М. Агеев
Откровенные повести о жизни, суете, романах и даже мыслях журналиста-международника

Об авторе

М. Агеев – псевдоним.

Носитель его – журналист-международник, более 15 лет проработавший в Латинской Америке корреспондентом Агентства печати Новости и «Комсомольской правды», затем корреспондентом РИА Новости там же, заслуживший на этом поприще премию Союза журналистов СССР, когда он, СССР, ещё существовал. Впоследствии автор трудился пресс-секретарём председателя Государственной Думы РФ, подвизался в «пиар», в различных российских и зарубежных СМИ, а в настоящее время преподаёт на факультете журналистики РГГУ. В разные годы было издано несколько книг автора, связанных так или иначе с Латинской Америкой, о Сальвадоре Альенде, о никарагуанской революции, о путешествиях по континенту… Книги, принадлежащие его перу, издавались также в Японии и Мексике.

Член Союза писателей и Союза журналистов России.

О книге

Эта книга вовсе не роман и не беллетризованная биография журналиста-международника Петра Сергеевича Завадского, никому неизвестного, да и, признаться, не существовавшего никогда в реальном мире. Здесь собраны под одной «крышей» повести о разных временах, разных обстоятельствах и разных людях. Общий для всех повестей главный герой, скорее, условность, чем стержень, на который нанизывается единый сюжет, – ведь он, этот главный герой, тоже разный, меняющийся под гнётом лет, под ударами судьбы и по произволу автора.

Писатель, хотя бы из вежливости, обязан сомневаться в художественных достоинствах своего труда, душить в себе рвущееся наружу тщеславие и, поставив финальную точку, восхищённо восклицать: «Ай, да автор, ай, да сукин сын!» так, чтобы его никто не услышал. Единственное достоинство этой книги, о котором автор может сказать в полный голос, заключается в том, что в ней достаточно откровенно описываются жизненные сферы, события и ситуации ранее, да, впрочем, и сейчас тоже, малоизвестные, засекреченные, недоступные людям, не вхожим в ту профессиональную среду, где обитает П. С. Завадский.

Повести, составляющие книгу, можно читать подряд или, если станет скучно, выборочно, или бросить на середине: читатель вправе поступать как ему угодно, книга написана для него, а образ главного героя при этом ничего не теряет. Ведь в книге нет хронологии и сквозного сюжета.

Автор

Необходимое предисловие

Всё, что следует ниже, вовсе не роман и не беллетризованная биография журналиста-международника Петра Сергеевича Завадского, никому неизвестного, да и, признаться, не существовавшего никогда в реальном мире. Эта книга – собранные под одной «крышей» повести о разных временах, разных обстоятельствах и разных людях. Общий для всех повестей главный герой, пожалуй, скорее условность, чем стержень, на который нанизывается единый сюжет, – ведь он, этот главный герой, тоже разный, меняющийся под гнётом лет, под ударами судьбы и по произволу автора.

Писатель, хотя бы из вежливости перед читателем, обязан сомневаться в художественных достоинствах своего труда, душить в себе рвущееся наружу тщеславие и, поставив финальную точку, восхищённо восклицать: «Ай, да автор, ай, да сукин сын!» так, чтобы его никто не услышал. Единственное достоинство этой книги, о котором автор может сказать в полный голос, заключается в том, что в ней достаточно откровенно описываются жизненные сферы, события и ситуации ранее, да, впрочем, и сейчас тоже, широко не известные, засекреченные, малодоступные людям, не вхожим в ту профессиональную среду, где обитает П. С. Завадский.

Повести, составляющие книгу, можно читать подряд или, если станет скучно, выборочно, или бросить на середине: читатель вправе поступать как ему угодно, книга написана для него, а образ главного героя при этом ничего не теряет. Ведь в книге нет хронологии и сквозного сюжета.

Автор

Все ситуации и персонажи книги являются вымышленными. Если вдруг обнаружится их совпадение с реальностью, следует расценивать это исключительно, как случайность или плод фантазии и работу воображения. На подобные совпадения не стоит обращать внимание или придавать им излишнее значение.

Повесть I. Начало – хаханьки судьбы

Петру Сергеевичу Завадскому удивительно везло в жизни. Долго и по-крупному. Пётр Сергеевич, а в те далёкие годы, о которых пойдёт здесь речь, ещё просто Петя, впервые осознал своё везение на пятый день службы в армии, когда ротные «деды» занялись пропиской молодняка, и задницы новобранцев зазвенели, захлопали и затрещали под гвардейскими ремнями из натуральной кожи, как боевые стяги под ураганным ветром битв и сражений.

Каждый посвящаемый в благородное воинское братство должен был чётко выйти из строя, назвать себя, скинуть штаны и перегнуться через табуретку. По обеим сторонам этого своеобразного эшафота стояли «деды», накручивая на кисть широкий солдатский ремень. Пряжками, правда, не били, так что снежно-белые, цвета девичьей невинности кальсоны новобранцев сохраняли фабричную, ещё не осквернённую армейской прачечной, чистоту. Молодецкая забава уже почти докатилась и до Пети, уже стоял он в строю ни жив, ни мёртв, ибо твёрдо решил на алтарь дедовщины не отдаваться; и будь, что будет.

Мысли его при этом напоминали стадо кенгуру – мчались, толкались, прыгали и пылили неимоверно. Сумятица полная. Однако общее направление Петины мысли в те критические моменты выдерживали:

«Не дамся! Помнут, конечно! Сильно… Накостыляют! – Метался Петя. – Или позволить? Ну, протянут раз пяток… Нет, не хочу! С битой жопой ходить… А другие-то ходят! Ну, и пусть ходят… Не дамся! Драться? Нет… пускай так бьют. Или дать сдачи? Пару раз врезать… Нет! Держаться и молчать. Через табурет не гнуться. Пусть бьют. Не убьют же до смерти! А если убьют? Бежать? Куда? Нет, не удрать…»

В самый разгар этих лихорадочных и бестолковых размышлений, когда Петя, зажмурив глаза и сжав кулаки, готовился с достоинством принять позор себе и своему заду, появился вдруг дневальный и увёл его в канцелярию роты. Так, наверное, ангел уносит из судилища к райским вратам душу грешника, прощённого высшим трибуналом.

Петра Завадского, ещё не принявшего присягу, но уже рядового, в необмятых, твёрдых, будто водосточные трубы, яловых сапогах, вызвал старший лейтенант Вдовин, ротный командир. Разумеется, ротному было плевать на честь и достоинство Петиного седалища. Напротив, старлей, скорее, предпочёл бы пропустить его через очистительную процедуру посвящения. Но Петю срочно затребовал комбат – так встали звёзды. Петины звёзды устроили отпрыску командира батальона назавтра контрольную по английскому. Для отпрыска это расположение светил означало неизбежный и сокрушительный по своим последствиям провал – с английским дела у него обстояли плохо, а точнее совсем никак.

Конечно, майор не сдавался, он честно пытался вложить в сыновнюю голову собственные знания языка маршала Монтгомери. Однако и вкладывать было особенно нечего, и вложить не вышло. Процесс получения лингвистических знаний у майорского отпрыска проходил трагически и нервно. Он лил слёзы, нудил и вздрагивал, обнаруживая полную неспособность воспринимать что-либо. Комбат постоянно и не всегда успешно боролся с желанием дать сынуле по голове, и в тот день он сумел устоять перед искушением лишь потому, что вовремя вспомнил о новобранце, которого взяли в мотострелки из московской английской спецшколы. Майор, листая личные дела в строевом отделе, ещё удивился: «Как же эта фря столичная в пехоте-то оказался? Надо, чтоб показали ему, как Родину любить!» Удивился, плечами пожал, да и забыл. А вот сейчас вспомнил.

За несколько часов Петя сумел внушить майорскому отпрыску английского на твёрдую тройку. Комбат, может быть, впервые в жизни задумался о пользе, которую интеллигенция способна приносить людям. Нехарактерная для майора задумчивость для Пети обернулась улыбкой судьбы. Правда, улыбка эта слегка походила на оскал, но и она была чудо, как хороша, на лице Фортуны, одетой в защитную офицерскую диагональ.

Петя принял присягу, получил в качестве поноски и личного оружия тяжеленный, как палица Ильи Муромца, ручной пулемёт Дегтярёва – РПД – и начал постигать уставные нормативы любви к Родине. Однако у него, в отличие от всего остального гвардейского батальона, появилась отдушина: несколько часов в день, вместо достижения патриотических оргазмов на плацу, полигоне или в казарме, он проводил в обстановке человеческого жилья. Иногда его даже угощали домашним обедом, а уж чай с сушками он пил неограниченно. И пусть майорский сынок был хамоват, злобен и туп, учить его английскому было приятней и легче, чем месить грудью, животом и коленями жидкую, холодную грязь полигона.

Майор через год сделался подполковником и заместителем командира полка по строевой. Петя за успехи в педагогике был произведен в младшие сержанты и переведён писарем в полковой штаб. Этот стремительный карьерный взлёт стал полной неожиданностью для рядового Завадского. Несмотря на старания отцов-командиров, классного мотострелка из Пети не получалось, чего уж там. Однако английский он, благодаря занятиям с офицерским недорослем, за два года службы не забыл и, демобилизовавшись поздней осенью, следующим летом смог поступить по армейской льготе в элитный московский инъяз.

Подобные подарки судьбы стали вехами, по которым легко отмерялись начальные этапы Петиной жизни – от службы в армии до загранкомандировок в разные интересные страны. Везение это продолжалось долго. Другой бы насторожился. Однако Петя не тревожился по-поводу столь затянувшейся благосклонности провидения. Жизненное легкомыслие и природное добродушие отличали его в те годы. Да и комплекс незабвенного, милого и понятного русскому сердцу Ильи Ильича Обломова отягощал Петин характер, пусть и не полной мерой.

Он не был ленив той всепоглощающей русской, славянской ленью, когда хоть трава не расти. Абсолютная лень неизбежно обеспечивается грехом: ложью, подлостью, преступлением, предательством… Невозможно весь век ничего не делать, оставаясь при этом порядочным человеком. Нет, Петя Завадский о душе заботился и откровенным бездельником, и воинствующим лодырем не был. Но и на дело никогда из поднебесья камнем не падал, не рвал работу жадно, с орлиным клёкотом, когтями и клювом, торопливо заглатывая куски и грозно посматривая по сторонам – не отняли бы! Трудился и жил Петя с чуть заметной ленцой, со вкусом, себе в удовольствие. Карьера его бежала в гору легко, без надрыва и без особых усилий с его стороны, сама собой.

Потому, наверное, и не всполошился Петя Завадский относительно своего затянувшегося везения. А оно кончилось вдруг и сразу. По странной случайности, поворот Фортуны филейными частями к Пете совпал с крушением Советского Союза и всей прошлой жизни, так хорошо для него сложившейся, ставшей привычной и уютной.

Но это – потом, ближе к финалу этой книги. Пока же, на первых её страницах, Петя, ещё не успевший набрать морального и физического веса для величания Петром Сергеевичем, предстаёт баловнем судьбы, везунчиком и добрым малым, с которым, если и происходили неприятности, то исключительно по недоразумению или собственному его недомыслию.

Стук дятла в городе не слышен

Больше всех суетился у стола Вася Солодовников. Он всегда необыкновенно оживлялся, когда дело приближалось к выпивке, хотя происходил из старой, дореволюционной московской семьи. Почему-то считается, что до революции пила только дворня, и в хороших старых семьях пьяниц не было. Вася Солодовников опровергал это дискриминационное заблуждение. Он любил выпить. Поесть Солодовников тоже любил, но яства воспринимал преимущественно как закуску. Сейчас он похотливым котом ходил вокруг столешницы, потирал руки и нетерпеливо хихикал.

Отмечали возвращение Пети Завадского, завершившего стажировку в Мексике. Из свежей редакционной поросли Петя был первым, кто провёл целых три месяца в капитализме. Пусть развивающемся и экзотическом. Пусть не очень долго. Гагарин тоже до двух часов в космосе не дотянул. Главное, он был первым, а потом пошло-поехало. После Петиной стажировки надежды юношей непередаваемо окрепли. Сказка, как ей и положено при социализме, стала былью и обрела конкретные материальные формы. При желании её можно было даже пощупать.

Собраться, как всегда, решили у Юрки Крюкова – жил он недалеко от редакции, у Трубной. Пешком минут семь. Сейчас говорят «в шаговой доступности». До московской Олимпиады Агентство размещалось в особняке за кинотеатром «Россия» на Пушкинской. Квартира у Юрки была тоже подходящая: большая и отдельная, в бывшем доходном доме с крепостными стенами и четырёхметровыми потолками. Обитал Юрка в хоромах вдвоём с женой – весёлой и заводной хохотушкой Галиной, – и потому постоянно подвергался редакционным набегам. Собираться у Крюковых было удобно. Опять же, метро рядом. Вот и собирались. А Крюковы и не возражали, наоборот, только рады были. Искренне.

Ждали Игоряшку Парамонова. Две редакционные секретарши, Катя и Валя, которых неизменно приглашали на вечеринки за неимением дам в собственном отделе, громко возмущались и фыркали. Остальные злились молча. Ну, Игоряша! Ушёл из редакции с общественными деньгами раньше всей компании минут на сорок. И до сих пор где-то носит его, кружит и колбасит. А без него начать не получается – за водкой в редакции бегал только он, никому не доверяя этой святой обязанности.

Томились.

Вася Солодовников незаметно кусовничал у стола.

Наконец Парамонов появился, грустный, унылый, безрадостный.

– Мужики, «Столичной» нет! – Убитым голосом провозгласил Игоряша от дверей.

Лица у всех упали. В Москве приличные компании до употребления одеколона в ту пору ещё не опускались, но перебои с водкой уже бывали. Приходилось заменять её всякой гадостью. Кубинским ромом, например. Вот и сейчас все подумали плохое.

Игоряша выдержал драматическую паузу. Он, вообще, был большой затейник. Значительно и гордо задрал рыжеватую жидкую бородёнку, обвёл мизансцену лукавым взглядом. Ещё чуть потянул.

Нервы собрания натужно гудели…

– Но есть «Русская»! – Торжествуя, Парамонов устремил согнутый крючком перст в потолок.

– Убью гада, – прошептал потрясённый и перенервничавший Вася.

Потомок московских разночинцев, Солодовников полагал невозможным кощунством пить ром или венгерский ликёр под солёные огурцы, селёдку и варёную картошку, которую только что внесли и она, жёлтая от тающего на ней масла, исходила паром на столе. А запах! запах от неё шёл божественный! Неповторимый! Как же без водки-то!

– Пять бутылок беленькой и портвешок для девушек, – уже спокойно, без сюрпризов, отчитывался Игоряша, бережно выставляя на стол содержимое потрёпанного старомодного портфеля с медными уголками.

Все оживились, началась суета по рассадке. Творческие юноши стремились усесться рядом с Катей и Валей. Юноши петушились, спорили, размахивали руками и пытались оттеснить друг друга подальше от двух прелестниц. Валя закатывала глазки, испуганно ахала и теребила налаченную чёлку, отчего та распадалась игольчатыми прядями. Катя, закинув одну красивую ногу на другую, не менее красивую, невозмутимо курила, изображала женщину-вамп и чуть презрительно посматривала на резвящийся молодняк.

Обе были динамо. Во всяком случае, рекрутам международной журналистики, работавшим в Агентстве зарубежной печати кто второй, а кто третий год, от них никогда ничего не перепадало. Поэтому толкотня вокруг девушек, намёки на кобеляж, Валины ахи и Катина невозмутимость были лишь частью повторявшегося от сборища к сборищу ритуала.

Пьянка и дальше катилась по раз навсегда заведённому сценарию: тосты, крики и остроты… салат «оливье» и квашеная капуста от хозяйки дома… картошка, селёдка, придавленная кольцами лука… «любительская» варёная колбаса, круглая, розовая, с белыми бородавками жира… выпивка и кофе. Складчина. Как водится, пили обильнее и чаще, чем закусывали. Кто-то уже курил, стряхивая пепел в тарелку, кто-то тянулся оглаживать под столом Валины и Катины колени, получая энергичный отпор там же, под столом.

Ближе к середине застолья эффектно появилась, приковав к себе взоры и внеся мгновенье тишины, непосредственная начальница всего этого молодняка, зав. мексиканской редакцией, неотразимая и роскошная женщина Инга Колокольчикова. Выпив пару рюмок и перекинувшись парой слов, она исчезла так же эффектно, как и появилась – с минутой тишины.

Петя начал было рассказывать о стажировке, о Мексике, о своих впечатлениях и ощущениях; говорил цветисто и выспренно, но его не слушали – каждый кричал своё. Как повод для междусобойчика Петя уже сработал и больше никого не интересовал.

Скинулись ещё. Игоряша побежал за водкой и вернулся с добычей…

Погасили свет, начались танцы; Катя холодно и отстранённо двигала бёдрами, не вынимая изо рта сигареты; Валя трудно топталась на одном месте и, напрягая сильные руки, удерживала партнёра на пионерском расстоянии. Мука читалась на её лице. Галка не танцевала – суетилась по хозяйству. Незанятые в танцах по причине нехватки партнёрш пили на широком, с каменными балясинами балконе.

Скинулись опять. Игоряша опять побежал за водкой и опять вернулся с победой. Но пирровой – пришлось тормозить таксиста и покупать втридорога.

Потом долго провожали редакционных прелестниц, многословно и витиевато прощались, беспричинно и громко хохотали, лезли на прощальный поцелуй. Девушки уворачивались. Хитрован Игоряша уехал с ними – он всегда на что-то надеялся и никогда сразу не отказывался от задуманного. Уехал ещё кто-то. Большинство же остались дожидаться утра, допивать и трендеть за жизнь, переместившись на кухню. Вася Солодовников спал, положив лицо на заляпанную жирными пятнами скатерть. Спящее Васино лицо излучало абсолютное, незамутнённое и прозрачное, как стакан водки, счастье. На него не обращали внимания. Трендели.

В те времена бытовые, амурные, политические и общемировые коллизии обсуждались на кухнях. Только там достигалась необходимая для ожесточённых споров откровенность позиций, только там алкогольный градус перегонялся в полемический задор и каждый не просто хотел, но жаждал облегчить душу, выкрикнуть, проорать свою правду. Единственно правильную и верную. На кухне ругались насмерть и дружили на всю жизнь. На кухне ниспровергали и вставали грудью на защиту. На кухне рождались идеи и гении. Вызревали недовольства. Росли диссиденты. Находили понимание поэты. Это крошечное пространство малогабаритных «хрущовок» вмещало миры и галактики.

Странно, горячо, взахлёб жили тогда. Удивительное и противоречивое было время.

* * *

Тогда ещё не знали гламура и «чмоки-чмоки». Стяжать, богатеть и воровать считалось неприличным, а в особо крупных размерах – так и вовсе предосудительным и подсудным. Мораль была крепка, незамысловата и опиралась на десять заповедей Господних, сведённых в «Моральный кодекс строителя коммунизма». Дети высших чиновников воспитывались и обучались на родине; профессия журналиста входила в десятку самых престижных, а журналисты-международники и, вообще, были сродни небожителям. Английские слова ещё не употреблялись с тамбовскими фонетическими особенностями, а, как того требуют здравый смысл и элементарная логика, переводились на русский. Killer, например, назывался «наёмным убийцей», каковым и являлся на самом деле; manager именовался «управленцем» – тяжеловатое словечко, конечно, но ведь всё лучше, чем «менеджер»; без понятий flash mob или gay community как-то обходились. Да и заказные убийства случались тогда, по всеобщему убеждению, только с итальянскими судьями и американскими президентами. Наивное, сентиментальное и слегка глуповатое время.

Вот именно в такие времена и в такой стране одаривала судьба своими ласками Петю Завадского. Разумеется, никто не может сказать: «точно в такой стране и точно в такое время» – у каждого из нас своё собственное видение той эпохи и собственное толкование прошлых событий. Вот, к слову, сейчас Пётр Сергеевич часто вспоминает праздники своего детства. Говорят, это естественно – скатываясь под горку, лелеять в памяти картинки и ощущения детской поры, когда стоял ещё у самого подножия и с замиранием сердца смотрел вверх – вот это гора в полнеба! И не то, чтобы Пётр Сергеевич специально или как-то искусственно, волевым усилием, вызывает образы детства и отрочества, нет, они приходят сами, нежданно. Вдруг необъяснимо, ниоткуда всплывёт умильное или стыдное, грустное или радостное, светлое… Особенно часто случается это, когда остаётся Пётр Сергеевич один на один с собой, когда нет никого рядом, да никто рядом и не нужен – в ванной, например, или в грибном лесу.

В детстве он жил в подвале старого, дореволюционного дома на 1-й Брестской. Через проходной двор шумела главная в Москве улица Горького, на которой для Пети всегда были уготованы маленькие радости.

Магазин «Пионер», полный всяких конструкторов, фонариков, походных палаток, перочинных ножичков, настольных игр и прочих необоримых соблазнов. В «Пионере» есть на что посмотреть и что потом выканючивать у родителей. Магазин «Динамо», где продавались спортивные снаряды, велосипеды, мячи, футболки… И рапиры! И спортивные ружья! И пневматические пистолеты! В Оружейную палату не попасть, а «Динамо» – рядом! Сколько раз представлял Петя совсем нетяжёлую, волнующую тяжесть пистолета в кармане… Налетают на него враги… Нет, лучше на него с ребятами, с Лёшкой, с Эдиком, с Мишкой Розенфельдом по прозвищу Рейсфедер… Ну, и чтобы Ленка Клопова там была, конечно… Налетают на них фашисты… А он, Петя, выхватывает свой пневматический… Пах-пах! Валятся, как подкошенные… Фашисты, естественно… А Ленка на него смотрит и восхищается… А он гордо мимо… И ребята уважают…

Дом детской книги с читальными залами – там обитала ещё не початая Петей мудрость, там давали краски и пластилин, можно было рисовать и лепить собственные иллюстрации и выставляться в огромных витринах, выходящих на улицу Горького. Ещё на углу Васильевской располагалась булочная, где сладко пахло ванилью и кофе, а под стеклом раскладывались необоримой красоты торты, мармелады и зефиры. Зайти, посмотреть, подышать сладким запахом… У Белорусской был рыбный с огромным аквариумом, в котором постоянно плавали печально-ленивые, равнодушные рыбы с разверстыми ртами и выпученными глазами…

Каждое из этих мест дарило Пете радостные и беззаботные ощущения, будоражило фантазию – это были маленькие праздники. Личные Петины карнавалы. Родители, разумеется, запрещали торчать в магазинах, глазеть без дела на витрины, или пропадать часами в читальном зале в ущерб урокам. Приходилось воровать. По пути из школы Петя забегал в «Динамо» или в «Пионер», на Васильевскую или к Белорусской площади, крутился часик, воображал себе всякое, прикидывал, чего бы купил… А дома врал про неожиданное пионерское собрание. Здорово, конечно, однако настоящий праздник был другим.

Настоящий праздник был для всех-всех, для каждого. Он заполнял собою и Петю, и тёмный, сырой подвал, в котором Петя жил, и все проходные дворы на улицу Горького, и весь город, всю страну, весь мир. Такой праздник наступал три раза в год.

Седьмого ноября, первого и девятого мая хриплые голоса репродукторов-колокольчиков, развешанных на столбах, врывались в московскую рань. «Не спи, вставай, кудрявая…», «Утро красит нежным светом…». Радостные дикторы, бодрые дунаевско-покрассовские марши, громы ансамбля песни и пляски Советской Армии… Музыкальное эхо отскакивало от блестевших отражённым небом окон, от стен домов и возвращалось в ущелья улиц бравурной какофонией. Белые буквы на красных полотнах, бумажные цветы, флаги по углам домов, портреты суровых дядек в пиджаках. Пирожки с повидлом и эскимо в серебряной фольге… Разноцветные, липкие петушки на палочках… Прыгучие, набитые опилками, раскрашенные африканскими колерами мячики на резинках… Истерично-громкие «уйди-уйди», выстреливающие бумажными языками… Всё, решительно всё радовало, веселило, казалось лёгким и добрым. Всё было доступным в эти дни.

И самое-самое! Главное! Грандиозное, забирающее дух спазмами счастья… Танки, ракеты, тягачи, бронетранспортёры! Колонна военной техники в очереди на парад. От Белорусского вдоль улицы Горького, теряясь головой где-то далеко за Маяковкой. Дремлющим драконом стояла колонна с заглушёнными моторами посреди пёстрого, бурливого и шумного моря. Бугристая, крашенная яркой зеленью, тяжёлая даже на глаз броня… Запах соляры… Чёрные комбинезоны и шлемофоны… Сильные руки, вздымающие тебя на звонкую под каблуком сталь… Можно даже чуть-чуть постоять, ухватившись за поручни на башне… Посмотреть сверху на плывущие мимо людские гольфстримы, на сине-красные линейки милиции, отделяющие колонну от праздничных волн… Каким большим, каким высоким и сильным представляешься себе, когда под ногами эта тяжкая, эта несокрушимая, эта страшная в своём немом спокойствии мощь! Восторг… Счастье…

Эти праздники, вернее, эти ощущения праздника, закончились вместе с детством. Нет, раньше. Они закончились, когда, по хрущёвской программе ускоренного строительства жилья, семья переехала в малогабаритные хоромы в тмутаракань, на дальнюю оконечность Хорошёвского шоссе, под Серебряный бор, в местность, которая звалась 76-й квартал. С тех самых пор Петя смотрел праздники только по телевизору. Мама варила кофе и пекла сладкие пироги, в квартире появлялись запахи, похожие на благоухания булочной на Васильевской. Пете делалось грустно. Но квартира была светлой, с балкона просматривался огромный двор, образованный каре пятиэтажек, а у Пети появилась своя собственная, хоть и малюсенькая, комната. И он, в конце концов, смирился с потерей праздничных ощущений.

Наверное, по какому-то, ещё пока не открытому, всемирному закону сбалансированности бытия, судьба впоследствии решила компенсировать ему эту потерю. Или вознаградить за смирение и безропотность, с которыми Петя принял её. Правда, он окончил школу с весьма скромными успехами, пролоботрясничал и не поступил в институт. Тут уж судьба, видно, оказалась бессильной, дала осечку на лени и легкомыслии. Потом были армия, поступление на переводческий факультет московского инъяза, учёба без срывов, без академических отпусков, отчислений и восстановлений; были стройотряды и комитет комсомола, отмеченный комиссией диплом… И всё это время судьба не прекращала дарить Петю ласками и улыбаться ему в тридцать два зуба.

Особенно призывную и соблазнительную гримасу изобразила она, встретив Петю на пороге большой жизни. Как-то сразу и беспроблемно повезло ему попасть в очередь на закалку характера и подготовку к зарубежным стрессам. В Советском Союзе очереди возникали моментально и повсеместно, по любому поводу и без повода тоже. Скажем, за картошкой. Но были такие, куда и встать-то уже считалось удачей – с ночи записывались и «чернильным» карандашом номер на ладошке рисовали. За итальянскими осенними сапогами, к примеру. Очередь же за границу была, и вообще, избранной. Даже хвост на покупку автомобиля не мог с ней сравниться, даже списки желающих приобрести жилищный кооператив. Ставили туда тихо и незаметно, без шума и чернильных номеров. Попасть в жидкие ряды «выездных» означало получить от судьбы поцелуй взасос.

Давний и совсем не закадычный приятель Петиного отца работал в Агентстве зарубежной печати «Вести», единственном в СССР механизме внешнеполитической пропаганды и информации. Агентство имело свои бюро и представительства в 140 странах, где сотни зарубежных корреспондентов и редакторов скрипели перьями и суетились во славу советского строя. Потому Агентство считалось местом редким по сочетанию перспектив, элитным, «выездным». Пределом мечтаний. Естественно, для человека «с улицы» было оно недостижимым. Полностью и безоговорочно «блатным» было Агентство. Устраивали в него «своих» по родству, по знакомству, по рекомендации сверху – «по блату». Сама Галина Брежнева, дочь генсека, работала в одной из его редакций. Петя видел её в коридорах. «Смотри, смотри! Дочка Брежнева!» – Агентский старожил дёрнул Петю за рукав и показал кивком головы на кряжистую, стремительную даму с резким, несколько даже вульгарным, но красивым лицом. Потом Петя часто встречал её и почему-то каждый раз улыбался. Невольно. Однажды она подмигнула в ответ на его улыбку. Петя потом мучился несколько дней. Никак не мог решить, что бы это значило. Говорили, что она серьёзно пьёт и что ей закрыт долгосрочный выезд зарубеж. Смешно – Галину Брежневу не выпускали за границу! «Долгосрочка», должность заведующей бюро Агентства где-нибудь в Париже или Брюсселе были ей заказаны! Разумеется, не по причине пьянок и адюльтерных скандалов, преследовавших её постоянно, а исключительно по соображениям государственной безопасности. Дочь генсека тоже была жертвой строгих правил КГБ. В определённом смысле.

Приятель тот когда-то давно задолжал что-то Петиному родителю. Конечно, не деньги, нечто не материальное – доброе к себе отношение, помощь в работе, может быть, заступничество… Уже и не вспомнить за давностью. Оказался он порядочным человеком: захотел долг вернуть, пусть и много лет спустя. Птицей высокого полёта он, правда, не был, однако, проработав в Агентстве полтора десятка лет, отлично знал все ходы-выходы: кого умаслить, с кем в ресторане посидеть, кому плитку для ванной достать… Умаслил, посидел, достал… Помог, словом. Очень важно человека на первую ступеньку карьерной лестницы подсадить, дальше он уж сам вверх карабкаться сможет, если таланты позволят. Но самостоятельно взобраться на первую ступеньку не всякий способен, даже очень талантливый.

Так Петя вместе с дипломом получил официальное распределение – железную гарантию реализации права на труд именно на агентской, заграничной ниве. По советским законам, молодого специалиста с нужной бумажкой на руках не могли не принять именно туда, куда распределили. И стал Петя журналистом-международником. Не сразу, конечно. Сначала ума-разума набирался на специальных курсах, потом в главной редакции Латинской Америки.

Регион определила ему пожизненно всё та же судьба, воспользовавшись агентским управлением кадров. Естественно, Петиного мнения никто не спросил и не учёл. Кого оно может интересовать, мнение неофита, не сына, не зятя и даже не племянника? И уж, само собой, никому неинтересны его желания. Неизвестно, на какой части света остановился бы сам Петя, предоставь ему провидение возможность выбора. Однако, после зачитанных в отрочестве до дыр Томаса Майн-Рида, Густава Эмара, Генри Хаггарда, Латинская Америка очень даже устроила Петю. Судьбе он не пенял. А позже, когда прикоснулся к этому древнему, яркому, бесконечному космосу, благодарил её милость неоднократно. Латинская Америка пришлась ему как влитая, как лайковая перчатка по руке.

* * *

На кухне обходились уже без криков, тостов и громких экспромтов – обсуждали редакционные дела и дела житейские, перемывали кости начальству. Изменив своему обычно весёлому и лёгкому нраву, испытывая хмельную потребность в правде и справедливости, хохотушка Галка Крюкова гневно наседала на обозревателя Андрея Русакова. Галка не выносила Ингу Колокольчикову, как и все редакционные жёны, она шестым чувством ощущала в ней роковую соперницу, и требовала от Русакова понимания и участия.

– Нет, Андрюш, ну ты, вот, скажи, ну, чего она припёрлась-то? Звезда фигова… – возмущалась Галка, неприятно тыкая Андрея в плечо указательным пальцем. – Мало у тебя времени? не хватает? и не надо, не ходи совсем! А то, пожалте, явилась королевишна… На три минуты… Осчастливила!

Галина высоко задрала голову и широко повела плечами, пытаясь сидя изобразить плавную перетекающую от бедра к бедру Ингину походку. Русаков отмалчивался. По возрасту и годам, проведённым в Агентстве, он принадлежал к другому, более взрослому, поколению. Знал об агентской жизни и порядках гораздо больше, чем говорил, и потому был всегда немногословен и непонятен. Однако редакционные пирушки старался не пропускать. Бог весть, по какой причине. Может, боялся, что за глаза будут говорить о нём такое, чего никогда не выскажут прямо. Правда, этого в Агентстве опасались все.

Русаковское молчание Галку не смутило. Блиц-визит гранд-дамы Колокольчиковой она прощать не собиралась. Да и как можно! Ведь Инга специально, чтобы унизить её, Галину, явилась в мексиканском изумрудном колье, оправленном в восемнадцатикаратное золото с ацтекским орнаментом. На три минуты всего-то и почтила присутствием, но в колье! Подобные выходки прощать нельзя! Да и сама вещь – изумруды, золото – красотища же невозможная! Когда ещё Юрка такое сподобится купить! Разве не обидно?

Конечно же, Инга Колокольчикова меньше всего думала о жене младшего редактора Крюкова. Жён младших редакторов она, как правило, вообще не замечала. А колье, и это, изумрудное, и другие, из других камней и металлов, носила просто потому, что они у неё были. Если бы Галина только догадывалась о месте, которое занимала она в мыслях Инги Колокольчиковой! Если бы знала, что колье предназначалось вовсе не для того, чтобы досадить ей, красивой и замечательной Галине Крюковой, которой эта молодящаяся архаика Колокольчикова, безусловно, должна смертельно завидовать! Если бы хоть на миг предположила Галина всё это, то обида её на Колокольчикову стала пожизненной и, как приговор серийному убийце, без права на амнистию.

– Ну, была б ещё, в самделе, «золотым пером»! Бовиным каким-нибудь! – Шумела Галка. Андрей морщился и вздыхал, но в ограниченном пространстве кухни деваться ему от Галкиного праведного гнева было некуда. – Или этим, как его, Зориным… И ехала бы тогда себе в Израиль… Там бы и сверкала своими подвесками королевы… А то у неё все таланты между ног запрятаны, и никому она нигде не нужна!

Высказав наболевшее, облегчив душу, Галина взгрустнула: печально подпёрла щёку кулаком, по усложнившемуся рельефу мутной струйкой первача покатилась слеза. Но грусть Галкина была светлой – за изумруды она расквиталась.

Русаков так и не проронил ни слова, только морщился и вздыхал.

Не дождавшись сочувствия и понимания, Галина отключилась в дрёме, откинулась на спинку кухонного дивана. Стало ясно, что хозяйка дома случайно перебрала, и, кажется, сильно.

Все примолкли. На кухне воцарилась неловкая, тягучая пауза. Бесконечная. Отдельный полк милиции мог бы народиться, пока длилась она. Наконец, Андрей, перестав морщиться и вздыхать, вбросил тему:

– Петь, ты поведай, чего там да как у тебя в Мексике прошло. А то собрались тебя слушать, а ты – ни слова…

Все шумно и облегчённо поддержали. Действительно, устроили сабантуй, а виновник о главном ни гу-гу! Петя засмущался. Напоминать о своих попытках обнародовать путевые заметки в начале вечера показалось ему неуместным, лишним и пустым. Тем временем, после секундного возбуждения, вызванного Андреевой инициативой, на кухне опять воцарилась тишина – настроение густело по мере того, как уходил кайф, и тяжело оседало долу, наваливаясь усталостью и сном. Не замечал Петя страстных желаний на осоловевших лицах коллег и сослуживцев, врали они – изображали интерес, только чтобы смять паузу. А поправить ситуацию было уже нечем – выпили всё до капли. Она казалась безвыходной, эта ситуация: Игоряшка Парамонов изменил Бахусу, предавшись Амуру, стрелы толстенького пупса выбили Парамошу из седла, унесли прочь и некому стало добыть горючее в предутренней Москве – не находилось больше героев.

Шансы Завадского быть услышанным вновь рушились, вздымая клубы пыли. Ситуацию спас Юрка Крюков – обведя взглядом поле брани, он вздохнул и исчез где-то в глубине квартиры.

– Щас заначку выставит, – тоном пророка заявил проснувшийся и духом бесплотным просочившийся в кухню Васька Солодовников. – Приличные люди всегда заначки имеют. Юрка Крюков – приличный, да и Галка отрубилась… Враг дремлет!

Солодовников пророчествовал и одновременно исследовал пустые бутылки на предмет «сливянки». Со сна его слегка лихорадило, кайф выходил с настораживающей скоростью, вопрос требовал немедленного решения. Увы, «сливянка» не получалась. Профи бутылки выжимают досуха. Васька имел дело с профессионалами. Искать тут было нечего.

– Во, ребята, дядька привёз! – Возвестил вернувшийся Юрка. В руке его плотоядно и громко булькала квадратная, огромная, похоже, литровая бутылка с желтоватой жидкостью. Ярко-зелёная этикетка наводила на мысль о тараканьей отраве.

– Дайка сюда! – Невнятно бормотнул Васька и молниеносным, незаметным глазу, каким-то кошачьим, мягким движением цапнул бутылку из руки Крюкова. – Ага, текила! «Сделано в Мексике»! Как раз по теме. Вот Петька нам и расскажет, как её, родимую, там пьют. Петька же, небось, и привёз!

– Да нет, дядька в Штаты ездил… – Почему-то обиделся Крюков.

– Ну, хорош там пререкаться! – Закричали из разных углов. – Наливай! Какая разница, кто, да откуда!

Солодовников лил текилу прямо в столпившиеся на столе кофейные и чайные чашки, не разбирая, где чья.

– Пахнет она, как самогонка… Вонючая, зараза, брр-р… – ласково заметил Солодовников, закончив розлив.

– Ну, будем! – Строго провозгласил он, подняв чашку. Собрался, как перед прыжком в воду, и нетерпеливым, сердитым взором подгонял народ, неторопливо разбиравший наполненную посуду… Забрав бутылку у хозяина, Васька, тем самым, возложил на себя роль тамады, и теперь его злила каждая задержка в реализации сценарных экспромтов. Да и жажда мучила.

– Ребята, погодите, текилу так не пьют! – Встревожился Петя.

– А как? Через соломинку? – Недовольно, с сарказмом в голосе поинтересовался Васька. Он уже вывел локоть на уровень плеча, уже поднёс чашку к жадно вытянутым губам.

– Да нет, маленькими глотками пьют, с лимоном…

– С каким-таким лимоном? Водка, ведь, это? – Искренне поразился тамада.

– Водка. Кактусовая.

– Да хоть арбузная! Водка же, не коньяк, правда? Зачем лимон-то? Ты, Петька, если не хочешь, не пей, а нам не мешай!

Закончив отповедь, Васька ещё раз провозгласил: «Будем!». Обвёл чашкой полукруг и с тихим стоном влил в себя текилу.

Все последовали его примеру. И Петя. Закряхтели, закашляли, закрутили головами. Продёрнула крепко, даром что кактусовая.

Петя принялся рассказывать, торопливо и бестолково. Заново переживая первую свою встречу с Мексикой, плевался словами, заполошно перескакивал с одного на другое: пирамиды, Акапулько, «тортильяс», чиле, бюро, посольство… Спешил передать сразу всё: и ощущения, и впечатления, и мысли, и характеристики людей, мест и обстоятельств. Слушали его хорошо, не перебивая и не отвлекаясь на свои разговоры. Паузы приходили только во время очередной чашки текилы. И Петя воодушевился. Возможно, и даже вполне вероятно, определённую роль в этом его воодушевлении сыграла мексиканская водка. Неправильно, варварски они её пили.

К утру, когда забрезжило первым светом, а самые нестойкие захрапели по своим углам, спросил кто-то – и не вспомнить уж, кто – устало и скучно: «Петь, а как там, в Мексике, девушки? Попробовал?» Дурацкий и, учитывая кодекс «совзагранработника», даже провокационный вопрос. Отношения с местными девушками в стране пребывания – аморалка. Женат или холост, всё едино – аморалка. И, значит, невыезд. Надолго или навсегда. А то и, вообще, запрет на профессию. Петя впоследствии так и не смог вспомнить, кто же подкинул этот вопрос. Жаль. Многое прояснилось бы.

Промолчать бы ему или отшутиться. Наверное, он и промолчал бы, и отшутился, но… Текила… неправильно, всё-таки, они её пили. Вдруг заклинило тормоза, загорелись колодки, и со страшной силой понесло Петю к краю пропасти. А он и не замечал, куда правит нелёгкая, токовал глухарём и распускал хвост павлином.

Крепко подставила его эта кактусовая…

– Вообще-то, мексиканки в массе своей нашему, русскому, глазу непривычны… Коротенькие они, квадратненькие, ни шеи, ни талии. Индианки… Но уж если встретится красавица каких-нибудь андалузских или кастильских кровей с примесью местных соков… Жгучая, гибкая! Это что-то! Дух захватывает! – Колоратурил Петя, барышником на конской ярмарке расписывая стати мексиканок. – Глаза… Ух, дьявол, какие у них глаза бывают! Чёрные, зрачка не видно… Ресницы щёки накрывают… Волосы густые, пышные, ананас спрячешь – не заметит никто… Губки, зубки… А кожа! Какая кожа у них! Мамочки мои! Смуглая, свежая, гладкая, блестящая! Как оливковым маслом натёртая! И грудь… С тёмными сосками, крепкая такая… Йе-ех!

Петя пел свою соломонову песнь, прикрыв глаза и отдаваясь воспоминаниям. По его лицу, по блондинистым волосам, по широким плечам обильно лилась патока. От патоки удушливо несло знойной, тропической похотью. Кухню наполнили запахи порока и наслаждений, подкреплённые самогонными парами текилы.

Потом Петя окончательно пошёл вразнос, просто раздухарился. Да и то сказать, после третьей или четвёртой чашки, он, вообще, ничего не понимал и кухню видел, словно в тумане. Или накурено было, что ли?

Зачем-то начал он рассказывать о ночном портье в гостинице, где жил. О Луисе.

Маленький, круглый, прыткий, как теннисный мячик, Луис оказался прощелыгой и канальей. Правда, поначалу Пете и невдомёк было. Возвращаясь заполночь с очередной вечеринки или из кино, он всегда останавливался поболтать. Вытаскивал из холодильного ящика перед стойкой портье две бутылки пива, одну Луису, другую – себе. И упражнялся в разговорном испанском. Болтали ни о чём. О жизни здесь, о жизни там; о политиках и политике; о женщинах, о ценах… Особенно Луиса интересовало, есть ли проститутки в Москве (он не видел особой разницы между Москвой и Советским Союзом и постоянно путал эти понятия). И почему их нет? И как же обходятся без них? И почему они – подпольные? Никак не получалось у него переварить термин «честные давалки». А, может, Петя не мог объяснить толком.

Ночные эти беседы продолжались месяц, или чуть больше.

Однажды Луис спросил, хитро прищурив глаз. Набрался смелости. Долго собирался, долго ходил вокруг да около, и вот, наконец, выдал:

– Смотрю я на вас, дон Педро, и плачу. Такой видный мужчина, высокий, красивый, блондин… И одинокий! Хотите, познакомлю вас с замечательной девушкой? Очень, очень порядочная девушка. Чистая, проверенная. На бухгалтера училась. И от доктора справка есть…

Петя объяснил про «облико морале». Луис не понял. Не нащупывал он логики, не чувствовал конфликта между принципами морали и знакомством с ученицей бухгалтера. Петя объяснил ещё раз, более подробно, с использованием живых примеров. Луис согласно кивал головой, прицокивал языком, но злополучную логику по-прежнему не прослеживал. Упорно. Петя перешёл на ненормативную лексику. Успел поднабраться – большими охальниками оказались мексиканцы. Напрасно. Пока Петя распинался, Луис тупо смотрел в пространство, и глаза его затекали мутной поволокой. Луис отрешенно прикидывал, когда же этот упрямый сеньор перестанет болтать и согласится. В том, что сеньор согласится, Луис не сомневался. Все сеньоры, рано или поздно, соглашаются. Осечек у Луиса почти не было. И тут его осенило:

– Дон Педро, могу познакомить вас и с мальчиком. Останется сугубо между нами, – понизив голос до драматического шёпота, заговорщически прошипел Луис.

Петя возмутился. Луис огорчился и, поразмыслив минуту, выдал ещё одну догадку:

– Понимаю, понимаю, – он сочувственно закивал головой и состроил плаксивую мину. – Дон Педро болен… Ну, такие болезни… мужские… когда совсем не хочется…

Петя возмутился бурно. Позитивный имидж Советского Союза разваливался на глазах. Что будут думать здесь о русских! Что будет рассказывать своим приятелям и знакомым этот чёртов барбос Луис!

Петя устало махнул рукой и поднялся к себе в номер. Через полчаса к нему постучалась ученица бухгалтера. Он, было, разгневался, но быстро остыл. Вздохнув, впустил девушку: не гнать же, раз пришла. Надо заметить, у Пети это был первый опыт с… ну, в общем, понятно, с кем. Стесняясь и нервничая, он предложил гостье выпить. Она отказалась – на работе девушки предпочитали не пить. Петя, будучи близок к отчаянию, единолично опустошил мини-бар. Потом он завёл нудный разговор «за жизнь», принялся выяснять причины, толкнувшие гостью в пропасть, и давать советы; в результате, посулил девушке честную работу уборщицы в бюро Агентства. Кажется, даже предложил жениться. Девушка нисколько не смутилась. И не удивилась совсем. Насчёт замужества обещала подумать. Видно, привыкла к дури клиентов, насмотрелась. Торопливо, заученно и схематично, крупными мазками набросала она картину обобщённых страданий Сонечки Мармеладовой и героинь купринской «Ямы». Петя окончательно поплыл, твёрдо решив вытащить это несчастное и привлекательное существо из пропасти, а для начала обойтись с ней гуманно и по-человечески. То есть, заплатить, но остальное – ни-ни. Девушка, выслушав горячие Петины заверения, тем не менее, разделась, и очень скоро он перерешил, подумав, что уж один-то разочек, попробовать, наверное, можно. Но больше ни-ни. Заплатил Петя щедро. Девушка просто задохнулась от счастья. Скоро среди профессиональных дев, работавших в окрестностях гостиницы, забродил слух о чокнутом «гринго», друге Луиса. «Гринго» этот, шептались девчонки, хоть и несёт непонятное, зато платит, не считая. Вокруг Пети возникло некое подобие ажиотажа. Девы записывались в очередь. Луис бесперебойно поставлял юных бухгалтерш и радостно потирал руки. Петя делал ему план.

Он безропотно выслушивал быстро приевшиеся пассажи из Достоевского и Куприна, адаптированные к местному колориту, и сокрушённо вздыхал: это сомнительное удовольствие расковыряло огромную брешь в его бюджете, и Петя уже не рвался никого спасать. А через месяц после открытия приватных курсов бухучёта и литературных вечеров, он совершенно случайно обнаружил, что приходящие курсистки взимали с него втрое против обычной цены.

Всё это, кроме, конечно, своих миссионерских поползновений, поведал Петя на кухне крюковской квартиры ранним утром одной августовской субботы одного теперь уже очень далёкого года. Поведал он тогда и ещё кое-что в том же духе. О местных чаровницах, правда, уже не распинался – исчерпала себя тема. Интерес к ней угас. Тема ведь, согласитесь, слегка монотонная, больших неожиданностей и открытий в себе не таит. Однако по статьям «утеря бдительности», «идеологические диверсии» и «политические провокации» наговорил Петя целую кучу компромата.

Например, живописал в красках, вкусно и аппетитно (откуда только эмоции взялись в пять утра), как тайно удрал на выходные в Акапулько с четой корреспондентов «Сан-Франсиско Кроникл». Петя познакомился с ними на пресс-конференции в министерстве энергетики. Молодые, весёлые, открытые ребята. Нормальные. Во всяком случае, такими они показались и запомнились Пете. Хотя во времена «холодной войны» и конфликтного противостояния сверхдержав, все «штатники» были агентами ЦРУ, а все советские, соответственно, – KGB. Американцы зазвали Петю на виллу своего приятеля-миллионера. Для приличия Петя немного постеснялся и поотнекивался, однако ломался недолго – испугался, вдруг примут за чистую монету и уедут без него. Оторвался с ними Петя по-тихому, не сообщив никому ни в посольстве, ни в бюро Агентства, хотя по правилам обязан был поставить в известность специальных дипломатов и шефа бюро. Но Петя не без оснований предполагал, что в такой компании его вряд ли отпустят. Если уйти от детсадовских оборотов, посольство вряд ли рекомендовало бы Пете эту поездку.

Трудно сказать, зачем он понадобился калифорнийской чете. Может быть, они захотели испытать ощущения Майкла Тайсона, который держал у себя на вилле бенгальских тигров, в качестве домашних животных. Может быть, решили показать бедному русскому агенту KGB настоящую жизнь. Удивить и поразить хотели. Удивили. Ослепительно белый под палящим солнцем, трёхэтажный архитектурный шедевр с террасами, бассейнами и подвесными садами был врезан в скалу над набережной Мигель Алеман. Оттуда открывался бесподобный вид на бухту, на прибрежную линию роскошных отелей, на пляжи и острова. Барная стойка располагалась в специальном мелком бассейне на краю террасы – сидишь по пояс в воде, потягиваешь себе коктейли и дивишься на всю эту раскинувшуюся внизу аквамариновую красоту. Океанские прогулки они совершали на быстроходной чёрно-белой яхте с пятью матросами и капитаном. Команда была американской, капитан носил тёмные шорты и белый льняной китель с золотым позументом…

Ничего подобного Петя раньше не видел; только в кино, и то исключительно голливудском. Фантазия отечественных кинодеятелей не дотягивала до такого уровня при изображении западной жизни. Это были два дня, максимально приближённые к сказке. И возвратившись оттуда, из сказки, Петя уже по-иному смотрел и оценивал реальность. Особенно родную, советскую.

Новый Петин взгляд, разумеется, нашёл отражение в его повествовании. Разбушевавшись, Петины бесконтрольные эмоции с головой выдавали его изменившееся отношение к советской действительности. Нет, нет, не подумайте лишнего! Дым отечества по-прежнему был ему и сладок, и приятен. Однако чуть-чуть познав мир, Петя сразу же научился улавливать в этом дыме едва заметный, едва ощутимый привкус угара.

Впрочем, чего спьяну не наговоришь! Конечно, к алкогольным откровениям нельзя относиться серьёзно и уж, тем более, наутро принимать их в расчёт в качестве обвинительного материала. В России, однако, принимают. Всегда принимали пьяный бред за доказательство – «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». Удивительно только, зачем пытали людей по застенкам и подвалам на дыбе, калёным железом и другими зверскими способами, когда достаточно было напоить их до потери самоконтроля – и получай подноготную. «Подштофную». Да народ сам в очередь выстраивался бы к пыточным избам, и возникла бы тогда между ним и властью любовь. Огромная и настоящая.

Хотя случается, человек, пребывающий в абсолютно трезвом состоянии, в здравом уме и памяти, вдруг начинает говорить такое, чего и в усмерть пьяный никогда не скажет. И, главное, понимает, чувствует, что не надо бы откровенничать, что опасно это и вредно для здоровья, но несёт его на рифы, и не может он остановиться. Хочет, но не получается. А потом неизбежно наступает расплата.

Разошлись в шесть, к открытию метро. Утро было светлое и чистое. По центру неспеша плыли поливальные машины, рассыпая водяную алмазную пыль. Бледные, истомлённые, расслабленные они брели к метро и дышали. После прокуренной крюковской кухни московский смог казался сладким, свежим и живительным. У Пети была лёгкая голова и тяжёлые ноги, которые переставлялись с превеликим трудом и неохотой. Он ни о чём не думал. Вообще, ни о чём. Не думал даже о том, как бы поскорее завалиться спать. Блаженное, редкое состояние безмыслия. И, конечно же, он ни о чём не жалел. В сознании его зияли восхитительные пустоты.

На бульваре заполошно перечирикивались густые воробьиные стаи. Пете казалось, он понимает их язык: «Как прекрасна жизнь! Как жизнь прекрасна!» – Сообщали они миру.

* * *

В воскресенье Пете отзвонились почти все, кто гулял в пятницу у Крюковых. И все в один голос назвали его отравителем. Почему-то в общественном сознании текила, послужившая катализатором страшного похмельного синдрома, безоговорочно ассоциировалась с Петей. И сколько он ни пытался напомнить, что бутылку привёз из Штатов крюковский дядюшка, а он, Петя, даже предупреждал, что с текилой нужно обращаться осторожно, ему не верили. Не хотели верить. Петя, как отравитель и диверсант, был гораздо удобнее крюковского родственника. Где его искать, этого дядюшку, чтобы высказать всю боль похмелья? А вот Петя под рукой.

Понедельник прошёл, как проходит большинство понедельников, – тягуче, муторно и скучно. Веселуха началась во вторник с утра.

Утром в мексиканскую редакцию степенно, большим купеческим кораблём вплыла секретарша Валя. Она редко лично посещала эту гусарскую казарму, не облагороженную дамским присутствием. Начальница Инга Колокольчикова, с точки зрения мексиканских корнетов, была недостижима и далека, как звезда другой галактики, и потому облагородить их не могла. Напротив, излучая холодный космический свет, она лишь провоцировала протуберанцы жеребячьих настроений за своей спиной. Словом, Валя предпочитала общаться с мексиканской редакцией по телефону.

Однако во вторник зашла. Торжественно и радостно, словно зачитывала текст приветствия от Деда Мороза, Валя провозгласила от двери:

– Пётр Сергеевич Завадский, на выход, и срочно к Александру Юрьевичу! Цито! – Валя когда-то работала в аптеке и любила щегольнуть фармацевтической латынью.

– С вещами? – Мрачно поинтересовался Петя.

– Дурак! – Обиделась Валя и, повернувшись, гордо выплыла в коридор. Флаги, которые она выбросила на стеньгах, складывались в несуществующий в морских кодах сигнал «Да пошли вы все!»

Александр Юрьевич Прохоров, похожий на богомола – длинный, сухой, ломкий с маленькой седой головой – был заместителем главного. Вообще-то, главный редактор Фёдор Бонифатьевич Высокий имел двух заместителей. Одному было не вынести груз ответственности, возложенный свыше. Не вынести его было и вдвоём. Тем более, Александр Юрьевич, в силу своей хрупкой консистенции и нудного характера, тяжёлое не носил. Второй заместитель – Анна Германовна по мужу Ядецкая, дама невысокая, но корпулентная, мощная, явно хорошего, крепкого крестьянского корня, могла бы и мешки с зерном на себе таскать. Но ей постоянно недоставало времени: Анна Германовна была парторгом редакции. Должность хлопотная и опасная – того и гляди наступишь на скрытую мину. Поэтому заботы Фёдора Бонифатьевича часто бывали ей до лампочки. Фёдор Бонифатьевич не любил Анну Германовну и боялся её. Александра Юрьевича главный тоже не любил, но не боялся. Так, побаивался… лучше сказать, ожидал от него всякого…

Оба заместителя располагались в одном кабинете, маленьком и темноватом. Столы их смыкались торцами, и сидели они, таким образом, лицом к лицу. Но видеть друг друга не могли. Не выносили они один другого. До зубовного скрежета. Это уж потом, когда Агентство переехало после Олимпиады в огромное здание на Зубовском бульваре, развели их по разным кабинетам, и они начали, по крайней мере, здороваться вне редакционных стен. Но в то время, о котором идёт речь, бушевала между ними большая коммунальная война, в которой вынужденно принимала участие вся главная редакция Латинской Америки.

Дело в том, что заместитель Прохоров курировал редакцию Южной Америки, а заместитель Ядецкая – редакции Мексики, Центральной Америки и Кубы. Поскольку коммунальная война уже давно стала тотальной, заместители громили не только главные силы противника, то есть, самих себя, но ещё тылы и резервы. Прохоров при случае с плотоядным удовольствием давил «мексиканцев» и «кубинцев». Ядецкая в ответ проходила разрушительным смерчем вдоль всей Амазонки и дальше, вплоть до суровых ледяных скал Магелланова пролива.

Поэтому, собираясь к Прохорову, Петя не ждал ничего хорошего. Пытался вспомнить, где и на чём мог проколоться. Вычислял, зачем позвали. Однако ничего толкового в голову ему так и не пришло.

– Ну, что же, вы так плохо-то, Пётр Сергеевич? Неудачно так? – Задал загадку Александр Юрьевич скрипучим голосом. Поправил свои огромные очки, сложил сухие губы трубочкой и воззрился на Петю. Александр Юрьевич не мог сдержаться, хотя и очень старался. Сквозь все его заслоны прорывалось сладострастие – он предвкушал грядущую расправу. Ноздри его длинного и тонкого носа трепетали, чуя запах крови и свежей убоины.

– Фёдор Бонифатьевич в отпуске… Отдыхать изволит… Приходится мне неприятностями заниматься, – фальшиво вздыхая, продолжил Прохоров. – Может быть, сами поведаете, как всё было?

Анна Германовна громко закашлялась. Петя понял – это был приказ держаться пуговицей.

– Не понимаю, о чём вы, Александр Юрьевич, – Петя в искреннем недоумении пожал плечами. Он, и в самом деле, не мог взять в толк, что происходит.

– Товарищ Прохоров получил на вас донос, Петя. Якобы, что-то вы кому-то на какой-то кухне наговорили, – подсказала Анна Германовна и вернулась к прерванному занятию – демонстративному чтению толстого документа.

Акт «вздрючивания» и уничтожения сотрудника – занятие, которое Александр Юрьевич всегда смаковал, – оказался загубленным задолго до своей кульминации. Ожидания и предощущения Прохорова полопались беззвучно, мыльными пузырями и разлетелись мелкими брызгами, неприятно увлажнив лицо.

Прохоров посмотрел на свою визави тяжёлым взглядом наёмного убийцы. Господи, если бы это только стало возможным! Не колебался бы! Ни мгновения! Она уже давно заслужила… По совокупности…

Анна Германовна не отрывалась от документа. В кабинете было сумрачно – день за окном выдался пасмурный и дождливый. На столе Прохорова уютно горела настольная лампа, круг света от неё распределялся равными полусферами по обеим столешницам. Анна Германовна подвинула свои бумаги ближе к лампе и зябко передёрнула плечами – ощутила искренность чувств Александра Юрьевича.

Прохоров протянул руку и нажал на выключатель. Кабинет погрузился в сумрак. Он довольно ухмыльнулся. Ядецкая, всё так же, не отрываясь от бумаг, щёлкнула выключателем своей лампы и переставила её; Прохорову достался лишь малый кусочек светового пятна. Александр Юрьевич поморщился и решительно развернулся к Пете. Этот бой местного значения он проиграл.

Пока длилась позиционная перестрелка с настольными лампами, Петя соображал. Мысль его, подобно ныряльщику, коснувшемуся дна, поначалу очень медленно набирала скорость для обратного подъёма. Преодоление придонной толщи испуга, шока, душевной сумятицы потребовало титанических усилий. Зато, разогнавшись, наполнившись воздухом, мысль вынесла Петю на поверхность, к солнцу, с реактивной скоростью пробки, вылетающей из бутылки шампанского. Из холодных глубин отчаяния он ворвался прямо в ослепительно белый, искрящийся и горячий свет озарения.

Пьянка! Текила! Провалы в памяти!

– И рад бы, Александр Юрьевич, рассказать, как на духу, но, если честно, вспоминаю с трудом. Всё как в тумане, – прямо глядя в увеличенные линзами очков колючие прохоровские зенки, сказал Петя. Тяжко вздохнул и повинно склонил голову, уставившись на едва различимые в пасмурном сумраке кабинета носки своих ботинок.

Дальше он уже бормотал. Почти невнятно. Прохорову приходилось напрягаться в попытках уловить смысл Петиных признаний:

– Ну, собрались… ну, выпили… ну, не хватило… водка кактусовая, мексиканская… текила… взялась откуда-то… ужасные ощущения… память просто отшибло… совершенно невозможно вспомнить, кто, что говорил… кто, что делал…

– Что же вы, Пётр Сергеевич, под текилу и свои порочные связи с мексиканскими женщинами запамятовали? И променад в Акапулько? По приглашению идеологического противника? – Ехидно поинтересовался Прохоров.

– Какие связи? С какими женщинами? И в Акапулько я никогда не был! Бред какой-то! Да, что вы, Александр Юрьевич! – Удивился Петя. И даже не просто удивился, а возмущеньице лёгкое подпустил. Чуть заметное.

Вообще-то, врать Петя не любил. Делал это исключительно по необходимости. Но, ведь, в каждом из нас, а уж в журналисте-международнике в особенности, дремлет актёр. Подчас, великий. Перевоплощение в искреннего и честного человека отнимало, конечно, сколько-то душевных сил, зато потом и враньё уже таковым не считалось. А становилось оно самой, что ни на есть, чистой и святой правдой потому, что вылетало из уст искреннего и честного человека. Сейчас Петя перевоплотился в стажёра с превосходной отчётной характеристикой.

Так оно в действительности и было: стажировка в Мексике Пете удалась, характеристику он получил хорошую, добротную. На последующий выезд в долгосрочку. Собственно, главный редактор именно на это и намекал накануне Петиного отъезда в Мехико: если стажировка пройдёт нормально, заведующий бюро поддержит, и посольство не станет возражать, то последующая долгосрочная командировка редактором бюро – вполне реальна. Поэтому игралось Пете легко, без напряжения, как провинциальной приме на собственном бенефисе в глубинке, где мало истинных ценителей.

– Вы, Завадский, не юлите, – раздражённо отозвался Александр Юрьевич, зловеще блеснув стёклами очков. На мгновение промелькнуло в нём что-то от Берии Лаврентия Павловича. Промелькнуло и скрылось, спряталось. – Мы, всё равно, до истины докопаемся. Дам я ход этому сигналу, и профессионалы установят, было или не было. Только вот людей начнут вопросами изводить, в Мексику, в посольство, бумаги засылать, искать свидетелей будут… Нужно вам это всё, Пётр Сергеевич? Может, проще рассказать, ничего не скрывая, как коллега коллеге? Как коммунист коммунисту, в конце концов. Оформим актом раскаяния; я ваш рассказ зафиксирую, вы подпишитесь…

Анна Германовна вновь громко раскашлялась. Полуобернувшись к ней, Прохоров заметил с иезуитским участием:

– Нездоровится вам, Анна Германовна? Ай-я-яй, ведь так и совсем расхвораться недолго! Вы бы, голубушка, бюллетенчик взяли, да и посидели бы дома недельку. Мы бы тогда здесь вздохнули! Ведь и нам отдых необходим.

– И не говорите, Александр Юрьевич, товарищ Прохоров! – Раздельно, чётко и весомо сказала Ядецкая, ударив взглядом во вражескую переносицу. Именно туда должна войти пуля, чтобы раз и навсегда избавить мир от Прохорова. – Да вот беда: не могу я на вас редакцию оставить. Совесть не позволяет. Вы, дорогой товарищ Прохоров, здесь тогда такого наделаете, что потом вовек не разгрести. И пахнуть будет…

Прохоров презрительно фыркнул и собрался снова заняться Петей. Играться с юным мышонком ему было значительно интереснее, чем держать хвост трубой перед этой старой кошкой. Однако Анна Германовна уже втянулась в сражение, уже передислоцировала резервы и не хотела позволить противнику отойти без потерь. Сложившаяся в кабинете заместителей главного редактора оперативная ситуация в точности повторяла театр военных действий в первые недели вторжения Наполеона в Россию, когда русская армия уклонялась от решительного боя, а французская – настаивала на нём.

И Бородино грянуло.

Не сводя взгляда с прохоровской переносицы, Ядецкая открыла пушечную канонаду:

– Как парторг редакции, я возражаю! Не позволю выносить сор и губить молодого специалиста на основании каких-то наветов! – Воскликнула она и привстала с кресла, оперевшись увесистыми кулаками о стол.

– А как же партийная принципиальность? – Скрипом тысяч телег отозвался Прохоров, приняв такую же позу.

– Не вам о ней рассуждать!

– Это почему же, не мне?

– Да, вот и не вам!

– Почему же, не мне? Нет, вы уж скажите!

– От своих пороков сначала избавьтесь!

– У меня нет пороков…

Тут Александр Юрьевич понял, что переборщил, и добавил чуть тише:

– Видимых…

Анна Германовна моментально уловила слабину противника, перехватила инициативу и бросила в бой гвардию:

– Конечно! Вы же ночью под одеялом пьёте! Кто ж увидит! А потом больничный листок – воспаление седалищного нерва!

– Вопрос информирования представителей органов об этом вопиющем случае оговорён с Фёдором Бонифатьевичем по телефону! – Попытался сменить тему Прохоров. Не получилось.

– Ну, с Фёдором-то Бонифатьевичем я ещё сама переговорю. Думаю, он получил неправильную информацию. Дело, ведь, яйца выеденного не стоит! Кому, как не вам знать, товарищ Прохоров: чего спьяну не наболтаешь! – Воскликнула Анна Германовна и пристукнула кулаками по столу.

Вся редакция, да, пожалуй, и всё Агентство слышало, что Александра Юрьевича Прохорова спустили до замглавного Латинской Америки с очень высокого поста в МИДе за пьянку. Поговаривали, будто он, то ли в ранге чрезвычайного и полномочного посла, то ли руководителя мидовского протокола, напившись до безобразия, полез представляться на каком-то мероприятии самому Брежневу. И представился. Сумел прорваться через личную охрану. В тот же день его и убрали с глаз долой в Агентство. Брежнев, по слухам, долго с улыбкой вспоминал, как «длинный этот, ну, стручок сухой, дипломат пьяный, целоваться лез». А запомнился он генсеку тем, что в тот роковой вечер желал не только лобзаний, но и ревел страшно, домовым в печной трубе: «Леонид Ильич! Родной вы наш! Единственный!»

– А я, всё равно, сообщу, доведу до сведения, – гнул своё Прохоров, высоко и гордо подняв острый подбородок. – Долг не позволяет мне…

– Давай! – Перебила его Ядецкая, и шея её пошла красными пятнами. – Давай-давай! Доносите, Александр Юрич! Но и мне тогда долг велит информировать партком Агентства о последнем вашем воспалении седалищного нерва! Как вас под руки из кафе «Крымское» с этим воспалением вынимали!

Прохоров и Ядецкая пошли друг на друга в штыки колоннами побатальонно. Анна Германовна повернула побагровевшее лицо к Пете, приказала скороговоркой:

– Исчезни, Завадский! Брысь!

Петя, до того следивший за перепалкой шефов с открытым ртом, спохватился и пушечным ядром метнулся за дверь. Успел ещё услышать боевой клич Прохорова: «Су-у-ка! Парткомом пугаешь!» И трескучий ответный залп Ядецкой: «Говнюк! Будешь у меня снег перед Агентством чистить!»

В предбаннике сидела секретарша-вамп Катя и флегматично подпиливала ногти. Время от времени она отставляла руку и любовалась совершенством линий.

– Ну, что, ругаться начали? – Равнодушно поинтересовалась Катя и посмотрела на красного, взъерошенного и взопрелого Петю брезгливо и пренебрежительно, как на щенка, написавшего в коридоре.

– Начали, – подтвердил тот, вытирая лоб платком. Платок был несвежим и Петя, стесняясь, комкал его в кулаке. Он всегда немного робел этой самоуверенной Кати с её красивыми ногами.

– Теперь надолго, – со знанием дела резюмировала она. – Пойду-ка кофейку попью.

Модельной походкой, поигрывая всеми округлостями ладно скроенного тела, Катя прогарцевала к выходу и, обернувшись в дверях, весело подмигнула вконец обалдевшему Пете.

В кабинете замов гремела война; шум, доносившийся оттуда, то нарастал вдохновением атак, то откатывался паникой бегства. Из кабинета несло кровью, порохом и ненавистью.

Всё ещё красный, всё ещё пришибленный обрушившимися на него стрессами, Петя вышел в коридор и столкнулся нос к носу с Андреем Русаковым.

– Что это с тобой, Петь? – Спросил Андрей, с любопытством вглядываясь в Петин раздрызганный облик. – Под хвост, что ли, получил?

– Слушай, Андрюш, пойдём куда-нибудь, поговорим, а?

Пете нужно было с кем-то поделиться и посоветоваться. Сам он с ситуацией не справлялся. Растерялся Петя.

В те времена термин «журналистский пул» ещё не был столь распространён, как сегодня. Но многие министерства и ведомства держали при себе группки проверенных перьев. Подкармливали. И в прямом смысле – продовольственным дефицитом, и в переносном – некими скромными льготами, информацией, заказами на брошюрки. Особенно почётными спосорами считались среди журналистской братии «силовики»: минобороны, КГБ, МВД.

Андрей Русаков клевал из милицейской кормушки. Поэтому и отправились они с Петей в закрытую ведомственную столовую для начальствующего состава. Располагалась она в двух шагах от Агентства – на Пушкинской улице, и до двенадцати дня там варили вполне приличный кофе.

– Накрылась твоя Мексика медным тазом, – уверенно сказал Андрей, внимательно выслушав сбивчивый Петин рассказ.

– Думаешь, Прохоров даст ход?

– Нет, конечно. Ядецкая не позволит. Она вам, мексиканцам, не то, чтобы мать родная, но в пику Прохорову всё сделает. Себя не пожалеет, только б ему досадить. Да и Федя, Бонифатьич наш, огласки струсит – это ж ЧП! До ЦК дойти может. Нет, дело это они замнут в редакции. А в Мексику они тебя, Петя, не пустят на всякий случай…

Петя загрустил. Досадливо поморщился. Надежды талым снегом проседали в лощину злого рока. А ведь так хотелось поскорее уехать! Поскорее добраться до живой, настоящей работы! Писать, встречаться с людьми, открывать другой мир!

– И откуда это Прохоров всё узнал? – Вслух подумал Петя. – Настучал, что ли, кто-то?

Андрей долгим взглядом воззрился на него. Взгляд отображал работу мысли, которая решала: идиот Петя? наивняк? или просто придуривается? Судя по всему, Русаков принял за рабочую версию наивность. Но определил её, как граничащую с идиотизмом, ибо счёл нужным пояснить:

– Ну, разумеется, настучали, Петя. Ты что, не знал, что в Агентстве стучат?

– Теоретически… Но там, ведь, гуляли все свои, вроде бы, из редакции… Кому ж стучать-то?

Андрей понял, что ошибся: Завадский придуривался. Но игру он поддержал. Русаков никогда не ломал чужой игры, если она не затрагивала его интересов.

– В древнеримском праве существовал принцип: «кому выгодно?», – веско проговорил он. – Смотри, Петя, кто вместо тебя в Мексику поедет, тот и настучал. «Дятлов», обычно, за службу так и награждают.

В общем, Андрей оказался прав – в Мексику Петя не поехал. В кабинет к замам его по поводу стажировки больше не приглашали. Не вызывал его и возвратившийся из отпуска главный. О мексиканской вакансии и Петиных видах на неё, как будто забыли, не говорили и не упоминали. Так продолжалось месяца два, и стресс уже начал отъезжать в прошлое, зарастать паутиной времени. Петя успокоился и даже стал вновь на что-то надеяться.

Однако в первых числах ноября, до праздников, вдруг обнаружилось, что на редакторскую ставку бюро в Мехико уже началось оформление. Новость, как это часто бывает, пришла ниоткуда, но все о ней знали. И сочувствующе смотрели на Петю. Опять начались переживания, сожаления, посыпание головы пеплом…

Оформлялся Васька Солодовников. Он же, в результате, и отправился в Петину мечту, предварительно срочно женившись. Петя гулял у него на свадьбе в числе прочих приглашённых и не мог избавиться от неясного гадливого чувства по отношению к счастливому и довольному жениху. Словно Васька украл у него, у Пети, что-то очень дорогое, ценное, невозвратное. И Петя знает, что это он украл, но уличить не может. Будто во сне.

«Неужели Васька настучал?» – С ужасом думал он, вспоминая Русакова и древних римлян с их дурацкими принципами. Ужас рождался от непременно наплывавшей следом мысли: «Кому ж тогда верить?» Ведь столько выпито-перевыпито вместе, столько переговорено, столько раз выручали они друг друга в разных, подчас весьма щекотливых, ситуациях. Бесконечной слоновьей беременностью тянулась мука сомнений. Петя устал носить в себе это тяжкое бремя, устал избегать Васьки или делать вид, что ничего не случилось. Да и Солодовникову всё происходящее между ними было заметно в тягость. Они почти перестали разговаривать.

Наконец Петя рубанул гордиев узел своих подозрений и догадок. «Это не Васька! Не он! Васька не мог учудить такого никогда! И никто из ребят не мог!» – Постановил для себя Петя и сразу же успокоился. А кто, тогда? Да какая разница! Кто угодно. Тот же Русаков, к примеру!

Петя только поначалу исходил в своих умозаключениях из принципа древнеримского права. Позже он узнал, что в Агентстве, как и во всей стране, часто стучали из любви к искусству. Позволяли обстоятельства сделать гадость – её тут же и делали. На автомате. Самые неожиданные люди. Потом им, этим людям, становилось неловко: подгадили человеку беспричинно, бескорыстно… Зачем? Но сделанного не вернёшь. Уже оскоромился и покаяться забыл. Кто угодно мог настучать о Петиных откровениях той августовской ночью, но только не свои, не редакционные. Петя и до сих пор не знает, кто. Правда, сейчас это, действительно, не важно. Так… иной раз любопытство мучает. А, вообще, винить, кроме себя, некого – болтать надо меньше. Теперь он это твёрдо усвоил.

Но на судьбу Петя какое-то время жаловался – не сумел различить лучезарной улыбки на скучном лике Фортуны.

Ровно через год после описываемых событий собственный корреспондент Агентства и одновременно центральной молодёжной газеты Пётр Завадский уже летел в страну своего пребывания. В Рагуа. Несколько месяцев назад там случилась революция, как выяснилось позднее, социалистическая. Империалисты, понятно, начали происки против молодой революционной республики, маленькой, нищей, но мужественной и гордой. Белый дом, обнаружив у себя под брюхом эмбрион ещё одной Кубы, запаниковал и впал в истерику. Прогрессивное человечество встрепенулось, подняло свой голос и гневно осудило. Кремль взял Рагуа под крыло, надеясь, помимо удовлетворения геополитических интересов, отыграться за обструкцию, которую ему устроил Запад по поводу недавнего советского вторжения в Афганистан. В Рагуа сильно запахло затяжной гражданской войной. Мир задвигал носами. И обоняние не подвело мировую общественность: война разразилась нешуточная и долгая.

Посреди всего этого замеса и очутился Петя Завадский. Ничего лучшего для карьеры журналиста-международника и придумать было нельзя. Он ездил в зоны боевых действий, брал интервью, мотался по сельским кооперативам и писал. Для Агентства. Для молодёжной газеты. Для «Правды» и «Известий». Для «Огонька» и «Вокруг света»… Для всех, кто присылал заявки на материалы, Петя писал и старался. Очень скоро он стал одним из самых востребованных перьев в советской международной журналистике, удостоился премий и лауреатских значков, высоких гонораров и издания собственных книг. Во время редких отпусков, которые тогда положено было обязательно проводить на Родине, его зазывали в школы – делиться впечатлениями о героике революционной борьбы.

Пете повезло. Несказанно. В Агентстве ему многие завидовали.

А сам он временами не очень-то и верил, что взобрался на эдакую высоту и что всё это происходит с ним. «Неужели это я? Неужели Петя Завадский, мальчик из подвала на 1-й Брестской?» – Спрашивал он себя при попытках мягко спланировать из поднебесья и приземлиться без потерь. Но без потерь, однако, не получалось – он самодовольно кивал своему отражению в зеркале: «Да, это я, Петя!»

Всё же, надо отдать ему должное, Петя не всегда витал в облаках. Допускал, что успехами он обязан не только редким личным качествам и невероятным своим талантам, но и везению. Не единожды думал Петя, что, если бы не настучали на него тогда, и редакционный начальствующий триумвират, всё же, отправил его в Мексику, то и не было бы никаких успехов. Была бы спокойная работа, размеренная и обеспеченная жизнь, милые зарисовочки о экзотике и эзотерике, о природных и архитектурных красотах. В Мексику он поехал потом, позже, и ездил туда не один раз, работал подолгу, жил. Словом, Мексика от него никуда не ушла. А Рагуа оказалось нужным местом, и попал Петя туда в нужное время – повезло.

Вот и выходит, что судьбе нельзя пенять – она всегда права.

Сладкие песни попугаев

Человек, оказавшийся по какому-нибудь страшному несчастью в низинных, заросших высоченным папоротником, перевитых лианами джунглях, очень быстро сатанеет. Но вовсе не от чащоб, сплошных и непроходимых. Не от влаги, обволакивающей тело и хлюпающей под ногами. Не от буйной растительности, сквозь которую без мачете не пробиться. И даже не от мириадов москитов и мелких мушек-кровопийц, которых зовут в тех местах «санкудос». Путник сатанеет в сельве от звуков. Криков, звона, ора, стрекотания, не прекращающихся ни на секунду ни днём, ни ночью. Неумолчных. Децибелами рвущих барабанные перепонки. Истошных.

Солируют в лесной какофонии попугаи всех видов и пород, которые только водятся в сельве, и маленькие чёрные мартышки со сморщенными старческими мордочками. Эти хористы перекрывают всех – они вопят, кричат, орут, скрипят так, что хочется закрыть уши ладонями и самому завопить: «А-а-а-а!» Или сжечь сельву из огнемётов. Или залить эти заросшие лесами болота каким-нибудь боевым отравляющим газом. Ипритом, например. Вернуть тишину. Хоть на миг.

Трудно, невозможно представить ситуацию, в которой подобные звуки могли бы усладить чей-либо слух.

Но вот с Петей Завадским однажды случилось. Наслаждался он попугайскими восходящими октавами. Откровенно млел, внимая воплям милых птичек, и не было тогда для него музыки приятнее.

Тогда Петя стоял у обширного, в три человеческих обхвата, ствола каобы, а солдатики, полувзводом выстроившиеся напротив, опирались на свои М-16. В их глазах читалось сожаление и разочарование, какое посещает шакалов, когда лев уносит загнанную ими добычу. Наверху, в могучей кроне дерева, панически и заполошно орали попугаи. Петя, задрав голову, слушал и улыбался. «Убирайтесь быстрее, вы, идиот, – зло прошипел ему лейтенант. – Вон, за вами машина подошла. Идите же, мне их долго не удержать!»

Но Петя, не отрываясь, внимал песням попугаев, глупо улыбался и стоял на месте соляным столбом. Наконец из машины вышел Страйкер, крепко взял его за локоть и сильно встряхнул. Петя проснулся.

* * *

А началось всё в Мехико, в кабинете заведующего бюро Агентства, где заведующий Петя попивал свой утренний кофе и смотрел новости на американском информационном канале. Там он и услышал о готовящихся в Сальвадоре первых за десять лет гражданской войны и демократических, по уверениям американцев, выборах нового президента. Американцы не стеснялись, называя эти будущие выборы ещё и «транспарентными», «честными» и «представительными». Конечно, Петя делил все их комментарии на семнадцать, особенно в той части, где говорилось о демократии. «Эскадроны смерти» там ещё никто не отменял. Но шальная мысль о поездке в закрытый для «красных» Сальвадор посетила его уже тогда. «Легально они меня не пустят, – рассуждал взволнованный смелостью своей идеи Петя, расхаживая по кабинету. – У них конституция запрещает въезд советских. А нелегально? Через Гватемалу? Нет, в Гватемале такая же гадость. Нелегально не пройти. Нет, не пройти! Да и скандал может получиться… Но легально надо попробовать! Для начала через посольство».

Располагалось посольство Сальвадора в маленьком, аккуратном особнячке порфирианских времён, в тихом, богемном районе Мехико. Петя с трудом отыскал его на тенистой короткой улочке среди пары десятков других, таких же аккуратных, белых особнячков. Собираясь туда, он, разумеется, поспрашивал знакомых, мексиканцев и русских. Навёл справки. И вызнал главное – посол был поэтом. Издавал за свой счёт сборники стихов и дарил их знакомым. А, значит, был способен на неординарные решения и жесты. И чем чёрт не шутит…

Неожиданно высокий для сальвадорца, сутулый, с копной седых волос, распадающихся на прямой пробор, очень похожий на Марка Твена, посол крутил в длинных пальцах советский паспорт. Отворотившись от пытливых Петиных глаз, смотрел в окно, в крошечный посольский садик. Вздыхал.

Посол думал. Очевидно, о том, каким боком выйдет ему вся эта история, если он поставит визу на розовую страницу этого бесстыдно красного паспорта. Думал он долго. Петя заподозревал, что пришёл зря.

Наконец, посол медленно, притормаживая на каждом слоге, произнёс:

– А знаете, что, сеньор русский, визу вы получите! Всё равно, я давно решил остаться здесь, в Мексике… Всё равно, новый президент меня уволит… И пенсии мне, всё равно, не видать… Так что я теряю? Ничего я не теряю. Зато напоследок пошлю им русского журналиста… Это будет достойный уход.

Посол вынул из сейфа большую печать. Старательно подышав на неё, вдавил в свободную страницу. Проставил дату и расписался.

– Двести песо или двадцать долларов, как хотите, – сказал он, протягивая Пете паспорт. – Но учтите, вас могут не пустить и с этой визой. Строго говоря, она противозаконна… Однако пусть вам повезёт!

Дело было сделано. Оставалось только получить «добро» из Москвы. Но и там всё решилось непривычно легко и быстро – перестройка! Петя полетел в Сальвадор, переполненный предвкушениями успеха и ожиданиями приключений.

Приключения он нашёл. Почти сразу же, по прилёту.

В международном аэропорту Сан-Сальвадора с прибытием Пети началась суета с беготнёй. Чиновник паспортного контроля, маленький и худосочный, рассматривал Петину въездную визу, как мину, снабжённую хитрым взрывателем: долго и с ужасом. Потом он побледнел, отбросил паспорт и принялся панически жать на кнопку вызова под крышкой стола. На тревожные звонки прибежали офицер и два солдата. Все заполошно дышали. Офицер был поджарым и злым. Он считал ниже своего достоинства бегать и торопиться на людях. Солдаты озирались, тискали цевьё автоматических винтовок и грозно хмурились.

Весь огромный зал прилёта смотрел в их сторону.

– В чём дело, Лариос? Где пожар? – Недовольно и строго вопросил офицер.

– Да, вот, сеньор теньенте, посмотрите, – несчастный Лариос подвинул двумя пальцами Петин паспорт и тут же отдёрнул руку.

Поджарый офицер вертел красную книжицу в пальцах, внимательно сличал фотографию с оригиналом, звонко хлопал обложкой по раскрытой ладони. Думал. Похоже, сальвадорцы просто обожают это занятие.

– Вы действительно русский? – Уточнил он. Интонацией в уточнение закладывался совершенно иной смысл. «Вы действительно такой идиот?» – Спрашивал лейтенант.

Петя утвердительно кивнул, рассудив, что офицер был абсолютно прав по обоим пунктам.

– Зачем вы приехали в Сальвадор?

– Журналист. На выборы.

Петя был лапидарен и говорил, раздельно и чётко произнося гласные. Хотелось быть правильно понятым. Ситуация, и в самом деле, нуждалась в ясности, ибо с каждой минутой становилась всё более двусмысленной.

Лейтенант ещё немного помолчал, очевидно, додумывая кончик какой-то мысли. Наконец, принял решение.

– Лариос, отнесите это полковнику, – он протянул паспорт чиновнику и обратился к солдатам:

– Вы двое остаётесь здесь. И смотреть в оба, hijos’e puta!

Лариос опрометью бросился вглубь аэропорта, размахивая паспортом и что-то вереща на бегу. Солдаты переместились ближе к Пете и встали по обе стороны от него. Лейтенант, окинув эту картину одобрительным взглядом, покинул сцену. Он оказался не по чину мудрым и осторожным, этот лейтенант.

Перед никелированным барьером паспортного контроля, за которым стоял под караулом Петя, потихоньку собиралась толпа. Публика молча, пристально и чуть брезгливо разглядывала русского. Как в зоопарке у вольера с каким-нибудь диковинным зверем или занятным уродцем. Со слоном, у которого выросло два хобота, к примеру. Петя чувствовал себя очень неуютно под этими взглядами, будто прыгала по нему стая кусачих блох, а стряхнуть их не получалось – руки связаны.

Вдруг глухой гул аэропорта и тяжёлое молчание толпы перекрыл визгливый, истеричный женский голос: «Красные, вон из Сальвадора! Нечистая! Дьяволы! Они пожрут наших детей!»

Кричала молодая красивая дама в элегантном белом брючном костюме. Аскетичное лицо сведено судорогой. Горящие глаза фанатички. Дама подпрыгивала на месте и целилась указательным пальцем в Петю. Полы белого пиджака распахнулись, изумрудная блузка выпросталась из брюк. Она не замечала ничего. Чёрная ненависть клокотала в ней. Чёрная, праведная и святая. Дама пришла в неистовство. Она уже камлала, зациклившись на одной фразе: «Смерть русским! Смерть русским!»

Толпа, надвигаясь на барьер, вторила ей грозным и ритмичным рокотом.

Солдаты заволновались, выставили перед собой винтовки, закричали. Но их слабые голоса потонули в прибойном грохоте накатывавшей на Петю людской злобы. И лишь один крик, держащийся на ноте безумия, возвышался, витал над этим грозящим сорваться в шторм морем: «Смерть русским!» Дама вздымала руки, из глаз её летели молнии, обесцвеченные под голливудский эталон волосы, наэлектризовавшись, сыпали искрами.

Эта Пифия в экстазе походила на богиню французской революции, на Марианну с полотен Эжена Делакруа. Разумеется, не столь оголённую. Но толпа, тем не менее, была готова ринуться за ней куда угодно.

Пете сделалось неприятно и страшно. Расстроился Петя, огорошенный такой ненавистью к своей персоне. Если это начало, – думал он, – что же будет дальше? Может, пока не поздно, рвануть обратно? Работы, ведь, не получится. Как работать с разгневанным стадом на хвосте? Невозможно. Ухондокают ещё! Растопчут! В навоз размажут!

Тут из затемнённых служебных коридоров аэропорта появился невысокий, черноволосый полковник с моложавым, весёлым лицом. Постоял в сторонке, полюбовался происходящим, отставив ножку и довольно улыбаясь. Налюбовавшись, махнул рукой солдатам, и те повели Петю из зала прилёта в тёмную утробу здания.

Полковник оказался начальником департамента печати министерства обороны, о нём с превеликим почтением говорил Пете сальвадорский посол в Мехико. По словам посла, страшнее полковника Теофило Родригеса не было человека во всей милитаристской машине сальвадорской хунты. Полковник, де, жесток и строг, суров и коварен безмерно. Однако обойти его невозможно – только он подписывает аккредитации иностранным журналистам. А без аккредитации дойдёшь лишь до первого патруля. Если, конечно, патруль сам не явится за тобой по наводке портье или официанта, или таксиста, или продавца газет…

– Ага, значит, дядюшка решил-таки остаться в Мексике, – радостно произнёс ужасный полковник Родригес, усаживая Петю в удобное глубокое кресло с высокими подлокотниками. – Кофе?

Петя, ожидавший застенков, пыток и заплечных дел мастеров, растерянно кивнул. Потом поправился:

– Кофе, пожалуйста… Какой дядюшка?

– Сальвадор – страна маленькая, мы тут все между собой родственники, – объяснял полковник, не меняя радостного своего тона. – Старый дурак наш посол в Мексике – муж моей двоюродной тётки. Если он прислал на выборы русского журналиста, значит, возвращаться не собирается. За такие шутки ему здесь, несмотря на возраст и поэтический дар, наложат по первое число…

В дверях кабинета появился и замер солдат с тонким, нервным лицом студента, издёрганного академическими задолженностями. На серебряном подносе, который он держал перед собой, дымились две чашечки кофе.

– Рекомендую, – полковник широким, гостеприимным жестом повёл рукой в сторону солдата с подносом. – Единственное, что хорошо умеет делать рядовой Бустаманте, это варить кофе. Сам учил. Попробуйте.

– Вообще-то, дон Ромуло ни при чём, – счёл нужным вступиться за посла Петя и поднёс чашку к губам. – Я его, фактически, принудил дать визу. Замечательный кофе! поздравляю, полковник!

– Да не визу он вам дал, сеньор, э-э-э, Савадски, – полковник улыбался открыто и доброжелательно.

Дальнейший смысл сказанного плохо увязывался и с этой улыбкой, и с общей атмосферой сердечности, царившей в кабинете. Петя запутался.

– Выдал он вам кучу проблем со здоровьем, – говорил полковник Теофило Родригес. – А мне – огромную головную боль. Признаться, я самолично с большим удовольствием выпорол бы дядюшку и посадил его на недельку-другую в камеру к макакам из этого партизанского зверинца, Фронта Фарабундо Марти, чтобы проняло…

Полковник поднялся и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину, отчего сразу стал похожим на кого-то из персонажей диснеевских мультиков. Но не на Микки Мауса, это точно. Петя напряжённо вспоминал, и никак не мог вспомнить, на кого походил полковник.

– Через полчаса, сеньор Савадски, вся столица будет знать о вашем прибытии. Через час за вами начнут охоту «эскадроны смерти», уважаемый сеньор. А часа через два – три они вас грохнут… Непременно грохнут. Зачем мне это?

Полковник остановился напротив кресла, в котором утопал Петя, и ритмично закачался с пятки на носок, держа руки по-прежнему за спиной. «А сейчас «Великолепная семерка», Юл Бриннер?» – Отвлёкся Петя на новую задачку.

– Представляете заголовки: «Сальвадорские «эскадроны» убили журналиста!», «На выборах в Сальвадоре убит журналист!»? Всем будет наплевать, что вы русский… И как прикажете после этого демонстрировать миру демократический характер нашего мероприятия?

Петя сделал протестующий жест рукой, собираясь сообщить полковнику, что не такая уж куропатка он, Пётр Завадский. Не так-то легко позволит он грохнуть себя. В конце концов, у него за плечами опыт военного корреспондента на гражданской войне в Рагуа! А это, между прочим, ого-го, какой опыт! Однако прервать свой монолог полковник не позволил:

– Послушайте, сеньор, может быть, вы улетите обратно? Мы купим вам билет в первый класс… Самолёт в Мехико через три часа. Посидите здесь, в баре, перекусите, выпьете за счёт министерства обороны Сальвадора, а? Совсем неплохой вариант. Серьёзно…

Петя отрицательно мотнул головой, позабыв, что ещё несколько минут назад и сам склонялся к этой мысли. Но сейчас он думал по-другому. Озверевшая ли толпа в зале прилёта заставляла его упрямиться, а, может, неожиданное радушие сальвадорского полковника вызвало в нём чувство протеста – он и сам не мог толком объяснить. Но решение принял железное – оставаться. Иначе, зачем тогда он, Петя, затевал всю эту катавасию с визой и с запросами в Москву? Чтобы бездарно провести три часа в транзитной зоне международного аэропорта Илопанго и улететь обратно, не солоно хлебавши? Ерунда! Он пройдёт в город, и никто его не грохнет!

Полковник, уловив Петино настроение, уже не улыбался, а вздыхал.

Но Петя закусил удила и мчался, не разбирая улыбок и вздохов. С ним так бывало: захотелось чего-то – вынь и положь! Сразу! Немедленно! Плевать на всё! Говорите, что угодно! Даёшь Сан-Сальвадор и точка!

– Писать об этих выборах мне, всё равно, придётся, mi coronel, – сказал Петя резко, ввернув армейское обращение в последний момент, чтобы хоть немного сгладить эту резкость. – Если не впустите меня в страну, то напишу, как и почему не пустили. Вот и будет вам «демократический характер» на весь мир…

– Вы немного преувеличиваете мощь своего пера, сеньор, – усмехнулся полковник, вновь сделавшись весёлым. Он прекрасно понимал, что Петя, в любом случае, не напишет ничего хорошего о сальвадорском антикоммунистическом режиме, десять лет ведущем гражданскую войну в собственной стране. Но полковник хотел избежать скандала. А не пустить сейчас этого упёртого русского, означало шум и нудный вой в левой прессе Латинской Америки. В то же время, если «эскадроны», и в самом деле, грохнут дурака, то и тут скандала и воя не избежать. Неизвестно, какой окажется громче.

Полковник Родригес задумался, прикидывая разные варианты Петиной судьбы. Наконец, придумал и развеселился ещё больше.

– Вот что, сеньор Савадски, вы станете голландцем, – торжественно сообщил он Пете. – Могу же я, чёрт возьми, ошибиться и написать на вашей корреспондентской карточке не ту страну. Голландца не тронут. Да и голландский в Сальвадоре – всё равно, что древнееврейский. Разве что найдётся какой-нибудь полупомешанный профессор университета, разбирающийся в нём. Но у «эскадронов» не будет времени на поиски психов. Выборы послезавтра, участки закрываются в девять вечера. В одиннадцать я устрою вам интервью с нашим кандидатом. Ждать результатов, нужды нет – наш всё равно победит. В час ночи вы улетаете в Мехико. Ну, как?

* * *

Голландец из Пети получился, разумеется, никакой. К тому времени ему довелось всего лишь пару раз побывать в Амстердаме транзитом – полдня и ночь. Поэтому поддержать беседу о стране он мог, только опираясь на полотна Рембрандта и других представителей голландской школы живописи. Правда, вспоминались они с трудом. Страноведческие разговоры на более современные темы вынужденно крутились вокруг квартала Красных фонарей и каналов. Ничего другого об Амстердаме в Петиной памяти не отложилось, как он ни напрягался.

Впрочем, никто особенно и не настаивал на деталях – у большинства собеседников воспоминания о Голландии сводились всё к тем же сакральным местам. Да и Петя быстро освоил технику переключения: если разговор уносило в Харлем или Гаагу, или ещё куда-нибудь в сторону, он быстро начинал грезить вслух о широких витринах, за стеклом которых демонстрировали себя потрясающие дамы. И разбежавшиеся по карте страны помыслы немедленно возвращались в этот ностальгический уголок Амстердама, где у каждого жило своё, неповторимое, воспоминание.

Все иностранные журналисты обитали в одном отеле в самом центре Сан-Сальвадора, неподалёку от кафедрального собора, и вечерами развлекались единственно доступным в ту пору образом: опустошали гостиничный бар. Несмотря на предвыборную кампанию, несмотря на переговорный процесс между левыми повстанцами и правительством, в Сан-Сальвадоре ночами стреляли, по улицам города носились японские пикапы, набитые вооруженными людьми с неясными, но буйными желаниями. Люди эти, предположительно, были идейными борцами из народа, дёргавшими сорняки левацкой крамолы. Поговаривали, что возмущённый народ изображали переодетые в гражданское солдаты спецподразделений. Говорили ещё, что этот десант на «тойотах», на самом деле, свезённые со всей страны «эскадроны смерти», которые агитировали за правильное голосование в день народного волеизъявления. Знающие люди не советовали по вечерам высовывать нос из отеля, утверждая, что при виде иностранца идеология этих борцов неизбежно подавлялась низменными инстинктами грабежа. Запросто могли и шлёпнуть, уловив нежелание добровольно отдать всё.

К концу светового дня корреспондентская братия стремилась укрыться за стенами родного монастыря. Гостиничный бар начинал заполняться с пяти вечера, гудел голосами, пропитывался клубами табачного дыма и тяжёлым запахом множества человеческих тел, собранных в небольшом и душном помещении. Петя попал сюда в первый же вечер и был сразу принят, как свой. Пресс-карточка, болтавшаяся на жёстком шнурке цвета хаки, добытом, скорее всего, из солдатских ботинок, служила здесь рекомендательным письмом.

Лишняя информация плавала в спёртом воздухе бара вместе с дымом, перемешивалась с ним и зависала клубами над столиками. У каждого журналиста в поездках накапливаются целые пласты впечатлений, которые никогда и никуда не войдут и ни в один материал не лягут. Ими щедро делились с коллегами, преподнося, как правило, в качестве аргументов в бесконечных спорах и дискуссиях по любому поводу и конкретных примеров, подтверждающих общие мысли. Петя узнал для себя много нового и о Сальвадоре, и об официальной партии АРЕНА, которой было предначертано выиграть эти выборы, и об «эскадронах», и о партизанских лидерах, и об ужасающей нищете и безысходности сальвадорской жизни. Типично центральноамериканский замес, жестокий, циничный, кровавый и бесчеловечный.

Там же, в баре, ближе к завершению этих первых посиделок Петино инкогнито было взломано самым бесцеремонным образом. Страйкер Мак-Грегори, корреспондент «Ньюсуика» в Мехико, вдруг подсел за столик, где Петя внимал полупьяным рассуждениям какого-то шведа. Размазывая пальцем грязную лужу, натёкшую на столешницу с запотевших стаканов, швед бубнил со слезой в голосе: «Не знаю, как можно так жить, Питер… Так нельзя жить, как живут эти люди… Мы в Швеции устроим революцию, заставь нас жить так, как живут эти люди, Питер…» Петя не заметил, как подошёл Страйкер, – заворожённо следил за поросшим мелким рыжим волосом пальцем шведа – тот выводил солнечную свастику, замкнутую в круг. Швед явно пытался вложить в свой шедевр некую мысль. Очень неясную.

– Ага, Пьотр, вот мы и встретились! – Обрадованно воскликнул Страйкер и прихлопнул Петю по плечу, посмотрел на карточку. – Ого, да ты стал голландцем! Питер Ван-Рейн? Брат Рембрандта?

Страйкер искренне веселился.

– Послушай, ты, американец… Невозможно жить… – попытался вклиниться пьяный солнцепоклонник, но его не слушали. Страйкер продолжал потешаться над эрзац-голландцем. Пете сделалось досадно. Никогда он не приятельствовал с этим Мак-Грегори, водку не пил и о женщинах не разговаривал. Так какого чёрта! Нашёл себе объект для веселья!

– Ничего, кроме этого имени, полковнику Теофило Родригесу о Нидерландах не известно. Плохо вы его в своих Вест-Пойнтах обучали, – отозвался Петя, всем своим видом показывая, что не расположен к шуткам. Обиделся.

Страйкер смущённо закашлялся.

– Ну, не стоит обижаться, коллега. Согласись, ситуация, всё же, не совсем обычная, – примирительно сказал он. – Кстати о безопасности, мы с товарищами завтра поедем кататься по стране. Хочешь, присоединяйся. С нами тебе будет легче, да и не тронут с нами…

Страйкер предполагал прокатиться по департаменту Санта-Ана, который считал одним из самых проблематичных и партизанских. Пете было всё равно – собственного плана у него не было, и он полностью доверился Мак-Грегори, не раз и не два бывавшему в Сальвадоре. В Санта-Ана? Отчего бы и не туда? Едем в Санта-Ана!

Однако с утра завозились, случилась какая-то накладка с машиной, которую Мак-Грегори арендовал у военных, и, в результате, поехали в департамент Кускатлан, расположенный гораздо ближе к столице. В Санта-Ану отправились в день голосования. После первой поездки Петя решил не менять команду. Ездить по стране в одиночку, всё равно, запрещалось, а с американцами в их военном джипе с выложенной медицинским пластырем надписью «Пресса» на лобовом стекле было действительно надёжнее. Да и Страйкер хорошо знал Сальвадор и прекрасно ориентировался в обстановке, что значительно облегчало работу. Впрочем, Петя не вынашивал каких-то особых задумок, ему, и в самом деле, было наплевать, в какую сторону ехать.

В Санта-Ану отправились рано, в седьмом часу утра. Сначала двигались по старому Панамериканскому шоссе на северо-запад, потом Страйкер, сидевший за рулём, свернул на ухабистый, раздолбанный тракторами просёлок с редкими асфальтовыми блямбами, оставшимися от некогда цельного покрытия. Дороги были пустынны, если не считать военных грузовиков, да стоящих у контрольных пунктов бронетранспортёров с тонкими хоботками пулемётных стволов. Цвет хаки, в который они были выкрашены, внушал безотчётную тревогу и беспокойство. На полях, пёстрыми лентами тянувшихся вдоль просёлка, тут и там сверкали под солнцем белые рубахи крестьян. Некоторое оживление наблюдалось и во встречавшихся по пути хуторах и деревеньках – принаряженные жители тянулись по обочинам, радостно размахивая руками над головой при виде машины.

Неразговорчивый и меланхоличный Билл Кински, второй репортёр, которого прозвали, конечно же, Клаусом, сидел сзади рядом с Петей и размеренно, сосредоточенно жевал резинку. На его худом лице вспухали мощные жгуты желваков. Такие же Петя видел в детстве на плоских щеках коров в бабушкиной деревне Ново-Торбеево. Кински жевал резинку всегда. Ещё накануне Петя заподозрил, что Клаус так и родился – с резинкой во рту. Зато журнальный фотограф Чарли Уинпорт, или просто Уин, маленький и вертлявый, работал языком за двоих. Или за троих. Он расположился спереди, рядом со Страйкером, крутился на сидении и, не закрывая рта, молол всякую чушь. Сначала Петя честно пытался следить за логикой его разглагольствований, но потом бросил это пустое занятие, отвечал односложно и часто невпопад. Страйкер тоже молчал, лишь изредка прерывая болтовню Уина, чтобы информировать о местах, которые они проезжали.

«Справа, километрах в трёх, археологическая зона Сан-Андрес, – говорил Страйкер с интонациями заправского гида. – Там пирамиды наподобие тех, что оставили тольтеки в Мексике. Они ведь сюда тоже пришли, тольтеки. Выгнали майя, заняли их города и осели…»

«А вон там Коатепеке, – показывал он на деревеньку у самого подножия низких гор. – В прошлом году, весной, здесь несколько дней шли сильные столкновения с герильей, с Фарабундо Марти…»

К полудню их джип въехал в большое селение со старой церковью на площади и пыльными, чахлыми кустами по её периметру. В кустах прятались худые чёрные свиньи – они лежали в редкой тени, зарывшись по уши в серую пыль, и похрюкивали в приступах блаженства. В селении стояла звенящая жара, глинобитные стены домов и булыжники мостовой плавились под ослепительно белым солнцем, которое обесцвечивало всё вокруг – и пропылённую листву на площади, и выгоревшую, блеклую голубизну церковного купола, и грязные черепичные крыши, и обвисшие, замершие в безветрии флаги над крыльцом мэрии. На площади и вливающихся в неё улицах не было ни души. Воздух плавился жидким стеклом, казался тяжёлым и тягучим.

Не хотелось выходить из-под автомобильного кондиционера. Но они вышли. Быстрым шагом пересекли площадь и устроились под ветхим брезентом какой-то забегаловки. Под брезентом, несмотря на тень, было душно. Раздражающе нудно жужжали бронзовые мухи. Уин завёл пространное рассуждение о том, что жара и сиеста – главные причины латиноамериканской экономической и социальной отсталости. Его опять никто не слушал. У Пети слипались глаза, и голос Уина скоро стал сливаться с зудением мух. Потом появился заспанный официант с помятым лицом, и они заказали холодного, очень холодного, просто ледяного пива. Клаус, всё также меланхолично пережёвывая резинку, поднялся и отправился в мэрию – искать кого-нибудь. Он спокойно и ровно шёл через площадь, высокий, несуразный и равнодушный. Длинно сплёвывал на булыжники. Было видно, как слюна обволакивается пылью и скатывается в крупные и мелкие шарики.

Пиво, которое принёс официант, было едва прохладным. Пусть сеньоры не сердятся, – извинялся он, щуря глаза на дальние горы, – но в такую жару ни один холодильник не справляется, а лёд превращается в тёплую воду через полчаса.

– А что так тихо в селении? Неужели, и вправду, сиеста в день выборов? – Спросил Петя.

– Что же тут такого, сеньор? – Почтительно удивился официант. – Конечно, сиеста. А проголосовали мы все ещё утром, до жары. У нас здесь люди дисциплинированные. Слышали, наверное?

– Несколько дней назад сюда, в селение, входила герилья, Фарабундо Марти, – пояснил Страйкер. – Их выбили сами жители, не дожидаясь солдат. Интересная тема, правда?

Петя кивнул. Тема эта ему никак не подходила. Но не объяснять же корреспонденту «Ньюсуика» Страйкеру Мак-Грегори, что Москва поддерживает именно герилью, а вовсе не «кровавый сальвадорский режим» и не жителей этого селения, выставивших вон своих избавителей от империалистического гнёта.

– Вот бы поснимать тогда, во время боя, – с неудовлетворённой завистью в голосе протянул Уин. – А сейчас что снимешь? Пару видов, да пяток портретов… Неинтересно…

Вдруг он замолчал и вытаращил глаза: через площадь к ним приближалась группа вооружённых людей. Сальвадорцев. Петя заметил тревогу на лице Страйкера и затаил дыхание.

– Ха, да это Клаус… – облегчённо вскричал Уин. – Клаус их гонит…

Над низкими головами сальвадорцев, над стволами их автоматов и карабинов маячило жующее лицо Уильяма Кински. Страйкер и Петя дружно выдохнули.

– Вот, это алькальд и его ребята, – проговорил Клаус, когда они приблизились. Клаус говорил, не прекращая жевать; резинка во рту делала его английский похожим на «пиджн инглиш» Карибских островов, и Петя здорово напрягался, чтобы понимать его.

– Они сами захотели прийти познакомиться. Они даже знают наш журнал, представляете? Тебе придётся ставить им пиво, Мак. И мне заодно. Чёртова жара! – Продолжал Клаус пока алькальд и его ребята, не стесняясь, разглядывали американцев.

Алькальда звали дон Элисео Гутьеррес Павон. Короткий, приземистый, кряжистый и широкий, словно пень каобы, дон Элисео крепко пожал всем руку. Петя ощутил роговую, мозолистую поверхность его большой ладони.

– Holanda[1] это что? Город в Соединённых Штатах? – Поинтересовался дон Элисео, ткнув пальцем в Петину пресс-карточку, болтавшуюся на груди.

– Нет, это страна в Европе.

– В Евро-о-пе! Это где Испания, что ли?

– Да, недалеко…

Петя уже и не чаял поскорее закончить этот географический ликбез – боялся улыбнуться или выдать себя тональностью.

Алькальд, услышав про Европу, подмигнул одному из своих, и молодой парень, скинув ремень с плеча, подхватив карабин наперевес, побежал обратно через площадь.

Официант принёс пиво, поставил перед алькальдом и его людьми ледяные, подёрнутые лёгким, прозрачным инеем бутылки. Такие же, ледяные, достались и остальным. Кински, наконец, вытащил жевательную резинку и прилепил большой белый шар себе за ухо. Присосался к живительному сосуду и опорожнил его в мгновение ока, заказав ещё, пока не скрылся официант. Уин уже щёлкал затвором «Никона», суетился под навесом, обливаясь потом, искал ракурсы на залитой солнцем площади… Казалось, для хорошего кадра он сейчас переставит церковь… Однако, и к пиву прикладываться он тоже успевал.

Страйкер расспрашивал алькальда о той ночи, когда силы самообороны селения отбили атаку герильи.

Петя в это время слушал седого, хитроглазого мужичка из свиты дона Элисео. Мужичок очень живо, в лицах, с ужимками, на разные голоса рассказывал, как они устроили засаду той ночью, а его старуха, всегда подозревавшая мужа в неверности, решила разобраться с ним раз и навсегда. Проследив мужика за околицу, она увидела, как он завалился под куст, дураку ясно, к поджидавшей молодке. Со страшным криком набросилась она на благоверного и принялась валтузить «изменщика», а заодно и его напарника по окопу. Вся засада, все сорок с лишним стволов от неожиданности и с перепуга подняли такой огонь, такой треск и тарарам, что Фарабундо Марти подумали, будто на них накатывается целый армейский батальон, и дали дёру. Потом, в течение всей ночи, партизаны уже не приближались к селению с этой стороны…

Сальвадорцы ржали в голос над рассказом, хотя, без сомнения, слышали его раньше. И не один раз. Сквозь смех подсказывали: Хорхе, расскажи ещё, как донья твоя умом тронулась, когда стрелять начали; как рванула домой прятаться, да перепутала и залезла к соседу на чердак; и как ты её весь следующий день искал, а у неё мозги совсем от страха потекли, и она сидела на том чердаке и не откликалась…

Повествование было колоритным, рассказывал мужичок мастерски, как профессиональный артист, и Петя подумал, что из этого может получиться неплохой очерк. Придётся только немного подкорректировать обстоятельства… Поменять местами нападавших и защищавшихся… В засаде притаились партизаны, а напасть на них собирались солдаты… И назвать очерк как-нибудь неброско; может быть, «Боевая ревность»?

Страйкер слушал Хорхе вполуха – политическому изданию с мировой репутацией подобные бытовые зарисовочки, конечно, не подходят. Но улыбался и он. Дон Элисео осуждающе и недовольно косился на это веселье: в кои-то веки удаётся поговорить с солидным человеком о солидных делах, а тут эти гогочут, как похотливые ослы.

Алькальд сердито шикнул на своих и предложил «досточтимым сеньорам корреспондентам» пойти на избирательные участки. В конце концов, в стране выборы и сеньорам это, наверное, важнее, чем глупости, которые травит Хорхе.

Пете и самому уже хотелось уйти куда-нибудь с раскалённой сковородки площади. Почему-то казалось, что за её пределами нет такой жары. Не очень понравились, правда, навязчивые рекомендации алькальда, но было уже не до нюансов. Воздух под брезентом уже добрался до температур сталеплавильного цеха, неумолчно звенели мухи и суетился Уин. Волосы на лбу промокли от пота.

– Есть там кондиционеры, на этих участках? – С надеждой спросил Петя.

– Нет, – ответил алькальд и сурово взглянул на него. – Кондиционер у нас только в моём кабинете в алькальдии. А там, куда пойдём, просто старые дома, в них и так прохладно.

Понятно, – кивнул Петя. Старые дома выстроены по образцу гасиенд, замкнутым квадратом, с внутренними двориками – патио, – с каменными полами и огромными окнами без стёкол. В таких домах, действительно, всегда прохладно, всегда сквозняки и всегда тень. Скорее бы туда!

Петя отклеил мокрую рубашку от спинки стула и поднялся. Но в этот момент его позвал Страйкер. Он стоял у джипа и разговаривал по телефону. «Ну и головастые же, всё-таки, люди – япошки!» – Думал Петя каждый раз, когда видел эту штуковину. Чемоданчик не больше «дипломата», всего-то килограмма на четыре весом, но содержит чудо. Беспроводной телефон! Ни тебе кабеля, ни телефонной будки, а звони куда хочешь. Страйкер объяснял: как-то там мудрёно через спутник проходит сигнал. И стоит, конечно, такая связь! Да и сам аппарат тоже недешёв – цена в полавтомобиля. Но «Ньюсуик» может себе позволить снабжать своих корреспондентов техникой будущего. В самом деле, фантастика – телефонный сигнал без кабеля, без электрического провода! Братья Стругацкие, Рэй Брэдбери…

– Есть небольшое осложнение, Пьотр, – озабоченно проговорил Страйкер, помотав крупной, как у сенбернара, головой с глубокими залысинами. – Шеф дал новое задание… Нужно ехать к границе с Гондурасом, в Чалатенанго… Придётся там заночевать, иначе просто не успеть… Поедешь с нами?

Спрашивал, разумеется, из вежливости, знал, что Петя откажется. Петя и отказался:

– Не получится, Страйкер. У меня в одиннадцать вечера важное интервью в столице, а в час ночи надо улетать в Мехико…

– Брось, Питер! Поехали! – Затараторил Уин. – Когда ещё попадёшь в такую дыру! И звучит как – департамент Чалатенанго! Полетишь в Мехико завтра, делов-то!

Кински, отвернувшись, смотрел на горы и жевал резинку. Клаусу было наплевать, поедет с ними Петя или нет.

– Как же ты доберешься до Сан-Сальвадора?

И этот вопрос тоже был задан из вежливости. Чувствовалось по тону, по торопливому взгляду – Страйкер уже распрощался с ним, уже засобирался ехать.

– Да как-нибудь… Не волнуйся, доберусь… Найду такси или частника…

– Опасно.

– Ничего. Русские говорят: «Бог не выдаст, свинья не съест».

– Причём здесь свинья? Разве свиньи едят людей?

– Ещё как едят! Когда им позволяют, конечно…

– Ну, это, наверное, только в России. Жуткая страна! – Страйкер поёжился и виновато опустил глаза.

– Какие затруднения, досточтимые сеньоры? – Влез в разговор неизвестно, зачем оказавшийся рядом дон Элисео. Алькальд вертел головой от одного к другому и напряжённо вслушивался в английскую речь, словно пытался понять. Но не понимал. Несмотря на усилия.

Страйкер, перейдя на испанский, коротко объяснил ему ситуацию. Дон Элисео заулыбался, бурно обрадовался и чувствительно припечатал Пете по плечу своей тяжёлой дланью:

– Отлично! Я как раз сегодня собирался в столицу! По выборным делам: самое время итогов, да отчётов… Отлично, поедем вместе, дон Педро! Доставлю вас за три часа!

– Ну, вот, Пьотр! Замечательно! – Облегченно вздохнул Страйкер. – Счастливо тебе! Увидимся в Мехико!

– Счастливо! – Тоже облегчённо ответил Петя. Он не любил быть камнем преткновения.

Американцы быстро погрузились в свой джип и запылили вокруг площади к выезду из селения. Скоро пыль, поднятая ими, опала и рассеялась. И почти сразу же, как только джип Страйкера скрылся за поворотом, на площадь вырулил военный грузовичок с солдатами. Он резко, окутавшись пыльным облаком, затормозил напротив церкви, и солдаты посыпались через борта. Из кабины степенно вышел сержант, уже немолодой, однако подтянутый и крепкий. Алькальд помахал ему рукой, и сержант так же неторопливо и степенно подошёл к ним.

– С прибытием, сеньор офицер… А мы уж и заждались, сеньор офицер, – заюлил, заулыбался, завертел хвостом дон Элисео. И так это не шло к его кряжистой, основательной фигуре, большим рукам с мозолистыми ладонями, седоватым широким усам, что Петя поразился и только молча кивнул сержанту.

– Вот, всё, как и передавал… Мальчишка мой звонил вам, – продолжал крутить гузном алькальд. – Вот, пожалте, сеньор: Holanda у него на карточке проставлена, и сам признался, что из Европы… Всё совпадает, как в той телеграмме значилось, что я от вас позавчера получил… Можете забирать… А гринго уехали… Этого красного здесь оставили и уехали минут пять назад…

Постепенно до Пети начало доходить, что чёртов алькальд попросту сдаёт его военным. Неприятно затяжелело под ложечкой. Но Петя пока ещё не испугался и не очень встревожился – был уверен, что сумеет разрулить ситуацию. В конце концов, аккредитацию ему выдало министерство обороны, которому эти мелковатые, но бравые ребята в форме, несомненно, подчинялись. Поэтому он, попридержав алькальда рукой и выступив вперёд, строго произнёс:

– В чём дело, сержант? Я – иностранный корреспондент, моя аккредитация подписана полковником Теофило Родригесом. Вы обязаны оказывать мне содействие…

– Плевать, – прищурившись, посмотрел на него сержант и действительно смачно сплюнул на пыльный булыжник. Ткнул в Петю пальцем и коротко приказал: «В машину его! И чтоб не вякал!»

Пока Петю, подхватив под руки, вели к грузовику, дон Элисео шёл рядом и злорадно теоретизировал:

– Нам здесь, в Сальвадоре, своих красных хватает, никак вот не перебьём этих hijos’e puta. Зачем нам ещё какие-то заезжие? Из какой-то там Европы? Сидел бы у себя дома, досточтимый сеньор, и своих бы, европейских, женщин и детей общими делал. Тогда и здоровым был бы. Нас не касается, как вы у себя с бабами обходитесь, но к нам со своим коммунизмом не лезьте!

– Ладно, хватит! – Прервал его сержант и махнул рукой: «Грузите!»

Ловкие, сильные руки мигом содрали с Пети наплечную сумку, завели локти за спину, связали, стреножили, заткнули кляп – вонючую, пропахшую бензином тряпку, от которой Петю чуть не вырвало – и бревном закинули на металлический, ребристый, засыпанный песком пол кузова. Загрохотали ботинки, застучали приклады и, сильно дёрнув, грузовик тронулся и покатил из селения.

Ехать на положении бревна было неудобно. Петю бросало и било на ухабах; на подъёмах и спусках он сползал от заднего борта к кабине и обратно. Солдаты ругались – им приходилось постоянно убирать ноги, чтобы дать Пете возможность манёвра. Наконец, двое догадались прижать его спину ботинками, кто-то придавил шею прикладом винтовки. Петя перестал ёрзать, подпрыгивать и колотиться об пол. Ехать, ощущая рифлёные подошвы ботинок на спине, было ужасно неприятно, зато куда как менее болезненно.

И сейчас ещё Пете не было страшно. Он пока не соображал, ни что происходит, ни куда его везут. Не понимал. Как-то не думалось ему. Всё казалось, не с ним это вершится, а будто смотрит он кино про себя, Петю. И оттого делалось ему только любопытно и немного даже смешно – так нелепо валялся он в кузове.

* * *

Немедленно, как только солдаты увезли Петю, возникла в природе цепь случайностей, которую иначе, чем счастливой и не назовёшь. Вернее, возникла она раньше, а в тот момент, когда военный грузовичок отъехал от пропылённого квадрата деревенской площади, она проявилась, заработала. В тот самый момент Уин, по обыкновению, без умолку болтавший в джипе, мчавшемся на северо-восток, в Чалатенанго, вдруг замолк на полуслове и молчал целую минуту. Страйкер встревожился и внимательно посмотрел на него. Уин сидел, выкатив глаза, словно только что проглотил муху, и она трепыхалась у него в пищеводе.

– Мак, послушай, Мак, – трагическим шёпотом начал он. – Мне кажется, кое-что случилось, Мак…

– Ну, что опять, Уин?

– Только дай слово, что не будешь ругаться…

– Пошёл к чёрту, Уин!

– Ну, вот, ты уже и ругаешься, Мак…

Уин вздохнул и потупил взор. Наконец глухо проговорил:

– Мне кажется, я забыл свою сумку в селении…

– Какую из пяти, goddamn it, Уин?

– Ту, в которой запасные аккумуляторы для камеры, светофильтры и два объектива…

– O, God! – Страйкер в досаде хлопнул ладонями по рулю. – Придётся возвращаться, что ли? Мы едем обратно, Уин?

– Ну, хватит, Мак! – Неожиданно окрысился Уин. – С каждым может случиться! Да, мы возвращаемся, Мак! И можешь ругаться сколько угодно! Я не собираюсь дарить объективы на семь тысяч долларов этим мартышкам, Мак! Они даже не знают, что с ними делать! Будут моими объективами колоть fucking coconuts!

Клаус дремал на заднем сидении, не вынимая резинки изо рта. Ехать туда или обратно, ему было решительно всё равно. Не волновала его и судьба уиновских объективов.

Страйкер лихо развернулся через сплошную линию, и они помчались назад.

Официант Виктор Рейес Айала дремал в относительной прохладе и густом сумраке за стойкой бара. Под его стулом стоял кожаный кофр заполошного американца-фотографа. Виктор Рейес считал себя честным и порядочным человеком. В кофр он, конечно, заглянул. Однако, будучи, повторяем, человеком порядочным и честным, не стал перепрятывать дорогущие объективы или уносить куда-нибудь в укромное место всю сумку. Если «гринго» не вернутся за ней до завтра, то с утра он поедет в Сан-Сальвадор и вполне законным порядком загонит все эти причиндалы в скупку. Выручит он за них кучу денег… На доллары, так тысячи полторы… Может, и две… Тогда он возьмёт у хозяина отгулы и поедет на недельку в Коста-Рику… Интересно, как там Роса? Вот удивится, наверное… Надо обязательно купить настоящую стетсоновскую шляпу… Белую, из панамской соломки… Она ахнет, когда увидит его в такой шляпе… Поедем с ней на океан… Хорошо бы, в самом деле, эти чёртовы «гринго» не вспомнили о сумке до завтра…

Тут Виктор заснул.

Проснулся он, кажется, через мгновение от резких голосов на веранде под брезентом. Говорили по-английски. «Вернулись, malditos gringos!» – Неприязненно подумал Виктор и, досадуя, вышел под навес. Американцы торопливо осматривали веранду, совались под каждый столик.

– Вот здесь она стояла, Мак! – Кричал маленький и подвижный, как ртуть. – Точно помню: именно здесь она и стояла!

– Но сейчас-то не стоит! – Резонно отвечал Страйкер, констатируя очевидное.

– Сейчас не стоит, – соглашался Уин. – Значит, её взял официант. Ага, вот и он! Мак, ты только посмотри на его рожу! С такой рожей надо в кустах у дороги сидеть и прохожих грабить! Сумка у него, и гадать нечего!

Виктор невозмутимо взирал на суету, которую устроили американцы. Английского он не понимал, презирал этот квакающий язык и людей, на нём говорящих. Сейчас он очень походил на второго корреспондента журнала «Ньюсуик» по Мексике и Центральной Америке Уильяма Кински, по прозвищу Клаус. Только без резинки во рту. Правда, на лице Клауса читалось презрение ко всему миру; Виктор же обливал им только англосаксов.

– Вы не видели тут сумки, сеньор? Такой квадратной, твёрдой, из коричневой кожи? – Спросил официанта Страйкер.

– Да, сеньор, конечно, видел, сеньор, – кивнул головой Виктор. И в этот миг вдруг так жалко стало ему мечты о белой ковбойской шляпе из панамской соломки, о шоколадных бёдрах Роситы, о чёрном песке костариканских пляжей. Так жалко, так невыносимо обидно, что ослепительной вспышкой в мозгу вспыхнуло озарение. Вспыхнуло и моментально погасло, оставив фиолетовые пятна в глазах. Но Виктор уже не мог отказаться от новой идеи, пронзившей его:

– Сумка действительно стояла у этого столика, сеньор прав, – медленно проговорил он, прощаясь с родниковыми ощущениями собственной честности и порядочности. – Но её увезли…

– Кто увёз? Что ты болтаешь? – Завопил Уин, понимавший испанский, но не говоривший на нём из принципиальных соображений. – Сам, наверное, и припрятал, son of the bitch!

– Увезли военные, – с достоинством произнёс Виктор.

Самоощущение порядочности, не уйдя далеко, вновь начинало возвращаться к нему. Он догадался о тяжёлом смысле эпитетов, которыми награждал его мысленно и вслух этот маленький и прыгучий «гринго». «Ах, вы так, – зло подумал Виктор. – Ну, и не видать вам тогда ваших объективов. По справедливости!» Виктор Рейес Айала полагал себя вправе не только наказывать этих конкретных «гринго» за конкретную провинность перед ним, но и мстить им всем за множество бед и обид, нанесённых за двести лет сальвадорскому народу. Мечта о пляжах Коста-Рики опять грела его сердце.

– Какие военные? – Уточнил Страйкер.

– Сеньор алькальд вызвал военных, солдат. Они приехали и увезли вашего друга… ну, того, который остался… Сумку вот этого сеньора они тоже увезли… Они поехали в сторону Сан-Сальвадора… Но, наверняка, где-нибудь свернут с шоссе… Того сеньора они связали, я сам видел…

Страйкер бегом ринулся к джипу. Уин и Клаус запрыгивали в него почти на ходу. Через полчаса цепь совпадений выпростала из небытия ещё одно звено – по Панамериканскому шоссе им навстречу ехал «додж» полковника Родригеса, Страйкер узнал его и успел поморгать фарами.

– Догадываюсь, о каких военных идёт речь, – произнёс полковник, когда Мак-Грегори поведал ему историю похищения голландца Пети и сумки Уина. – Это, наверняка, спецназ пехотной бригады. Она здесь дислоцируется. Ребята злые. Из дальних деревень, индейцы… читать и писать только в армии научились… Не все… Им, если что в голову вобьёшь, то обратно выбить уже невозможно. У Фарабундо Марти против нас такие же воюют, твердолобые. Русского этого они, конечно, израсходуют, если его не вытащить… Ну, дядюшка, удружил, век не забуду!

– С этими русскими всегда морока, – неожиданно заметил Клаус, и было непонятно, осуждает он русских, вообще, или только их особенность всюду сеять беспокойство.

– Мак, я не спорю, – быстро проговорил Уин. – Этот голландский русский, кажется, хороший парень. Я его ещё по Мехико знаю… Но, если его повезли «расходовать», чем мы поможем? Пусть полковник этим занимается. Правда, мистер, это ваше дело, разобраться между собой?

– Разумеется, мистер Уинпорт, – сдержанно отозвался полковник.

– Вот видишь, Мак! Видишь! И с объективами неясно… Надо ими заняться! Предупреждаю – без них я снимать не смогу!

– Да ведь объективы они и увезли, Уин! – Удивлённо воскликнул Страйкер. – Объективы, которые, между прочим, забыл ты, увезли солдаты! Ясно же было сказано! Вот и поедем за ними.

Уин стоял, потупившись, и, вопреки своему обыкновению, молчал. Страйкер вновь обратился к полковнику:

– Мне казалось, что в таком деле должен фигурировать «эскадрон», а вовсе не военные…

Полковник вздохнул.

– Говорю вам это, мистер Мак-Грегори, «off the record»… Чтобы вы лучше понимали обстановку в Сальвадоре… – он отвернулся, провожая взглядом бежавшие по шоссе машины. Словно пересчитывал. – Парни из спецназа и есть «эскадрон»… Не весь, конечно… Там ещё и гражданские крутятся, но спецназ – ядро…

– Что нам делать, полковник?

– Не терять времени, мистер Мак-Грегори. Артуро! – Крикнул полковник Родригес, повернувшись к своему «доджу».

Из машины заполошно выскочил, подбежал и встал навытяжку молоденький первый лейтенант. У лейтенанта на носу криво сидели очки в золотой оправе, а с мизинца сыпал искрами перстень с бриллиантом.

– Первый лейтенант Артуро Гутьеррес Санчес. Мой заместитель по департаменту печати, – отрекомендовал его полковник. – Он поедет с вами. Нам известно, куда эти олухи обычно возят людей. Гутьеррес знает… Самому мне туда нельзя, иначе придётся давать официальный ход делу об «эскадроне»… Слышали, наверное, демократия теперь у нас… Строго говоря, и Гутьерресу туда нельзя, но… Словом, поезжайте. На вашем джипе вы их скоро нагоните, лейтенант знает, где срезать…

Третьим звеном в цепи счастливых совпадений того дня стала поломка грузовичка. Не успел он, свернув с Панамериканского шоссе, проехать и километра по ухабистому просёлку, быстро набившему Пете бока, как что-то истошно скрежетнуло металлом под его капотом, и грузовичок встал. Сержант ругался сложно и витиевато; оправдываясь, что-то бубнил водитель; солдаты в кузове недовольно бурчали.

Петя обрадовался передышке в дорожной тряске. Хотя железный пол грузовика быстро накалился под прямыми лучами солнца, и лежать на нём было горячо, Петя, всё равно, радовался. Кляп ему вынули, он дышал вольно и остро понимал, какое это счастье – дышать, когда ничего не мешает и не воняет бензином.

– Куда вы меня тащите, сеньоры? – Как можно дружелюбнее спросил он, прислонившись щекой к горячему полу.

В ответ немедленно получил тычок прикладом и малоутешительную сентенцию:

– Ну, ты, красный, закрой рот, – приказал чей-то грубый голос. – Станешь вякать, опять кляп в пасть забьём…

Петя всё ещё не боялся. Но сделалось ему беспокойно и немного тревожно. Солдатики, кажется, заигрались и теперь не могут остановиться.

* * *

Каоба, к которой его подвели, была огромной – ствол в три обхвата, покрытый мощной, сероватой корой, изрезанной ущельями складок; наверху – непроглядный зелёный лес и переплетения толстых, как анаконды, ветвей. В лесу скандально орали попугаи; в ушах звенело от их криков, человеческий голос тонул в них без следа. Было их в этом лесу, наверное, столько же, сколько китайцев в Китае. Попугаи не только истошно орали, но и не менее истово гадили – вся земля под кроной была покрыта мерзкой белой субстанцией, она же беспрерывным дождём сыпалась сверху.

«А солдатики-то забавные, с фантазией, – подумал Петя, уклоняясь от попугайских даров. – Специально такое дерево выбрали. Сначала обосрут тебя с ног до головы, и только потом шлёпнут… Забавно!»

Он не боялся. Петя был свято и несокрушимо уверен в том, что, во-первых, весь этот театр продолжает происходить не с ним, а с каким-то другим Петей; и, во-вторых, вопреки всякой логике, он ждал, что случится некое событие, которое не позволит поставить финальную точку в его жизни. Больших сомнений относительно такого события у него не было – оно придёт непременно. Потому, что так не бывает, так несправедливо и абсолютно невозможно: вдруг раз – и ничего. Пустота, темень, вакуум. Не бывает, и не будет. Во всяком случае, с ним так не будет никогда!

И Петя не боялся. Нервничал, правда, сильно – даже потряхивало его слегка. Но страха не было. Ужаса не было. Умом он, вроде бы, понимал, зачем прислонили его к стволу каобы в пустынной, обожжённой солнцем местности, где нет никого, кроме попугаев. Но не верил. Нет, не верил в уготованный ему исход.

Шестеро солдат выстроились напротив. Глаза у них были пустые и равнодушные. Обыденные глаза. Только в глубине зрачков тлели белые огоньки злобы. И вдруг до Пети дошло: сейчас его будут убивать… убьют… и никаким словом их не проймёшь. Никакой жалостью не умолишь. Никакими святыми не испугаешь. Убьют его, такого замечательного, молодого, талантливого! Убьют и закопают! Нет, подождите! А как же близнецы? Как мальчишки? Останутся одни?

И наступил ужас. Сразу. Навалился. Накрыл чёрной, душной тучей. Паника сжала горло… остановилось дыхание… заволокло мысли. Бежать! Кататься по земле! Просить! Умолять! Плакать! Нет! Не хочу! Не надо!

На дороге, прямо за грузовиком затормозил знакомый джип. Из него выскочил военный, замахал руками, закричал. Петя слышал слова, но никак не мог понять их смысла. Что-то сквозь зубы сказал солдатам сержант, и они опустили свои М-16. И стали смотреть на Петю, как смотрят шакалы на ускользающую добычу – протяжно и угрожающе. Они не слушали приехавшего со Страйкером офицера, который топал, кричал и всё время поправлял съезжавшие с носа очки. Солдаты не слушали, они смотрели на Петю, и лишь сержант, вытянувшись, стоял перед первым лейтенантом Артуро Гутьерресом и заворожённо следил за его рукой, с мизинца которой рассыпал искры бриллиант.

Может быть, сержант думал, как бы ему заполучить этот перстень.

Может быть, и придумал.

И лейтенант Гутьеррес прочёл эту сержантскую придумку на его физиономии.

Лейтенант подскочил к Пете, который восхищённо, глупо улыбаясь, слушал попугайский ор и гам. «Убирайтесь быстрее, вы, идиот, – зло прошипел ему лейтенант. – Вон, за вами машина подошла. Идите же, мне их долго не удержать!»

Но Петя внимал песням попугаев, глупо улыбался и стоял на месте соляным столбом. Наконец из машины вышел Страйкер, крепко взял его за локоть и сильно встряхнул. Петя проснулся. И побежал, не оглядываясь, за Страйкером к джипу. Последним в машину запрыгнул лейтенант, он выглядел взъерошенным и испуганным.

– Подождите! Подождите! А объективы! – Возопил Уин, порываясь выскочить из джипа. – Мак, почему ты не спросил их о моей сумке?

Страйкер молча дёрнул его за плечо, Уин сник и замолчал. То, что им позволили уехать, было четвёртым чудесным звеном в цепочке того дня.

* * *

Петя никогда… Почти никогда… очень редко вспоминал на публике этот случай. Но задумывался часто, подозревая во всём приключившемся некий зашифрованный смысл. И пришёл к выводу, что, если бы он тогда не выдержал, дал волю нахлынувшим вдруг сомнениям, поддался панике, Страйкер обязательно опоздал бы. Всё дело в вере, – так расшифровал он для себя это приключение.

Как прокатиться между шестерёнок

Отъезд из Мексики получился каким-то сумбурным, скомканным и странным. Сначала пришла «верхом» бестолковая телеграмма, в которой заведующему бюро Агентства в Мексике тов. Завадскому П. С. предлагалось сдать дела заместителю и срочно прибыть в Москву. Бестолковой эта телеграмма была уже хотя бы потому, что заместитель тов. Завадского П. С. укатил в отпуск на Родину всего лишь три дня назад и ожидался обратно не раньше, чем через месяц. Кроме того, в телеграмме не содержалось ни намёка на причины такой поспешности.

Петя только развёл руками и принялся ломать голову над этой шарадой. Голова трещала, но шарада не разгадывалась. Конечно, он написал письмо в редакцию, копия – в управление кадров, с просьбой разъяснить ситуацию. Однако ответа не дождался. Несколько раз звонил главному, но всякий раз секретарша Валя сообщала нервным голосом, что Фёдор Бонифатьевич занят срочным совещанием или отсутствует. В управлении кадров шли какие-то пертурбации, все были раздражёнными, издёрганными, злыми и никто ничего толком не знал.

Наконец, Петя понял, что с ним играют в молчанку. Существует такой бюрократический приём – молчать в ответ на запросы, вопросы и беспокойства. Обычно он применяется после закладки свиньи. Чем больше подложенное животное – тем строже режим молчания. Намеченной под свинью жертве нельзя выдать факта и места закладки ни словом, ни жестом, ни интонацией. Вот и молчат со значительным видом.

Осознав себя в игре, Петя плюнул на официальные источники и позвонил редакционному корешу Ваське Солодовникову домой. Тот, возвратившись из Колумбии, уже почти год сидел в Москве, и, естественно, был в курсе происходящих в Агентстве чудес. Впрочем, Васька был бы в курсе и вдали от Москвы – такой характер у человека, ушлый и пронырливый. А на вид и не скажешь – увалень и выпивоха.

– Вась, слышал, меня отзывают? – Прокричал Петя в трубку, даже не поздоровавшись.

– Не ори, связь нормальная, – отозвался тот и замолчал.

– Ну, что думаешь? – Вновь закричал Петя, не выдержав паузы.

– Петь, да не ори ты, Алку разбудишь, мы спим уже… Не знаю… ничего не думаю…

– Да, ладно, спим… В Москве только десять вечера. Пьяные, что ли?

– Какая разница? Ну, поддали слегка. У Алкиной начальницы день Ангела сегодня… Сейчас модно ангелов отмечать…

– Вася, у меня – край. Редакция молчит. Кадры молчат. Все с ума посходили: дела сдавай, а Верёвкин только-только в отпуск уехал… Кому сдавай? Что? Почему? Бред какой-то творится…

– В кадры нового начальника управления назначили, – ещё немного помолчав, заговорил Васька. – Я пытался у него выяснить… и так, и эдак заходил… Бесполезняк. Не ведётся, зараза. Он из этих… Ну, ты понимаешь… Отставной или действующий, неизвестно… Молодой, а глаза оловянные… Как у дохлого судака… И на шестом этаже, у начальства, тоже кавардак… Незнакомых назначают, и не слышали о них никогда… Фигня какая-то готовится, Петя… Не поверишь, жопой чую…

– Вась, а про меня этот твой механизм ничего не прогнозирует?

– Говорю же, не получается у меня с судаком этим… Но не грусти, ты – не один. Они, похоже, всех, кто высунулся, домой возвращают… Сирина из Осло… Андрея Шилкова из Брюсселя… Этот, как его, заспал имя, ну, редактор бюро в Вашингтоне… еще Саньку Перфильева из Манагуа… Тебя вот тоже… Думаю, где-то ты, Петя, прокололся, ребятам не подмахнул… Все вы прокололись…

– Каким ребятам? – Спросил Петя, ошеломлённый новостями.

– Немазано-сухим! С похмелья, что ли? Соображаешь туго. Трудно с тобой. Прими рюмочку и вспоминай, может, сказал где чего неудачно, может, ещё что…

Время было раннее, кофейное, но Петя последовал Васькиному совету: замешал себе коктейль. Выпил. И, удивительное дело, сразу вспомнил.

* * *

После возвращения из Сальвадора весной прошлого года, пристал к нему, приклеился банным листом, якобы, советник посольства Антон Иванович Маклаков. Иначе, Капитан Гастелло, а чаще просто Тоня. Капитаном его прозвали оттого, что Антон Иваныч повторил траекторию последнего полёта лётчика-героя. Разумеется, капитан Гастелло в этом не виноват. Просто картина стремительного маклаковского полёта к земле вдохновила многих, и прозвище прижилось. Особенно в журналистской среде, куда фальшивый советник настырно втирался на правах бывшего коллеги.

Лет пять тому в Вашингтоне случился громкий скандал: Тоня Маклаков, сидевший там под крышей «Литературки», сгорел. Получил зенитным кулаком по фюзеляжу, задымил и резко пошёл вниз. В роли снаряда выступили признания некой околосветской дамы, опубликованные в «Вашингтон пост». Из признаний следовало, что «коварный KGB» Тоня даму завербовал. Но это составило лишь полбеды, или даже четверть её, ибо кто только эту даму не вербовал. И всем было понятно, что готова она вербоваться хоть каждый день. Однако что-то Тоня сделал не так, скорее всего, не удовлетворил он самые горячие и естественные её желания – отказал в прибавке к гонорарам. Дама отомстила по-женски изощрённо: догадываясь, что факт вербовки сам по себе сенсации не произведёт, она обвинила Тоню в сексуальных домогательствах. Тогда в США поправка о sexual harassment ещё не была принята, но общественное мнение уже целиком и полностью стояло на стороне униженных и оскорблённых.

Скандал разразился грандиозный. Общественность бушевала: понаехали русские шпионы, проходу не стало! Заполонили страну – в подземке не протолкнуться! Ещё и американских женщин эксплуатируют, принуждают их к бескорыстной любви! Приблизительно таков был смысл народных американских возмущений. Тоня, оставляя в штатских небесах дымный хвост, шёл к земле и лишь выбирал место, куда бы грохнуться с максимальным уроном для противника. Но его спасли, вынули из горящего самолёта, перебросили на Родину и спрятали глубоко под водой. А через какое-то время он всплыл уже в Мексике в качестве кадрового дипломата. Наши ещё со времён Первой конной привыкли считать любого противника тупым, глупым и малокультурным. Отчего-то они решили, что американцы Тоню в Мексике не узнают. Несмотря на то, что он никаких пластических операций не делал, имени не менял и новой женой не обзаводился. Раздобрел только немного.

Вот этот сбитый лётчик и привязался к Пете, требуя познакомить его с корреспондентом «Ньюсуика» в Мексике Страйкером Мак-Грегори, который здорово помог Пете во время выборов в Сальвадоре, избавив его от фатальных неприятностей. И Петя, благополучно возвратившись в Мехико, поклялся себе поить Страйкера водкой столько, сколько тот захочет. Поэтому и принялся активно зазывать американца в гости. Поить Страйкера в ресторанах часто и много, как хотелось, Петя не мог – жалованье не позволяло. Да и душевнее как-то получается дома. Страйкер долго не соглашался – не было времени. Назначили его большой шишкой – боссом корреспондентской сети журнала во всей Латинской Америке. Дел у него прибавилось и забот. Кроме того, для американца приглашение в дом – верх интима, за которым следует только постель. Словом, в гости Страйкер не торопился.

А вот Тоня наседал. И ведь не откажешь ему так, чтобы отвязался: заместителем резидента служил в Мексике Антон Иванович Маклаков. То есть, имел полномочия нагадить густо, на всю жизнь, может, ещё и детям хватило бы утираться. Петя часто жалел тогда, что не постигла Тоню в США героическая участь легендарного капитана. Но реально ничего поделать с этой напастью не мог. Перестал напоминать Страйкеру о приглашении; вообще, старался реже попадаться тому на глаза. Ну, американец и решил, что Петя смертельно обиделся, а потому выкроил, наконец, пару часов для визита. Позвонил, договорились назавтра вечером.

А назавтра утром в бюро Агентства заявился Тоня собственной персоной. Петя всё понял, как только увидел его. Понял и расстроился неимоверно. Прямо сдулся весь.

– Пётр Сергеич, здравствуй, дорогой! – Радушно, тепло, почти по-родственному воскликнул Тоня, входя в кабинет.

Упитанное, ясноглазое лицо его, украшенное поверху пучком мелкокудрявых блондинистых волос, излучало приветливость и дружеское, сердечное расположение.

– Ехал тут мимо, понимаешь, и подумал, дайка, загляну, проведаю, как там наше золотое перо поживает, – продолжал он всё так же радостно, оптимистично, на подъёме.

– Очень приятно, Антон Иваныч, – вяло промямлил Петя. – Чай, кофе, коку со льдом?

– Кофейку, кофейку, Пётр Сергеич! По-нашему, по-латиноамерикански!

Пете было доподлинно известно, что Мексику Антон Иванович ненавидел. И своих чувств на территории посольства не скрывал. Считал эту страну отстойным болотом, краем света, своё пребывание в ней – ссылкой, а с мексиканцами общался через силу: брезговал. Да и с испанским у него были серьёзные проблемы.

– Селия, два кофе! – Распорядился Петя в селектор.

В кабинете повисло молчание. К счастью, пожилая секретарша Селия, женщина строгая и основательная, словно почувствовав через стену напряжённость ситуации, на этот раз варить свой фирменный напиток не стала, а быстренько развела растворимый.

– Ну, что, Пётр Сергеич, гостя сегодня принимаете, – не вопрошая, а утверждая, произнёс Антон Иванович, дождавшись, пока Селия выплывет за дверь.

– Да, так… как бы сказать… в общем… – без энтузиазма ответил Петя.

– А если ещё один едок подойдёт, не накладно будет? Ха-ха-ха, шучу! Принесу бутылочку, икорки там, балычка, то-сё… Не волнуйся, стол мы с тобой оформим роскошный… Гость наш вовек не забудет!

– Дык, это… предупредить… и вообще… – продолжал сопротивляться Петя.

– Зачем предупреждать? Вовсе и не нужно никого предупреждать! Заглянул друг на огонёк, просто, без приглашения, поболтать, водочки выпить, балычка поесть… Что, разве так не бывает?

– Он – американец. У них по-другому! – Закусил удила Петя.

– Правильно, правильно, Пётр Сергеич, расскажи мне, как в Америке принято! А то я там почти четыре года не жил и пятьсот раз туда не ездил! Не знаю, серый человек! – Тоня рассердился. Надулся и покраснел.

Петя сник, почувствовал себя мелкой сошкой, которая мешает большому и настоящему делу.

– Вы на шесть с ним условились, – решительно продолжил Антон Иванович, профессионально распорядившись Петиным смущением. – Я подойду в шесть пятнадцать. Именно, как договорились: шёл-шёл, и зашёл… на огонёк…

– Что же, на огонёк и с балычком? Не вяжется как-то…

– Ты, Пётр Сергеич, если не хочешь, чтобы я приходил, так и скажи! – Повысив голос до лёгкого металлического звона и убрав из него всё прежнее радушие и братство, произнёс Антон Иванович. – Продукты я жене твоей заранее передам… комендант из посольства часов в пять заедет, привезёт…Всё там будет нарезано и подготовлено, останется только по вазочкам и тарелкам разложить, да на стол поставить. Сможет она?

Петя утвердительно кивнул.

– Вот и замечательно! Вот и хорошо! – Вновь тепло и проникновенно сказал Антон Иванович.

С тем и вышел, тихо притворив за собой дверь.

Вечером всё прошло ужасно. Петя был скован, нервничал в ожидании визита Тони и никак не мог войти в разговор – вопросы понимал не сразу, отвечал невпопад. Страйкер даже поинтересовался, всё ли у него в порядке.

– Да всё о’кэй – уверил Петя, напряжённо вслушиваясь в шумы на лестнице. – Голова немного того… побаливает… Давай выпьем пока…

Жена, напротив, суетилась, сосредоточенно бегала туда-сюда, напоминая курицу, удачно разрешившуюся от бремени. Но при этом старалась подольше задержаться на кухне. Петя чувствовал себя брошенным и злился.

Маклаков заявился, как и обещал, в начале седьмого. Выглядел он сногсшибательно – клубный пиджак, натуральный шёлковый галстук и лакированные ботинки. Блондинистые кудряшки напомажены пахучим и расчёсаны на косой пробор. Тоня сиял феерически и ярко, как сельский кооператор, приглашённый на закрытую вечеринку в Кремль.

В дверях он вручил пышный, почти свадебный букет Петиной жене, похлопал по плечу самого Петю и зачем-то подмигнул Страйкеру. Ситуация с каждой минутой становилась всё более дикой; Пете ужасно захотелось лягаться, вообще, учудить чего-нибудь неприличое, выпадающее из ряда вон – нажраться вдрызг, к примеру, и поскандалить, покуражиться. Он уже и начал было частить, наливая и опрокидывая, но бдительный Тоня незаметно убрал от него выпивку и принялся говорить, не закрывая рта. Петя сник.

Анекдоты про Брежнева, советскую власть и Фиделя Кастро Маклаков затравил после первой же рюмки, и травил без остановок весь вечер. В перерывах между анекдотами он вспоминал своё журналистское прошлое в Вашингтоне, постоянно пытаясь втянуть в эти мемуары американца. Выглядело это удивительно однообразно:

– Мой приятель Джон Смит из «Кроникл», вы, наверняка, его знаете, Страйкер…

Тут Тоня делал выжидательную паузу. Мак-Грегори кивал и мычал неопределённо. Тоня продолжал:

– Так вот, приятель мой Джон Смит из «Кроникл» говорит: «Конечно, ты очень известный журналист у себя в стране, друг Энтони, однако я не могу с тобой согласиться…»

За Джоном Смитом следовал Йен Блумер из «… Пост», затем Питер Грин из «…Дейли», Пол Яблонски из «… Сан» и так далее. И все они, как один, признавали высокие заслуги друга Энтони в журналистике, но постоянно в чём-то ему перечили. Однако неизменно оказывались посрамлёнными железными аргументами в пользу идеологических, политических, экономических, нравственных и, вообще, преимуществ социализма.

В какой-то момент, достаточно быстро, Страйкер всё понял. Нет, с точки зрения внешних приличий, Тоня держался безупречно. Перманентно улыбался, очень ловко обходился со столовыми приборами, развлекал компанию разговором – Петя-то всё больше отмалчивался, склонившись над своей тарелкой, а Петина жена пропадала на кухне, – провозглашал тосты… Опять же, анекдоты в лицах рассказывал… Где-нибудь в московском или ленинградском застолье Тоне цены бы не было… Но Страйкер всё понял, торопливо откланялся и ушёл.

Может, конечно, Страйкер тоже был из этих – быстро он как-то разобрался в происходящем, профессионально. Наивно полагать, будто у них секретные агенты журналистскую крышу не используют. Петя отлично знал: используют, ещё как используют. Но тогда этот вопрос его не волновал. Наплевать ему было, из этих Страйкер или не из этих. Мак-Грегори Петю из такой ж… вытянул, что, будь он хоть директором ЦРУ, и тогда ничего, кроме благодарности и симпатии, Петя к нему не испытывал бы.

Разумеется, Страйкер общаться с Петей перестал. Дежурное «как дела?» при встречах на пресс-конференциях и брифингах. После каждой такой встречи, Петя ходил как человек, столкнувшийся с рассерженным верблюдом.

А примерно через месяц Тоня Маклаков ухватил Петю за локоть в посольском саду и заговорщическим шёпотом спросил: «Ну, как там наш американец поживает? Думаю, пора ещё одну вечеринку организовать. Здесь за городом, по дороге на Куэрнаваку, есть один ресторанчик неплохой… Я приглашаю…»

Тут Петю и взорвало. В мозгу закипел процесс образования малых планет. Тьма чередовалась со вспышками света. Соображал в таком тарараме Петя плохо, но остановиться пробовал. Не получилось. Тормозной путь оказался длинным – в несколько парсеков. И Петя успел-таки проговорить Маклакову всё, что думал по его поводу.

Маклаков общаться с Петей тоже перестал. Даже формально не здоровался при встречах. Лишь смотрел в его сторону неистовым взглядом впавшего в буйство племенного быка. Ненавидел, однако, молча, без срывов и скандалов – сдержанно, как учили.

* * *

Именно эти, передаваемые буйным глазом тавропослания, и вспомнил Петя, приняв, по совету Солодовникова, первый коктейль. И уж потом, продолжая оживлять память, размотал весь клубок. Вот кто, оказывается, устроил ему внеплановый отъезд на Родину! Без сомнения – Тоня, кому же ещё? Особенно, если учесть пышный хвост осложнений с конторой, тянувшийся за Петей с докомандировочных времён.

Тогда они прижали его из-за Татьяны, испугав до смерти. Перед самой командировкой в Мексику случился у него сногсшибательный роман с далеко идущими последствиями, прервавшийся, однако, неожиданно и болезненно… Впрочем, тот роман – сюжет для отдельного повествования. Сейчас они ему просто вплели в строку и это лыко.

Отзывают по совокупности, понял Петя, за нелояльность. Ну, и ладно! Подумаешь! Сейчас ведь не 37-й, сейчас – перестройка и гласность!

– Если совсем насядут, я им такой скандал учиню! – Храбрился Петя. – В «Московских новостях» опубликую или в «Литературке», а, может, и в «Огоньке»! Не обрадуются!

Петя подбадривал себя, но в глубине души чувствовал неуверенность и страх. Вечный невыезд вставал перед ним разведённым мостом, асфальтовой стеной до небес и разверзал пропасть между прошлым и настоящим. Вечный невыезд – кошмар советской внешнеполитической и международной номенклатуры – превращал жизнь в первозданный хаос. Всё достигнутое раньше, все карьерные вехи, все жизненные ориентиры, все цели выскакивали из своих гнёзд и летели в тартарары, в бездонное пространство, открытое мостом. На серой, обтёртой миллионами подошв, заплёванной стене, вздыбившейся перед Петиным носом, проявлялась гигантская надпись: «Как жить дальше?» и стекала вниз чёрными, битумными потёками.

За непечатные оскорбления в адрес заместителя резидента; за отсутствие горячего желания к сотрудничеству; иными словами, за несознательность и незрелость, запрут его в клетке невыезда навсегда. Ясно, как Божий день! Старое, естественно, тоже припомнят. Там, за «Детским миром», не прощают и не забывают – не песочница с куличиками.

Секретный код на папке с личным делом, означавший бессрочный отказ в пересечении границы, одновременно накладывал и запрет на профессию. Журналист-международник должен ездить зарубеж, общаться с ненашими, изучать их мир и устройство мозгов. Лишённый такой возможности, он, как правило, перестаёт быть профессионалом. Правда, есть ещё творческий метод Жюля Верна, который, не выходя из кабинета, писал романы о путешествиях по свету. Но дело-то вовсе не в том, ездит – не ездит. Это вопрос, скорее, финансовый, вопрос благосостояния, благополучия, квалификации. Код на личном деле означал, прежде всего, утрату человеком доверия властей, перевод его в разряд неблагонадёжных. Существовала в императорской России такая категория подданных.

И никуда не делась. Терминологическое название только поменяла. Теперь она определялась термином «невыездной». Попавшему в эту категорию нечего было делать на передовой идеологического фронта – в Агентстве. Вдруг перейдёт к противнику! И случалось действительно переходили. Поэтому журналистов, получивших бессрочный невыезд, из Агентства убирали. Чаще всего, с «волчьим билетом», который захлопывал перед ними редакционные двери даже заводских многотиражек. Люди ломались, пропадали в туманах забвения. Выдерживали немногие.

Витя Потапов работал у них в редакции с доисторических времён. Когда Петя только появился в Агентстве, Витя уже считался ветераном. И все эти годы он никуда не ездил и выше старшего редактора в звании не поднялся. Скромный чин поручика был смешон в сочетании с Витиными сединами, опытом и знаниями. Но в редакции понимали, что и эти маленькие звёздочки на потускневших от времени эполетах Витя носит из милости.

Погорел он в своей первой долгосрочке. Сломался на мелкобуржуазных соблазнах и полной потере бдительности.

Трудился себе Витя Потапов в Нью-Йорке, и всё у него было в шоколаде. Да не в простом шоколаде. Не в «Алёнке» какой-нибудь. В натуральном, высшей пробы – швейцарском или, на худой конец, бельгийском. До Нью-Йорка обитал Витя в номенклатурном доме на Кутузовском с юной женой, которая воспитывалась в другом номенклатурном доме, через дорогу. Эта жилищная роскошь досталась ему по наследству от родителя, проходившего по табели о рангах ЦК. Правда, Потапов-старший ушёл рано, Витя тогда едва-едва оперился, едва начал работать в Агентстве и успел съездить лишь на стажировку в Штаты. Поэтому опекать его принялся дядя, брат отца, – тоже ничего себе товарищ, статский генерал рангом, может быть, даже и повыше республиканского министра. Или вровень. Ну, и тесть, конечно, помогал, но сдержанно. Тесть не был от Вити в восторге. Однако в Штаты Витя попал. В большое и славное многими информационными подвигами и скандалами бюро в Нью-Йорке отправили Витю служить Родине. Встал он на столбовую дорогу в светлое будущее, оставалось только катить и катить вперёд. Даже рулить особо не нужно – асфальт сам приведёт. Такие в нём импульсы предусмотрены: раз попал на это шоссе и нос держишь в нужном направлении, значит, доедешь. Главное, на дорожном полотне удержаться.

Но встречаются же люди со странными характерами! Беспокойные, суетливые – всё им надо посмотреть, понюхать, пощупать. Не сидится в установленных рамках. Рвутся куда-то, часто и сами не знают, куда. Если и благополучны они, то состояние это у них зыбкое, неуверенное, легко обрушающееся. Витя был из таких, неусидчивых. Дядя за ним эту слабину знал, и строго-настрого предупреждал перед командировкой. Витя, не желая дядю подводить, держался. Очень долго – целый год. Из последних сил держался в тяжёлых, помпезных, украшенных лепниной и позолотой рамах советских моральных устоев.

Но, понятное дело, сорвался. Сбила его с панталыка, разумеется, женщина. Необыкновенной красоты негритянка метко подмигнула Вите на Манхэттене. Естественно, тормознул он… А кто бы не тормознул перед подобным совершенством? Посадил Витя эту красоту неписаную в агентский «линкольн», и повезла она его к чёрту на кулички, на север куда-то, в Бронксвилл. Больше Витя ничего вспомнить не мог. Пропал он и обнаружился лишь на третий день с больной головой, относительно здоровый, но сильно помятый, без денег, документов и машины. Где гулял два дня и чем занимался, неизвестно. Самое обидное, не помнил Витя, как там было у него с темнокожей красавицей; случилось то самое? или успела она напоить его отравой раньше…

Дальше события развивались по накатанному сценарию. Ускоренное, в двадцать четыре часа, возвращение к родным пенатам; закрытые собрания, партийное и профсоюзное; персональное дело, негодование общественности и партбилет на стол… Развод с номенклатурной женой, позорное увольнение с волчьей записью в трудовой книжке. Но тут спас дядя, крякнув, поднатужившись, остановил колесо Фортуны, грозившее окончательно подмять под себя Витю. Из Агентства его не выгнали – понизили в должности и проставили секретный код на папке с личным делом.

Шансы у него ещё оставались. Раз не выгнали, то лет через десять, могли бы и выпустить куда-нибудь в Боливию. Однако Витя обиделся и залетел в обыденный житейский абсурд, в заколдованный круг. Начал Витя пить с горя. Втянулся. Горе, натурально, стало расти в размерах по причине запоев. Тогда он зачастил и увеличил периоды пребывания в штопоре. Исключительно, чтобы справиться с разбухающим, как тесто на опаре, горем-бедой. С каждым новым витком, возможность прощения отодвигалась вместе с карьерным горизонтом. Витя махнул рукой, перестал даже смотреть в ту сторону и презрительно называл успешных коллег, и Петю тоже, карьеристами.

В модели Вити Потапова рассмотрел Петя теперь собственную судьбу. Без дяди. Не было у него дяди-генерала.

В офис в тот день Петя не пошёл. Сидел дома, думал, прикидывал, вертел ситуацию по-разному. Наприкидывал почти на дюжину коктейлей. Однако ничего стоящего так в голову и не пришло. Откровение озарило ближе к полуночи, когда всё запуталось неимоверно, мозги не работали, и хотелось только ругаться. Решил Петя максимально тянуть время, чтобы страсти успели остыть и осесть. Благо и дела сдавать некому оказалось – забыли они там, что заместитель Петин в отпуск укатил. Конечно, не Бог весть, какое изящное решение, но ничего более оригинального Петя придумать так и не смог.

В Москву звонить он прекратил и начальство больше не теребил. Затаился, как премудрый пескарь под камнем. Даже в посольстве стал появляться ещё реже, чем обычно, чтобы и там его разыскать не смогли.

В обыденной жизни заходить в посольство было принято не реже, чем через день. Никто, конечно, жёстких правил не устанавливал, и ни один приказ не обязывал руководителей совзагранучреждений посещать раз в два дня островок советской земли в чужом и безбрежном буржуазном море. Но так было принято. Надо зайти, показаться, заглянуть в кабинеты, перекинуться парой слов, расписаться в канцелярии об ознакомлении с очередным распоряжением… Надо быть своим, простым, скромным и обязательно ностальгирующим. Советские фильмы смотреть в актовом зале по субботам тоже надо, а по воскресеньям играть в волейбол на спортплощадке.

Ничего этого Петя не любил. График посещений нарушал постоянно, в волейбол не играл, пиво в компании после спорта не потреблял, шедевры родного кинематографа смотрел редко, чем и заслужил мнение «гордый больно и, ваще, выёживается». Посольская общественность посматривала на него отчуждённо и холодно.

Но Петя выносил эту холодность спокойно. Детей крестить он с посольской общественностью не собирался, да и не предвиделось никаких совместных крестин в ближайшем будущем. Поэтому, плюнув на дипломатические приличия, Петя быстро собрался, подхватил жену и двух своих близнецов, и рванул из Мехико к морю. Вернее, к океану – сначала в Акапулько, потом в Канкун. Отношения с посольством он оформил, просто позвонив дежурному дипломату: командировка по стране, дней на десять, может, и больше. Как получится.

Надо же было погулять напоследок. Когда ещё появится возможность взглянуть на эти аквамариновые воды и белые пески, на затерянные в джунглях древние города майя и храмы, возведённые конкистадорами. Так Петя провёл два с лишним месяца – в поездках, в закупке сувениров, в прощальных встречах с друзьями. Потом помахал рукой из-за паспортного контроля Хорхе, Луису, Хакобо и ещё дюжине провожающих, погрузился с бесчисленными коробками и баулами в самолёт и полетел на Родину.

Ничего хорошего от встречи с ней Петя не ждал.

Зачем тогда летел? Да он и сам не смог бы, наверное, чётко и исчерпывающе ответить на этот вопрос. И аргументы в пользу не лететь явно перевешивали, особенно, если подойти к делу без эмоций. Но вот, летел. И, заметьте, по убеждению. Били ещё в толще глубинных вод Петиной души незаметные глазу, но ощутимо горячие, ключи романтизма, заставляя его совершать иногда поступки странные, необъяснимые, с точки зрения трезвого мышления и практического подхода к обстоятельствам. Сейчас он возвращался в Москву к серьёзным неприятностям, к руинам прежней жизни, к мрачным перспективам, исходя из давнего и твёрдого своего убеждения: «человек должен жить дома». Петя возвращался домой – там пенаты, там родные могилы, там дым Отечества, вовсе не сладкий и не очень приятный, зато привычный с детства.

Романтизм – романтизмом, но и подстраховаться Петя успел, не только погулять вдоволь. Подписал он контракт с весьма престижным в Латинской Америке общественно-политическим еженедельником. Вручили ему в редакции журнала аккредитационные письма собственного корреспондента по СССР и Восточной Европе с корпунктом в Москве. Конечно, такая позиция делала Петю совершенно независимым от Агентства и «волчьего билета», который ему непременно выпишут. Но вопрос, захочет ли департамент информации и печати МИДа эти письма принять, признать Петино право на аккредитацию в качестве иностранного корреспондента, оставался открытым.

«Поживём – увидим», – умиротворённо подумал Петя и заказал у стюардессы двойной виски со льдом: он решил использовать привилегии первого класса по максимуму. Агентство оплачивало своей номенклатуре первый класс и дополнительный вес при перелётах. К Гаване он подлетал уже в отличном настроении. И то правда, надо пользоваться, пока есть возможность. Кто знает, придётся ли ещё когда-нибудь попутешествовать в первом классе? И ведь как в воду глядел!

* * *

Самолёт, доставивший Петю с семьёй из той жизни в эту, коснулся взлётно-посадочной полосы Шереметьево-2 вечером 17 августа 1991 года. В субботу.

До дома добрались удивительно быстро – и у ленты транспортёра, и на паспортном контроле, и на таможне проходили, не задерживаясь. Дома ждала смешанная толпа родственников Пети и его жены, накрытый стол и расстроенное лицо младшей сестры отца, тётушки Зинаиды, которая иногда помогала Пете по хозяйству после смерти родителей. «Петенька, сынок, ты уж прости… И встретить-то нечем… стол бедноватый получился! – Жалостным голосом говорила тётушка, растроганная видом Петиного семейства. – В магазинах ведь нет ничего. Пустые полки. Сок только берёзовый стоит. И достать, особенно ничего не достанешь…»

Переживший время тотального дефицита за рубежом, Петя плохо себе представлял, как это – ничего нет… Так же не бывает, чтобы совсем ничего… Конечно, он слышал о карточках, о проблемах с продовольствием, но в пустые полки не верил. Зато жена его всё себе вполне живо представляла и потому прихватила из Мехико целую кучу консервов, приправ, сухих и мягких тортилий и всякой прочей экзотики. Застолье удалось. Потом, естественно, началась церемония вручения даров родственникам… Потом все разошлись, и тётушка Зинаида долго рассказывала о житье-бытье, кто из детей куда поступил или поступает, кто чем болеет, кто жив, а кого уже и Бог прибрал, озаботился… В воскресенье они распаковывали вещи – Петя таскал на помойку коробки, жена раскладывала всё по шкафам, близнецы разочарованно щёлкали пультом телевизора, который показывал только четыре канала… Семья встраивалась обратно, в прежнюю жизнь.

В понедельник рано утром, часов в шесть с минутами, Петю разбудил телефонный звонок. Длинный, гадина, как товарный состав… Нескончаемый, как сирена воздушной тревоги…

Ну, что ж он не замолкнет-то, а?

Шмякнуть аппарат об пол?

Но цивилизационные начала одержали верх, Петя продрал глаза и взял трубку.

Оттуда донёсся резкий, высокий голос Лусии Луна, заведующей международным отделом Журнала, где теперь Петя работал корреспондентом, его новой шефини:

– Педро, что у вас там происходит? – Очень нервно орала в трубку Лусия.

– Ола, Лусия! – Прокашлявшись, ответил Петя. – А что происходит?

– Это я тебя спрашиваю, что там у вас в России происходит?

– Сейчас…

Петя дотянулся до пульта и включил телевизор. Передавали «Лебединое озеро». По всем каналам.

Петя начал просыпаться. Почти проснулся.

Вяло заворочалось в голове: Чайковский на ТВ в ритуальном наборе… «Лебединым» обычно скорбят, иногда ещё Первым концертом…

Стало быть, что?… Стало быть…

Помер кто-то, сообразил, наконец, Петя.

– Лусия, спокойно, – хрипло проговорил он. – Кажется, в первом ряду опять кого-то накрыло…

– Как накрыло? Землетрясением? – Лусия заметно злилась. Чёртова перфекционистка Лусия. Всегда ей всё не так! Ну, рань ещё несусветная в Москве! Половина седьмого утра!

– Нет, просто умер кто-то… не знаю пока, кто… У нас рано ещё… Не волнуйся, всё разузнаю, позвоню.

– Завтра мы сдаём номер. Даю тебе времени до полудня… До вашего полудня… Мне нужно семьсот слов. Но не больше тысячи. Если у вас действительно новость, снимаю первый материал и ставлю тебя разворотом. Даже дам ещё две полосы… Би-би-си передаёт… Странное передаёт… Будто в Москве мятеж против Горби… Революция… Давай, Педро!

Наскоро заглотнув кофе, он выбежал на улицу. Вокруг – никакой паники, никакого особого возбуждения.

Всё спокойно. Всё, как всегда. Народ ещё в отпусках, поэтому людей мало. Буднично и деловито спешат к метро. Лица, правда, хмурые и помятые. А какими быть им с утра в понедельник? Вон, даже в быстрых очередях у газетных киосков не ругаются. Спокойно стоят, позёвывают.

Вот вам и революция! Ха-ха, бред какой! В Советском Союзе революция? Да ни в жизнь!

Паники не наблюдалось. Ни намёка на панику. Петя утвердился в догадке о смерти текущего вождя. Подумал: «Заскочить надо бы в пресс-центр МИДа, разжиться официальной биографией».

Только на выходе из кольцевой «Парк культуры», на эскалаторе, пролетела первая ласточка. По встречной ленте сломя голову нёсся вниз встрёпанный парень и пронзительно вопил: «Граждане! На улицах танки!»

«Сумасшедших в Москве теперь как в Нью-Йорке, наверное,» – отметил про себя Петя. Усмехнулся. Подумал злорадно: «Похоже, наконец, догнали Америку. Хоть по числу психов»…

Потом Петя заметил, что лица ехавших вниз по эскалатору были смущённо-встревоженными… Растерянными… Беспомощными… Некоторые улыбались… Невесело улыбались… Криво как-то, вроде прощения просили.

Стало ему немного не по себе.

А совсем нехорошо сделалось, когда вышел он из метро и увидел танки. Настоящие, подлинные танки. С гвардейскими значками на зелёных приземистых башнях. Значки эти умиляли: сверкали под солнцем красно-бело-золотым, как на параде.

Зачем они здесь?

Зачем танки-то сюда?

Оцепление? Прощание с телом?

Уже хоронят, что ли? Когда ж он умер? если уже хоронят?

Танки стояли на противоположной стороне Садового кольца, вытянувшись цепочкой у тротуара вдоль белых коробок Провиантских складов, вдоль серой громады Агентства и дальше вверх, теряясь где-то на Смоленке. Около танков бродили солдатики с автоматами за плечом.

Вдоль зелёной брони, разогнавшись на уклоне Крымского моста, проносились машины. Троллейбусы объезжали стальную цепь, выгнув рога почти под прямым углом. По тротуарам мельтешил пёстренький, одетый в летние цвета негустой людской поток.

Привычное стремление обыденной жизни, обтекающей танковую броню в центре Москвы, навевало мысль об артхаузном кино. О Микеланджело Антониони с его сюрреализмом…

«Да и впрямь, чудны дела Твои! Танки в Москве по понедельникам! А что по средам и пятницам?» – Думал Петя в тускло освещённом переходе под широкой лентой Садового кольца. Отстранённо и неконкретно думал.

Первым, кого он увидел, поднявшись наверх, был Володя Кириллов. Недавно сделавшийся телезвездой, сумевший раскрутить программу западного формата, он был неуместен у танков так же, как неуместны были танки у Крымского моста. Вся эта картина смотрелась диковато. Действительно, сюр…

Когда-то Петя делил с Кирилловым один кабинет в Агентстве. Вопреки традиции, звёздный путь не особенно отразился на его характере – он и в славе оставался доброжелательным, спокойным, интеллигентным парнем, каким знал его Петя.

Кириллов с микрофоном в руке и с ассистенткой за спиной бродил у танков. Солдатики стеснялись вопросов, микрофона и самого Кириллова. Они непрерывно оглядывались друг на друга, словно искали одобрения, губы их растягивались в идиотские ухмылки, глаза стекленели. Они постоянно переспрашивали и говорили непонятно – усилием воли солдатики глотали матерщину, и оставались в их речах одни междометия…

Где-то сбоку от микрофона перебегал, приседал и целился в визор оператор с камерой на плече. Ассистентка была по-телевизионному ярка и красива. Кириллов всегда выбирал роскошных напарниц. Эстетствовал.

Сегодня, однако, ему не везло. Не складывалось у него что-то. Куража, может, ему сегодня не хватало… Может, похмелье… Или просто так… Бывает, не идёт – и всё! Хоть тресни! Хоть умри, а работа делаться не хочет! Не вытанцовывается…

Даже издали было заметно, как страдает Кириллов. Как не нравится ему бродить с микрофоном, ассистенткой и оператором между танков и приставать к солдатам с вопросами, которые они то ли не хотели, то ли не могли понять. Было очевидно, что чёткого сценария будущей программы у Кириллова нет. Ощущались в скучном и раздражённом его лице, в нервной походке, во всём его облике растерянность и неуверенность в том деле, которым он занимался у Провиантских складов.

– Вы знаете, зачем вы здесь? Зачем вошли в Москву? – Спрашивал Кириллов, поднося микрофон под нос очередному солдатику.

Тот испуганно отстранялся, оглядывался, хихикал, пожимал плечами. Немедленно набегали другие солдатики… Гоготали, матерились, задирали друг друга… Слегка озверевшие от казарменного безбабья заигрывали с ассистенткой… И, конечно, со смаком раздевали её глазом. Оператор орал на них строевым басом, но помогало это плохо. Оторвать их от этих игрищ мог только ядерный удар средней мощности.

– Да мы-то чё? Нам это, приказали… Как его… выдвигаться. Мы и это, выдвинулись… Стоим, вот, ждём… Больше, вроде, ничо не говорили… – ответствовал очередной солдатик.

История повторялась с каждым рядовым и сержантом. Офицеры при приближении Кириллова прятались в башнях, захлопывая за собой люки.

Наконец, Володя не выдержал – перестал быть интеллигентом:

– В людей стрелять будешь, если прикажут? – Рявкнул он на молоденького, низкорослого и худенького солдата – ротного заморыша. Тот вытянулся перед Кирилловым по стойке «смирно», задрожал подбородком и выкатил глаза, из которых вдруг полились слёзы.

«Тьфу, ты!» – С досадой сплюнул Кириллов; махнул оператору, чтобы выключил камеру, и закурил. Ассистентка стояла рядом, краснея под откровенными взглядами солдат.

Тут уж и офицеры повысовывались из танковых люков – посмотреть. У них, хоть и не казарма, но быт, всё равно, военный, суровый, утончённую дамскую красоту отторгающий. Поэтому как же не поглазеть на фифу с экрана.

К солдатам подходили прохожие, совали сигареты, говорили что-то, размахивая руками…

Антракт в фойе театра абсурда…

– О, Петька, привет! – Воскликнул Кириллов, заметив Петю, стоявшего несколько поодаль, чтобы не попасть в кадр. – А ты что здесь делаешь? Ты разве не в Мексике сидишь?

– Приехал позавчера… Привет, Володя! Что творится-то? ты не в курсе?

– Толком ничего не знаю… Да, никто сейчас толком ничего не знает. ГКЧП… Государственный комитет по чрезвычайному положению… Горбачёв, якобы, резко заболел. Управлять не может… Сидит в Крыму… Обязанности президента взялся исполнять Гена Янаев, вице… По конституции, вроде бы, всё правильно…

Петя помотал головой.

– Ну, хорошо, а чрезвычайное положение-то причём? – Спросил с вызовом. Словно это Кириллов взял и объявил ЧП по Союзу. – Зачем оно понадобилось, если всё по закону? И танки в Москве? Всегда у нас как-то всё через это…

– Вот именно, – мрачно согласился Кириллов. – Только я думаю, всё, как раз, и не по закону. Горбачёв не болен, а отстранён. В Крыму он сидит под арестом или под стражей. А у нас происходит государственный переворот…

– Да ладно, Володька, брось… Мы разве Чили? Где это ты среди наших Пиночета видел…

– Это ты верно: нет у нас Пиночетов. По счастью… Потому ничего у них с переворотом, скорее всего, и не выйдет… Только кровь зря могут пустить…

Кириллов вновь закурил, подумал, сосредоточенно рассматривая кончик сигареты.

– Когда, говоришь, ты приехал? Позавчера? – Уточнил он. – Значит, и виза у тебя ещё действует, и загранпаспорт на руках, и валюта есть… накопил ведь? Слушай, Петя, дуй-ка ты обратно! Прямо сейчас! Бери семейство в охапку – и в Шереметьево! На первом же самолёте обратно, в страну ацтеков. Не поскупись на билеты. Была бы у меня открытая виза, хоть в Монголию… Неизвестно, чем вся эта катавасия кончится… Традиции у нас крепкие…

Потом они распрощались, и Володя с микрофоном, красивой ассистенткой и оператором опять пошёл вдоль танкового ряда.

Петя отправился в Агентство. Настроение упало на асфальт и поволоклось за ним следом, как старая и больная такса.

В управлении кадров знакомый инспектор, пряча глаза, не стал ничего объяснять, а сразу же повёл Петю к начальству. Положенное время его выдерживали в приёмной, затем надменная, безликая секретарша кивнула на дверь, и Петя, незаметно выдохнув, вошёл. Встретил его молодой, модно одетый, спортивный, подтянутый, с холодным рыбьим взглядом.

«Тот самый, о котором Васька Солодовников говорил», – догадался Петя, застыв у двери.

Рыбоглазый небрежно показал рукой на кресло у журнального столика. Сам, аккуратно подтянув брюки, уселся напротив, выжидательно уставившись в Петину переносицу. Молчал.

Петя тоже не торопился начинать, хотя молчанка эта его угнетала.

– Мельников… Александр Иванович… начальник управления кадров, – нарушил, наконец, гнетущую тишину хозяин кабинета. – Вы, Пётр Сергеевич, можете не представляться. Вы – личность известная, не то, что мы, грешные…

– Прекрасно, – бодро отозвался Петя. – Тогда мне хотелось бы знать, в чём, собственно, дело? Что за срочность была меня отзывать? Что за таинственность?

Он решил обойтись без политесов, сразу приступить к делу, перейти в наступление.

Мельников, выслушав, кивнул и скучно посмотрел в окно, потом так же скучно взглянул на Петю.

– Танки… – сказал он.

– Танки… – подтвердил Петя.

– Нам не нравятся космополиты, Пётр Сергеевич… Мы считаем, что люди несознательные, не способные отличить друга от врага не должны представлять нашу страну и наше Агентство за рубежом, – медленно и устало, будто бы в сотый раз, проговорил Александр Иванович и ущипнул разгладившуюся брючную стрелку на колене. – Поэтому мы вас и отозвали, Пётр Сергеевич, – уж больно вы тепло, по-дружески прямо, с нашими идеологическими противниками общаетесь… И не только с идеологическими… Отсюда и срочность: опасения у нас возникли, как бы вы там чего более масштабного не натворили по слепоте вашей и неразумности… Но вы и при отъезде проявили легкомыслие и недисциплированность: только через два с лишним месяца соизволили прибыть!

– Но ведь некому было сдать дела… – попытался аргументировать Петя.

– Даже и слушать ничего подобного не желаю! – Оборвал его Мельников. – Надо было сформировать посольскую комиссию, сдать ей дела, и приехать в указанные сроки!

– Ну вот и дали бы мне указание так поступить! – Разозлился Петя.

– Вы взрослый человек, Пётр Сергеевич. Судьбу себе сами выбираете. Так что давайте не спорить. Да и бесполезно это… – Мельников задержал на Пете холодный взгляд своих студенистых буркал. Тот поёжился, ощутив на лице липкий холод. Словно обтёрли его замороженной медузой.

– Что бесполезно? – Спросил Петя. Просто, чтобы потянуть время, переварить и слова Мельникова, и взгляд его заиндевелый.

– Спорить и оправдываться бесполезно, Пётр Сергеевич. Вы уволены. С неприятной формулировкой уволены. Прочтёте потом. В приказе. Он на подписи у председателя правления. Расчёт, трудовая книжка и прочие формальности завтра – послезавтра. Как подпишет председатель приказ, так сразу…

Мельников победоносно и выжидающе уставился на Петю: «Ну, что скажешь, известный журналист и гордость Агентства?»

– Формулировочка у вас неполная получилась, Александр Иванович, – сказал Петя, поднимаясь. – Хромает формулировочка…

– Это в какой же части? – Ехидно поинтересовался Мельников.

– А в части «космополита». Определения «безродный» не хватает. Лаврентий Павлович Берия «безродных космополитов» в лагерную пыль растирал. Чётко и ясно. Литая формула. А у вас как-то аморфно, размазано как-то. Учиться вам надо у мастеров жанра, Александр Иванович!

Мельников криво ухмыльнулся, обнажив острый, ближе к десне пожелтевший клык.

– Учту, – тихо пообещал он. – И это тоже учту…

Вышел Петя из стен родного Агентства потерянным, обескураженным, испуганным. Настроение уже даже и не волочилось больной таксой, а просто валялось на асфальте, задрав лапы. Умирало. Кончалось. Отходило в муках.

В редакцию Петя заходить не стал, хотя было принято испокон века – зайти, презентовать ребятам сувениры, слегка выпить, поболтать… Но видеть никого не хотелось. Даже думать о случившемся не хотелось. И подавно не хотелось что-то объяснять, в чём-то оправдываться, рассказывать всем, что Мельников – козёл. Тем более, они и сами уже об этом знают. Или догадываются.

Петя побрёл вверх по Кольцу. Бесцельно, просто потянуло почему-то идти направо, вверх, а не налево – вниз. Впрочем, кто там у него, у Кольца, поймёт, где верх, а где – низ. Петя шёл по направлению к площади Восстания и, несмотря на внутреннее сопротивление и нежелание ворочать мозгами, анализировал жизнь. Анализы образовывались плохие или очень плохие. Ничего обнадёживающего. С такими анализами не живут.

Вдруг его осенило: Господи, да ведь надо же готовить репортаж! Через два часа передавать! Там Лусия сидит, как привязанная, и ждёт, а у него и конь не валялся! И сразу же пронзило ещё раз – вот оно, дело! Он же теперь иностранный корреспондент! Как же это он забыл! Ха, да теперь фиг с ними! С козлами этими! С Мельниковым, с Маклаковым… Пусть тешатся своей страшной местью!

Конечно, могут его и здесь прижать – не дадут аккредитацию, вот и весь сказ про иностранного корреспондента… С другой стороны, захотят ли? Придётся ссориться с влиятельным иностранным изданием, а оно непременно шуметь начнёт. Вой поднимется… Объясняться с западниками по правам человека опять придётся… Захотят ли?

Вряд ли!

В Петиной душе заржал ещё не валявшийся конь. Забил копытом сиво-буро-вороной, долгогривый, встал, как лист перед травою… Петя рванул к Дому Советов Российской Федерации. К Белому Дому помчался Петя, развевая гриву, перестукивая подковами по пыльному августовскому асфальту.

Так начались для него три сумасшедших дня, когда время и слова утратили ценность и значение. Когда мечта становилась материальной. Когда окружающий мир распался надвое, на «за» и «против», словно воды морские перед сынами израилевыми. Когда огромная страна с замиранием сердца ждала ответа на главный вопрос: «Будет ли штурм Белого Дома?»

– Да если по нам ударят, жижа потечёт, – бодро и со знанием дела говорил Пете какой-то отставной общевойсковой майор в гимнастёрке старого образца и в фасонистой, тёмно-зеленой суконной пилотке с алыми кантами. – Шутка ли, Советская Армия вмажет! Баррикады эти в пятнадцать минут разбросают. А через два часа здесь уже и не ворохнётся никто…

Майор сидел на ступеньках лестницы с тыльной стороны здания. Рядом с ним лежал АКМ с потёртым и поцарапанным прикладом, перед ним стояла большая общепитовская корзина с бутербродами; их несли в Белый Дом со всей Москвы – питать защитников. Майор снимал с бутербродов любительскую колбасу и наворачивал её отдельно, без хлеба. Запивал молоком из пакета и, похлопывая себя по обтянутому гимнастёркой объёмистому животу, извинялся: «Мне много хлеба нельзя – сильно полнеть начал».

Про ужасы штурма майор рассказывал смачно, со вкусом. Живописал. Танки, гаубицы, ракетные комплексы, вертолёты, истребители, спецназ, «десантура» постоянно фигурировали в его прогнозах. Они неизменно заканчивались побоищем и кошмаром.

– Так что же, разбегаться по-тихому, пока не началось? – Не выдержал Петя пророчеств этого Лаокоона. Кстати, майор упомянул, что здесь, среди защитников, два его сына и зять.

– Зачем разбегаться! – Искренне удивился тот. – Во-первых, они на штурм никогда не решатся. Кишка у них тонка. Во-вторых, солдаты в народ стрелять не будут. Что я, солдат не знаю! В-третьих, наше дело правое – путч не пройдёт!

Последний аргумент майор проговорил, как отрезал, и вновь занялся колбасой.

В эти три дня Петя творил обильно; репортажи, очерки, интервью – он завалил ими редакцию, но Лусия требовала новых. По событиям в СССР они готовили спецномер, и главные тексты для него поставлял Петя. Он заразился всеобщей лихорадкой, не ночевал дома, почти не уходил с обширного двора, располагавшегося за зданием Верховного Совета со стороны Рочдельской улицы. На этом дворе собирались отряды защитников Белого Дома, толпы просто сочувствующих. Здесь обсуждались новости, местные и мировые; перед этим двором выступал прикрытый бронированными портфельчиками Ельцин; сюда выходили с информационными сообщениями его соратники, которых все знали в лицо, но никто не помнил по именам… Здесь бродили, перемещались в беспрерывном движении, сидели, спали, ели сотни людей, живущих по-соседству и приехавших из Бог знает, каких медвежьих углов неоглядной страны… Это был табор, ставка Тушинского вора, лагерь восставших, где лишь немногие обладали информацией и понимали истинную суть происходящего… А остальные жили надеждами, иллюзиями, мечтами, химерами…

Страшная ночь с 20 на 21 августа… Пролившаяся на Садовом кольце кровь… Она казалась лишь первой каплей, а бестолково рвавшиеся к Новому Арбату армейские БМД – лишь авангардом штурмующих войск. Воодушевление жертвенности, паника гибели, ожидание жизни – перемешавшись, слившись воедино, сплавившись в раскалённый поток затопили Москву. Улицы шумели, улицы не спали. Под фонарями вскипали истерики. Мимолётные вожди звали бросаться под гусеницы, звали драться с армией… Уже появился над толпами старорежимный триколор, уже срывали с древков красные флаги… Советский дредноут валился на борт, тонул. Но хотелось скорее, хотелось сейчас! Нетерпелось увидеть, как он разломится надвое и пойдёт ко дну… Допотопный, обклёпанный броневым листом утюг… Некуда ему плыть… Незачем… И крови не жалко… Лишь бы быстрее и надёжнее улёгся он в придонный ил!

Поздним вечером 22 августа, в последние мгновения мятежа, Петя оказался на площади Дзержинского. Шли празднества победы. В столицу привезли из крымского заточения тихого, смущённого, всё еще испуганного Горбачёва. Похватали нескольких путчистов, кого смогли. Министр Борис Пуго вывернулся – застрелился. Канцелярия российского президента успела напечь и раскидать по городу миллион указов; они валялись везде, обдавая жаром, румянясь корочкой. Кто хотел, бросался претворять их в жизнь, а большинству было не до них – кругом шумел фестиваль. Ура, Бастилия взята! Теперь рушить стены! Как весело ломать! И как нудно строить!

Памятник основателю ЧК, рыцарю революции, палачу и сатрапу облепила многотысячная толпа. Маленькие фигурки выводили на граните постамента красной и белой краской похабщину. Кто-то, чтобы потоптаться на польско-шляхетской сущности покойного, писал скабрезности на иврите. Потом поползли наверх, потянули трос… Появился автокран… Металлическую петлю надели Дзержинскому на шею… Фигурки заскользили вниз… Кран дёрнул раз, другой… Железный Феликс накренился… Слетел с пьедестала… Закачался в петле… Площадь взревела, заплескалась, запрыгала в приступе санкюлотского счастья.

Никаких тёплых чувств к Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому ни раньше, ни, тем более, сейчас Петя не испытывал. Облизанный пропагандой образ создателя тайной полиции никогда не убеждал Петю в пламенности его сердца, хладности ума и, особенно, в чистоте рук. Просто он понимал – ни одно государство не обходится, да и не может обойтись без полиции, явной и тайной, без внешней разведки, без специальных служб. А, коль скоро не обходится, у всех этих институтов должен быть и отец-основатель. Совсем не обязательно любить его и носить цветы к подножию памятника. Просто он – часть истории, плохой или хорошей, но истории государства, народа, людей.

Сегодня происходящее на площади отвращало Петю вандализмом, дикостью, каким-то животным, звериным смыслом. Он не разделял восторга толпы. Наоборот, ему стало грустно и тяжело. Не так! что-то было не так во всей этой пляске на костях. С собственным прошлым нельзя обходиться подобным образом. Похоже, в России опять революция, думалось ему. Опять «до основанья, а затем…» Опять трагедии, кровь, нищета, борьба за выживание… Опять виселицы и гильотины?

Может, прав Володька Кириллов – дать дёру, пока ещё можно?

За всей этой бурей событий, за сомнениями и восторгами Петя напрочь забыл о своих взаимоотношениях с Агентством. Опомнился только через неделю.

Дебитно-кредитные дамы в бухгалтерии, куда он пришёл за расчётом, очень удивились его желаниям.

– Как я могу вас рассчитывать, Пётр Сергеич, если по вам нет ни приказа, ни распоряжения, – раздражённо выговаривала ему молодящаяся, с розовым маникюром и обесцвеченными волосами Вера Васильевна. – Вы, Пётр Сергеич, всегда всё путаете… Зачем это вам вдруг увольняться приспичило, вы что, путчист?

– Да мне Мельников сказал… – растерянно промямлил Петя.

– Ха, Мельников, – Вера Васильевна взмахнула руками, как крыльями, и закатила глаза. – Он с двадцать первого в Агентстве не работает. Прибежал, как ошпаренный, в один день оформился, и нет его… Председатель с прошлого вторника тоже не появляется… Идите, идите, Завадский! Хотите увольняться, давайте, как положено: пишите заявление, получайте обходной лист, собирайте подписи…

Петя не был фаталистом, но любил копаться в смыслах. Выйдя из бухгалтерии, он принялся прикидывать, какую игру ведёт с ним судьба. Зачем она отозвала его из Мексики? Зачем сделала иностранным корреспондентом в родной стране? Зачем свела с Александром Ивановичем Мельниковым и, чего уж притворяться, напугала почти до потери пульса «волчьим билетом»? А потом три дня коптила над костром путча? Что всё это значит?

Ответов Петя не находил, хотя честно и не жалея усилий, ломал голову над загадками капризной дамы. Думать, что судьба устроила путч лишь затем, чтобы избавить его, Петю Завадского, от мести заместителя резидента КГБ в Мексике Тони Маклакова, было слишком даже для его гипертрофированного индивидуализма. В конце концов, он решил, что содержался в этих её финтах какой-то сокровенный, недоступный смертным смысл. Покончить с предпоследней империей на Земле, к примеру. А его, Петю, просто затянуло между шестерёнок огромного механизма истории. На том он успокоился, выкинул из головы все вопросы и стал жить дальше.

Повесть II. Страхи

Кто-то, наверное, полагает, что работа журналиста только в наше неспокойное время стала суетной и опасной. Нет, тщеты, суеты, опасностей и страхов было в ней предостаточно и раньше. Особенно это касается работы журналиста-международника. Некогда международники считались элитой профессии. Однако околономенклатурное положение лишь добавляло им страхов. Были они разными, эти страхи…

Страх первый – животный

С некоторых пор собственного корреспондента Агентства в Рагуа Петю Завадского обуяла чудовищная ностальгия. Невыносимая настолько, что стал Петя каждую неделю ездить в аэропорт и с вожделением смотреть, как медленно закрывается дверь аэрофлотовского Ил-62М, как выруливает он на взлетную полосу и, совершив разбег, неспеша улетает из этого обрыдлого неба в другое, знакомое с детства и родное. Это мазохистское занятие на какое-то время примиряло Петю с рагуанской действительностью, и позволяло пережить неделю до следующего самолета. Друзья сочувствовали ему и старались отвлечь, но напрасно: не проходила ностальгия от рома.

В один из таких дней, вернувшись из аэропорта, он решился и написал письмо председателю правления Агентства с просьбой отозвать его как можно скорее. По эмоциональному накалу и по самой сути своей послание это очень напоминало письмо деревенского мальчика Ваньки Жукова с аналогичной просьбой, обращенной к дедушке Константину Макарычу.

Ностальгия, колотившая сейчас Петю и наполнявшая его невероятным равнодушием к некогда любимой Рагуа, началась вдруг, сразу, в одночасье. Петя даже помнил день, когда случилась с ним эта неприятность.

* * *

Капитан Санчес принимал сеанс педикюра в отеле «Континенталь». Именно принимал сеанс, хотя и звучит это несколько помпезно. Вокруг него суетились три девчонки в полупрозрачных халатиках на голое тело, а сам он был прикрыт изящной попонкой с символикой отеля. Капитан пил кофе и курил длиннющую кубинскую «партагас». Одна нога его покоилась в хромированном тазике, наполненном какой-то голубоватой химией, вторая, бесстыдно посверкивая розовой пяткой, лежала на маленькой табуреточке, и две девчонки колдовали над ней в четыре руки. Третья юница, самая смуглая и хорошенькая из всех, постоянно подставляла пепельницу под сигару и держала чашку с кофе, пока капитан просматривал журнал или почесывался. Словом, революционный капитан Санчес, директор департамента прессы революционного министерства обороны революционной Республики Рагуа, балдел нагло и вызывающе.

Собственный корреспондент товарищ Петя Завадский, – так называли его рагуанцы: «компаньеро Педро Савадски» – торопился переговорить с капитаном до ливня и потому рыскал по всем местам, где тот мог оказаться. Залетел и в «Континенталь», единственную приличную гостиницу, сохранившуюся в столице после десятилетней давности землетрясения. Портье в холле указал на стеклянную, матовую, украшенную замысловатыми вензелями дверь салона красоты.

В Рагуа была зима. Несмотря на кондиционеры, в «Континентале» жарко. В городе тоже жарко. Жарко во всей стране, зажатой на узком перешейке между двумя океанами. Жара стоит в Рагуа всегда, неизбывно, вечно. Полгода – сухая, и это называется летом. Другие полгода каждый день после обеда идут ливни. Два с половиной часа с хмурых небес рушатся стеной потоки желтоватой воды, и это называется зимой.

Лето обезвоживает землю, деревья, камни, асфальт. Все становится сухим, пыльным и ломким на вид. Люди летом не потеют. Даже крестьяне на плантациях маиса или сахарного тростника, или кофе. Рагуанское лето быстро вытягивает из человека всю влагу, и потеть становится нечем. Зато зима пропитывает ею все вокруг. Потеют даже стены – мутные дорожки конденсата ручейками стекают из покрытых коричневой ржавчиной железных ящиков кондиционеров, бегут по бетонным блокам, из которых выложена пирамида «Континенталя», и путь их отмечен неистребимыми мхами. Влажными испарениями дышит сельва. Иссохшая за лето желто-бурая земля вмиг зарастает буйной зеленью, и в ней оживают мириады гадов и насекомых, которые неостановимо, упрямо лезут в дома и офисы. Люди тоже обтекают влагой, постоянно промокают себя носовыми платками, салфетками, тряпками и по три раза на день меняют рубашки. Разумеется, те, у кого эти рубашки имеются.

Петя Завадский не любил выезжать из столицы по своим корреспондентским делам зимой. Считал, нужно ездить летом, набирать материал и впечатления, а зимой сидеть под кондиционером и отписываться. Так он и стремился организовать работу, но за четыре года его жизни здесь этот идеальный ритм не сложился ни разу. Революционная Рагуа сильно возбуждала советскую прессу вызовом, брошенным Дяде Сэму. Вызов досаждал дядюшке не больше комара, но знаменателен был сам факт. Поэтому заявки на материалы валились на Петю, словно яблоки в ураган. Причем, не только от родного информационного агентства, но и, практически, от всех столичных газет и журналов, называвшихся в ту пору «центральными».

Нужно сказать, победа этой революции стала полной неожиданностью для американцев. Да и для нас тоже. И у нас, и у них думали, поиграют ребята в «герилью» и успокоятся, или успокоят. Сколько раз уж так бывало в разных концах Латинской Америки. Но тут нашла коса на камень – две сотни бывших студентов прочно засели в горной сельве и сумели взбаламутить своей партизанщиной всю страну. Полувековая диктатура, основателю которой американский президент Франклин Д. Рузвельт присвоил почетное звание «Наш сукин сын», вдруг взяла и в одночасье развалилась. Разъехалась, расползлась гнилыми штанами на заднице грузчика.

Естественно, мальчишки, добившись победы, ожидали от Вашингтона, по крайней мере, того же, что получал последний «сукин сын». Но в Белом доме занервничали. Наверное, от неожиданности. Ну, и обиделись, конечно, на бесцеремонность этих студиозусов. Никто ведь не просил их устраивать народное восстание – в Вашингтоне и сами подумывали тихо убрать одиозного диктатора и заменить его каким-нибудь демократическим президентом. Кандидатуру уже подбирали. А тут раз – и повсеместный бунт с черно-красными флагами!

На нервной почве американцы опять наступили на кубинские грабли: решили мальчишек поприжать, чтобы не воображали о себе всякого. В 1959 они хотели таким же манером прижать Фиделя, но Куба быстро приняла в качестве вероучения марксизм и ушла за советский ракетный и экономический щит. Конечно, не будь тогда у мальчишек альтернативы, вполне возможно, приструнили бы их американцы. Но тогда альтернатива еще была, дорожка за этот самый щит оказалась нахоженной, и Рагуа, поколебавшись, вступила на путь строительства социализма. Девять юных «команданте» быстренько по очереди сгоняли в Москву и получили там, кроме любви и дружбы на вечные времена, деньги, оружие и специалистов.

Правда, социализм, который выстраивался в Рагуа, имел какой-то экзотический, очень своеобразный и несколько банановый привкус. Основоположники, вряд ли, сумели бы подобрать для него хоть какую-то классификацию. Но ко времени рагуанской революции отцы-основатели светлого будущего уже давно откочевали в нездешние кущи, и вопросы чистоты учения никого особенно не волновали. В Вашингтоне тоже мало интересовались качеством рагуанского социализма – не устраивал факт его наличия. Штаты с удивительным упорством повторяли провальную кубинскую схему, закручивая напряженность вокруг Рагуа. Хотя стоило только объявить эту революцию демократической, пригласить мальчишек в Белый дом, обласкать и направить в страну деньги, продовольствие, дешевые шмотки, автомобили, телевизоры, и Рагуа немедленно заняла бы отведенное ей место в кильватерном ордере США. Но вместо финансовой ласки и дипломатической приязни рагуанцы получили обученных в спецлагерях контрреволюционеров – «контрас», – вооруженную интервенцию сначала на севере, а потом и на южных границах, и экономическую блокаду.

Лучшего подарка революционным мальчикам и придумать было нельзя – народ сплотился вокруг власти и затянул пояса. Демократию, свободы, права человека, инакомыслие и прочие глупости отложили до лучших времен: ничего не попишешь – война. Оружие и деньги от государств Варшавского договора потекли в Рагуа рекой, прогрессивное человечество, как водится, встало на сторону слабого, но гордого, и… пошла писать губерния.

Когда в первые месяцы революции еще не совсем оперившийся Петя оказался в Рагуа, война толком и не начиналась. Так, бегали по сельве какие-то, не поймешь – то ли просто бандиты, то ли идейные борцы. За прошедшие четыре года война набрала обороты и из обычной латиноамериканской заварухи превратилась в серьезный региональный конфликт. Заматерел и Петя, погрузнел и отяжелел в плечах. Писал много, вошел в моду, наполучал кучу премий и лауреатских званий, был востребован и считался в Москве восходящим «золотым пером». Тем не менее, он, тайно испытывая сладострастие от обрушившейся на него известности, маскируясь под «трудоголика», не отвергал ни одну заявку, какой бы пустяковой она ни казалась. И ездил в зоны боевых действий и летом, и зимой. Однако зиму Петя, все же, переносил плохо и покидал столицу в период ливней нехотя и тяжело.

Вообще-то, ездить ему нравилось. Любил он ожидание интересного, нового и необычного – людей, положений, мыслей, – любил чувство полноты и насыщенности жизни, которое появлялось в дороге. Волновало его ощущение свободы и какой-то степной воли, когда никто не указывает, что можно, а чего нельзя, да и нет никаких начальствующих в радиусе пары сотен, а то и пары тысяч километров. Сам ты себе начальник и сам себе голова. И все бы здорово, да вот только мокрая эта зима…

Командировки Петя любил. Не любил он капитана Санчеса. От капитана зависели поездки. Он мог разрешить, но мог и запретить. И часто накладывал запреты, не особенно вдаваясь в объяснения мотивов и причин. Однако не любил его Петя вовсе не за это, по общему журналистскому приговору, самодурство – капитан был высокомерен и хамоват, особенно с теми, кого считал ниже себя. Пете постоянно приходилось его одергивать, «ставить на место» и резко отражать небрежное капитанское хамство. Кроме того, капитан Санчес, на взгляд Пети, совсем не походил на революционера. Не был он беззаветно предан, как Павка Корчагин или Че Гевара. Отсутствие веры и цинизм читались в лощёном облике капитана невооружённым глазом. Ну, какая, скажите, преданность идеалам, когда на пальце сыплет радугой бриллиант! И маникюры-педикюры… Обхохочешься: Павка Корчагин на сеансе педикюра! Вот «континентальские» девчонки визжали бы, обнажи Павка при них свои пролетарские копыта! Интересно, а Че делал себе педикюр? Вполне возможно. Тоже ведь был экстравагантен. Однако капитан Санчес не Че Гевара! Что позволено Юпитеру…

При виде капитана, кроме душевного дискомфорта и раздражения, Петю посещали еще и ранее несвойственные ему, но вполне чекистские мысли: «Хорошо было бы узнать, чем занимался этот Санчес до революции, да и, вообще, Санчес ли он? Наверняка окажется бывшей диктаторской сволочью из национальной гвардии!»

Мысли эти были Пете неприятны, но ничего поделать он с ними не мог. Они появлялись, как королевская кобра под дудочку факира, стоило ему столкнуться с капитаном, увидеть его форму, неизменно отутюженную и пошитую из отличного материала, его высокие ботинки «made in USA» со шнуровкой, его седую голову, аккуратно подстриженную и уложенную волосок к волоску. Капитан был вовсе не стар, лет сорока, но полностью сед, и потому еще более импозантен. Журналисты прозвали его комиссаром Каттани, и он действительно походил на этого артиста из популярного во всём мире сериала про итальянскую мафию, как его… ах, да, Микеле Плачидо.

Каждый разговор с Санчесом превращался для Пети в муку мученическую: он боялся, что капитан прочтет в его глазах всё – и раздражение, и нелюбовь, и мысли, прилетавшие с Лубянки. Поэтому Петя прятал взгляд, начинал мямлить, путаться, и чувствовал себя скверно. Студентом, не выучившим предмет, чувствовал он себя. Даже контратаки на капитанское хамство звучали у Пети как-то неубедительно и невнятно.

А капитан всегда чуть усмехался, при встречах с Петей. Едва заметно, самым уголком мужественно очерченных губ. Эта его усмешка ещё больше выбивала Петю из колеи.

Вот и сейчас она зазмеилась на капитанском лике, как только Петя показался в салоне. Капитан, не торопясь, отложил журнал и небрежным жестом руки с сигарой отослал смуглянку. Выжидающе и раздраженно уставился на Петю: «Ну, опять! Ну, не дают спокойно жить!» – Читалось в его влажных, тёмных, жеребячьих глазах.

– Добрый день, капитан! – Произнес Петя, бодренько игнорируя и ухмылку, и все послания, светившиеся в капитанском взоре.

– Добрый, – вполне нелюбезно отозвался Санчес и заложил в рот сигару, сразу приняв надменный вид. Девчонки, трудившиеся над капитановой пяткой, дружно захихикали, искоса поглядывая на Петю. Смуглянка запустила в него улыбку на сто зубов, ровных, влажных и белых, словно зерна в початке молочного маиса.

Этот выстрел Петя вынес стоически. На хохотушек не обиделся – привык, что его блондинистые кудри, голубые глаза и приличный рост производят неизгладимое впечатление на местных дульциней.

– Нужно бы мне съездить на север, – начал Петя и добавил, проявив необходимую лояльность. – Куда посоветуете, капитан?

– Да я посоветую вам, компаньеро, дома сидеть. Слышали, вчера Патрика Дарю из Франс-пресс подстрелили около Стели, как раз там, на севере? Скончался сегодня в военном госпитале…

– Знаю, даже ездил утром прощаться, – кивнул Петя и содрогнулся от пронзившего воспоминания. Жёлтое, неживое лицо на белой наволочке, фиолетовые ногти с чёрной каймой, запекшейся под ними крови. Пуля попала бедняге Патрику в основание шеи, между ключицами, и он, видно, раздирал ногтями грудь в предсмертной муке. Говорили, будто группа журналистов заблудилась в горах и расположилась на ночь в каком-то сарае. Все уже спали, когда прилетела очередь… Одна-единственная… Шальная… Неизвестно, кем пущенная… Все пули прошли поверх голов, и только одна угодила в Патрика… Не пристрелян был автомат, разброс давал большой…

– Ну, вот, видите, куда вы поедете! Сидите дома. Все поездки откладываются, вплоть до выяснения обстоятельств гибели француза…

Капитан проговорил это спокойно, с не допускающей возражений интонацией безоговорочного отказа.

«Вот, гад!» – Подумал Петя, опустив глаза долу, а вслух произнёс:

– Ехать мне все равно придётся, капитан. Вы не пустите, уеду через МВД, команданте Орехас мне не откажет.

Петя лукавил. До самого старшего члена правящей девятки, команданте Николаса Орехаса, поэта и бывшего журналиста, курировавшего все рагуанские спецслужбы, Пете было не дотянуться. Он и разговаривал-то с команданте всего один раз почти два года назад, когда брал интервью. Но капитан этого не знал, а вот факт интервью был ему известен. Поэтому, уже достаточно знакомый с революционными нравами, Петя бил наверняка. Не станет Санчес связываться с всесильным шефом МВД, не его это уровень. Можно огрести, особенно, если попадешь под горячую руку. А команданте Орехас славился тяжёлым нравом, коварством и злопамятностью, за что и получил прозвище «Старый лис».

Капитан окатил долгим взглядом поверх вновь раскрытого журнала настырного, как большая золотистая муха, Петю и вздохнул.

– Хорошо, поезжайте в Макарали, это в департаменте Финотега, на севере, как заказывали, – тяжело и неприязненно проговорил капитан, не закрывая журнал. – Зайдите в мой офис. Я позвоню, письмо вам подготовят…

– А что там, в Макарали? – Вопросил Петя обиженно и нервно.

– Да ничего особенного. Столичный студенческий батальон второй месяц загорает, – небрежно бросил капитан из-за журнального глянца.

Капитан Санчес отвечал на чувства Пети полной взаимностью.

Впрочем, его отношение носило не личностный, а, скорее, политический характер. Капитан Санчес полагал, что американцы зря ушли из Рагуа. Однако ушли, делать нечего. Плохо, что на освобождённое ими место немедленно наползли русские, кубинцы, болгары и восточные немцы. Особенно русские и кубинцы. Слишком много их сегодня в Рагуа, не продохнуть. Может, они, конечно, и помогают… Хотя, уберись они сегодня из Рагуа вместе со своим коммунизмом и своей помощью, завтра и война бы кончилась… Вот пусть и отправляются. А мы здесь сами разберёмся, без учителей.

Приблизительно такие чувства по отношению к Пете и такие мысли по-поводу глобального положения дел роились под красиво уложенной капитанской шевелюрой.

– Мне столичные студенты неинтересны, капитан. Я их и так каждый день наблюдаю, без этого вашего Макарали.

Петя решил покапризничать больше из желания досадить Санчесу. Сколько раз ездил он в такие вот полутыловые части, на участки фронтов, где ничего не ожидалось и не происходило, и возвращался с исписанным блокнотом, с заполненными диктофонными кассетами. В зоны реальных боев журналистов, всё равно, не пускали. Попасть туда можно было только по случаю. Самое большее, что позволяли, – приблизиться к передовой на полкилометра. Да уже и не нужно это было Пете. За четыре года он настолько набил руку на героических репортажах и корреспонденциях, что вполне хватало самого факта поездки и пары-тройки реальных имён. А весь антураж – и боевая обстановка, и тревожное чувство нависшей опасности, и храбрость солдат – ложились в текст, как бы, сами собой.

Сейчас Петя упёрся. Ну, достала его эта хамская, вызывающе розовая капитанская пятка, этот журнал с голыми девками, этот вальяжно-пренебрежительный тон.

Санчес отреагировал мгновенно:

– Как знаете, компаньеро, – капитан положил раскрытый журнал на колени, подчёркивая, что не собирается затягивать беседу. – Идите к команданте Орехасу, а я подам рапорт, что вы отказались от предложения министерства обороны…

Петя даже крякнул от досады – рапорт означал конфликт, который непременно дойдёт до посольства. Начнутся унылые разбирательства… Доложат самому… Чрезвычайный и полномочный обязательно станет орать и пугать возвращением на Родину. О, Господи, надоело-то всё как!

– О кэй, капитан, звоните своим, сейчас заеду за письмом. ¡Hasta luego!

Петя выскочил из салона, резко хлопнув дверью. Успел ещё услышать взрыв девичьего хохота. Очевидно, их благородие дон сеньор, он же компаньеро, капитан Санчес изволили пошутить. «Наверняка по мне проехался. Сволочь! Ну, точно – контра!» – Зло подумал Петя. На память ему почему-то пришел кадр из старого черно-белого фильма: матрос Железняк разгоняет Учредительное собрание.

* * *

Макарали оказался даже и не поселком – хуторком из полудюжины дощатых хижин, крытых прелым пальмовым листом. Когда Петя добрался туда, еще не стемнело, но солнце уже скрылось в горах, и оттого всё вокруг было синим и черным. Промокший лес на склонах, горные впадины, неверная, нечёткая тень хижин… Крестьяне в белых рубахах и выгоревших бейсбольных шапках сидели на лавочке у такого же, как и хижины, дощатого магазинчика – потрепанный полиэтиленовый флажок «7 Up» бился под стрехой на ветру. Белое полотно крестьянских рубах фосфоресцировало в быстро опускавшейся на Макарали ночи.

Петю проводили в штаб батальона, располагавшийся ниже по склону за хутором. Неровная линия траншеи скрывалась в кромешной черноте банановой рощи. Траншея была неглубокой и неряшливой, да и сам блиндаж, куда он вошел, напоминал, скорее, шалаш – сквозь тонкоствольный бамбук перекрытий залетала вовнутрь невесомая платиновая пыль разлившегося вдруг по горам лунного света.

На колченогом столе, сбитом из тех же бамбуковых стволов, что и перекрытия, едва чадил тряпичный, пропитанный маслом фитиль, торчавший из щербатой глиняной плошки. Рваные тени плясали и прыгали по земляным стенам. У стола сидели трое, и кто-то четвёртый тёмной кучей лежал в дальнем углу – оттуда доносился тяжёлый, всхлипывающий храп. Пахло сыростью, прелью и горячей едой. Рисом.

Петя вспомнил, что не ел с утра. С завтрака, который проглотил впопыхах прежде, чем отправиться в военный госпиталь к Патрику, а потом на поиски капитана Санчеса. Завтрак он готовил себе сам, обедать и ужинать ходил в заведения по соседству. В Рагуа Петя жил, по-преимуществу, один. Жена и дети приезжали к нему только на два месяца. Не приезжали бы вообще, но, по «Правилам проживания совзагранработников в долгосрочных командировках», семья должна находиться в стране пребывания вместе со своим главой не менее двух месяцев в год. Считалось, что именно этих двух месяцев достаточно для сохранения семейных уз. Кто-то подсчитал. Всё остальное время жене и, особенно, детям в Рагуа делать было нечего: ни садика, ни школы, да и выйти из дома особенно некуда. Деньги, полученные от ООН на восстановление столицы после землетрясения, «сукин сын» потратил на собственные нужды. Поэтому город состоял, в основном, из заросших бурьяном пустырей, на которых паслись ослы и себу, руин, где в изобилии обитали змеи и прочая гадость, да уцелевших богатых особняков за высокими заборами. Плюс жара… Жить там и взрослым было трудно, а детям – так и вовсе невыносимо…

– Есть будешь, компаньеро? – Маленький боец с копной волос протянул Пете пластиковую тарелку с «гальо пинто» – вареным рисом, перемешанным с черной фасолью, – и парой жареных бананов. Потом – кофе тоже в пластиковом стакане. Двое других за столом – рослый парень в военном кепи и коротко стриженая девушка – сосредоточенно поглощали ужин, не отвлекаясь на гостя.

При неверном свете коптилки Петя не мог толком рассмотреть их лиц – сплошные чёрные пятна на месте глаз, скул, между носом и подбородком. Но он и не собирался начинать знакомство сегодня. Сейчас хотелось есть и спать – день выдался суетным, напряженным, изматывающим. Прощание с французом, нервотрепка с капитаном, лихорадочные сборы, дорога и особенно последние четыре километра пешком по горной тропе, извилистой, узкой и крутой… Сейчас он не знал, о чём их спрашивать, мозги не ворочались… Самое трудное изобретать вопросы, когда заранее знаешь, что напишешь в качестве ответов. Нет, всё завтра… Завтра…

Маленький боец оказался командиром батальона и тёзкой, звали его Педро Руис. Пока ужинали, поговорили. Так просто, чтобы не молчать. Педро тоже не был расположен к беседам; вот проснется político, на все вопросы разом и ответит. Он уже давно спит, с обеда. Просил разбудить, во вторую роту ему нужно. Проснется и расскажет, что надо. Петя и не сомневался: «политико» – это комиссар. Конечно, он расскажет, что надо. А чего не надо, скорее всего, не расскажет. Оно и славно! Зачем Пете лишние проблемы? Что ему потом делать с этой их сермяжной? В репортаж, ведь, её не вставишь. А и вставишь, – всё равно, вымарают, да еще по ж… настучат так, что сесть не сможешь.

Комбат, похоже, подслушал Петины мысли – тут же принялся выкладывать батальонные тайны:

– Там, во второй роте, днём забузили, – сказал он полушёпотом, оглядываясь на тёмный угол, где храпел «политико». Наверное, боялся разбудить до срока… Или, вообще, боялся… – Два взвода снялись с позиции и хотели уйти в Стели. Погулять там, пива попить… Ты не думай, компаньеро, они бы вернулись. Погуляли бы слегка, и вернулись… Эдвард, «политико», их остановил, возвратил на позиции… но они тогда возбуждённые были, нервные… разговора у них с «политико» тогда не получилось, он теперь вот разбираться пойдёт…

Молчаливая парочка, здоровяк в кепи и девушка, отужинав, всё так же, не проронив ни слова, вышли из блиндажа.

Петю вовсе не занимала буза во второй роте. Зато девушка, когда встала, обнаружила отличную фигуру, классические формы гитары. И прошла она несколько шагов до выхода из блиндажа как надо. Хоть, и нагнув голову, хоть и в темноте. Главное Петя успел рассмотреть в лунном свете. Вообще, рагуанки могли быть какими угодно на лицо – красивыми, страшными и не очень, – но ходили они все поголовно так, что мертвые вставали свистнуть им вслед. Ноги, бедра, таз, плечи, грудь, – все это двигалось и колебалось у них плавно, округло и именно в тех амплитудах, которые придают женской походке совершенно необоримую сексапильность. Раскрепостившись, благодаря революции, девушки носили теперь облегающие джинсы и не менее облегающие военные штаны. А поскольку революция меньше всего заботилась о снабжении своих последовательниц нижним бельем, они, как правило, не пользовались трусиками и лифчиками, что запускало сексуальность их походки на какие-то космические высоты. Нигде в Латинской Америке девушки не ходят призывнее рагуанок.

– Медсестра ваша? – Небрежно поинтересовался Петя, пока тени медленно уплывали по траншее.

– Да нет, начальник разведки. Она не так давно от «контрас» вернулась. На той стороне работала, а потом её к нам. На отдых, наверное… Мы тут уж два месяца почти сидим, и ни одного боя или там перестрелки… Тишина… Думаю, ребята во второй роте от безделья взбесились…

Комбат говорил быстро и не очень внятно.

– А здоровяк этот? Муж её?

– Заместитель…

На мгновение задумавшись, комбат уточнил, по какой именно линии исполнял обязанности заместителя здоровяк. А то мало ли…

– Ну, по разведке заместитель. А муж у неё в столице большой человек… Очень большой…

«Интересная девчонка! – Подумал Петя. – Муж, не муж, а завтра надо будет заняться». «Заняться» означало и надежду на некую романтику – здесь, в Рагуа, Петя чувствовал себя неотразимым; и многообещающую тему, которая, чем чёрт не шутит, в будущем могла бы вылиться даже и в книгу. Настоящая шпионка, рагуанская Мата Хари! Роскошный репортаж выйдет! А потом большой очерк для «Вокруг света» сделать, а там уж и книжку запулить! Только девулька, наверняка, закрыта. Ничего, через МВД добьюсь разрешения, как-нибудь там… Под другим именем можно подать, биографию слегка подправить… Оказалась бы она ещё и на лицо не уродиной, цены б ей не было!

Фигурку её и походку Петя рассмотрел, а вот лица при жалком свете коптилки так и не увидел – сплошные тени, да черные пятна. «Ладно, утро вечера мудренее», – решил он и огляделся, подыскивая место для ночлега. Комбат, продолжая бубнить про вторую роту, пристроил его рядом с «политико» на помосте из неизменных бамбуковых стволов. Наверняка пожертвовал своим ложем. Совсем не царским, честно говоря, но, безусловно, лучшим, чем просто сырая земля…

Петя комбата не слушал – думал о девчонке и о том, как можно раскрутить всю эту историю. Додумать не успел: как только улёгся, подоткнув со всех сторон одеяло, одолженное комбатом, тут же и уснул, будто провалился.

* * *

Первый хлопок и упругий удар вдруг уплотнившегося воздуха Петя проспал. Проснулся от второго. И ничего не понял, сел, завертел головой – бамбуковых накатов над блиндажом не было, их, похоже, сдуло. Светила луна и цепочками летали под ней какие-то странные красные жуки или мухи, что ли. Визжало на одной истеричной ноте – и-и-и-и-и!… Оглушительно бухало, горячий воздух тяжко бил прибойной океанской волной. Огромный кто-то, невероятных размеров Гаргантюа, надувал гигантские бумажные пакеты из-под «фаст фуда» и беспрерывно хлопал их, сотрясая землю. Блиндаж, траншея, брустверы подпрыгивали от каждого хлопка, стены ходили ходуном, оползая лавинами. Где-то кричали…

Наступил конец света. Земля кололась на части и куски её отлетали в чёрную жуть космоса. На одном из них летел Петя, вцепившись в стволы помоста…

А этот, огромный, всё хлопал и хлопал свои пакеты, перемешивая лунную пыль с земляной взвесью, которая медленным облаком поднималась к звездам.

Петя закричал:

– Комба-а-а-т! Пе-е-едро! Поли-и-и-тико!

Орал, срывая связки, не слыша себя во вселенском грохоте и визге… Тонул Петин голос в хаосе, как тонет в гудке тепловоза комариный писк…

Стремительно и сразу ужас стиснул голову стальным обручем. Большая чёрная бабочка с жесткими крыльями забилась в желудке.

Петя рванулся из замкнутости блиндажа наверх, в жизнь, в реальность, за пределы траншеи. Но и там гремело, визжало, выло, бухало… Прыгала почва под ногами. Билась в падучей. Красные мухи с громким чмоканьем вбивали себя в мягкие стебли бананов, разбивались мириадами синих искр о железные стволы каоб. И хлопало, хлопало, хлопало кругом…

Он не понимал, ни где он, ни что с ним… Не мог вспомнить… Что-то шевелилось… Вертелось что-то… Но вспомнить не мог… Бабочка разбухла в животе. Не хватало ей уже места – крылья скребли изнутри… Тошнило…

Бежать! Петя не знал, куда; метался, размахивал руками; кричал, орал и, кажется, даже плакал… Не осознавал, что красные мухи на самом деле – пули, а хлопки – разрывы мин или снарядов. Ни идеи такие, ни такие слова не проносились в его заполненном ужасом мозгу. Просто что-то, какое-то тягуче-тоскливое чувство, появившееся вместе с бабочкой в животе, настойчиво подсказывало: спасайся! беги! это смерть! А злобные красные мухи летели прямо на него… И хлопало уже совсем рядом, за спиной… И Петя уворачивался, падал, полз на четвереньках, перекатывался… Наконец свалился куда-то – с силой рвануло вниз, закрутило, завертело, поволокло. Мухи, хлопки, визг – весь этот хаос стремительно уносило вверх. А он, то юзом, то через голову, то перекатом – летел вниз, и что-то хрустело и ломалось вокруг…

Потом черно-зеленая вспышка взорвалась в голове, и Петя отключился, влетел из бушующего шторма в тихую гавань. Успел подумать: «Господи!», и тут же накрыло его тёмным покрывалом.

Когда Петя очнулся, было светло. Перед самым его глазом пролегла муравьиная тропа, и по ней тянулся бесконечный караван больших рыжих муравьев. Каждый с какой-нибудь поклажей на спине. На Петю они не отвлекались. Но прижатая к траве щека и правая ладонь саднили укусами. Зудело невыносимо.

Петя с трудом сел, сплюнул черную, земляную слюну, наполнявшую рот металлическим вкусом, и попытался разобраться в происходящем. Ничего путного из этой попытки не вышло. В ушах у него заполошно звенели цикады. Как летней ночью в Крыму. Голова была тяжелой, и внутри неё что-то постоянно перекатывалось и смещалось, какие-то стальные шарики, которых там, конечно же, быть не должно. Земля медленными кругами плавала по океану, и её покачивало на легкой зыби. Приходилось цепляться за траву, чтобы зафиксироваться.

«Пил я разве вчера?» – Заинтересованно заглянул в себя Петя.

Да, нет, какое там… Гром, визг, полет в чёрный космос, стремительные красные мухи… С рома такого не бывает…

«Грибов, что ли, наелся?» – Прикинул он. И это было вполне разумным объяснением тех жутких ночных видений, которые навязчиво возвращались к нему сейчас воспоминаниями.

Но покачавшись на волнах, помотав головой, он отверг и его. Похмелья не складывалось – никаких гуляний и безумств с вечера не вспоминалось, а без них излишеств не бывает, а без излишеств нет и похмелья.

«Может, бой?» – Смутно, неверно, расплывчато возвращалось что-то… Поездка… Хутор… Вторая рота… Но здесь он тормозил. Спотыкалась память на второй роте – а что, собственно, вторая рота? какая такая вторая рота? как вяжется она с действительностью?

– ¡Ruso! ¡Ruso! ¿Donde estas, hijo’e puta? – Раздалось вдалеке.

Ищут! Давно, наверное, ищут, раз ругаются. Сложное логическое построение далось ему на удивление легко. Петя обрадовался: не все, значит, потеряно. Крикнул в ответ. Из горла вырвался слабый сип. Прокашлялся и крикнул вновь:

– ¡Aquí!

Сверху послышались шаги и голоса. Он поднял глаза и увидел на краю оврага несколько склонившихся силуэтов, чёрных на фоне невыносимо яркого солнца, собранного листвой бананов в лазерный пучок. Одна голова с шапкой волос показалась знакомой. Да ведь это… Ха, да это же комбат! – Вспомнил Петя. И сразу всё прояснилось: студенческий батальон, блиндаж, ночь… Девчонка с какой-то изюминкой… Книга… Но дальше опять тормоз – вновь начиналась бестолковщина с грохотом и красными мухами…

Выудили его со дна оврага ловко и быстро – два бойца спустились на верёвках, опутали ими Петю вокруг пояса и «на раз – два» те, кто оставался наверху, вытянули его обратно на свет Божий.

Потом он сидел на краю траншеи, рядом с тем местом, где раньше был блиндаж. Курил. Вдоль бруствера лежали мертвецы, прикрытые распущенной по швам палаткой. Разваленные буквой V ноги в высоких армейских ботинках торчали из-под брезента. И было их много. Здесь же сидел комбат. Тоже курил и старательно отводил взгляд от скорбного ряда. Он рассказывал о прошедшей ночи; говорил, быстро, захлебываясь словами, словно опаздывал или боялся, что Петя сейчас его перебьёт. Но Петя слушал молча. Курил только одну за другой и никак не мог накуриться. Не ощущал вкуса никотина. И запаха табака не чувствовал.

– Главное, неожиданно всё… Тихо-тихо, и вдруг бах, бах… И трассы, трассы кругом… И непонятно, откуда лезут… Вроде, отовсюду… Главное, неожиданно… Ребята спят, а тут… У них минометная батарея во-о-он там стояла, – комбат ткнул пальцем в противоположный склон. – Пока обнаружили, пока пулемет подтянули… Тринадцать убитых… Раненых двадцать четыре… «Политико» в ногу шарахнуло… Отправили уже в госпиталь… Тебя, похоже, тоже здорово глушануло… Надо бы и тебе туда… У тебя, может, контузия. Нешуточное дело… Я серьёзно… Четвёртый год на медицинском, всё же…

Похоже, маленький комбат Педро с утра стал принимать Петю за международную инспекцию, которая под видом иностранного журналиста инкогнито свалилась на его батальон. Он торопился оправдаться, и вид имел виноватый и пришибленный. Наверное, ему ночью тоже досталось по голове.

Петя слышал голос комбата, как сквозь воду. Бывает, когда после заплыва вода наберётся в уши, и слышно через неё, будто издалека. Однако ни в какой госпиталь Петя не собирался. Скажет тоже, контузия! Просто головой обо что-то приложился… Вот и шишка. Он пощупал припухлость с правой стороны головы под волосами и поморщился – больно. Да он уже и в себя почти пришёл, Петя. Уже и о работе начал думать – как ни крути, а профессионал. В настоящий бой попал, со стрельбой и взрывами – здорово! Однако в репортаже бой этот должен совсем не так выглядеть, как тут сейчас комбат вещает. Это Петя и с больной головой понимал. Не напишешь ведь, что комбат кучу людей положил по неопытности и дури. И о том, что разведки грамотной у них не было, не напишешь. И что школьников этих вчерашних повсеместно посылают в горы против опытных вояк на убой, тоже писать нельзя…

Кстати о разведке!

– Слышь, комбат, а где девушка эта? Ну, командир разведки? – Петя говорил хрипло: в глотке у него, оказывается, всё пересохло. Драло глотку сильно. Сейчас бы молока горячего!

– Мария-Элена? Так, это… Убили её… Пулей… Аккуратно убили – прямо в сердце… Как всё равно снайпер стрелял… Но снайперов у них не было, точно говорю! Случайно вышло… Вон, с того краю она лежит…

Комбат вновь окунулся в свою вину, и груз ответственности заметно тянул его на дно. «Как бы стреляться не надумал!» – Засомневался Петя. Неуверенно встав на ноги, он пытливо взглянул на комбата. Тот, сжавшись в комок, мусолил окурок, подхлюпывал носом и выглядел несчастным, жалким, но не отчаявшимся. «Не застрелится», – понял Петя. Да и не знает он по молодости, что бывает и такой выход. Ведь, не лейб-гвардии Семёновского полка штабс-капитан… Откуда ему!

Петя проковылял до конца ряда, туда, где торчала из-под палатки самая маленькая буква V. Откинул край брезента. Лицо как лицо. Не красавицей была Мария-Элена. Но и не уродиной. Даже симпатичной, если убрать легкий налет идиотизма, который на любого накладывает смерть.

Петя отстраненно разглядывал мёртвую девушку, и, честно говоря, эмоции не рушились на него водопадом. Не то, чтобы от природы был он толстокожим или равнодушным. Жаль её, конечно. Но, ведь, не знал он эту Марию-Элену, да и живой-то видел только мельком. Вот Патрика Дарю действительно было жаль по-настоящему; два года Петя постоянно сталкивался с ним на пресс-конференциях, разговаривал, шутил и даже выпивал. Патрик был неплохим парнем, компанейским, с хорошим юмором. Для Пети он был реально живым, а потом вдруг, по каким-то глупым, идиотским причинам, по какой-то дурацкой случайности, перестал им быть. Поэтому его смерть Петю потрясла. А Марию-Элену он не знал. Не знал, какой она была в жизни – плохой, хорошей, злой, доброй. Сейчас, рассматривая её мёртвое лицо, он мог только предполагать те качества, которыми она обладала при жизни. Но такое моделирование не затрагивало ни сердца, ни ума.

Может, так и не коснулась бы Петиной души гибель отважной разведчицы, героини его будущей книги и, он очень сильно верил, источника ожидающей его громкой славы, если бы не эта её чуть приподнятая верхняя губа.

Губы у неё были красивыми, Петя сразу это отметил про себя. Единственное бесспорное украшение лица. Пусть и неживого. Впрочем, он не видел глаз, и оценить их уже не мог. Но губы, полные, плавно и четко очерченные, привлекали. Правда, еще при первом взгляде, брошенном на них, возникло у Пети тревожное, неспокойное, струной натянувшееся чувство. Внимания он на это чувство не обратил и не понял причин его. Но струна натягивалась все сильнее, уже гудела и вибрировала, и стало Пете плохо. Страшно стало ему: из-под приподнятой верхней губы Марии-Элены выглядывал ровный ряд белых зубов, однако была в них некая странность, которую Петя сначала и не заметил. Вернее, заметил, да не осознал, не зафиксировал и не попытался себе объяснить. А она, странность эта, воткнулась прямо в подсознание, засела в нем занозой и принялась оттуда гудеть, вибрировать и пугать. Зубы её были сухими – вот в чём дело! Не влажными, как у живых людей, а сухими, тусклыми и оттого казались они фарфоровыми, искусственными, как у персонажей музея восковых фигур. И ползал по её зубам большой рыжий муравей. Неторопливо и очень уверенно ползал.

Муравей этот наглый всё и сдвинул: как увидел его Петя, так будто оборвалась в нём душа, сорвалась и низринулась в пропасть. А в животе уже и не бабочка никакая, а огромная чёрная птица крыльями замахала, забила, захлопала. Явственно, зримо, хоть пощупай, увидел он, вместо рагуанской девушки, себя, лежащего с сухими зубами под брезентом. И рыжего муравья увидел на собственных зубах. Тут и сделалось Пете нехорошо, навалился на него прежний, ночной, тёмный ужас, вновь сдавил стальным обручем голову.

Едва успел Петя отскочить в сторону от брезента, как стало его выворачивать наизнанку, и выворачивало так, пока не превратился он в жалкое мокрое нечто, лишь отдалённо, неверными очертаниями напоминающее собственного корреспондента и компаньеро. Трепало долго, почти без пауз, до стона; зеленой желчью… Потом и желчи не осталось, – Петя, ведь, по жизни парень незлопамятный, где же ему столько её набраться! Казалось, чуть-чуть еще – и внутренности наружу полезут: лёгкие, сердце, желудок изрыгнутся и начнут колотиться, прыгать на влажной, красной глине бруствера. Ноги Петю уже не держали – упал на колени, руками в траву уперся. Из глаз – слезы ручьем. Из горла – вместе с внутренним содержимым, стон и мычание. Зрелище не для нервных.

Солдаты, правда, психозами и не страдали – ребята эмоционально закалённые и дурные по молодости – собрались в круг и потешались вовсю. В Рагуа, вообще-то, всех иностранцев не очень жалуют: ничего хорошего никогда от них не видели. А тут русский «старший брат» задницу к небу задрал и слюни пускает. Ну, не смешно ли! Если и не смешно, то уж точно забавно.

* * *

Очерк о Марии-Элене он потом, всё же, написал. Имя и многие обстоятельства, как и предполагал, пришлось изменить. С книгой же не получилось. Не разрешили. Вернее, не рекомендовали.

Пригласил как-то Петю к себе в кабинет советник посольства и по-совместительству главный у этих… ну, понятно, у кого, словом; вроде бы и случайно, на ходу пригласил, несведущий кто-нибудь подумал бы, можно и проигнорировать. Но только не Петя. Как раз Петя-то отлично понимал, что можно, а чего нельзя. Успел усвоить.

– Вы, я знаю, Петр Сергеич, книжку писать надумали, – советник положил на Петю свой холодный, прозрачный, льдистый взор. – Не стоит. Работы много зря проделаете. Материалов кучу перелопатите, с людьми встречаться станете, а всё напрасным окажется. Закрыта еще девушка, хоть и нет её уже на свете. Зато другие есть. Те, кто с ней связан был. Понятно излагаю? Так что, не стоит…

Ну, нет, так нет. Разве с ними поспоришь!

Особенно сейчас он не собирался этого делать. После возвращения из Макарали, всё, касающееся Рагуа, сделалось Пете до лампочки. До той, которая на уличном фонаре болтается, очень высоко. В том числе и не начатая книга. Сразу и резко надоело писать и на пресс-конференции ходить, и материалы нарывать, и пытаться «вставить фитиля» тассовцам. А о поездках куда-либо и, вообще, думать не хотелось. Не признавался Петя даже себе, но выезжать за пределы столицы стало ему просто страшно. Придумывал какие-то отговорки, предлоги всякие изобретал, чтобы только не ехать. Главное, ведь, ехать или не ехать, только от него и зависело. Это он себе привирал и себя уговаривал. И называл это приключившееся с ним безобразие дипломатично: ностальгией. Не станешь же, в самом деле, всем про страхи свои объяснять – вкатят пару уколов, во избежание неожиданностей, и под белы руки сопроводят в Москву на вечный «невыезд». Очень даже просто. Считалось тогда – человек неуравновешенный может всяких глупостей не только наговорить, но и наделать тоже; стать перебежчиком, к примеру.

Вспоминался Пете покойный дядя Гриша Покальчук, фронтовой друг отца и один из лучших фотокорров «Красной звезды». Он всю войну, да и всю жизнь, снимал летчиков и знал авиацию, как собственную ладонь. Вот Покальчук и рассказывал, что случалось такое в войну с истребителями. То есть, и со штурмовиками случалось, и с другими, но с истребителями чаще. Вдруг пилот начинал испытывать страх и неуверенность; и бился в истерике не только перед боем, но и перед простым тренировочным полётом. От земли оторваться не мог – страх не позволял. Называлось это «потерять сердце». И ребята, ведь, всё были геройские, ордена на груди иконостасом. Ну, конечно, в депрессию впадали. В сильнейшую депрессию. Некоторые стрелялись, некоторые ломали себя, преодолевали страх, но, всё равно, летать, как прежде, уже не могли; а многих из авиации списывали в пехоту.

Только Петя понял, что «потерял сердце», сразу и написал письмо председателю правления Агентства с просьбой отозвать из страны. И отозвали. Через два месяца после ночного кошмара Макарали, улетел Петя домой, в Москву. В те времена выстраивалась очередь из желающих послужить Родине за рубежом даже в Рагуа, в затылок дышали и пятки отдавливали. Председатель правления, когда Петя по приезде к нему с докладом явился, с удивлением отметил, что в его практике это первый случай добровольного отказа от продления загранкомандировки. Однако надо отдать ему должное, никаких выводов делать не стал, хотя и мог попридержать следующую командировку. На всякий случай, ввиду экзотичности просьбы об отзыве – тогда всё необычное очень настораживало начальство, нервировало очень.

Но нет, пересидел Петя в Москве положенные три года и поехал в другую страну. Туда же, в милую его сердцу Латинскую Америку. Часто потом бывал он там и жил подолгу, и мотался по всему континенту взад-вперед, но неизменно старался облетать Рагуа стороной. И до сих пор он не любит эту страну, хоть и нет там уже давно ни революции, ни гражданской войны.

Страх второй – профессиональный. «Галаретки»

– Не пойдет, – сказала Анна Германовна Ядецкая. Приговорила обыденно и бесповоротно, в духе «ревтройки». – Этот материал не пойдет, Петя…

Анна Германовна, с точки зрения Пети Завадского, очень и очень высокое начальство – замглавного редактора Главной редакции Латинской Америки головного внешнепропагандистского Агентства Советского Союза. Немного длинно и излишне торжественно, однако из песни слова не выкинешь.

Впрочем, не головным Агентство быть и не могло, так как существовало в Советском Союзе в единственном числе. Возглавляя само себя и увлекая себя же собственным примером к новым свершениям, Агентство прикрывало отсутствие последователей помпезностью подобно тому, как Портос прикрывал плащом убожество тыльной части своей перевязи. Подразделения Агентства назывались главными редакциями. Посторонний мог бы подумать, что были еще какие-то редакции, не главные. И напрасно. Не главных редакций в Агентстве не было.

Даже те, что не носили в своем названии определения «главная», его подразумевали. Скажем, редакция Южной Америки в составе Главной редакции Латинской Америки возглавляла южноамериканское направление. Возглавляла… Так и указывалось во всех отчетах и записках «наверх»: возглавляет деятельность по данному направлению такая-то редакция.

В главных редакциях сидели главные редакторы и заместители главных редакторов. Это были средние и нижние скамьи номенклатурного ареопага, младшая боярская дума – дети боярские, думные дьяки, стольники, постельничьи… Архонты и Рюриковичи сидели выше, скрытые облаками. Назывались эти полубоги и небожители зампредами – заместителями председателя правления Агентства. На самой вершине горы обитал солнцеподобный и огненноликий Председатель. Не важно, как он выглядел в человеческом обличье, как бы ни выглядел, воспринимать его следовало солнцеподобным и огненноликим, ибо эти качества приобретались вместе с должностью. Простые смертные, всякая агентская мелочь и шантрапа, его почти и не видели. Так, по престольным революционным праздникам, на торжественных собраниях восходило красное, в смысле красивое, светило на трибуну, зачитывало доклад и вновь скрывалось в горних высях шестого этажа. Лишь докатывались иногда с небес раскаты грома, да ослепительные пучки молний рвали в клочья тяжелые синие тучи.

Конечно, Петя, который еще не перевалился из грудничкового разряда стажёров в ползунковый – младших редакторов, полагал Анну Германовну высшей властью. Смотреть еще и поверх Анны Германовны не позволял Пете угол крепления головы к шее – не задиралась она у него выше.

Тем не менее, в ответ на приговор Петя возник. По его мнению, статья приближалась к гениальной; и по языку, и по мысли, и по подбору фактов она была лучшим из того, что когда-либо производилось в редакции. Так считал Петя. Поэтому кровь прилила к его лицу, и щеки запылали:

– И что же в материале не так, Анна Германовна? Что не так-то? – Нервно и отчаянно, даже с некоторым намеком на героизм: «Умираю, но не сдаюсь!», вопросил Петя.

Снисходя к его нежному возрасту и малому опыту в построении отношений, А. Г. – выговаривать каждый раз Анна Германовна, язык сломаешь – раскрыла формулировку, чего обычно не делала никогда:

– Не пойдёт потому, что не пойдёт, Петечка…

Уменьшительно-ласкательные суффиксы в речи А. Г. означали благорасположенность, готовность помочь, объяснить, мягко направить и удержать от ошибок. Вообще, пребывая в хорошем настроении, А. Г. любила роль добрейшей Матушки-Гусыни, которая просто обожает своих неразумных крошек.

Если же А. Г. под хвост попадала шлея, маленькие глазки её начинали светиться изнутри, мерцали злыми огонёчками, вислые щеки приобретали апоплексический цвет варёной свёклы, а короткие пальцы сжимались в пухлые, но достаточно увесистые кулаки. И вся она была коротенькая, пухлая, широкая и увесистая. Говорила А. Г. в такие минуты языком инструкций ЦК, в отдельные, особо патетические моменты, воспроизводя интонации диктора Левитана.

За плечами А. Г. было славное боевое прошлое фронтовой медсестры, и где-то в глубине души она была прямым, честным и незамысловатым человеком. Таким бы могла и остаться, но её увлекла журналистика. Вернее, сначала она вышла замуж за известного публициста и редактора одной из московских газет Виталия Ядецкого, и уже после этого открыла в себе талант. Ядецкий, промучившись десяток лет с её тягой к перу, в конце концов, развёлся и, в качестве отступного, пристроил свою теперь уже бывшую во вновь созданное Агентство. Здесь её талант тоже не поняли, поэтому пошла А. Г. по партийной линии, сделавшись со временем парторгом редакции. Естественно, вечное непонимание, постоянные интриги и коварные козни врагов сделали А. Г. страшно нервной и вспыльчивой. Главный не то, чтобы очень уж боялся её, но судьбу предпочитал не испытывать – когда А. Г. пребывала в раздражении, запирался у себя в кабинете и никого не принимал.

Главный у Пети, вообще, был человеком чрезвычайно осторожным, а в определенных ситуациях, касающихся, например, подписи под выездной характеристикой сотрудника, даже пугливым. Гнев Ядецкой ужасно портил ему настроение и выбивал из колеи на целый день. Неудивительно, что он старался избегать потрясений.

Ядецкая служила третьей ступенью проверки журналистских опусов. После неё материалы читал Главный выпуск и редакторы переводов. Но переводы занимались, в основном, своими лингвистическими проблемами и в идеологию особенно не лезли. Зато предваряющие их четыре ступени строго следили за соответствием материалов идеологическим нормам и установкам. И не дай Бог! Даже страшно подумать… Если крамола просачивалась… Конечно, по недомыслию! Только по недомыслию; преднамеренность исключалась в принципе – психушки тогда работали исправно. Однако, ведь, и простота бывает похуже воровства.

Проворовавшихся подобным образом отводили в кабинет зампреда К. А. Федюнчикова на шестом, небесном, этаже. Константин Александрович носил на плечах под пиджаком, вместо крыльев архистратига, весомые, а иной раз и просто тяжкие, эполеты генерала КГБ. Главной его обязанностью в Агентстве было блюсти. Вменялись ему и другие, помельче: пресекать, не допускать, реагировать, вовремя сигнализировать… Но блюсти считалось в верхних верхах, куда и ангелы редко залетали, основной, важнейшей и, заметьте, креслообразующей функцией. То есть, без нее, без этой функции, К. А. Федюнчиков, хоть и генерал, в Агентстве был не нужен.

Блюсти означает карать. В назидание, чтобы неповадно. Мягко, по-отечески, или жестко, вплоть до отправки в дальние угодья на совместный с Макаром выпас телят. Конечно, в подвал, как при Иосифе Виссарионовиче, уже не водили, но неизвестно, что лучше: сразу отмучиться, или прозябать всю жизнь в газетке консервного завода, расположенного в далеком городе Мухосранске на границе вечной мерзлоты.

Константин Александрович старался, оправдывал доверие верхов, тяжкие свои эполеты и кресло. Из кабинета К.А Федюнчикова проштрафившиеся выходили уже с головой подмышкой, и часто заметно хромая. Года через два-три голову привинчивали обратно, а вот хромота оставалась надолго, и человек становился либо невыездным вообще, либо выездным ограниченно – разрешали ему съездить в Монголию, в Болгарию, реже на Кубу. Идешь, бывало, по бесконечному агентскому коридору, навстречу тебе – человек. Вроде, нормальный, даже бодрый, и бежит резво, и улыбается чему-то своему, а приглядишься внимательнее: вот она, печать Федюнчикова, – хромой, как Тамерлан.

Пока Петя питался исключительно материнской лактозой и лишь начинал постигать хитросплетения профессии, безапелляционность приговора: «Не пойдет!» казалась ему откровенным идиотизмом. Вполне возможно, за агентскими стенами и сам приговор, и манера его вынесения действительно так и смотрелись. Но что могли понимать мирские в пропагандистской работе! Петя, хотя и надеялся вскоре получить чин младшего редактора, всё же, оставался еще человеком мира, ещё не прошёл он обряд пострига и приобщения к таинствам. Поэтому возникал и возмущался. Даже, когда приговор этот выносился не тонкими и бледными губами А. Г., а невозможно соблазнительными устами Инги Колокольчиковой.

Если в приговоре Ядецкой гремели Зевесовы громы и звенели доспехи Ареса, то аналогичный по смыслу вердикт Петиного непосредственного начальника Инги Колокольчиковой звучал гимном Афродите.

В свои сорок с лишним, Инга претендовала на двадцать пять, поэтому всё в ней было на грани гротеска: взбитая блондинистая «бабетта» с кокетливым бантиком; девичьи мини-юбки, высокие каблуки и умопомрачительные панорамные декольте, больше говорящие, чем скрывающие; ультрамариновые, как воды Карибского моря, тени на веках и помада, оттенком своим вызывающая слуховые галлюцинации на мотивы оперы Бизе, добавляли безумия Ингиной палитре… Однако это буйство красок, этот крик, способный превратить любую даму в вульгарную особу с откровенными намерениями, удивительным образом шёл Инге и сообщал ей куда как больше женственности, прелести и притягательности, чем обычно отмеряет природа представительницам лучшей половины человечества.

А яркость оперения на фоне серенького ситчика советских небес и всеобщего унитарно-вороньего стиля в одежде требовала от неё смелости, духовной раскрепощенности и нескрываемого презрения к обывательским взглядам на нормы морали.

Инга была суперженщиной. Может быть, единственной на всем пространстве Советского Союза. Ну, хорошо, в Москве у неё было мало соперниц. Ладно, но в Агентстве с нею уж точно никто не сравнился бы.

Во-первых, фигура: абсолютная копия Мэрилин Монро, и походка с плавным перетеканием бёдер оттуда же, из «В джазе только девушки». Во-вторых, белая, матовая кожа, полные губы, будто произносящие долгий, бесконечный звук «О-о-о», и чистой, глубокой воды серо-голубые глаза, один взгляд которых высекал из мужиков фейерверки похоти. В-третьих, и это, пожалуй, главное, Инга была свободна и независима. Свобода её покоилась на твёрдом неприятии замужества, как повторного опыта, – один раз сходила, и хватит. А независимость она обеспечивала наличием двух постоянных любовников – в Москве и в Мехико.

Один – ну, очень большой, даже подумать страшно, партийно-номенклатурный деятель, другой – мексиканский мультимиллионер и издатель самых влиятельных журналов континента. Благодаря первому, Инга открывала большинство московских дверей очаровательной ножкой и обладала иммунитетом на начальственный гнев. Второй не менее пяти – шести раз в год направлял ей через посольство приглашение в Мексику, в Штаты или в Европу «на переговоры». Он же, естественно, оплачивал все счета, которые Инга из скромности называла командировочными. Правда, уже тогда магнат неприятно удивлялся московской дороговизне, однако платил, не морщась. Получив билеты на самолёт и ваучер на апартаменты люкс в пяти звёздах, – загранпаспорт был у неё постоянно – Инга, прощально поведя роскошными бёдрами, исчезала за паспортным контролем Шереметьево-2, оставляя за собой головокружительный шлейф настоящего французского парфюма и неодолимого женского шарма.

В подчинённом ей «малом серале», состоящем из стажёров, младших и просто редакторов, поселялось в такие моменты уныние, и шелестели вздохи. Дело в том, что Инга не ограничивала свою личную жизнь официальными контактами с Кремлем и Акапулько. Во вверенном ей отделе, где работали одни мальчики, и куда путь девочкам был заказан от века, она держала себя, как султан в гареме. Поэтому одним недоставало мягких, теплых, бархатных отношений «бабьего лета», когда знойные страсти уже отгорели, успокоились и улеглись, сменившись взаимной симпатией и родственными чувствами по линии «милая тётушка – племянник». Другие жили ещё предвкушением чего-то шикарного, сладостно-пикантного, необычайного чего-то, и всякая помеха, задержка на пути к мечте ввергала их в тоску.

Очередному фавориту Инга присваивала загадочный зоо-ихтиологический титул «кыска-рыбка». Петя, воспитанный в пуританских традициях, и оттого почитавший секс занятием весьма скучным и утомительным, получив эту самую «кыску-рыбку», просто охренел. Долго, месяца два или три, пока длилось их лето страстей, Петя ходил с тихой, идиотской улыбкой на устах, плохо понимал с первого раза и зевал до вывиха челюстей. Днём Инга милостиво отпускала его отсыпаться, но к вечеру приказывала быть. И смотрела при этом так, что Пете хотелось уже не на диван, а в табун, к кобылицам. Немедленно. Он сильно похудел и совершил для себя множество открытий – например, что у него есть талант к этому делу, во всяком случае, так говорила Инга; что секс рождает радость и море эмоций; что в Ингу нельзя не влюбиться на всю жизнь, но лучше не надо…

В дальнейшем Петя практиковал это занятие часто и со вкусом, постоянно обогащая арсенал, полученный в постели своей начальницы.

Ещё Петя тогда же узнал, вернее, Инга ему объяснила в одно из мгновений затишья и неги, что, вступив в игру и пользуясь её преимуществами, следует придерживаться правил, а не пытаться их менять.

– Ты, Петюня, кыска-рыбка моя, перестань возбухать, когда Анька заворачивает тебе материалы, – томно поучала Инга, привольно раскинувшись на кровати, широченной, как палуба круизного лайнера, и покачивая алебастровой белизны ногой с гладким, блестящим коленом.

Когда они распадались, на время насытившись друг другом, Инга, уступая Петиной скромности, набрасывала простыню. Но простыня ложилась на неё как-то по-особенному. Странно как-то раскладывалась по ней простыня. По философии Инь и Ян. Единство и борьба противоположностей: вроде бы, и прикрывала простыня сверкающую Ингину наготу, но, с другой стороны, еще больше подчёркивала и выделяла все соблазны её тела. Поэтому Петя очень трудно сосредоточивался, держал себя настырно, суетливо и беспокойно. Инга, мягко, но решительно отстраняла его руки, упорно продолжая просвещать и отёсывать. Добра ему хотела:

– Ну, завернула… Подумаешь, расстройство! Переделай, как скажет, и помалкивай. Мотай на ус лучше, чего и как. Тебе, Петюня, здесь всё могут простить, даже аморалку… Если, конечно, не наглеть, – тут Инга сладко потянулась и хихикнула. – Одного никогда не простят: прокола. Ну, в смысле идеологии; политика партии и правительства… Понимаешь, о чём говорю?

– Инга, ну, Инга, – нетерпеливо ныл донельзя воодушевленный двуличной простыней Петя.

– Да, подожди ты, слушай… Петька, отстань! Рассержусь, больше не получишь! Слушай: бойся проколов. Допустишь один – два, и всё, ты – человек конченый. Метлой из Агентства погонят, а то и с волчьим билетом в зубах пойдёшь. Кочегаром в котельную или в диссиденты, водку по кухням жрать… Так что, ты, мой милый, на Аньку не злись, она, хоть и дура, но нюх у неё рабоче-крестьянский, верный. Крамолу на три метра под землёй видит. Врубаешься, или повторить?

Петя, в конце концов, врубился и перестал возникать и возмущаться по-поводу безапелляционности приговора: «Не пойдёт!».

Вскоре он и сам стал понимать, какой материал пойдёт, а какой – нет, что стоит писать, а что лучше обойти, не заметить. Постепенно в нём выработалось некое чутьё. Сначала оно несло в себе лишь безотчётный страх перед кабинетом К. А. Федюнчикова и вечной хромотой. Однако со временем всё более и более становилось чем-то вроде инстинкта, частью натуры, чертой характера. Тогда в Петином лексиконе ещё не было слова «самоцензура», – то ли не появилось оно ещё в профессиональном обиходе, не придумали; то ли Петя просто его не знал, – поэтому сначала он никак не называл своё шестое чувство, даже в мыслях. Это новое ощущение, в отличие от тех, тоже новых, которыми одарила его Инга, не было ни приятным, ни интересным. Напротив, способность предчувствовать негативные последствия и угадывать ловушки, притаившиеся в простых, на первый взгляд, текстах, злила и беспокоила Петю: она меняла его характер, привычки и даже мировоззрение; и Петя не мог не замечать этих перемен. Но, принимая с подачи Инги, эту благоприобретенную способность, как важнейшее, если не самое важное, условие успешной работы в Агентстве, он не мешал ей расти и развиваться.

Позднее появилось и название новшества – звучное, но совершено бессмысленное слово «галаретка». Петя не помнил, откуда и при каких обстоятельствах оно пришло к нему; видно, приглянулось – вот и осело в памяти, наряду с прочим хламом, который в изобилии водится у каждого на чердаке. Бесспорно, было в этом слове что-то польское или чешское, родное что-то, славянское, и на очень общем уровне даже слегка понятное. Чувствовалась в нём некая информация. Впервые Петя употребил его со смыслом, посмотрев голливудский фантастический хит «Чужие». Словом «галаретка» он обозначил для себя генерацию шустрых, зубастых монстриков, проникавших вовнутрь героических американских астронавтов, и вызревавших там в мерзких огромных тварей, которые покидали выеденные изнутри оболочки-носители, чтобы заняться насаждением абсолютного зла в окружающем мире. Характеры астронавтов в период этой своеобразной беременности претерпевали резкие перемены. Конечно, к худшему – простые, открытые и добрые американские ребята становились антисоциальными, недобрыми, вечно умышляющими гадости типами. Плохими парнями становились, «bad guys», в общем.

По аналогии с этими монстриками Петя и начал называть свою вновь приобретенную и уже достаточно развившуюся способность «галареткой».

Самые здоровые, мясистые и клыкастые «галаретки» вызревали в недрах номенклатурных работников, ибо зрели они, всё же, на страхе. А у начальства страхов неизмеримо больше, чем у рядовых. Петя, к примеру, отвечал только за те материалы, что сам писал или редактировал, Инга – за творчество дюжины балбесов своего отдела, главный редактор – уже за пять дюжин перьев, или сколько их там было в редакции. Груз ответственности зампредов измерялся сотнями… И ведь каждая чужая душа – потёмки. Каждая! А их, тёмных этих душ, – десятки и сотни; под председателем – так и тысячи, и лишь чёрт один знает, что у них на уме.

«Галаретки», которые паразитировали в рядовых сотрудниках, были не только мельче, но и примитивнее своих начальственных товарок. Для спокойного, уверенного и бесконфликтного вращения номенклатурной оболочки в высших сферах требовалось куда больше изворотливости, хитрости и осторожности. Зачастую, «галаретки», сидевшие в начальстве, оказывались значительно умнее своих носителей.

* * *

Петя уже сорок минут маялся в приёмной курирующего зампреда Армена Кареновича Погосова. Главное, сам вызвал, а теперь вот, жди… Впрочем, ждать под дверью высоких кабинетов – обычное дело. Одна радость – пофлиртовать с погосовской секретаршей Аллочкой. На неё и просто смотреть-то – сплошное удовольствие: такая она фигуристая, плотненькая, налитая… Да и вовсе не глупенькая, как можно было бы ожидать, принимая во внимание должность и цветущий вид… Поговаривали в Агентстве про неё и про шефа… Но стоит ли верить всякой молве! Петя и не верил, даже не задумывался и не вспоминал об этих агентских сплетнях.

После интенсивного курса эпикурейства, преподанного Ингой, он вошёл во вкус и не пропускал теперь ни одной мало-мальски симпатичной мордашки, не попытав судьбу. Постоянное стремление к сексуальной охоте приобретало в нём маниакальный характер, но это обстоятельство не слишком волновало Петю. Суровая скромность, воспитанная домашними устоями, вынудила его бездарно пропустить период позднего пубертата, когда предутренние сновидения воплощаются в реальные дела. Да, и недосуг ему было осуществлять мечты. В армии Петя служил, а в институте – как и положено, учился. Иными словами, Петя не нагулялся всласть. Теперь навёрстывал, нисколько не напрягаясь по-поводу страдающей морали.

Аллочка уже пришла в явное возбуждение – глазки разгорелись, верхняя пуговичка на блузке расстегнулась сама собой, а юбка как-то незаметно поднялась над коленями ещё сантиметров на семь. Может, и на все десять. Петя сообразил: наметилась поклёвка – уже наступил тот захватывающий момент, когда слова теряют всяческий смысл и служат лишь звуковым оформлением говорящих взглядов, жестов, улыбок. Нужно было подсекать. Пора! Петя собрался, приготовился и…

Тут в приёмную вкатился, быстро перебирая короткими ножками, Петин главный.

Всё умерло.

Аллочка, ударив хвостом, ушла на глубину. Лицо её, оживленное и разрумянившееся, в один миг приобрело строгий канцелярский вид. Она погрузилась в бумаги и перестала интересоваться окружающим.

– А что это вы, Завадский, здесь делаете? – Строго спросил главный, остановившись перед Петей. Тот поднялся, нависнув над начальством Александрийским столпом. – Вызвали, – развёл он руками.

Фёдор Бонифатьевич Высокий был, по естественной иронии судьбы, чрезвычайно мал ростом. Но чрезвычайно широк в плечах, в груди и в седалище. Недобор пары десятков сантиметров порождал в Фёдоре Бонифатьевиче жестокие комплексы. Поэтому был он всегда преисполнен значительности и суров к подчинённым. За исключением, разумеется, А. Г. – с ней он держался предупредительно, вежливо, осторожно, никогда не сокращая установившееся между ними расстояние в двенадцать дуэльных шагов до барьера. Ингу он тихо и очень сильно ненавидел. Но, имея в виду её тесную связь с Кремлём, заискивал и закрывал глаза на шалости. Хотя, справедливости ради, нужно отметить: вверенный регион Фёдор Бонифатьевич знал великолепно, в нюансах, да и писать умел неплохо.

– Сколько раз я вам всем повторял: если вызывает Армен Кареныч, обязательно докладывать мне! Обязательно! Безобразие, что творится с дисциплиной в редакции! Распустились! Окончательно распустились! – Недовольно, с претензией на продолжение нотации сказал главный.

Петя молчал. Такой сигнал дала ему «галаретка».

Фёдор Бонифатьевич, не дождавшись ответа и не получив, таким образом, горючего для продолжения, оставил Петю, досадливо махнув рукой. Жест этот означал, что Петя – человек пропащий, конченый, исправит его теперь только могила, и говорить с ним дальше бесполезно.

– Аллочка, вы сегодня великолепны! – Высокий, склонившись над секретарским столом, сменил гнев на сладчайший, елейный тон и даже согнул ножку кренделем, отставив плотно обтянувшийся пиджаком широкий зад.

«Ну, почему! почему никто не скажет ему, что, имея такую корму, нужно носить пиджак расстегнутым! – Думал Петя. – Может, как-нибудь деликатно подсказать?» Но главный, увы, никогда не интересовался мнением Пети и никогда не обращался к нему за советом. Не верил главный в Петину мудрость и хороший вкус, в голову ему не приходило подозревать в своём младшем редакторе такие способности. Потому Петя молча и чуть брезгливо наблюдал телодвижения главного редактора, развернувшегося к нему необъятным своим тылом. Телодвижения напоминали упражнение «шаг на месте», выполняемое задней половиной бегемота. Зрелище это вызывало отвращение, но притягивало. Даже завораживало, как маятник гипнотизёра. Вдруг, к ужасу своему, Петя ощутил явственное и невероятно сильное желание подойти к Высокому, врезать по откляченному тугому заду носком ботинка и крикнуть: «Го-о-о-л!» И чем дольше он думал о невозможности такого фортеля и катастрофических его последствиях, тем неодолимее, яростней становилось желание. Он уже сделал шаг к Аллочкиному столу… К счастью, «галаретка» врубила у него в голове такую сирену с проблесковыми огнями, что Петя, вмиг вспотев до пят, тяжело плюхнулся на стул и прикрыл глаза. Желание ушло, остался страх – что было бы, если бы он, всё же…

Тем временем Высокий развивал диалог с Аллочкой, совершенно забыв о Пете и, конечно же, не ведая ни сном, ни духом о его удивительных желаниях.

– Аллочка, мне бы к Армен Каренычу ненадолго, на две минутки. Он сейчас как, очень занят? – Высокий заискивал, нервничал и потому все чаще переминался с ножки на ножку.

– По какому вопросу?

От голоса секретарши веяло ледниками Антарктиды. Злилась, что помешал Фёдор Бонифатьевич сесть на крючок, понял Петя. «Не беда, подождём и повторим попытку», – пообещал он себе и, улучив момент, подмигнул Аллочке, высунувшись из-за сопкообразных филейных частей главного. Но она не смотрела и в его сторону. Принципиально. Видно было, что принципиально не смотрит – губки поджаты, глазки сузились… На Петю она, вроде, тоже злилась. «На меня-то за что?» – мысленно возмутился он. Потом понял: настроение у девушки испортилось бесповоротно, фатально, навсегда, до конца дня. Будет истерить и капризничать.

– Да вот, насчёт моей командировки в Париж на конференцию латиноамериканистов… Тему доклада утвердить…

Главный вновь перетасовал ягодицы и замер, ожидая ответа.

– Вы же не записывались, Фёдор Бонифатьевич, и Он вас не приглашал. Вечно вы так, Фёдор Бонифатьевич. Как анархист какой-нибудь, прям…

Главный, к изумлению Пети, стерпел и это – ждал покорно и тихо.

– Ладно, доложу, – смилостивилась она, умасленная его смиренностью, а, может быть, и шоколадкой, которую выложил перед ней главный. – Только не советую сейчас… Лучше часика через два…

– Незадача… часика через два мне уже поздно, тему вечером нужно в Инстанции представлять, – озабоченно задвигался Высокий. – А что?

«Инстанция – это ЦК, вроде. Международка ЦК», – перевёл ещё не твердо освоивший профтерминологию Петя.

– У Него сейчас заведующий бюро в Дели… Уже час пропесочивает… Злой, ужас как!

– Ага-ага, – задумчиво протянул главный. – Это плохо! Плохо это… Зарубит тему… Скажите, Аллочка, а Он вот так делает?

И Фёдор Бонифатьевич два раза быстро дёрнул головой слева направо.

– Кажется, да, – удивлённо-растерянно ответила девушка.

– А к окну отворачивается?

– Отворачивается…

– И карандашом по столу постукивает?

– Да…

– Карандаш как держит? вертикально?

– Ну, да, попкой стучит…

– Ну, тогда я, и в самом деле, попозже… Действительно, через пару часиков… – бормотнул Высокий и стремительно выкатился из приёмной.

«Вот это класс! Вот это знание натуры!» – Мысленно восхитился Петя.

А с Аллочкой у него в тот раз так и не сложилось – окончательно раскапризничавшись, она выставила и его из приёмной.

* * *

Далеко не все, кого Родина направляла из Агентства на работу в дальние края, во враждебное капиталистическое окружение, баловались пером и писали для советских газет. Посылали их для другого… Нет-нет… Для того, о чём вы подумали, ездили зарубеж специальные люди. Конечно, и «под крышей» корреспондентов Агентства тоже. Но к журналистике они имели весьма и весьма косвенное отношение. На агентском жаргоне их называли «нечистыми».

А от чистых Родина ждала ударного пропагандистского труда и массированных публикаций об успехах социализма в лживой и продажной прессе Запада. Своя же пресса, родимая, честная и простая, как колхозные поля Подмосковья, отодвигалась на второй план. Выполнять или нет, заявки советской печати зависело, как правило, от желания зарубежного корреспондента Агентства.

Петя всегда желал и всегда старался. Поэтому его безотказность и репортажи, выгодно выделявшиеся прилежанием, вскоре были замечены и оценены. «Огонёк», «Известия», «Комсомолка», «Советская Россия» – в просторечии «Савраска» – стали хотеть персонально Петю. Это льстило и наполняло надеждами. И Петя старался ещё больше.

Славянская лень не была единственной и главной причиной небрежения агентских корреспондентов советскими газетами и журналами. Вмешивались «галаретки» – осторожные и здравомыслящие, они не позволяли тщеславию и амбициям овладеть мозгами своих носителей, и те послушно стремились обезопасить все части тела от лишних приключений: напишешь что-нибудь не так, в акценте ошибёшься, а в Москве, не особо разобравшись, публикнут, и – всё. Поминай, как звали. Инстанция каждую печатную строку просматривает и взвешивает на лояльность и наличие крамолы, К. А. Федюнчиков и всё его ведомство дружно блюдут, добросовестные коллеги постукивают, раскрывают кому надо глаза на истинное лицо автора… Эта верёвочка обрывается, скорее рано, чем поздно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Holanda (исп.) – Голландия

Вернуться