# Лавровый лист

Марина Хоббель, Елена Соловьева, Татьяна Бонч-Осмоловская, Татьяна Риздвенко, Ирина Саморукова, Анна Голубкова, Алена Чурбанова

Сборник новой прозы семерых авторов-женщин называется «Лавровый лист», а его обложка стилизована под упаковку этой самой демократичной специи. Лавр – одно из самых семиотически нагруженных растений. Диапазон смыслов велик – от лаврового венка, символа славы, триумфа, до лаврушки, синонима советского общепита. Растение лавр имеет ошеломительное количество прекрасных свойств и в умелых руках может принести массу пользы. Нам показалось, этот образ удивительно ярко и емко описывает современное состояние и восприятие женской литературы, в первую очередь прозы. Наличие женской литературы вроде бы признано, тем не менее для нее все еще реальна вероятность быть откомандированной на «кухню» – традиционное «женское» место, скрытое в недрах дома, невидимое для почетных гостей, которые в парадных комнатах ведут важные разговоры о высоком. Что касается вкуса и качества наших продуктов – мы в них уверены, остается только снять пробу. Содержит нецензурную брань.

## Зелень лавра


Сборник новой прозы семерых авторов-женщин называется «Лавровый лист», а его обложка к тому же стилизована под упаковку этой, пожалуй, самой демократичной специи. Думаем, здесь необходимо небольшое пояснение. Откуда взялось это вполне прозаическое название – и такая его будничная подача?

Лавр, наверное, одно из самых семиотически нагруженных растений. Диапазон смыслов велик, разброс широк – от лаврового венка, символа славы, победы, триумфа, до приземленной лаврушки, синонима советского общепита. Хотя и суповой лавр, отдавший супу все свои качества – вкус и аромат, оставался предметом истолкований. В городском фольклоре существовало поверье: если едоку попадется лавровый лист, то его непременно ожидает письмо или известие.

Растение лавр имеет ошеломительное количество прекрасных свойств и в умелых руках может принести массу пользы. Однако пишут, что «есть от него и вред: растение стимулирует сокращение мышц матки, что может привести к выкидышу или непроизвольному абортированию, поэтому беременным ни в коем случае нельзя применять настои и отвары из лавра».

Почему мы уподобили женскую прозу лавровому листу? Хотелось ли нам обыграть расхожее представление о том, что место женской прозы пока на кухне (не факт, что писательской), тогда как более крупные и ценные части лавра – сплетенные ветви – традиционно увенчивают прозу мужскую? Или нам хотелось намекнуть на бескорыстное подвижничество женщин-писательниц, делающих свою работу с пониманием, как нелегко их произведениям занять место на писательском олимпе?

И да, и нет. Нам показалось, этот образ удивительно ярко и емко описывает современное состояние и восприятие женской литературы, в первую очередь прозы. Она до сих пор – где-то между кухней и славой, и в названии «Лавровый лист» присутствует явный элемент иронии. Наличие женской литературы вроде бы признано, тем не менее для нее все еще реальна вероятность быть откомандированной на «кухню» – традиционное «женское» место, скрытое в недрах дома, невидимое для почетных гостей, которые в парадных комнатах ведут важные разговоры о высоком.

Но не будем забывать, что лавр – это специя, которая улучшает вкус любых блюд. Что касается вкуса и качества наших продуктов – мы в них уверены, остается только снять пробу.


Авторы

## Громкое ненаблюдаемое явление


Авторы, решившие объединиться в Союз женщин-писателей, первый в русскоязычном пространстве, уже много лет работают в литературе. Нет нужды говорить, что за эти годы мир кардинально изменился. Аватары пришли на место лиц, зум-конференции заменили личные встречи, а посты в соцсетях стали значимее публикаций в толстых журналах. В этом условно прекрасном высокотехнологичном мире изменились и творческие позиции авторов литературных текстов, и социальные роли женщин. Тем не менее это по-прежнему мир, в котором доминируют мужчины, а патриархальные взгляды и оптика определяют восприятие культурных продуктов. Осознавая это, мы выдвигаем новые ориентиры в литературном пространстве как ориентиры новой женской прозы. Это толерантность, мультикультурализм, деколониализм и принципиальная неиерархичность.

Мы открыты разным творческим практикам и голосам, терпимы к различным культурным, социальным, гендерным и политическим позициям. Мы не верим в существование «неудобных тем», не приемлем жанровые ограничения и любую внешнюю или внутреннюю цензуру, могущую помешать тексту состояться в том виде, в каком он был замыслен. Авторы, полагаем мы, вправе выбирать какую угодно дискурсивную форму, событийность или ее отсутствие, какую угодно тему и эпоху для действия, какие угодно национальность, возраст, образование, социальные и гендерные роли для своих персонажей и альтер-эго. Нашим неизменным условием остается одно – высокое качество текстов. Нам свойственно то, что по-английски называется diversity: мы все разные – по возрасту, месту рождения и проживания, ежедневной занятости, творческому стилю. Как у авторов-повествователей у нас нет навсегда определенного пола и возраста, национальности и семьи, статуса и капитала. Мы вольны выбирать любые из них, без навязанных ограничений, и с одинаковым успехом вести повествование от лица женщины, мужчины, трансперсоны, ребенка, старика, зверя, птицы или рыбы.

Наша цель – обеспечить свободу выражения женским творческим голосам, в том числе за пределами конвенциональных «женских» тем, очерченных кругом семьи, детей, домашнего хозяйства, долгого упорного труда, жертвенности без права на вознаграждение, несчастной любви, удачного или неудачного замужества.

Утверждение, что в российской литературе достигнуто не просто гендерное равноправие, но количество авторов-женщин даже превышает количество мужчин, очевидно не выдерживает проверку реальностью. Разумеется, есть отдельные писательницы, чьи имена широко известны. Каждое такое имя выделяется на литературном горизонте, как фигура Ангелы Меркель в ярком офисном костюме на фоне десятка первых лиц в черно-серых тройках, и служит оправданием тому, что незамеченным остается огромный пласт художественных текстов.

Около года назад участница нашего Союза Анна Голубкова провела статистическое исследование и выяснила, что количество женских публикаций в журналах не превышает 30%, количество статей, посвященных женскому творчеству, не превышает 15%, а среди авторов, номинированных на различные премии, также не более 30% женщин (детали исследования зафиксированы в статье «Некоторые аспекты гендерных стратегий современных литературных журналов»//Артикуляция №8 2020). Между тем женщины составляют большинство российского населения. Получается, что это большинство в разнообразии своих репрезентаций и читательских интересов мало представлено в русскоязычной литературе. Это огромная масса неуслышанных голосов.

Попытки переломить ситуацию предпринимались и раньше. Так, в 1988 году появилась литературная группа «Новые амазонки», сделавшая очень много для того, чтобы обозначить и утвердить женскую прозу как отдельный феномен на общем поле литературы. Время от времени выходят книги и сборники, написанные женщинами. Однако в целом положение не слишком изменилось, что подтверждает вышеупомянутая статистика.

Женская проза по-прежнему существует как маргинальное явление, практически не наблюдаемое в мире больших публикаторов и литературных критиков, поскольку некому направить на нее наблюдающий взгляд. Женщины говорят, пишут, даже публикуются, но как будто при выключенном звуке в зум-конференции или в закрытой непроницаемой коробке на задворках литпроцесса.

Основную задачу Союза женщин-писателей мы видим как раз в том, чтобы сместить и расширить фокус внимания литературного наблюдателя, включить звук на полную громкость, распахнуть коробку, преодолеть пренебрежительное отношение к пишущей женщине в российском литературном сообществе, поднять на должный уровень ее статус и статус ее текстов. Для нас женщина – это мыслящий и страдающий, развивающийся и созидающий субъект, а не объект для подпитки вдохновения, не удобное домашнее устройство для удовлетворения мужских потребностей, не технический персонал для реализации мужских творческих амбиций. В объединении понимающих друг друга авторов-женщин мы видим возможность показать реальный художественный диапазон современной женской прозы, предъявить читателю нецензурированный женский взгляд на мир – на весь мир во всех его проявлениях.

Что мы намерены делать? Как всегда – работать. Издавать коллективные сборники и авторские серии. Анализировать отдельные голоса и общие тенденции. Участвовать в научных конференциях и литературных фестивалях.

Мы объединились, чтобы сделать русскую женскую прозу видимой в современном культурном пространстве. Мы готовы к сотрудничеству. Мы открыты языку и миру.

## Татьяна Бонч-Осмоловская

### Естественная история


Стоя на балюстраде городского музея, я смотрела в пустые глаза динозавра. Огромный череп венчал линию шейных позвонков, тянущихся вверх, к балкону, изнутри опоясывавшему второй этаж, так что взгляд ископаемого приходился на уровень человеческих глаз. Это пресмыкающееся шаталось по окрестностям, жрало папортниковые пальмы и с десяти метров плевало на мелкие опасности, копошащиеся под его лапами, а потом вдруг вымерло вместе со всеми своими родственниками, и жадные грызуны растащили его плоть, муравьи подчистили кости, а солнце выбелило остатки. Через миллион лет далекие потомки тех грызунов, расплодившихся по земле, вернулись и откопали в горячем песке его кости, скрепили их проволочками и выставили на забаву детенышам. Растопырив сухие лапы и обернув вокруг себя хвост, он, единственный из своих собратьев, скелетами замерших на первом этаже музея, подглядывал на второй этаж эволюции, в логово победивших млекопитающих.

Там выстроились друг другу в затылок чучела теплокровных, от местных коал и кенгуру до невиданных на этой земле горилл и оленей. Огромный белый медведь, вставший на задние лапы, возглавлял строй. Его взгляд, словно в ожидании нового ковчега, устремлялся вперед, но упирался в белый тупик стены в метре от его носа. Еще выше, на третьем этаже, висела над головами посетителей музея модель первого самолета, воспроизводящая то чудовище, что совершило межконтинентальный перелет и приземлилось в городе лет сто назад. Крылья модели изрядно выцвели, сообщая, что больше на такие подвиги не пойдут. И наконец, на четвертом этаже застыли увековеченные в картоне и цветных фото чучела регбистов в натуральную величину – высшее достижение эволюции на континенте. Впрочем, возможно, это были и не регбисты, а футболисты, играющие в ту разновидность фути-соккера, где держат мяч в руках, бегая по полю со зверскими выражениями лиц. Не знаю. Ко времени, когда я добралась до верхнего этажа музея, мысли мои были заняты чем угодно, но только не особенностями местного спорта.

Я вылетела в город до рассвета, первым утренним самолетом, ринувшись на это собеседование, когда уже отчаялась найти работу в Сиднее и была готова мчаться в деревню, в пустыню, в джунгли, лишь бы позвали, лишь бы там нужен был дизайнер с красным российским дипломом и десятилетним опытом работы. Я спешила на назначенную накануне встречу с агентом, но, добравшись до офиса, увидела только откормленное лицо секретарши с вежливым: «Извините, пожалуйста, но место уже занято. Мы не успели вас предупредить, я вам звонила, но вы, вероятно, выключили телефон». И милая улыбка на коровьем лице. Эта улыбка бесит меня больше всего. Когда наши люди делают гадость, их лица перекашиваются, они прячут глаза или заводятся в откровенной злобе, они орут на тебя, и ты закипаешь и высказываешься им в ответ и уходишь отчасти удовлетворенный. Здесь они улыбаются, и ты должен выдавливать ответную улыбку: «Да, конечно, я выключила телефон в самолете, когда летела к вам на собеседование, как мы вчера договаривались». «Вот видите, – густо-бордовые губы секретарши продолжали сиять, – вот я до вас и не дозвонилась. А вы в первый раз у нас в городе? Мой вам совет – пройдитесь по молу. Знаете, что – возьмите экскурсию, лучше речную, с реки такой красивый вид на новую набережную! А на площади, у музея, идут представления аборигенов, я сама все собираюсь сходить, но никак не выберусь…» – девушка пошелестела густыми ресницами, она даже позавидовала моей свободе от обязательств, работы, начальства… Ведь я могла прямо сейчас пойти гулять, прокатиться на пароходике, поглазеть на аборигенские пляски, пока она сидела в офисе и разговаривала со всякими неудачниками. «Всего доброго», – развернулась я, пока еще могла улыбаться и вежливо разговаривать.

Я действительно зашла в музей, надеясь успокоиться и скоротать время до вечера, до обратного самолета. Вход в святыню естественной истории был открыт для всех, за исключением холодного уличного ветра. Как разведчик из старого советского фильма, я бродила по полупустому музею среди чучел и скелетов. Кроме меня, по залам гуляли, заглядывая в брошюрки, пара молодых ребят в шортах и с рюкзачками и мамаша со стайкой белобрысых детей. Их было шесть или семь, бегающих вокруг и галдящих у экспонатов, и еще два разновозрастных младенца мирно посапывали в общей коляске – годовалый сзади, двухлетний спереди.

За малышней, занимающей пространство залов по типу активного газа – все, мгновенно и целиком, я не сразу обратила внимание на элегантную даму в возрасте. Дама была несколько полновата, но держалась прямо и только качала головой в редких кудряшках, когда очередной резвящийся ребенок налетал на нее. Тогда она понимающе улыбалась мне с другой стороны чучела и, делая вид, что не замечает голосящих детей, подносила к глазам лорнет, чтобы прочитать таблички, рассказывающие о прежней жизни экспонатов.

Наконец чучела закончились, и я зашла в туалет, скинула туфли на каблуках и вылезла из деловой юбки. Я боролась с искушением выбросить ее в урну, когда дверь распахнулась и давешняя стая малышей заполнила предбанник. Мамаша только улыбнулась мне, а дети поспешили в кабинки, не обращая внимания на полуголую тетку с юбкой в руках, рюкзачком у ног и потеками туши под глазами. Я бросилась приводить себя в порядок.

Уже одетая в джинсы и рубашку, я глядела в зеркало, стирая остатки слез, когда элегантная старуха возникла позади меня и через плечо заглянула в глаза моему отражению.

– Называйте меня Алекс, – улыбнулась она. – А как твое имя, деточка?

– Лиза, – хмыкнула я, понимая, что по местным меркам отвечаю не слишком вежливо.

– Откуда ты?

– Прилетела на день из Сиднея. А вообще – из России.

Дама всполохнулась и перешла на русский, четко выговаривая согласные:

– И я тоже из России, только уехала давно, очень и очень давно. В прошлой жизни, – приосанилась она. – Тогда еще – уехал. Видишь ли, дорогуша, чтобы обжиться на новом месте, совсем на другом месте, чем мы привыкли у себя на родине, мы сами должны измениться. Твоя беда, милочка, – дама взяла меня за подбородок и провела по лицу чистой салфеткой, – твоя беда в том, что ты держишься за прошлое. Поэтому ты рыдаешь тут в туалете так, что дети пугаются.

Я протестующе замычала, но она крепко держала мой подбородок, продолжая стирать расплывшуюся косметику.

– И не возражай, дорогуша, мы все прошли через это. Знаешь, как я изменилась? Я стала совсем другой, когда покинул страну.

Мы вышли из музея. Алекс держала меня под руку, как престарелая тетушка, опирающаяся на племянницу не из физической немощи, но из желания оберечь несмышленую родственницу от соблазнов этого мира.

На площади у входа в музей танцевали бурые, в гирляндах белых точек, аборигены. Кроме белых точек и линий на теле каждого из них были только похожие на полотенца повязки через грудь и вокруг чресл. Тетка с плоским носом и мясистыми губами дула в двухметровую деревянную трубу, а молодые соплеменники приседали, прыгали и стучали себе по груди в такт ее завываниям.

Алекс махнула тетке кружевным платком, и та радостно замахала в ответ, сломав ритм своего гудения, а потом передала трубу сородичу и, волнуясь телесами и сверкая сотней зубов, подплыла к нам.

– Познакомьтесь, девочки, – провозгласила Алекс. – Это Елизавета, она недавно из России и сегодня впервые в нашем городе. А это – миссис Фрезер.

Я протянула руку. Миссис Фрезер, похоже, ожидала другой реакции при произнесении ее имени. Она выглядела разочарованной.

– Я же тебе говорю, она только недавно тут и ничего про тебя не слышала, – хихикнула Алекс. – Зато теперь ты можешь рассказать ей свою историю!

Аборигенша снова расцвела и, схватив меня под другую руку, потащила в соседнее здание, тоже оказавшееся музеем, уже художественным. Его залы были увешаны множеством картин, написанных уверенной, хотя и своеобразной рукой. Большинство полотен изображало всадника в квадрате черной маски на месте головы. Из прорези в центре маски глядели крупными полумесяцами глаза. Картины производили впечатление грубости и невинности, это были скорее памфлеты, хотя смысл их оставался неясным и отчасти пугающим.

Миссис Фрезер проволокла нас мимо ряда полотен к картине, изображавшей ручей посреди джунглей. На дальнем берегу ручья белела обнаженная фигура неясного возраста и пола – очевидно, стыдливость не позволила художнику изобразить детали анатомии. Подпись под картиной гласила: «Миссис Фрезер». Моя новая знакомая довольно ухмыльнулась, глядя, как я недоуменно перевожу взгляд с полотна на нее и обратно.

– Пойдемте, любимые, – вывела меня из ступора Алекс, – выпьем по чашке кофе, и миссис Фрезер расскажет о себе.

Кофе мы нашли тут же на набережной, в открытом кафе под матерчатой крышей, пришедшейся очень кстати, когда небесное полотно, с утра густо-серое, прорвалось стылым мелким дождем. Алекс попросила официанта принести чашку чая, я – кофе, а миссис Фрезер – шоколадный коктейль и воздушное пирожное.

– А вы знаете, – светски заметила Алекс, когда смуглый молодой человек, счастливо улыбаясь, водрузил на стол белую горку безе, залитую густыми сливками и с ягодкой наверху, – вы знаете, что это пирожное названо в честь балерины русского императорского театра? Я видел ее выступления, не здесь, разумеется, а в Петербурге… – она мечтательно прикрыла глаза и причмокнула губами.

Я немного путалась. Алекс легко переходила с женского на мужской род, рассказывая о себе прошлой, а ее аристократическое изящество естественно сочеталось с почти военной осанкой, причем я не понимала, какая из черт относилась к женской, а какая – к мужской ипостаси. Но тут вступила в разговор ее подруга.

– Я приплыла к этим берегам на двухмачтовом корабле, капитаном которого был мой дорогой муж, – заученно начала миссис Фрезер. – Я оставила на родине троих детей и носила под сердцем еще одного, но долг супруги превыше долга матери, а поскольку нездоровье моего супруга требовало моего постоянного присутствия рядом с ним, я отправилась вместе с ним в дальнюю колонию, населенную дикарями.

Я и не подозревала, какие испытания нам были суждены и каким несчастьем обернется наше путешествие. Корабль моего супруга потерпел крушение у берегов колонии, неподалеку отсюда, – она взмахнула ложечкой, – и почти все члены экипажа погибли. Только мой супруг, один из его помощников и я выбрались на берег, – она зачерпнула полную ложку крема и с удовольствием отправила ее в рот. – Мы погибли бы в джунглях, без воды и еды, но тут из ниоткуда появились дикари. Они ходили совершенно голые, и мы, чтобы походить на них, также вынуждены были раздеться, – она стыдливо отвернулась, сплевывая вишневую косточку на блюдечко. – Но дикие люди бросили копье в спину моему беспомощному супругу и убили его. А потом схватили меня и заставили выполнять их необузданные желания вопреки моему положению замужней женщины. Они увели меня в лес, а когда у меня родился ребенок, бросили его в воду, а мне взамен выдали своего младенца – самое отвратительное существо, которое я только видела. – Она допила шоколад и расплылась в удовлетворенной улыбке. – С тех пор я живу с аборигенами как мать и сестра и по мере сил тружусь над развитием и пропагандой туземной культуры. Вот, праздники провожу, – она довольно огляделась.

– Простите, миссис Фрезер, – робко спросила я, – но вы говорите так, словно вы – белая. И что вы попали на континент, когда, двести лет назад? Это что – такая шутка? Или аборигенский миф, который передается от матери к дочери? Аборигены верят в переселение душ? – обернулась я к Алекс, под слоем пудры порозовевшей от сдерживаемого смеха.

– Твоя подруга – расистка, – возмущенно заявила миссис Фрезер, поднимаясь из-за стола. – Я с такими субъектами вообще не разговариваю.

Она встала и, гордо покачивая бедрами, отправилась обратно в круг танцующих аборигенов.

– Элиза, я зайду домой с девочкой, ты не против? – крикнула Алекс ей вслед, но миссис Фрезер даже не обернулась.

Алекс рассмеялась и погладила меня по руке.

– Нет-нет, это не переселение душ, это простое изменение личности. Она изменилась, значительно изменилась, в соответствии с миром, что я и тебе советую. Ты только посмотри, она ведь нашла себя. Насколько счастливее и осмысленнее ее существование в качестве старейшины аборигенского племени, и в том числе, – она подняла палец и со значением взглянула на меня, – в качестве посредницы при общении аборигенов с властями, чем в качестве стервы, изъедающей печенку несчастному ее мужу, чем она занималась в последние годы жизни в своем приличном обществе, или смакующей свои страдания среди аборигенов, что она попыталась, к счастью недолго, делать здесь. Насколько верное решение она приняла, полностью сменив личность, став одной из них, и неизбежно – став их вожатой, уважаемым и нужным членом племени аборигенов. В этом и только в этом, – провозгласила Алекс, поднимаясь из-за стола и отсчитывая монеты по счету, – ответ на вопрос, как нам существовать на чужбине.

– Мы меняемся, дорогуша, – продолжала она, снова взяв меня под руку и уводя в город, под дождь, пропитывающий мою шелковую рубашку и тонкие кроссовки, которые я надела взамен чертовых туфель. Мы шли мимо стеклянных витрин, мимо одноэтажных домиков на сваях, и дождь поливал нас, – мы должны измениться, чтобы выжить. Изменения уже внутри нас. Ты, наверно, скажешь, что мою новую личность определило бегство из Зимнего, но это ложь! Очередная наглая большевистская ложь, должна я тебе сказать! – она больно сжала мою руку. – Ни в какое женское платье я не переодевался. В тот день еще с утра, ни от кого не скрываясь и ни в кого не переодеваясь, я уехал в ставку Северного фронта. Уехал на своем автомобиле, и многие меня видели. Солдаты видели и отдавали честь, когда я проезжал мимо них. Офицеры приветствовали, штатские, дамы… В тот же вечер я узнал о захвате Зимнего и отдал приказ о походе на Петербург, но… – она замолчала. – Это, как я тебе говорила, дорогуша, дело давнишнее. По многолетнему размышлению я полагаю, что эта легенда, которую я годами самонадеянно и безнадежно старалась опровергнуть, все же апостериори подтолкнула меня принять верное решение и реализовать свою подлинную женскую сущность. И я начала новую жизнь, – она подмигнула. – Не стоит опираться на старую, не стоит ждать признания своих прошлых заслуг, тут это никому не нужно. Вот ты, дорогуша, кем ты хотела устроиться?

– Дизайнером, – ответила я.

– Ты прежде работала дизайнером?

Я кивнула.

– Забудь! Твоя прошлая работа, твои дипломы тут никого не интересуют. Деточка, я пришла на кафедру славистики здешнего университета, когда они объявили о вакансии преподавателя русской истории. Я – глава русского масонства, депутат Государственной Думы, секретарь Верховного совета Великого Востока, председатель Временного правительства России! И что ты думаешь – меня не взяли! Мне отказали, даже на собеседование не позвали! А место получила какая-то двадцатилетняя пигалица, жена местного лейбориста. Вот тогда я понял, что надо меняться.

Я поежилась, промокшая насквозь, но Алекс уже сворачивала к домику с яркой надписью на балконе второго этажа: «Спи только с лучшим! Хостел Виктория». Моя спутница достала из сумочки пластиковую карточку, провела ею вдоль замка и толкнула дверь.

– Добро пожаловать в мое скромное жилище!

Жилище в самом деле было скромным, я бы сказала – убогим, если бы не боялась обидеть мою благодетельницу и не была так вымотана утренним перелетом, неудавшимся интервью и прогулкой под стылым ливнем. В этом состоянии я была счастлива и в комнатке, пол которой был сплошь завален тряпками и пакетами, а половину пространства занимали две металлические двухъярусные кровати. С одной из нижних кроватей из-под покрывала свешивалась пара тонких рук и нога с татуировкой. Татуировка изображала китайского водяного дракона с длинными усами, а руки были женскими, и обе – правыми. Алекс подошла к столику, тоже заваленному – кружевным бельем, косметикой, вскрытыми пачками печенья, компьютерными дисками и прочим барахлом.

Глядя в зеркало на стене напротив, Алекс сняла тяжелые сережки и накладные ресницы.

– Ты знаешь, – сказала она, не оборачиваясь, – наш певчий Сирин к концу жизни мог позволить себе качественную гостиницу, моего же пособия хватает только на этот хостел. Но на год вперед я его оплатила и гостей могу принимать, каких хочу. Хоть ночевать оставайся, кровать свободна.

– Спасибо, Алекс, – в горле у меня першило, я, кажется, простудилась. – Ночевать не буду, у меня вечером самолет. Но можно я сейчас прилягу?

– Конечно, – взгляд Алекс через зеркало был настойчивым, мужским, но голос – мягким. – Раздевайся, ложись. Миссис Фрезер сегодня не придет, девочки спят после вчерашнего. Отдыхай.

Мне хотелось плакать.

– А можно я душ приму?

Она кивнула в сторону узкой двери:

– Мое полотенце – синее. Чистое, только утром повесила. Мыло, шампунь – на полке.

После душа я залезла наверх и завернулась в клетчатое покрывало. В комнате было холодно, и у меня зубы стучали о зубы. Я бы все равно, наверное, не заснула, но тут кровать заскрипела, и над лесенкой появилась голова Алекс. Она тяжело взобралась на второй этаж и опустилась на постель рядом со мной.

– Ты все дрожишь, девочка моя. Давай-ка я тебя согрею.

Она обняла меня. Ее рука была сухой и жесткой, от волос пахло сладкими духами. Меня передернуло.

– Ну, не дрожи так, сладкая, – крепко прижимаясь ко мне, она шарила у меня под майкой. – Ты что же, даже джинсы не сняла, ой как неудобно.

Она взяла мою руку и потащила ее к себе, вниз, в прорезь халата. Там ничего не было. Я не знаю, что ожидала встретить у нее на том месте, и что было дальше, в глубине ее тела, куда она продолжала меня тащить, но я сжала пальцы в кулак и села на кровати.

– Алекс, извини. Я не могу, я не знаю, что со мной, прости, пожалуйста. Я не знаю, кто ты, я совсем не понимаю – то ты мужчина, то – женщина, что мне делать, я…

Она покачала головой, снова утягивая мою руку себе на живот.

– Все в порядке, ты просто расслабься… Если я сменила пол, это не означает, что мне перестали нравиться женщины. И я знаю, что нравится женщинам, поверь мне, просто закрой глаза…

– Да нет, – подскочила я, едва не влетев головой в потолок. – Дело не в тебе, ты замечательная, правда. Дело во мне, я просто не понимаю…

– Да-да, – она отсела подальше и поднесла ладонь к губам. Движение было таким изящным, таким женственным, что меня снова передернуло. – Я понимаю. Я пойду, а ты отдыхай. Спи.

Алекс развернулась на кровати и поползла вниз.

– Помоги мне, пожалуйста, с моим диабетом трудно ступать на железные перекладины.

Я обхватила ее, снова ткнувшись в пушистую как одуванчик голову, и держала, пока она сползала по ступенькам вниз.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Раз залезла, уже не вылезти: с кровати этой, из этих юбок, из этого города. Это круг, замкнутая кривая без начала и конца, как в нее попадаешь, выхода уже нет. Навсегда тут…

Она еще что-то говорила, по-старушечьи бормоча сама с собой, но я с головой закуталась в покрывало и не прислушивалась. Мне действительно удалось поспать часик до самолета.

Алекс разбудила меня за пару часов до вылета. Она вскипятила чайник и разгребла угол стола для двух чашек и вазочки с печеньем. Девочки все еще спали на соседней кровати, мы говорили шепотом, чтобы не разбудить их, и старались не глядеть на них, счастливо сопящих в плечо друг другу.

Алекс вызвалась проводить меня до самолета. Уже стемнело, и пока экспресс вез нас в аэропорт, я разглядывала в вагонном стекле ее точеный профиль. Отражение проглотило морщины, розовую пудру и пушистость белесых волос. Проглотило десятилетия приобретенной женственности, возвращая жесткий мужской профиль – нос с горбинкой, кадык, твердый подбородок.

Автомат при входе в зал отлета распечатал мой посадочный талон. Я не стала сдавать в багаж единственную сумку, документы у нас никто не спрашивал, как не спрашивали их у меня при посадке в Сиднее. Деловитые девушки провели сканерами вдоль наших тел, металлические ворота промолчали, когда мы проходили в зал ожидания. Сквозь последнее стекло был виден самолет, соединенный с пассажирскими воротами переходной гармошкой.

– У тебя еще десять минут до отлета. Хочешь выпить кофе? – ласково спросила Алекс. Она снова вела себя, как подлинная леди.

Я постаралась так же ответить ей.

– Нет, пожалуй. Но я бы сходила умыться. Посмотришь пока за моими вещами?

Алекс кивнула в ответ.

Я прошла еще по аэропортовскому коридору, сияющему витринами сувенирных лавок. Официантка за стойкой кафе порхала, словно бабочка, выжимая соки и поджаривая ломтики хлеба. Я засмотрелась на ее уверенные легкие движения и согласилась на фирменный, в самом деле вкусный сэндвич. Для человека, работающего в суматохе придорожного общепита, у нее был удивительно мягкий взгляд и добрая улыбка.

Когда я вернулась в зал отлета, за столиком, у которого я оставила сумку, Алекс не было, как не было на нем и моего посадочного талона. Там стояла чашечка кофе, распространяющая тревожный и сладкий аромат. Под блюдечком лежала магнитная карточка-ключ от комнаты и клочок бумаги с витиеватой росписью «Искренние пожелания удачи на новом месте!»

Самолет за стеклом выруливал на взлетную полосу.

### Ночной трамвай


Трамвая не было. Подняв воротник и пряча руки в карманах, она уже с полчаса топталась на остановке. Наглый осенний ветер забирался под хлипкую ткань плаща и лапал застывшие ноги. Ветер носился по улице, подхватывая и швыряя оземь шелестящие крылья газет, хлопушки молочных пакетов, истрепанные лоскутья подвенечных платьев, букетики флердоранжа и блестки, невесть как затесавшиеся сюда с позабытого торжества, все эти разрозненные всполохи прошедшего карнавала: струйки серебряного дождя, искры мишуры, милые цветные радости, чуждые безмолвию кирпичной пустыни.

Остановка, где она, ежась на пронизывающем ветру, дожидалась запоздалого трамвая, была пуста. Ее не украшала стеклянная будка с пластиковой скамейкой, не отмечала жестянка с номером маршрута, интервалом следования и стоимостью проезда, но один только столб с выбитой на нем буквой «Т». Один крепко вросший в землю столб, у которого она и дожидалась, докуривая уже которую сигарету.

И улица была пуста. Каменные громады не желтели уютом квадратных прорех, но перемигивались призрачными огнями, загадочными, словно замыслы в глазах Великого Инквизитора. Так тихо было кругом, так пусто, лишь переулки вздрагивали сдавленными кошачьими воплями, громыханием носимых ветром жестянок о мощенную булыжником дорогу без следа рельс. Завершая унылую гравюру, натужно-тускло светили редкие фонари. Глаза не могли свыкнуться с их светом, то медленно угасающим, то неровными всполохами зажигающимся вновь. Взгляд утопал во тьме и снова вяз в полумраке. Промежутки между домами заполняло небо без нитей проводов и блеска звезд. Сквозь его красноватую пелену зрила луна. Прорвавшись через вечернюю иллюминацию мегаполиса, она не более походила на себя, чем отупевший от побоев горемыка на юного щеголеватого новобранца.

Она ждала уже по меньшей мере час. Подняв глаза к равнодушной луне, вздрагивая от шлепков хозяина-ветра, она снова задалась вопросом – что она делает здесь, и что будет делать, когда закончатся сигареты и она окажется перед необходимостью решиться хоть на что-нибудь, хоть на какое действие, когда больше нельзя будет откладывать осознание того, что трамвай не придет.

Ленивые мысли, нехотя набирающие обороты, чтобы созреть в нелицеприятное понимание, вдруг прервались шумом из переулка за ее спиной. Невнятный звук постепенно нарастал, дробился на отдельные ноты и наконец, усиленный эхом, перешел в неотвратимо приближающийся топот.

Их было трое, и они двигались точно на нее. Сперва едва различимые силуэты в полумраке переулка, они приближались удивительно скоро. Первый скакал, широко и размашисто. В длинном, почти до пят пальто, он высоко задирал ноги и вскидывал на бегу руки, отчего рукава его, почти достигающие земли, взлетали вверх, как крылья ветряной мельницы, темно-серые во мраке меж домами. Позади него, по-бабьи приволакивая ноги и вихляя задом, волочился второй. Похоже было, он устал и из последних сил держался за неразличимый во тьме переулка трос, связывающий грудную пуговицу его пальто с первым субъектом. Дыханье его разлеталось хриплым вороньим всполохом, а конечности торчали на десяток сантиметров из чересчур маленького пальто. Третий же невозмутимо, без суеты, катил на роликах, держа руки за спиной по обыкновению конькобежцев. Движенья его были спокойны, бег уверен, и дистанцию он держал без напряжения.

Фигуры приближались невероятно быстро. Ощутимо быстрее, чем полагалось бы цивилизованным существам на слабо различимой дороге. Так надвигаться можно, только имея в виду определенную цель, подгоняемым к тому же диким ночным ветром, чересчур возомнившим о себе в этот странный час.

Она сжала нож в кармане плаща. Выбор бить или не бить, как и быть или не быть, она делала мгновенно, и сегодня бить стоило первой. Типы стремительно приближались. На их слабо различимых в сумраке лицах читалось голодное желание. Да и звуки, издаваемые троицей, не позволяли усомниться в их намерениях. Отражаясь от частокола стен, близилось и разрасталось предвкушающее смачное чавканье. Оно оглушало и выводило из себя, заставляя сжимать и разжимать вторую, без ножа, руку. Она резко и глубоко вздохнула, как перед прыжком в ледяную воду.

Однако в приближающийся вурдалачий джаз вплелось вдруг сначала негромкое металлическое дребезжание, а потом, в опровержение физического закона о распространении звука и света, из темноты вынырнул заветный трамвай. Она легко вспрыгнула на подножку, и трамвай, набирая скорость, покатил дальше, в момент оставив голодных демонов позади. Сквозь заднее стекло она видела, как фигуры резко затормозили. Вурдалак на роликах натолкнулся на двух других, тут же сбив длинного с ног. Тот упал на добротную брусчатую мостовую, высоко и неловко взмахнув рукавами. Двое принялись ритмично молотить его, будто дирижируя невидимым оркестром, что заиграл вдруг бодренькую музычку. Вверх полетели ошметки кожи, клочья волос, спагетти внутренностей. Через несколько быстрых метров вагончик повернул, и угловое здание скрыло с его глаз неудачливую троицу. Она обернулась внутрь трамвая.

– Ленка! – Виталий был искренне рад, увидев ее. – Ты все-таки выбралась! Ну, молодец! А я знал, я всем говорил, Ленка придет обязательно. Как же она может! Такой вечер, такие люди…

Виталий потирал руки, покачиваясь при вихлянии вагончика.

– Привет! – односложно ответила ему Елена.

Вообще-то она не относила восторженного Виталика к числу своих близких друзей. Да и не совсем отошла от недавнего приключения. И не могла сообразить, куда же они теперь направляются. Но Виталий не унимался. Он прыгал по трамваю, как коза, сорвавшаяся с привязи на обильном лугу. Елена едва уворачивалась от него.

– О! – вдруг завопил Виталий, тыча вперед.

Под козырьком следующей остановки толпилось несколько ребят в кожаных куртках.

– Смотри, вон еще наши, – заорал Виталик так, что Елена едва не оглохла. – Славик, давай сюда, к нам!

Но неведомый Елене Славик с компанией только бросил спокойный взгляд на проезжающий трамвай и продолжал курить. Трамвай не останавливаясь проследовал мимо, и упакованные в кожу парни плавно отъехали в уличную тьму, едва расцвеченную красными светлячками сигарет.

– Нет, ты видела? – обиделся Виталий, – да ты знаешь, в прошлый раз я этого Славика, как брата, на себе тащил. А он теперь, ты видела, а?

Ребята пропали за поворотом. Все произошло молча и быстро, слишком быстро, от предыдущей остановки, где зашла Елена, трамвай не прошел и сотни метров, она даже не успела усесться, и теперь, отстранив продолжавшего разоряться Виталика, упала на ближайшее сиденье их дребезжащей колесницы.

Вагончик растроенным ксилофоном дребезжал по брусчатке, Елена устало прикрыла глаза, и Виталий смолк, но даже сквозь сомкнутые веки было ясно, что смолк обиженно. Но вскоре снова горячо зашептал Елене на ухо:

– Слушай, она же слепая!

– Кто? – та от удивления открыла глаза и уставилась на друга.

– Как кто, вагоновожатая, – Виталик указал вперед.

Спиной к ним, за толстым стеклом, сидели две женщины в синей униформе. Одна, вольно, как кошка раслегшаяся на кресле справа, листала глянцевый журнал, иногда пронзительно вскрикивая непонятными словами на визгливом языке. Другая, строго, как англичанка времен великой Виктории, восседавшая на жестком водительском месте, недвижно глядела прямо перед собой. Спина ее ощутимо напряглась, когда Виталий снова зашептал:

– Вон, ты смотри, та, что за рулем – она слепая. Видишь? А другая – глухая, она же глухая, слышишь, как она говорит?

Голос его сорвался на визг, когда англичанка медленно, всем телом повернулась к ним. Ее лицо было бледно, а глаза пусты. Управление трамваем она бросила вовсе.

– Ай-яй-яй, – укоризненно произнесла она, покачивая головой, пока трамвай шел вперед, уже без какого бы то ни было ее участия.

Вторая тем временем, похоже, целиком ушла в разглядывание особенно занятной картинки и не обращала внимания ни на свою подругу, ни на траекторию трамвая в сумраке пустынных улиц, ни на пассажиров.

Раздолбанный вагончик катил себе, дребезжа на брусчатке, звякал на поворотах, огибая пустые дома. В мелодичные, как нежные китайские колокольчики, звуки вступил вой глухой любительницы гламура. Она вопила, наслаждаясь звуками, которых не слышала. Ее вой резал нервы безжалостней дурнозаточенного лезвия, скребущего стекло в изнуряюще жаркий день. Тупой иглой он пронзал грудь, наподобие застарелой зубной боли, раз взявшейся за жертву, чтобы не отпускать уже никогда.

Ее слепая товарка тем временем разыскивала их, недвижно затаившихся в пустом желудке трамвая, шарила по сиденьям запавшими омертвелыми глазами, пока не уперлась Елене в живот и медленно, с удовольствием, стала подниматься взглядом к лицу, застывшему в кроличьем ступоре.

– Эй, девочки, что за развлекуха на службе? – резко произнес кто-то по соседству, и англичанка быстро, будто даже испуганно, развернулась к рулю. – А вы, молодые люди, – продолжал наводить порядок неизвестный, – не стыдно приставать к приличным девушкам? К тому же при исполнении обязанностей.

Елена ошарашенно вдохнула уже отлученный было от легких воздух. Как бы то ни было, возмездие за их наблюдательность, переросшую, по мнению водителей, в непозволительную фамильярность, откладывалось, если не отменялось, благодаря новому персонажу. А неизвестный продолжал:

– Кстати, будьте так любезны, ваши билетики?

Елена ощутила, как сердце стукнулось о ребра и провалилось куда-то вглубь грудной клетки, словно бумажник в прореху похудившегося пиджака. Беспомощной первоклассницей она зашарила по карманам. В плаще завалялась только пустая пачка сигарет да намокший комок бумаги, бывший когда-то деньгами неизвестного наименования и номинала. Билета не было. Она робко протянула комок контролеру, с отвращением взглянувшему на него и повторившему бескомпромиссно:

– Ваши билетики!

Елене осталось одно – тоненько, как в детстве, запричитать:

– У меня был, дяденька контролер! Я, наверно, его выронила, – и зашарить по пустому полу.

Она так и ползала внизу, в накрывшей вагон темноте, под ногами грозно молчащего контролера, когда трамвай резко подскочил, дернулся еще раз и остановился. Тьма сгустилась до непроницаемости, густым черничным киселем накрыла вагончик со случайными его пассажирами.

– Гроза, – донесся сверху, из синильной тьмы, голос Виталия. – Выпить бы надо. Водку будете?

Он достал бутылку и поровну, на звук, разлил по трем пластиковым стаканам.

– На мост въехали. Хороший мост. В прошлом годе только построили, – сказал контролер и тоненько подхихикнул. – А то могли бы и вплавь, как вы считаете? – Он тут же посерьезнел. – Да вы не волнуйтесь, сейчас на аварийку перейдем, свет дадут. Ну, будем… Эй, девка, как тебя там, ты чего по полу ползаешь, потеряла что?

Елена поднялась, пряча глаза. Обещанная контролером аварийка уже освещала вагон дрожащим светом, словно батискаф в процессе погружения. Из кромешной наружной тьмы не доносилось ни звука. Трамвайчик тихо покачивался, будто планировал или плыл, а не крутился колесами по твердой почве. В окна, нагоняя покой и сон, ударил дождь. Мягкие лапы били по наглухо задраенным окнам, оставляя короткие прозрачные кляксы на стекле. Внутрь заглядывали выпуклые рыбьи глаза и расплывались в глубине. Заинтригованная, Елена потянулась было открыть окно, но контролер схватил ее за руку.

– Что вы, что вы! Нельзя!

Они смотрели, как рыбки бились о стекло и, мелькнув радужно-золотым шлейфом, исчезали во тьме. Свет из трамвайных окон отражался на миг в равнодушных круглых глазах и скользил дальше. Тихая дробь наполняла воздух, словно кто-то, сильный и нежный, пушистыми кроличьими лапками касался поверхности туго натянутого барабана. Пассажиры завороженно глядели в глухую глубину.

– Пей, – сказал просто Виталий и протянул Елене стакан.

Прозрачная жидкость обожгла рот, теплом разлилась по груди. Сквозь слезы она различила дружескую улыбку контролера.

– Ну куда ты гонишь? Куда торопишься?

Пузырьки кашля рвались из горла, но Елена постаралась улыбнуться с благодарностью. Контролер казался мирным, добродушным дядечкой, из тех, что надоедают здравыми поучениями сразу после знакомства. И чего она испугалась его «билетика»?

Дождь уже кончился. Омытые стекла сверкали безудержным праздником, каждой каплей умножая окружающее великолепие – люминесцирующие витрины, рекламные щиты вдоль дороги, щедрую иллюминацию карнавальных фонарей. Вокруг кипела бурная ночная суматоха. Мигал неон, сменяли одна другую картинки рекламных полотен, билась о стекла музыка – яркая, ритмичная, изменяющая сердечные ритмы и заставляющая ступни отбивать такт. В трамвайных окнах, заляпанных дождевыми каплями, лица гуляющих выглядели неразличимыми цветными пятнами, но представлялось изнутри, что многоголосая улица празднует от души и гуляет долго, может быть, вечно.

– Девочки! – завопил вдруг Виталий.

У витрины, где сияющий улыбкой добрый молодец сидел на вороном коне на фоне обильно колосящейся нивы, паслось четверо совсем юных дев. На их тонких подростковых фигурах змеиной кожей мерцали ярко-розовым, фиолетово-желтым и изумрудным узкие платьица. Лица и ногти дев флюоресцировали в тон.

– Эй, девочки, давай сюда! – закричал Виталий.

Кондуктор положил руку ему на плечо.

– Потише, им все равно не слышно, – успокаивающе произнес он.

Но девушки, казалось, услышали и откровенно разглядывали их сквозь стекло. Да и они в трамвае ясно различали, как брюнетка с густо-изумрудными веками и полными багровыми губами зашептала что-то на ухо розововолосой подружке, и обе по-детски открыто засмеялись. Звонкое щебетание раскололо толщу трамвайного стекла, взлетело над разноголосым уличным шумом и дребезгом железа, как шелковый флаг взлетает свежим утром над палубой авианосца.

Виталий бросился к раздвижной трамвайной двери. Девичий смех и зазывные взгляды подстегивали его, придавая решимости и сил.

– Давай, давай, – расходился он. – Выпускай! Ленка, помоги, что ты стоишь, жалко тебе, что ли!

– А ну цыц, – вступил кондуктор, – это же общественное место, что вы разорались! А девчонки молоды еще, рано им по трамваям кататься.

Он неожиданно перешел на умоляющий тон:

– Не надо, господин хороший, не связывайтесь с малолетками. Слово даю, тут беды не оберешься.

Виталий раздраженно повернулся к нему и отчетливо зарычал. Контролер, однако, спокойно ожидал, глядя в окно. Виталий тоже выглянул наружу.

Трамвай уже миновал улицу с разряженными девчонками, а вскоре и весь праздничный квартал с его пенящимися огнями и ритмами остался позади. Виталий со вздохом опустился на сиденье.

Какое-то время было тихо. Незаметно затихла и затерялась вдали оглушительно веселая музыка, и только низкое уханье стучало в ушах, будто рядом уверенно и ритмично заколачивали сваю, да легкое дребезжание звенело надоедливо и неотступно, как если бы огромный молот слегка раскачивался на проволоке, заржавленный, незакрепленный.

– Дзинь – дзинь – БУМ – дзинь – дзинь – дзинь – БУМ!

Дребезжание с комариной назойливостью захватывало мысли, сматывало их разрозненные нити от поверхности вглубь, к самой искренней и забытой, свивало из них цельный плотный клубок, единую стынущую спираль навязчивой мелодии.

– Дзинь – дзинь – БУМ! – дзииннннь – БУМ! – дзинь – дзинь – дзинь – БУМ.

Замотается проволочный клубочек, совьется от кожи до сердца и – укатится прочь, весь, целиком, до последней неровной ниточки. Но еще до того выскользнет из-за пазухи ненадежный последний винт, зазмеится в падении тонкая проволока, рванется к дрожащей в ожидании земле, и вся махина рухнет – БУМ! – нет, еще висит, еще держится на ненадежной медной нити – дзинь – дзинь – БУМ! – дзинь – БУМ!

– Ай, молодой, красивый, дай погадаю, всю правду скажу, все покажу, давай ручку, яхонтовый, старая все знает, все тебе расскажет – что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится…

В пустом проходе меж обтянутых дерматином сидений возникла цыганка в цветастом, в крупные малиновые розы, платке. Другой платок, в розах гранатовых, висел наперевес на ее груди наподобие автомата. Изнутри кулька доносилось сладкое воркование, заглушаемое визгливой цыганской скороговоркой.

– А давай ручку, бриллиантовый!

Цыганка уже вцепилась в Виталия и затораторила, вглядываясь в его ладонь:

– А было у тебя, яхонтовый, ай, все было, чего твоя душенька пожелала, многих ты любил, да больше дарил, добрый ты, ой, добрый, сердце каждому открываешь, кто тебе на пути ни встретится, всем веришь, каждому доверяешь. А покажи денежку, золотой, своей ручкой сверни, на ладошку сложи, всю правду покажу, ничего не скрою…

Виталий отдернул руку.

– Ишь, какая скорая. Ты вон ей погадай.

Цыганка повернулась к Елене, стукнувшись гранатовым узлом о спинку сиденья. Узел отозвался тонким жалобным хныканьем, но цыганка, не глядя, сунула внутрь скрученную тряпку, схватила Елену за руку и завела новую песню:

– Друзья вы близкие, друзья крепкие, да только до поры до времени, а придет ночь-затейница, да ночь-разлучница, и разойдутся ваши пути-дороженьки. Другу твоему лежит дом крепкий да сон спокойный, а тебе, горемычной, ох, дорога тяжкая да горе горькое, будешь ты хлеб сухой глодать, слезами солеными запивать. Ах, девка молодая, жаль мне тебя, хошь, расскажу, как дорогу извилистую спрямить-выпрямить, горе горькое испить да не захлебнуться, любовь чистую, светлую найти, спасти, вызволить…

– Да ночку длинную, да ночку лунную, – засмеялся Виталий, – Ну ты даешь, бабка…

Елена тоже усмехнулась за компанию, но цыганка стрельнула насквозь узкими, почти без белков, глазами:

– Бабка старая много повидала, все знает, правду говорит, все вам скажет.

– Ему вон погадай, – предложила Елена, указывая вглубь трамвая дальше, на кондуктора.

Цыганка размашисто обернулась. Ее юбки зашуршали, и ребята вдруг поняли, что она до сих пор не замечала рядом с ними кондуктора, а теперь, увидев его, дико испугалась, побледнела вся под слоем грязи и грубой косметики и застыла, так и вперившись в его лицо. Елена с Виталием недоуменно переглянулись. Их добродушный знакомец перепугал бывалую цыганку? Не просто испугал, а ужаснул до последней крайней степени.

Кондуктор же смутился, словно нежная девица, опустил глаза долу и залепетал смущенно, стараясь не глядеть на цыганку:

– Нет, нет, что вы, я не могу. Я занят, я на работе, – он слегка попятился.

Елена понимающе улыбнулась. Давно ли она сама позорно трусила при виде их ответственного приятеля. Виталий осторожно дотронулся до плеча цыганки.

– Эй, успокойся.

Но та, вздрогнув и словно бы очнувшись, резко и непонятно закричала, отшвырнула гранатовую перевязь подальше и на полном ходу выскочила из трамвая.

Кондуктор бросился за ней следом.

– Здесь нет остановки, здесь нельзя выходить!

Он налетел на плотно запертые двери. Трамвай катил дальше под приглушенные смешки вагоновожатых.

– Но я же!.. Как же это!.. Ведь так нельзя! – бесновался кондуктор, дергая за дверные рычажки и ручки.

– Воровка! Она у меня деньги украла! – закричал Виталий.

Он уже обшарил карманы и не досчитался бумажника, часов, запонок, портсигара, булавки для галстука – всех тех милых мужских безделушек, что так выгодно выделяли его среди себе подобных. Он попытался отпихнуть кондуктора от двери, но тот крепко вцепился в ручки.

– Тут-не-ль-зя-вы-хо-дить! Тут-не-ль-зя-вы-хо-дить!

Елена нагнулась, подбирая гранатовую перевязь. Кондуктор за ее спиной ритмично бился головой о дверь, издавая гармоничные металлические звуки. Трамвай дребезжал, будто уже начал разваливаться. Сверток истошно вопил. Да не просто вопил, но орал, заходясь в истерике. Елена разворачивала тряпку за тряпкой, как капустные листы, пока в ее руках не оказалось упитанное розовое тельце. В глаза ей взглянули живые черные глаза, и в вагоне воцарилась тишина.

– Девочка, – раздался из-за плеча голос кондуктора. – Беленькая какая, хорошенькая! Так вот чего эта дрянь испугалась, ребенок-то не ее, краденый. Ну ладно, я – должностное лицо при исполнении. Давай сюда, я сдам ее в стол находок.

– Как это, живого человека в стол находок? – удивилась Елена, успев заметить нехороший проблеск, искрой проскользнувший в глазах кондуктора.

– Ну, оговорился, в полицию сейчас сдам.

Но та неожиданная мысль и непонятное торжество в его глазах заставили Елену остановиться.

– Давай, ну, ты, безбилетница, – кондуктор чуть ли не силой выдернул девочку из ее рук и двинулся наружу, бросив через плечо, – дальше сама доедешь. Следующая конечная. Ча-а-о!

Елена побрела за ним, роняя бессмысленное:

– Мне не до конечной, нет, я еще не доделала, не закончила еще. У меня испытания, я отчет не сдала.

Но уши уже заложило звенящим визгом. Навстречу кондуктору, тесня его от начавших открываться дверей, ввалилась пестрая галдящая толпа. Трамвай вмиг наполнился людьми. Полицейский тащил за руку упирающуюся, орущую цыганку, на них напирали ее подруги по табору, преследуемые полными достоинства людьми с неопределенными знаками отличия. В хвосте процессии радостно подпрыгивал Виталий:

– Поймали кралю!

Елена на мгновение задумалась, от «красивая» или «украла» он произвел эту самую кралю, но вагоне уже стало душно от криков, звездчатых погон, цветастых платков и взаимных обвинений. Гаишник, пришедший проводить техосмотр, кондуктор, державший на руках ребенка, налоговый инспектор, вахтер и водопроводчик требовали каждый свое, наседая на Елену. Табор звенел монистами, и то ли плясал в трамвайном чаду, то ли рыдал на дюжину голосов. Снова оглушительно завизжала пойманная цыганка. В давке с нее сорвали платок, обнажив короткие жесткие кудряшки, под которыми полыхали угли глаз. Цыганка оказалась совсем молоденькой, похожей на попавшего в западню волчонка.

– Это не та, – сказала Елена. – Та была старая, а эта – девчонка. И ребенок не ее.

Цыганка кинула на него обжигающий злостью взгляд и резко выхватила у кондуктора девочку. Малышка тут же перестала плакать, и вместе с ней смолкли все остальные. Трамвай застыл.

– Мамочку почуяла, – выдохнул кто-то.

– Позвольте, – встрял кондуктор. – Это ваш ребенок? Товарищ милиционер, вы у нее документы проверили?

Милиционер козырнул кондуктору как старшему.

– Ваши документы! – повернулся он к девушке.

Та затравленно посмотрела на него и отступила, прижимая к себе ребенка. Малышка залилась счастливым смехом в материнских руках. Цыганки в момент растворились, оставляя девушку одну, исчезли, будто вагон и не был заполнен криками и душными розами. На девушку напирали люди в форме. Она шаг за шагом отступала вглубь, хотя куда скроешься, где спрячешься в вагоне трамвая. Цыганка уперлась спиной в стекло кабинки вагоновожатых.

И те повернулись к ней. Елена увидела, как обе тетки с жадностью ощупывают взглядами стриженый затылок цыганки. Она должна была сделать что-то, должна…

Она кинулась к цыганке, но слесарь из числа наседавших на нее не глядя двинул ее по голове гаечным ключом. Елена почувствовала, как быстро слиплись волосы и теплая густая жидкость потекла по щеке на шею, когда она перехватила ключ у слесаря и двинула ему в ответ, потом бухгалтеру с гроссбухом, которым тот пытался вогнать голову Елены в плечи, потом пожарнику с кроваво-красным огнетушителем. Елена продвигалась вперед, но медленно, слишком медленно. Вагоновожатые с длинными пальцами и безумными взглядами уже сдвинули отделявшее их стекло и с улыбкой – о, боги! – с улыбкой на бледных тонких губах – потянули к цыганке прозрачные руки. Елена опоздала.

Раздался скрежет, вой свихнувшейся автоматики, из-под колес трамвая, достигая небес, полетели голубые искры. Вагоновожатые сползли за перегородку. Их крик разнесся по умолкшему трамваю. Смолкли милиционеры, кондуктор, пожарник и все остальные в вагоне.

Водители продолжали визжать.

Впереди, прямо на путях, стоял конь. Тонкий, стройный, он стоял, будто привязанный, и смотрел вперед, в глаза им, пока они кричали, махали руками, чтоб он уходил, уходил, уходил с дороги. Конь смотрел из-под нечесаной челки, пока, визжа тормозами, трамвай надвигался на него, надвигался и подминал под себя. Кипящая кровь плеснула на переднее стекло. Трамвай тяжело продвинулся еще немного вперед и наконец, дрогнув, остановился.

Краем глаза Елена заметила, что цыганка воспользовалась мгновением, когда все охали, и улизнула вместе с ребенком. Толпа, шумно обсуждая случившееся, вывалила наружу. Только тетки в кабине водителя, утыканные осколками стекла, застыли неподвижно, обгоревшими руками в руль, лицом в панель управления.

Снаружи кондуктор с милиционерами ругались, обсуждая, как сдвинуть с рельсов тело.

Елена медленно спустилась на землю. Идти было трудно, будто она долго бежала на лыжах или плыла на катере, вовсе отвыкнув ходить по земле. Но она обогнула трамвай и прошла вперед, чтобы взглянуть в глаза коню.

Как ни странно, он был еще жив. В его шее судорожно пульсировала крупная вена, горло булькало клочьями кровавой пены, но глаза уже закатились в бессмысленность.

– Спасибо, – тихо прошептала Елена и перерезала коню горло.

Дождавшийся своего часа нож больше был ей не нужен, и она отбросила его, как тут же выбросила из памяти всех суетящихся персонажей этой нескончаемой ночи.

Елена поднялась на ноги. Надо идти. Это ничего, что она вся мокрая от крови. Ничего. Это кровь коня, кровь брата. А ей надо догнать цыганку. Ничего, девушка не испугается крови. Надо догнать ее и взять дочку у нее из рук. Ребенок большой, ей тяжело нести. Они понесут вместе.

Город остался позади. Вокруг распахнулось поле клевера, и она, в стынущей на ветру крови, пошла по нему навстречу звездам.

## Анна Голубкова

### Нечто случившееся весной


Маша Каткова хотела любить. Особенно это желание обострялось весной, когда просыпавшаяся вокруг природа начинала вести себя просто неприлично – всюду журчало, звенело и капало, из тоненьких коричневых веточек начинали лезть остренькие клейкие листочки, а по ночам за окном мучительно и протяжно, надрываясь и постанывая, кричала какая-то птица. Все вокруг с жадностью и доходящей до наглости настойчивостью хотело жить, жить, жить и размножаться. Но Маша очень сомневалась в том, что эта жадная природная сила имела хоть какое-то отношение к тому, что на самом деле называлось любовью. Она хотела именно любить, а не быть слепой игрушкой природной энергии, которая не разбирается в тонкостях и отдельных моментах, не спрашивает о согласии, вообще не интересуется твоим мнением, а просто навязывает одну-единственную модель поведения. Конечно, противостоять этому было невозможно, особенно весной, но, покидая очередного случайного любовника, Маша в очередной раз думала, что нет в этом физиологическом влечении никакой любви, нет и быть не может. Любовь – это явно что-то другое.

Книги и особенно фильмы создавали впечатление, что женщина не может существовать без любви, что любовь – это неотъемлемая часть ее личности и что без любви она не совсем полноценна. Под любовью чаще всего понималась эмоциональная зависимость от другого человека, которая непременно возникала с первого же взгляда. Одного взгляда было достаточно, чтобы разумная и вполне удовлетворенная жизнью женщина превращалась в истеричку, чье психологическое благополучие зависело от присутствия вблизи нее некоего существа мужского пола. В данном случае было неважно, как именно мужчина реагировал на внезапную женскую одержимость, важно было то, что женское существование наконец-то становилось осмысленным и значимым. В жизни мужчины отсутствие любви такого значения не имело. У мужчин были работа, друзья, мировая тоска, поиски самого себя и прочие внутренние проблемы, которые не могли заполнить и на самом деле вовсе не заполняли женскую жизнь. Даже если у них в бытовом плане все было в полном порядке, женщины тосковали о невероятной любви, о каком-то невыразимом счастье, получить которое на самом деле вряд ли было возможно.

В ранней юности Маша потратила довольно много времени на мечты, скроенные по лекалам кинематографа. Она воображала себя сидящей за маленьким столиком в кафе на парижской улице, напротив нее находился мужчина, улыбавшийся ей снисходительно и уверенно, как будто знал о ней все лучше нее самой. Или же представляла себя с мужчиной на смотровой площадке в горах над морем – они стояли, держась за руки, и смотрели, как в поблескивающих стальным блеском волнах отражается темно-желтое, чуть отдающее по краям фиолетовым закатное солнце. Или они вместе с мужчиной ехали в машине по лесной дороге, и им добродушно кивали склоненные ветви деревьев. В общем, продолжать ряд картин можно было бесконечно, однако впоследствии оказалось, что наслаждаться красотами природы и интересными достопримечательностями гораздо лучше в одиночестве. Мужчины мешали восприятию прекрасного, они постоянно требовали внимания, желали разговаривать о самих себе, строить ближайшие планы или просто нести чепуху, как глухари на току, прислушиваясь исключительно к звуку собственного голоса. И в музеи, и на выставки, и в экскурсионные поездки гораздо лучше было брать подружек – они, по крайней мере, не перетягивали одеяло полностью на себя и могли хотя бы иногда интересоваться чем-то кроме своей великолепной персоны.

Поэтому в определении настоящей любви книги и фильмы были абсолютно бесполезны. Жизнь в них представала какой-то утрированной стороной, может быть, отчасти и похожей на настоящую, только вот далеко не той частью, которая могла иметь реальное значение. Оставался только опыт – как свой, так и друзей и знакомых. Но и с опытом все было не так просто. Все подружки Маши мечтали о великой романтической любви, однако на выходе чаще всего получалось нечто безобразное и на любовь ничуть не похожее. Одна школьная подружка влюбилась в мужчину намного старше, причем, как говорится, влюбилась без памяти и даже из-за него поссорилась с семьей. Мужчина этот уговорил ее бросить институт, расстаться со всеми друзьями и начать новую совместную жизнь как бы с чистого листа. «Мы с тобой одно целое, ты и я, – говорил он, расхаживая по комнате, – ничто не сможет нас разлучить. А все эти люди тебе не нужны. Ты на них только время зря тратишь». Оля, ослепленная любовью Машина подружка, была готова на все. Она сидела дома и занималась по специально разработанной любимым программе, которая должна была сделать из нее идеальную женщину. За время этого романа Маша виделась с Олей несколько раз, и то почти тайком, чуть ли не конспиративно. Ну а когда цель была близка и Оля стала ровно такой, какой ее хотел видеть любимый мужчина, он вдруг понял, что ему нужна совсем другая женщина, и нашел себе девицу помоложе. У Оли же началась затяжная депрессия, от которой она долго и мучительно лечилась, обзванивая в моменты кризиса всех своих знакомых и жалуясь на бывшего любовника. Кое-как справившись с депрессией, Оля отказалось от мыслей о великой любви, начала встречаться с первым попавшимся более или менее подходящим мужчиной, вышла за него замуж, родила троих детей и наконец успокоилась. По большому счету, думала иногда Маша, это была история с хорошим концом. Другим ее подружкам повезло гораздо меньше.

Еще одна бывшая одноклассница, Вера, во время учебы в университете влюбилась в своего однокурсника Артема. Сначала все было хорошо – они везде ходили вместе, постоянно целовались на переменках и даже на некоторых лекциях, и, если общие знакомые встречали кого-то одного, это значило, что второй заболел. Но где-то через год Артем объявил, что они устали друг от друга и им нужно сделать паузу, после чего завел роман с девушкой из параллельной группы. Вера была безутешна. Она забросила учебу, перестала выходить из дома и отказывалась с кем-либо общаться – жизнь потеряла для нее всякий смысл. От отчисления ее спасло только то, что Артему быстро надоела новая любовь, и он ненадолго вернулся к Вере. Правда, через пару недель соскучился и снова ушел. Но Вера уже воспрянула духом и решила, что будет любить Артема всегда, что бы ни случилось, ведь именно любовь – это главный смысл жизни женщины, без любви ее просто нет. И потому неважно, что Артем находится вдали от нее, – любовь к нему все равно греет ее душу и как бы собирает ее воедино, делает Веру настоящим человеком, а не какой-то жалкой ненайденной половинкой неизвестно чего. Так это все и продолжалось много лет подряд: Артем приходил, уходил, встречался параллельно с кем-то еще, успел один раз жениться, завести детей и развестись, а Вера терпеливо ждала его и всегда была готова встретить как следует, накормить и утешить. Она давала ему в долг деньги, которые он ни разу даже не подумал вернуть, устраивала на разные работы, где он обычно долго не задерживался, выплачивала проценты по кредиту, который он взял под ее поручительство и истратил непонятно на что и так далее в том же духе.

В конце концов судьба не могла не вознаградить Веру за эту удивительную преданность: устав от жизненных невзгод и передряг, Артем остался у нее насовсем. Юную красоту и даже смазливость он давно потерял, отрастил хороший такой пивной животик, волосы на голове начали вылезать, а в голосе появилась какая-то нервная визгливость. Но Вера по-прежнему видела в нем того самого красавца со второго курса, который целовал ее в коридоре между лекциями. Остальные женщины, правда, этой точки зрения никак не разделяли, так что с того счастливого момента сокровище принадлежало исключительно Вере. Артем тоже был по-своему счастлив – теперь он мог целыми днями лежать на диване и смотреть телевизор. Вера не требовала от него ничего – она была счастлива кормить и обслуживать любовь всей своей жизни, а о том, чтобы получить от него что-то для себя, и речи быть не могло. Знакомые Веру не осуждали, наоборот, даже немного завидовали способности к великой любви. И только Маша никак не могла понять, как можно многие годы убиваться по такому пафосному, ни на что не годному идиоту, каким был этот Артем. Но о вкусах не спорят.

Еще одна Машина приятельница, Лариса, насмотревшись на подобные случаи, решила идти другим путем.

– Мужчины, они как дети, – говорила она Маше, – и обращаться с ними нужно, как с детьми: большой воли не давать и все время контролировать.

– Но ведь тогда придется пожертвовать романтикой, – возражала Маша. – Какая может быть романтика, если ты все время начеку и ни в какой момент нельзя расслабиться?

– Никакая романтика мне не нужна! – восклицала Лариса. – Дом должен быть полной чашей, муж заботливый и непьющий, дети послушные, а все остальное – это лишнее, и без него легко можно обойтись. Вон на Верку посмотри. На фига нужна такая жизнь?

С этим утверждением трудно было поспорить. Лариса была убеждена, что у нее все будет по-другому, что главное в браке – разум и правильно подобранное соответствие характеров. И правда, замуж она вышла за тихого хозяйственного Игоря, который ее просто обожал и слова поперек не мог сказать. Единственный минусом стала его заботливая мамаша, от которой вначале было просто невозможно избавиться. Но со временем и это удалось – ведь именно Лариса по сути была главой семьи, именно она решала, как они будут проводить свободное время и с кем общаться, так что постепенно свекровь была отодвинута на второй план, потом на третий, а потом остались только посещения по большим праздникам, и ничто больше не мешало Ларисе наслаждаться правильно устроенной семейной жизнью. Иногда, забивая в стенку гвоздь или устраиваясь на вторую работу, потому что у них родились двое детей и денег постоянно не хватало, Лариса с тоской думала о том, что ей приходится исполнять несвойственную женщине роль. Игорь обладал прекрасным покладистым характером, но ждать от него настоящего мужского поведения не приходилось. Мужиком в семье была Лариса, и со временем это все больше стало ее напрягать.

В сущности, Маша ничуть не удивилась, когда ей однажды позвонила Лариса и сообщила, что без памяти влюбилась в коллегу по работе. Примерно чего-то подобного она подсознательно и ожидала – слишком уж рано подруга остепенилась и сделалась благоразумной матерью семейства.

– Его перевели в наше отделение из N! – с восторгом рассказывала Лариса. – Ты представить не можешь, какой он замечательный! Он просто от меня без ума! Настоящий мужчина!

– А как же твоя семья: муж, дети? – спрашивала Маша.

– Да какая семья! Какой муж?! Любовь – вот что главное! Я не могу без любви, понимаешь, Машка? Я ведь до сих пор настоящей жизни не видела! Я жить хочу! Жить и любить! Жизнь без любви – это ведь не жизнь! – продолжала твердить Лариса.

Понимая, что любые возражения бесполезны, Маша пожелала ей удачи и повесила трубку. Видимо, та дурь, что все эти годы семейных трудов и материнских забот копилась в Ларисе, должна была выплеснуться в один момент на ее ни в чем не повинного любовника. Впрочем, он был все-таки виноват – нечего заводить роман с замужней коллегой, даже если тебе нечем заняться на новом месте в чужом городе.

Чувства, переполнявшие Ларису, были столь огромны, что не могли оставаться в тайне. Не прошло и недели после начала романа, как о нем уже знали все, в том числе муж Ларисы. Сам по себе он бы не предпринял ничего, так и продолжал бы лежать, страдая, на диване, но тут вмешалась его заботливая мамаша, давно точившая на Ларису зуб. Не успела Лариса опомниться, как свекровь быстренько довела дело до разъезда, а вскоре впереди замаячил и развод. Но разрушение семьи Ларису вовсе не волновало, она могла думать только о своей новой великой любви. Бурный роман продолжался полгода, пока коллегу опять не перевели в другой город. После этого отношения постепенно сошли на нет: тяжело тащить на себе двоих детей, да еще по выходным ездить на свидания. А тут и бывший муж Ларисы взбрыкнул и уже сам потребовал развода – у него тоже начался роман с дочерью приятельницы его мамы. Лариса, которая к тому времени уже несколько успокоилась, немедленно пришла к выводу, что любовь – любовью, а семья – семьей, и каким бы ни был ее мягкотелый муж, он все-таки отец ее детей и всегда будет ей ближе, чем кто бы ни было другой. Надо сказать, что Ларису всегда возбуждали неодолимые препятствия. Конечно, она вступила в борьбу и победила, ибо была женщиной твердой и решительной, а свекровь старела и силы у нее были уже не те, что раньше. Муж вернулся домой, снова лег на привычный диван и только изредка переписывался теперь со своей несостоявшейся пассией, на что Лариса мудро закрывала глаза. Единственное, что изменилось в результате случившихся женских битв: муж убедился в том, что представляет собой большую ценность, и совсем перестал что-либо делать по дому, разве что детьми иногда немного занимался. Все заботы опять свалились на Ларису, однако она смиренно терпела и больше не мечтала о том, чтобы обрести настоящего мужчину, – ей вполне хватало такого, который есть.


Во всех известных Маше случаях любовь оказывалась силой, крайне разрушительной для женской жизни. И тем не менее женщины только и делали, что мечтали о любви – о большом всепоглощающем чувстве, которое заставит их забыть обо всем на свете и навсегда утонуть в объятиях любимого. Маша тоже не мыслила своей жизни без любви, однако ее не устраивала цена этого чувства – потеря всего, что есть, и затем, если повезет, медленное и постепенное восстановление своей жизни из сохранившихся обломков. К тому же отношение к любви у мужчин нравилось ей гораздо больше. Об этом отношении Маша знала не понаслышке – у нее был один многолетний, безнадежно в нее влюбленный поклонник. Причем безответной его любовь осталась вовсе не из-за Машиного женского коварства: когда-то давно они пробовали встречаться, и почти сразу выяснилось, что у них нет физиологической совместимости. На ощупь этот Леша был для нее чем-то вроде холодной склизкой лягушки, а так как отношений без секса Маша не признавала, им пришлось остаться добрыми друзьями. И вот много лет подряд Леша уверял ее в своей непреходящей любви, что, впрочем, ничуть не мешало ему встречаться с другими женщинами, заводить и менять постоянных подружек и вообще жить в свое полное удовольствие. Во время регулярных встреч за чашечкой кофе, которые давно уже стали доброй традицией, он подробно рассказывал ей о перипетиях своей личной жизни. Иногда, правда, Маша размышляла, насколько является любовью эта самая Лешина любовь и не связано ли его влечение к ней исключительно с невозможностью реализации физического желания. Но как бы там ни было, такая модель отношений позволяла одновременно и любить на полную катушку, и продолжать радоваться жизни, не отказываясь ни от каких удовольствий. Вот так Маша и пришла к выводу, что настоящая любовь должна оставаться платонической и, так сказать, издалека осенять своим неземным светом обычное человеческое существование.

Примерно в то же время на одной из вечеринок ее познакомили с К., философом и преподавателем университета, автором нескольких книг, которые Маша в свое время с большим интересом прочла. К. был прекрасен – высокий, худой, похожий на задумчивую птицу, с умным насмешливым взглядом и невероятно увлекательной манерой беседы, во время которой Маша почувствовала, что тоже ему нравится. На радостях она изрядно набралась и, прибыв домой уже за полночь, начала было раздеваться, да так и застыла в одном ботинке посреди прихожей.

– Я бы на твоем месте, Мария Владимировна, так не радовалась, – сказала она самой себе. – Ничего хорошего из этого не выйдет. Слышали же мы, слышали, и неоднократно, как этот К. обращается с девушками. Думаешь, с тобой такого не случится? А чем ты лучше-то?! Такая же идиотка, как и все остальные!

Маша злобно скинула на пол второй ботинок и в этот момент поняла, что ей просто необходимо еще выпить. Она прошла на кухню, достала бутылку коньяка, нацедила себе рюмочку, потом подошла к зеркалу, которое висело в коридоре, и продолжила:

– И проблема даже не в том, что ты никогда не сможешь с ним сравняться своими знаниями, – Маша презрительно хмыкнула и взмахнула рюмкой, – для успеха отношений это как раз не нужно. Проблема в том, что он никогда не сможет увидеть в тебе человека. Тебя это устроит? Нет, не устроит. Так что прощайте, К. Вы классный! Приятно было познакомиться! Но нам совсем не по пути…

Маша понюхала коньяк, сделала маленький глоточек и довольно улыбнулась – коньяк был отличный.

– С другой стороны, – задумчиво продолжила она, – если искать предмет безнадежной платонической любви, то ведь не может быть никого лучше К. Он и умен, и талантлив, и популярен, и вообще прекрасен во всех отношениях. Если уж убиваться по недостижимому идеалу, то только по такому, как он. Да-да, хорошая мысль, очень хорошая…

Маша одним махом допила коньяк и подмигнула сама себе в зеркале. Эту любопытную мысль следовало обдумать завтра на трезвую голову.

Рассматривая утром выложенные в сеть фотографии вечеринки, на которых то и дело мелькал К., Маша окончательно поняла, что на самом деле нашла свою великую любовь. При взгляде на К. у нее внутри все замирало и начинало бесконечно куда-то падать, хотелось весь день ходить и глупо улыбаться, а иногда даже что-то напевать и пританцовывать. Как пишут в устаревших романах, словно крылья выросли у нее за спиной. Она немедленно решила стать лучше и даже переписать только что законченную статью, которая вдруг перестала ей нравиться. Ей хотелось быть достойной своего идеала, хотя бы немного приблизиться к нему в той области, где он был недостижимым совершенством. В то же время она хорошо понимала, что К. в избытке обладал качествами человека, способного разрушить жизнь не одной, а целого десятка женщин. И потому из простого чувства самосохранения ее любовь должна была оставаться платонической. Поэтому первое, что сделала Маша после того, как ощутила, что влюбилась по-настоящему, это удалила из списка контактов телефон, который вчера продиктовал ей К. Конечно, у него тоже был ее номер, однако Маша сильно сомневалась, что К. когда-нибудь придет в голову мысль по этому номеру позвонить.


В течение нескольких лет Маша продолжала восхищаться объектом своей страсти на расстоянии, причем достаточно приличном. За это время ее чувство ничуть не потускнело и не выцвело, как это наверняка произошло бы с обычными отношениями, а наоборот, только стало сильнее и ярче. У нее даже выработались привычные формы «общения» с К.: два раза в неделю она заходила на его странички в соцсетях и как минимум раз в месяц бывала на каком-нибудь публичном мероприятии с его участием – он был популярен и, к счастью, выступал довольно часто. Маша обычно приходила чуть позже начала и уходила за несколько минут до конца. Сесть она всегда старалась так, чтобы как можно лучше видеть К., но чтобы он при этом не мог увидеть ее. Смысл выступлений часто от нее ускользал. Маша просто сидела и смотрела на К., на его мимику и жесты, на восхитительно небрежные движения, следила за интонацией его низкого бархатистого голоса, от которого иногда у нее, как в ранней юности, даже начинало покалывать в кончиках пальцев. Она покупала все его книги, читала статьи и интервью, выискивала комментарии в соцсетях и искренне наслаждалась отлично выстроенной фразой, безошибочной логикой и прозрачными умозаключениями. С не меньшим любопытством она следила и за тем, как появлялись и исчезали в жизни К. различные женщины. Было их довольно много, и среди них попадались достаточно интересные характеры. Ревности Маша не испытывала – она вовсе не хотела, чтобы К. принадлежал ей одной, она вообще не хотела, чтобы ей хоть кто-то принадлежал.

Кроме всего прочего, эта великая любовь оказалась крайне полезной в общении с подружками, которые в каждом разговоре неизменно интересовались, когда же Маша найдет себе постоянного мужчину, выйдет замуж и родит детей. Маша могла бы сказать, что ее жизнь – это ее личное дело, что она живет так, как ей нравится и совершенно не собирается приводить свою жизнь в соответствие с навязанными обществом нормами и правилами. Но такого языка ее знакомые никогда бы не поняли. «Я и рада бы это сделать, – обычно отвечала им Маша, – но вы же знаете – я люблю К., а ему до меня нет никакого дела. Ну как можно встречаться с нелюбимым мужчиной? Лучше всю жизнь прожить одной, чем жить с нелюбимым». Звучало это довольно глупо, но на женщин действовало безошибочно: они начинали вздыхать, улыбаться, похлопывали ее по плечу, качали головой и старались побыстрее сменить тему разговора. На самом деле у Маши была интересная и разнообразная личная жизнь, хотя ни один из ее любовников не имел даже и половины очарований К., его ума и таланта. Качество, увы, приходилось замещать количеством. И опять-таки, когда у кого-то из мужчин возникало желание сделать отношения более близкими, а то и вообще съехаться и начать жить вместе, Маша указывала на то, что любит К. безнадежной безответной любовью и потому не может дать этому конкретному прекрасному мужчине то, чего он безусловно заслуживает. Аргумент был не очень весомым, ведь, как известно, мужчины всегда стремятся к тому, чего получить не могут. И далеко не один претендент уверял Машу, что если она даст ему шанс, то он сможет вытеснить К. из ее сердца. Однако она твердо стояла на своем и завершала на этом отношения с мужчиной уважительно, чаще всего продолжая их приятным и необязательным дружеским общением.

И вот однажды весной, как раз когда из плотных почек только стали вылезать тоненькие острия новеньких зеленых листочков, когда деревья казались окруженными нежной полупрозрачной дымкой, Маша пришла на день рождения к тем самым друзьям, которые когда-то познакомила ее с К. Все эти годы ей успешно удавалось избегать личной встречи с обожаемым объектом. Но тут она еще из прихожей услышала его громкий хорошо поставленный голос, и все внутри нее обмерло: К. тоже пришел в гости к их общим друзьям. За столом их посадили друг против друга. При ближайшем рассмотрении оказалось, что за это время предмет ее грез изрядно поизносился – волос у него стало гораздо меньше, а кожа на щеках имела нездоровый сероватый оттенок. Но самое страшное было не это – по взглядам, которые временами бросал на нее К., Маша поняла, что какой-то доброжелатель рассказал ему о ней и ее безответном чувстве и что К. питает явное намерение познакомиться с нею поближе. Маша сидела за столом, чувствовала, как прямо на глазах рушится продуманная до малейших деталей, устоявшаяся за многие годы и такая удобная система, и с горя немедленно выпивала все, что ей наливали гостеприимные хозяева. Она решила по возможности избегать контакта, за исключением общей застольной беседы, и уйти, как только это можно будет сделать, не обидев хозяев дома.

Однако последнему плану помешала ее неумеренность в употреблении напитков. Встав из-за стола, Маша поняла, что с трудом стоит на ногах, и попросила у хозяйки разрешения немного посидеть в большом, заполненном книгами кабинете. Верхний свет она включать не стала, зажгла только настольную лампу, освещавшую небольшой диванчик в углу кабинета и столик, на котором лежала толстая увесистая книга. Маша пригляделась – это был мифологический словарь. Она присела в удобное кресло в самом темном углу комнаты и стала размышлять о том, как странно складываются обстоятельства. Ведь если бы она хотела быть рядом с К., у них наверняка ничего бы не получилось, завязались бы недолгие мучительные отношения, которые закончились бы очень быстро, оставив ей на память тяжелую затяжную депрессию. И вот теперь он сам хочет с ней познакомиться, а она только и думает о том, как бы поскорее отсюда исчезнуть. Недаром же сказал классик: до идолов нельзя дотрагиваться, к пальцам пристает позолота. Никакая романтическая любовь не сможет выдержать близкого общения, тем более с человеком, чьи отношения с женщинами не отличались ни уважением, ни деликатностью. К. можно было любить только на расстоянии. И она делала это несколько лет. И вот теперь…

Дверь кабинета открылась, в комнату вошел К.

– Мария, ты тут? – спросил он.

– Да. Устала немного и решила отдохнуть.

Маша пересела на диванчик поближе к свету – теперь уже не имело смысла скрываться и прятаться. Роман, увы, в любом случае был окончен.

– Мне кажется, ты меня избегаешь, – сказал К.

– Если честно, я вас немного побаиваюсь, – произнесла Маша. – Вы такой умный, столько всего знаете.

– Ну и напрасно, – улыбнулся К., – со мной вполне можно поладить.

Разговор продолжался дальше в том же духе, мучительно напоминая Маше какую-то средней руки буржуазную американскую комедию. Будь она чуть трезвее, Маша переспала бы с ним один раз, а потом тихо свела отношения на нет. Но выпитое в течение вечера требовало немедленных подвигов.

– Что это там, в углу? – вдруг прервав беседу, воскликнула она.

– Где? – спросил К.

– Вон там! – указала рукой Маша.

Он повернулся, и в этот момент она мягко и почти нежно опустила тяжелый том мифологического словаря на голову мужчине, которому никогда уже не суждено было стать ее любовником.

### Проходя мимо


В тот день на станции метро Новослободская сняли все рекламные щиты. Маша ехала на эскалаторе вверх и чувствовала странную жутковатую неловкость от этих пустых белых пятен с торчащими из них металлическими скобами. Неловкости в сегодняшний день было достаточно и без этого, и Маше совсем не хотелось думать, что она переносит на окружающую обстановку свое внутреннее состояние. Проще было сосредоточиться на внезапно возникшей пустоте там, где раньше сияли счастьем лица рекламных моделей. Без них словно стал длиннее промежуток времени, который приходилось проводить на медленно ползущем вверх эскалаторе. При желании можно было ускориться и пойти пешком, как делали иногда опаздывающие на лекции студенты. Но Маша как раз не очень-то хотела оказаться наверху, она предпочла бы, чтобы время растянулось еще больше, чтобы эскалатор вообще остановился, и она навсегда застряла здесь, между прошлым и будущим, в этом настоящем моменте среди пустых белых пятен от снятых рекламных щитов. Но ничего подобного, конечно же, не случилось. Эскалатор своевременно вынес ее вверх, она вышла из метро и, постояв немного под колоннами у входа, свернула влево. На самом деле ей надо было направо, в кафе, где была назначена встреча. Просто Маша приехала намного раньше, и у нее оставалось еще около получаса, чтобы поразмыслить о надвигающемся событии. Впрочем, все это столько раз уже было пересмотрено и передумано, что основные вехи большого пути послушно выпадали одна за другой, стоило слегка потянуть за тонкую нить привычных воспоминаний.

Началась эта история около трех лет назад, когда ей случилось буквально без памяти влюбиться в Н. Это было очень сильное и всепоглощающее чувство, которое мгновенно заполнило всю жизнь Маши, не оставив ей ни миллиметра личного пространства даже в ее собственной голове. Именно такую любовь она ждала всю свою сознательную жизнь, именно к такой любви она постоянно готовилась, стараясь не отвлекаться на временные отношения с неподходящими мужчинами. А если отношения все-таки завязывались, Маша очень быстро их прекращала. Ведь она была максималисткой и хотела только подлинного чувства, хотела полностью раствориться в любимом человеке, который должен непременно быть личностью действительно выдающейся. И потому всякие полумеры и отдаленные подобия идеала ее никак не устраивали. И вот наконец она встретила Н. и немедленно полюбила его той самой великой любовью, которую все это время так упорно и терпеливо ожидала. Возможно, что Н. вовсе не был воображаемым ею совершенством, но ведь нельзя было обойтись без объекта тому огромному потенциальному чувству, которое Маша лелеяла все эти годы и которому нужна была точка приложения, чтобы в конце концов осуществиться. По крайней мере, Н. был к этому совершенству необыкновенно близок. И конечно, будучи влюбленной с такой силой и страстью, она не обратила внимания на личность самого Н. и особенности его поведения, а ключевую фразу, которую он сказал ей во время первого свидания: «Вообще-то я живу с девушкой, и меня все устраивает», – вовсе пропустила мимо ушей.

Когда первоначальное любовное ослепление немного прояснилось, Маша сама удивилась, насколько обезличивающим в итоге стало это великое чувство. Вышло так, что реальный человек оказался для нее неважным и даже не совсем нужным. Важнее всего был просто факт наличия Н. в ее жизни. Он выполнял функцию своеобразного зеркала, в котором отражалась Маша, причем это отражение, считала она, было намного лучше оригинала. В сущности, она и любила-то на самом деле не его, а собственную улучшенную копию. И тем не менее, чтобы эта любовь к самой себе реализовалась, ей почему-то был необходим именно этот мужчина. Что бы там ни происходило в ее голове, эмоциональная и всякая другая зависимость Маши от Н. только возрастала. В то же время она очень плохо понимала, с кем свела ее судьба, от кого именно она так зависит. Н. как человек, а ведь именно человеческие качества имеют первостепенное значение при длительных отношениях, был ей сначала непонятен. Вот он жил с девушкой по имени Вера, и его все устраивало. Но зачем тогда ему нужна еще и Маша? Ну ладно, встретились пару-тройку раз, переспали. Но зачем было вступать в отношения, если у них с Верой все хорошо? А если у них не все хорошо, зачем продолжать жить вместе?

Маша была не просто максималистка, она к тому же считала, что только в отношениях один плюс один можно по-настоящему раскрыться как личность. Но где там было найти личность, если Маша любила в Н. свою улучшенную версию, а уж что видел в ней Н., и вообще невозможно себе представить. Как бы там ни было, отношений один плюс один тут явно не получалось. И если сначала Маше это было все равно, первое время она не думала ни о чем, кроме счастья быть рядом с Н., то потом ситуация начала ее беспокоить. Впрочем, и сам Н. не упускал возможности подчеркнуть, что у него есть другая женщина и что ему с этой женщиной очень хорошо.

– Вот мы с Веркой ходили на выставку, – говорил он, лежа в кровати рядом с Машей, – нам очень понравилось. Ты обязательно сходи, это просто замечательная выставка.

Маша краснела, бледнела и потом, когда Н. уходил, начинала рыдать от одного вида афиши той самой выставки. Или же, сидя на кухне и наливая себе из большой бутылки отличный коньяк, припасенный Машей специально для него, Н. начинал рассуждать о том, как Вера его понимает, поддерживает и какой гармоничный в итоге у них получается союз. От таких слов Маша сразу же чувствовала себя вдвойне неполноценной, а то и вовсе какой-то второсортной женщиной, не способной удержать любимого мужчину. В самом деле, если женщина – это вторая половинка мужчины, то здесь она, Маша, оказывалась даже не половинкой, а третьей частью.

Что самое интересное, при этом мужчина сам по себе не был существом хоть в малейшей степени недостаточным. То есть он был полноценным даже без подруги, а женщина без мужчины, наоборот, – какой-то изначально ущербной. Он был целым, а она все равно – его половинкой. Но к чему приставлять эту половинку, если он и так уже целый?! Ситуация значительно ухудшалась, если выбранный мужчина по каким-то причинам не мог принадлежать женщине целиком и полностью. Это означало, что в самой сути ее личности имеется некий порок, что с ней что-то не так, раз она не может никаким образом обрести свою искомую женскую полноценность. И вот именно то, что Маша для него недостаточно хороша, и не уставал подчеркивать Н. чуть ли не в каждую их встречу.

Самое смешное, что Маше чисто по-человечески Вера даже немного нравилась. Она была художницей, занималась видеоартом и делала короткие ролики, в которых звуки и картинки смешивались в опьяняющей психоделической последовательности. Маша любила просматривать эти видео. Они погружали сознание в особое состояние, когда прошлое как бы соединялось с будущим в вечно длящейся точке настоящего, и все в этот момент становилось абсолютно возможным и легко осуществимым. После просмотра нескольких роликов Маша сама себе казалась другим человеком – лучше, тоньше, удачливее и даже намного красивее. Кроме роликов, она часто рассматривала и изображения самой художницы, потому что и внешне Вера была очень привлекательной: высокая, худая, с резкими, немного угловатыми движениями, она напоминала пойманную в дикой природе и насильно прирученную птицу. Но при этом прирученную как бы и не совсем до конца. Иногда на несколько секунд Вера появлялась в своих роликах. На темном фоне, к примеру, возникало бледное лицо с прикрытыми ладонью глазами, потом ладонь начинала сдвигаться, пока на экране не появлялся один глядящий куда-то сквозь зрителя глаз. Или же высокая узкая фигура в длинной черной одежде, стоящая вполоборота, медленно поворачивалась, не раскрываясь до конца, и замирала в какой-то крайне мучительной для зрителя точке. Маша понимала, что даже близко не может сравниться с Верой. И вопрос, зачем она понадобилась Н. и почему он так ее мучает, когда у него есть такая прекрасная Вера, по-прежнему оставался открытым.