? – спрашивает царь Ивашку.

– Наговаривают на меня, царь-батюшка. Они такого не видели, потому что из столицы в сёла никогда не выезжали и не знают, что их мужики умеют делать. Я и сам вам какую хотите игрушку слеплю. У нас в деревне их каждый умеет лепить. У меня даже глина с собой есть.

– Слепи, Ивашечка, мне чего-нибудь, – просит царевна.

Достал Ивашка из сумы кусок глины и раз, два–слепил царевне игрушку. Потом попросил у царевны заколку из волос, что бриллиантами блистает, и такие ей рисунки этой заколкой на игрушке сработал, что диву можно даться.

– Вот видите, – говорит царь грозно, повернувшись к вельможам, –не знаете вы свой народ, дармоеды. Привыкли к заграничному…

Вельможи сконфузились, молчат и только зло на Ивашку поглядывают.

– Тогда разрешите мне ещё своего хлеба перед смертушкой откушать, – говорит Ивашка, –а сам из сумы калач достаёт и кусок отламывает.

«Что? Что это? Что такое!?» – задвигали носами вельможи, принюхиваясь.

– Что ты ешь, Иваша? – ласково спрашивает Царь Спиридон. – Уж больно запах вкусен и мне ранее неведом. Может быть, мне дашь попробовать?

– Можно и дать. – Сказал нехотя Ивашка, отломил и дал по куску царю и царевне. Остальное из рук Ивашки вельможи выхватили и стали свои рты набивать, да заморских кондитеров хвалить и всё про то же говорить, что мужицкий сын купца де убил и теперь они не узнают в какой стране убиенный купец это кушанье купил.

– Что вы заладили! Купца убил… Купца убил… – говорит Ивашка, обращаясь к вельможам. – Да нигде этот калач не покупался и никого я не убивал. У нас в деревне каждая хозяйка по праздникам такие калачи выпекает. Возьми хоть моих снох. Они хотя меня и тузят, то ухватом, то сковородником, однако на дорогу калач дали. – И улыбнулся. – Калачи у них отменные получаются, одно слово – мастерицы-ы-ы…

– Удивил ты меня во второй раз, – проговорил царь. – Стало быть, эту вкуснейшую еду снохи твои состряпали?

– Как есть, они. Батюшка царь.

– В жизни такого лакомства во рту не держал,– говорит царь Спиридон, – пережёвывая ломоть калача. Вот уж воистину такого мой язык никогда в жизни не ощущал. Как бы вместе с калачом и язык не проглотить.

– Что, понравилось!? Батюшка царь, – весело говорит Ивашка.

– Очень понравилось, Ивашечка, очень.

А Ивашка, увидев, что от калача и крошек не осталось, достал гармошку с колокольчиками, да как растянет мех, да как нажмёт на лады, да как вдарит в колокольцы.

«Что это!? Что так красиво и игриво звучит?» –спрашивают друг друга придворные, а сами ногами притопывают в такт музыке и всё чаще и чаще. Царь тоже ногами задвигал, глядь уже вприсядку пошёл, коленца выкидывает. Тут уж, даже тот, кто стоял в дальних уголках площади не мог на месте устоять. Вельможи тоже животами заколыхали и уж через минуту другую стали сбрасывать с себя дорогие шубы, чтоб пляске не мешали. И до того расплясались, что царь стал просить Ивашку остановиться, потому как люди от усталости на снег стали валиться и продолжали лёжа ногами в такт музыке дрыгать.

– Ух, развеселил! Такой музыки моё ухо отродясь не слыхивало, такого весёлого инструмента я не встречал. Вот, бестия, где ты такую гармонию взял?! – спрашивает царь Ивашку.

«Не иначе купца ограбил, что из заморских стран возвращался и гармонь вёз», – говорят царю вельможи, поостыв от пляски и снова водружая на себя дорогие шубы.

– Отвечай, – говорит царь Ивашке, вытирая платком со лба пот. – Народ спрашивает и на тебя суд наводит.

– А что отвечать!? – весело говорит Ивашка. – У меня братья ещё лучше гармошки с колокольчиками умеют делать, они и звучат лучше, и перебор у них приятнее. Только делают мало. По вечерам, жёны прядут, а они гармошки клепают. У нас в Саратовской земле и не такое можно увидеть.

– Значит, гармошки тоже в Саратовской земле делаются?! – изумилась царевна.

– А где же ещё. Я за границей отродясь не был.

«Не верьте этому мужику, батюшка, – говорят чутьли не хором придворные. –Купца он убил. А потому он убил, что у нас в царстве такого, чего за границей есть, никогда не было, нет и быть не может. Стало быть, преступление налицо».

А царевне уж больно Ивашка понравился. Не было у неё раньше таких женихов. Много всяких было, и из луков стреляли хорошо, и на кулаках бились, и на лошадях верхом скакали, и на мечах сражались. Только это всё не то. Руками-то они делать стоящего ничего не умели. Эх, её бы мысли да царю в голову.

Царевна рядом стоит, плачет, по Ивашке слёзы льёт, а царь Спиридон думу думает, как с Ивашкой поступить. Не хочет он за простолюдина царевну отдавать. «Казнить бы его, – думает, – тогда и вопросов никаких. А с другой стороны, как же казнить, когда он сам царь всея Руси признался перед всем честным народом, что то, что Ивашка показал, он и не видывал, и не слыхивал, и языком не ощущал. Тут дело не простое. И так народ говорит, что я из-за жадности парней гублю».

Рядом вельможи царю шепчут: «Нельзя, чтоб Ивашка вашим зятем стал. Тогда мы должны будем с ним за одним столом сидеть, кланяться…»

– Цыц! Охолоньте, – прицыкнул на них Спиридон…– Позвать звездочёта, пусть рассудит.

Привели звездочёта. Посмотрел звездочёт на игрушки, что у Ивашки были и какие он только что сделал, послушал, как он на гармошке играет и говорит:

– Ты хотел царь-батюшка видеть то, чего око не видывало. Вот и увидел. И больше того увидел. Узрел не только чудные поделки, но и мастера, что игрушки сделал, он же является твоим подданным. А это больше чем поделки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.