# Удивительное свойство моряков жить под водой

Стас Колокольников

Расставшись с женой и работой, журналист и художник Слава Фомин начинает новую жизнь. Купленный УАЗ нарекает кораблём, попутчиков командой и на всех парусах отплывает в Горный Алтай. Приключения на суше кончаются кораблекрушением, а на море - любовью. Редакция - декабрь 2025 года

…никто не возвращается с исчезнувшего корабля, чтобы поведать нам, какой была его гибель, сколь неожиданной стала предсмертная агония людей. Никто не расскажет, с какими думами, с какими сожалениями, с какими словами на устах они умирали…

Джозеф Конрад «Зеркала морей»


О море! Души моей строитель!

Борис Шергин

## Часть первая. На суше

1

Жара стояла необыкновенная. Казалось, высокие каменные дома потихоньку плавятся и растекаются по улицам мёртвым морем. Так было с самого утра, свежесть почти не касалась города, а испарялась с первыми лучами солнца.

Никто не чувствовал опасности, все ждали воды как спасения.

− Если так дело пойдёт дальше, я бросаю эту чёртову работу и еду на море, − сказал бармен, подавая орешки.

Странно, что он жаловался, в баре было хоть и не прохладно, зато не душно. Работали кондиционеры.

Я кивнул и отсел в сторону, чесать языком не было сил.

− Послушай, − не отставал бармен, − ты не знаешь, кто ночью горел в соседнем квартале?

− Не знаю, − сказал я и отвернулся.

Через минуту ко мне подсел Игорёк. Парню стукнуло восемнадцать, он отучился в колледже и собирался учиться дальше – что-нибудь связанное с математикой. Почему он ошивался в этом баре, я не знал. Кажется, здесь работал кто-то из его близких.

− Послушай, Фома, какую смешную задачку я откопал, − радостно сообщил Игорёк и начал читать с книжки: − У двух джентльменов, А и Б, было шестнадцать унций портвейна и два стакана по восемь унций. Джентльмены наполнили стаканы. Но, надо же такому случиться, их собачка, которая тоже обожала портвейн, вылакала из стакана, принадлежавшего Б, целых пять унций. Тем временем Б выпил по ошибке три унции из стакана, принадлежавшего А. Стоит заметить, что на стаканах были выгравированы деления и инициалы владельцев, каждый предпочитал пить из собственного стакана. Да и вообще эти джентльмены были довольно легкомысленные и чудаковатые. «Послушай, − сказал А, − несправедливо, что ты один пострадал из-за собаки. Я отолью тебе из своего стакана, чтобы портвейна у нас было поровну». На что Б покачал головой: «Я согласен, мы должны распределить между собой потерянные пять унций, но не забудь, что я уже выпил три из твоего стакана. Вот видишь, я их тебе возвращаю». С этими словами Б вылил всё, что у него оставалось, в стакан А, наполнив до краёв. «Теперь поделим то, что осталось», − сказал Б. И А вылил ему в стакан половину своего портвейна. «Вот видишь, − удовлетворённо заключил А, − мы пришли к тому же, что предлагал и я. У каждого из нас полстакана портвейна, и мы в расчёте». В расчёте ли джентльмены на самом деле? Если нет, то как восстановить справедливость? Попытайтесь ответить, не пользуясь карандашом и бумагой.

Игорёк многозначительно посмотрел и спросил:

− Что ты думаешь по этому поводу?

− Думаю, что у джентльменов был чертовски отличный пёс, − сказал я.

− Почему?

− Иногда не с кем даже поговорить, − объяснил я. − А с псом, который за раз хлебает по пять унций портвейна, можно неплохо проводить время.

− Да уж, − не понял Игорёк.

Он по молодости развлекался довольно однообразно − подсаживался ко всем и трепался о том, как хорошо учиться и много знать. На портвейн ему было наплевать.

Восторженный вид Игорька надоел, и я вышел на улицу.

Нет, такой жары я никак не мог припомнить. Только несколько лет назад в Астрахани, где мы с женой пытались достойно провести отпуск, было нечто похожее. Горячий воздух, точно дыхание дьявола, и безысходность.

Я закрыл глаза, город показался полным призраков.


2

В бар я вернулся с мыслью, что одиночество и выпивка не самая выигрышная тема для начинающего писателя. Хотя я бы взялся, но не в такое пекло и в другой компании.

Игорёк терпеливо ждал. Уже с другой книгой.

− Послушай, что я вычитал, − позвал он, − морское дно теплее любого города. Ха-ха! Особенно при такой-то погодке! А?

− Что ты читаешь?

− Мураками.

− И как у тебя мозг не выпаривается? Как можно читать в такую жару?

− Мозг должен всегда трудиться, − принялся всерьёз объяснять Игорёк, − мы и так используем его всего на пять процентов.

− Представляю, что за ад начнётся, если мы будем использовать его хотя бы на десять процентов, − пробубнил я.

− Что ты говоришь? – не расслышал Игорёк

− Я говорю, для того, чтобы спокойно посидеть в баре, хватит и пяти, а большего мне пока не надо.

Я подошёл к стойке.

− Что, достал он тебя? − кивнул в сторону Игорька бармен.

− Нет, кажется, это я сам себя достал.

− Ещё пива?

− Ага.

− Не знаешь, кто горел сегодня ночью в соседнем квартале?

− Ты уже спрашивал. Не знаю.

− Извини. С этой жарой вообще мозгов не осталось.

− Только у Игорька всегда есть в запасе процентов пять-десять. Думаю, он нам одолжит, если мы совсем отупеем, − сказал я.

Бармен даже не улыбнулся, лишь кивнул.

Я посидел с полчаса у стойки, наблюдая, как качается маятник часов, сделанных под старину. Они были довольно оригинальные. Маятник в виде якоря, а на концах стрелок парусные корабли.

Потом пересел за крайний столик и задремал.

В шесть вечера пришёл Рыжий, прежний мой сосед по подъезду, и мы сели играть в нарды.

− Как дела на работе? – спросил я, пытаясь отвлечь Рыжего, начавшего уходить вперёд.

− Все приходят посидеть под кондиционерами и попить холодной минералки. Ещё пару дней такой жары, и мы поймём, что такое конец света.

Он выкинул шестой куш.

− Как жена? Как дети?

− Отправил их к родителям на дачу.

Рыжий выиграл три длинных партии подряд, в последней я еле ушёл от домашнего марса. Расстроившись, я предложил Рыжему выпить, он отказался; и мы снова расставили фишки. Две партии я все-таки отыграл.

Ближе к ночи побрёл домой. После того, как расстался с женой, спокойно я мог находиться только в баре. Оставаясь дома один, по всем углам я видел своё безрадостное будущее.


3

Нужно было пройти несколько кварталов, чтобы оказаться дома. Но туда я не спешил и выбирал дорогу как можно длиннее. Ночь была жаркой, и я еле тащился.

Запах горелого ударил в нос, стало не по себе, словно мир вспыхнул от нескончаемой духоты, и я остановился. Под ногами валялись непонятные лохмотья и обломки, в стороне в большой куче кто-то рылся.

Я пнул какую-то дрянь.

− Чего ты здесь шаришься? – недовольно прикрикнул копошившийся тип.

Судя по голосу, спившийся старик.

− Ищу чем поживиться, − ответил я. − Не отказался бы от столового серебра.

Тип заковылял ко мне. Остановился в шагах пяти и прохрипел:

− Шёл бы ты от греха подальше, парень.

− А что, на всех не хватит?

Тип приблизился. Если сравнить наши рожи, я действительно ещё мог сойти за парня. Старик был дряхлее любой рухляди, какую приходилось видеть.

− Какого черта тебя сюда занесло, парень?

− Я шёл домой, старик. Я хочу спать.

− Куда домой? Ты здесь жил? Когда? До меня? Я тебя не помню.

− Жил я здесь или не жил, какая тебе разница, − я любил поговорить, не зная о чём. − Я шёл домой, ни больше, ни меньше.

− Он тоже ставил на тебе опыты? – прохрипел мерзкий старикан.

− Почему я должен тебе всё рассказывать? А, старик? Твой голос на мамин совсем не похож.

Жара вскипятила мои мозги, и я мог нести что угодно, даже не задумываясь.

− Можешь доверять мне, сынок. В меня он тоже вливал свой чёртов эликсир молодости.

− Вижу, это помогло. Тебя что перед тем выкопали из могилы?

− Не шути так, ублюдок! – старик зашёлся кашлем. – За жилье и жратву я лишился десяти лет своей жизни! А чёртов алхимик, кажется, сгорел вместе со своей тайной! Кто возместит мне ущерб?

− Ну хорошо, хорошо, − смягчился я, − в отличие от тебя я ни в чём не участвовал. Я просто иду домой мимо, поэтому…

Я не договорил и еле успел увернуться от старика, прыгнувшего как крыса. Было видно, что он не успокоится, пока не отгрызёт мне что-нибудь со злости.

Недолго думая, я задал стрекоча. Бежал до самой квартиры. Закрыв за собой дверь, не стал включать свет и прямо в одежде лёг на постель. В душной темноте слышались отдалённые вопли и суета. Я закрыл глаза, осознавая, что устал.

− Закопай меня обратно, я чертовски пьян, сынок, − прохрипел я, передразнивая старика. − Никто не может мне помочь!

И через минуту уснул.


4

Ровно месяц, как от меня ушла жена, и чуть больше месяца, как уволили с работы. Вернее, сам созрел, чтобы уйти. Подошёл на взводе к начальнику и выложил всё, что думаю о работе в офисе и о своих последних рекламных статьях. А думал я так − занятие это для тех, у кого вместо мозгов одна вата. Ну меня и выпнули, без выходного пособия.

Проснувшись около полудня, я долго размышлял об этом явном недоразумении, повлёкшем уход жены, и о том, есть ли смысл начинать по новой. Лежал и пялился в потолок час-другой, потом вспомнил ночной разговор со стариком и ощутил неприятную сухость во рту. Встал и пошёл в бар. В другой. Хотя, скорее, это был клуб. Немного странный в плане обстановки и публики. Там я никого не знал, там собирались ребята помоложе, разодетые как цивильные хиппи на Лето Любви. По стенам подвала висели фото гуру шестидесятых, героев Вудстока, самых известных рок-звёзд и двух кубинских революционеров.

Я ходил туда третью неделю, смотреть на флейтистку, звали её Валя. Она казалась богиней; обычным смертным к ней подкатывать не имело смысла. Она, словно выглядывала с небес из облаков, как ангел, печально и отстранённо. Я приходил и просто глазел на Валю, внимательно слушая, как она обращается с флейтой, а в этот раз решил заговорить и что-нибудь рассказать.

Двигая только рукой с кружкой, я сидел как истукан, а Валя играла на флейте под «минус». Было как-то особенно чудесно. Не как в прошлый раз. Хотя над сценой также порхали разноцветные бабочки от прожектора, мягко пульсировал даунтемпо и молодые люди с затуманенным взором, лишённые всяческого напряжения, двигались плавно, как рыбки в аквариуме. Всё располагало к релаксации и медитации. Можно целую вечность сидеть и ни о чем не думать.

Дождавшись, когда Валя спустится со сцены, я подошёл к ней и сказал:

− Привет.

− Привет, – кивнула она.

− Я – Слава. Но все зовут меня Фома, фамилия моя − Фомин.

− Я – Валя.

− Я знаю. Посидишь со мной?

− Не хочется.

− Чем-то расстроена?

− Нет.

− Как тебе эта жара?

− Пройдёт.

− Слышала о пожаре позапрошлой ночью?

− Ага.

− Знаешь, кто горел?

− Нет.

− Представляешь, один чудак готовил эликсир вечной молодости, ну и погорел на своей алхимии.

− Откуда такие сведения?

− Точно знаю. Так скажем, от лица, участвовавшего в опытах.

Валя промолчала. Наверное, ей было не интересно.

− Я раз в неделю прихожу сюда. Ты хорошо играешь на флейте.

− Спасибо, приходи чаще. По четвергам я здесь играю на саксофоне с группой, − улыбнулась Валя и направилась к махавшей ей из глубины зала пухлой девице в тельняшке, заправленной в просторный джинсовый сарафан.

− Да я… Уезжаю завтра!

Зачем сказал, не знаю. Никуда я не собирался. Но, видимо, это был единственный способ задержать Валю хоть на мгновение. Глядя вполоборота, она спросила:

− Далеко?

− Очень далеко. Можно я буду тебе писать?

− Что писать? – не поняла Валя.

− Письма.

− Зачем?

− Это будет долгое путешествие. Надо с кем-то делиться впечатлениями. У меня нет близких людей, я совсем один в этом мире.

Валя некоторое время смотрела, как будто чуть приблизившись из глубин своей вселенной, чтобы разглядеть, так ли уж я одинок.

− Тебе дать электронный адрес?

− Нет. Я буду писать на бумаге, присылать в конверте вместе с рисунками. Ещё и рисую, − протянул я новенький икеевский карандаш, приготовленный заранее.

Валя молча написала адрес на подставке для пивной кружки. Потом она опять увлечённо играла на флейте, а я рисовал её профиль на обратной стороне картонной подставки и думал, как же меня угораздило сподобиться на ту чушь о дальней поездке.


5

На следующее утро только я открыл глаза, как почувствовал жар, идущий от распахнутого окна, и сразу понял − в городе делать больше нечего. Если так дело пойдёт, раньше чем через месяц я все сбережения спущу в барах и выгорю изнутри.

Я осмотрел комнату и глянул на окно. Куда же податься? Прежде с женой, дожидаясь отпуска весь год, мы мечтали о том, как смотаемся на неделю к её родителям на дачу, затерявшуюся в окрестностях тихого старорусского Боровска. А потом соберём рюкзаки и отправимся в горы, к друзьям на Алтай. Или двинем автостопом к родственникам жены на Волгу, в Самару. Хорошо было, но это были походы в ширину. Пришло время действовать иначе – в высоту, а лучше в глубину.

Что конкретно надо делать, я не знал, однако чувствовал, что вот-вот пойму. И, закрыв глаза, представил, как вода накрыла город и друзья и знакомые превратились в экзотических рыбок из энциклопедии, лежавшей на столе. Перед моими глазами плескались они, похожие на африканского обрубка, стеклянного ангела, целующегося гурами, тетрадона мируса, глазчатого макрогната, пигдия хилтона, вариативного ципринодона, ктенопома, щукоглава и бежевого хоплостернума.

Стало повеселее, идея висела в воздухе. Глупо улыбаясь, я поднялся с постели и увидел фотографию жены. Она стояла в обнимку с подругой на перроне далёкой позабытой станции и смеялась. Сердце сжалось, я вышел на балкон и понял, что обжёг ступни.

Внизу редкие зомби в человеческом обличье вползали в магазины, трамваи и маршрутки. Кто-то кричал через дорогу:

− Алексей! Только не забудь!

− Я не забуду! – кричал Алексей, огромный и взлохмаченный, как царь Максильян Белиндерский, идущий к нам под водой и стреляющий из воняющей пушки. – Главное, чтобы она что-то решила!

− Позвони мне вечером в любом случае!

− Позвоню!

Мне тоже захотелось крикнуть:

«И мне позвоните, братцы! Дайте знать, чем у вас дело закончилось! Иначе я тут с ума сойду один!»

Чтобы не заработать тепловой удар, я оставил Алексея, трясущего власами у бочки с квасом, и засунул себя под душ.

Тёплая вода попахивала тиной. Впрочем удовольствия от этого не убавлялось. «Морское дно теплее любого города», − вспомнил я. Захотелось взять походную сумку, перебросить через плечо и на вокзал, будто уже решено, куда ехать. Я выключил воду, подождал, пока капли впитаются в тело и засобирался в дорогу.


6

До вокзала я не дошел. Остановившись выпить минералки в тенистой аллее, увидел Игорька, катившего на велосипеде с большим альбомом под мышкой прямо на меня. Когда он остановился, я разглядел − на обложке красивый готический шрифт: «Thalassa».

− Это что у тебя? – спросил я.

− Альбом фотографий и репродукций. Из коллекции капитана…

− Что за слово на обложке? – перебил я. −Знакомое.

− Море по-гречески.

− Дай-ка глянуть.

Я открыл книгу и на меня, как на осчастливленного проселенида, брызнул свет из потерянной Аркадии.

− Как же я сразу не понял?!

− Куда собрался? – поинтересовался Игорёк, оглядывая мой походно-спортивный наряд.

− Не знаю… Но полагаю, что пора набирать команду, − я не скрывал родившуюся идею.

− Футбольную, что ли?

Я громко засмеялся.

− Совсем люди от жары с ума посходили, − бесцветно произнесла пожилая женщина, проходившая мимо.

Я засмеялся ещё громче. Женщина прибавила шагу.

− Ты чего? – удивился Игорёк.

− Просто удивительно, как я не понял сразу.

− Чего не понял?

− Море.

− Ну и что море?

− Осталось только море, больше у меня ничего нет.

− Поехал я, − сказал Игорёк. − От таких разговор дуреешь больше, чем от жары. Если не можешь сказать ничего вразумительного, тогда до встречи.

− До встречи, юнга.

Игорёк сунул под мышку thalassa и покатил дальше. Я смотрел вслед и ликовал. Мой мир точно поднимался из глубин и возвращал к себе.


7

Уже лет десять я шёл по жизни как по палубе. Куда? Вперёд, мимо могил, сказал бы Гёте. Да просто вперёд, скажу я. Это всегда было во мне: жизнь – море, города – гавани, балконы высоток – капитанские мостики, а дома − корабли, вросшие в землю до прилива. И никуда от этого не деться, если хочешь жить. Жить как океан – великолепно не зная, как поведёшь себя. Без шаблонов.

Замерев с минералкой в руках, я чувствовал, стоит сделать движение и море примет меня. И я пребуду только с ним, пока мир по-настоящему не шевельнёт своими плавниками.

− Ладно, − подмигнул я минералке, − деваться некуда. Поплыли.

И вода полилась. Не успел я этим как следует насладиться, слабо брякнул звонок и рядом, шурша шинами, остановился знакомый велосипедист.

− Слушай, − обратился Игорёк, как пить дать вернувшийся сообщить нечто интересное, − я утром читал статью о загадочных явлениях в мировом океане. О высших существах, которые живут по соседству с нами в морских глубинах. По гипотезе они дали жизнь человечеству и могут стать причиной гибели нашей цивилизации. Интересно?

− А ты знаешь, что греческое слово «ихтюс», то есть рыба, состоит из начальных букв Иисус Христос Сын Божий? – спросил я.

− Знаю, − кивнул Игорёк.

− Думаешь, это как-то связано?

Игорёк странно посмотрел на меня и покатил дальше.

Через дорогу я увидел вывеску кафе «У боцмана» и решил там перекусить. Последние два дня я питался только орешками и сухариками.

За стойкой маячил крепкий малый, стилизованный под морячка, в тельняшке и бескозырке. Над стойкой висел телевизор, настроенный на музыкальный канал. Видеоклипы сменялись без перерыва. Когда принесли заказ: омлет с сыром, тёплую лепёшку и салат «Сахалинский», появились двое усатых мужичков из группы «Yello» и предложили своё видение реальности. Песня называлась «To the sea». На экране люди ныряли с крыш высоток в город как в море. Под водой они как ни в чем не бывало ходили по улицам, ездили в машинах и сидели в кафе. Некоторые в купальных костюмах забирались по стенам небоскрёбов и прыгали вниз. Среди всего этого безобразия усатым мужикам подпевала девица, похожая на золотую рыбку; она плавала у витрин и окон, пуская пузыри, и звала за собой. Однако мало кто обращал на неё внимание.

Не успел я поковырять вилкой в морской капусте и огурцах, как в следующем видеоролике другая длинноволосая красотка, потерявшая что-то в глубинах океана, преспокойно занырнула в пасть белого кита и попала в иную реальность. Когда ей повстречалась девочка-циклоп, левитирующая лёжа на спине, я не выдержал зрелища и чуть напрягся – пора ли разгадывать, к чему это.

На экране появился ви-джей и представил двух ребят: ди-джея Ме и ди-джея You. Они болтали о музыке, а я взялся за омлет.

− Кем бы вы хотели стать в следующей жизни? − спросил ведущий своих гостей.

− Дельфином. А ещё, может, чьей-то губной помадой, − игриво ответил ди-джей Ме.

− Китом, потому что киты могут нырять очень глубоко в океан, − с серьёзным видом сказал ди-джей You.

Чудес на завтрак было предостаточно, я не стал ждать продолжения, расплатился и вышел.


8

Любителю греческой мудрости скифу Анахарсису как-то задали вопрос: кого на свете больше, живых или мёртвых? Он переспросил: «А кем считать плывущих?»

Можно долго болтаться между жизнью и смертью. Хотим мы того или нет, но жизнь и смерть части одного целого, где последняя всего лишь помощница в переправе на ту сторону житейского моря. Однако истинное пребывание между ними в движении по воде. Тот, кто идёт по воде, вне жизни и смерти. Когда у вас это получится – вы поймёте. Можно это делать одному. Если набирается команда, то нужен корабль.

У меня не было ни корабля, ни команды, ни умения ходить по воде. Это не смущало, я знал, чего хотел. Хорошее судно, как и всё остальное, я был уверен, можно вызывать силой мысли, а команду собрать из старых дружков; из тех, кому нечего терять в городе. Самым беспокойным слыл Беря, о его неприкаянности ходили легенды. Бродяжничество и безудержность сидели у Бери в крови; он жил где придётся, принимая что дают. Работал Беря отделочником, делал не быстро, но качественно. За это ему прощали, что он жил на объектах и выпивал. Иногда ему везло, но он как будто не ценил удачу. Последнее, что о нем слышал, Беря по любви сошёлся с порядочной женщиной, но вскоре стал её поколачивать, и недавно она выставила его за порог. Он вернулся к прежнему − бродяжничал по знакомым. Я узнал верный адрес.

Дверь была не на замке. В квартире мечтательно бормотал Игги Поп: «the fish doesn’t think, because the fish knows everything». В тесной ванной в одних трусах Беря стирал джинсы в тазу и выбегал варить чечевичную похлёбку. Хозяев не было.

− Какими судьбами? – обрадовался Беря.

− Такими вот, − крепко пожал я мокрую ладонь. – Искал тебя.

− Опять что-то задумал, − предположил Беря.

− Как думаешь, какие корабли безопаснее?

− Вытащенные на сушу, − сходу ответил Беря, перебегая на кухню.

− Ха-ха, − удивился я. − Ну ты даёшь!

− Говори прямо, чего хочешь.

− Хочу набрать команду и отправиться в плавание.

− На чём?

− На корабле, − я пропустил его обратно к ванной.

− Где ты его возьмёшь? − Беря осторожно отжимал джинсы.

− Корабль будет, я уверен. Сила мысли уже работает. Пока решил сколотить команду.

− Силой мысли, говоришь… А понял! Ты травкой разжился? Угостишь.

− Нет. Я серьёзно, − я пошёл я за ним на кухню.

Беря добавлял специи и соль.

− Ладно, − сказал он. – Если серьёзно я всегда готов отправиться куда угодно. С тобой тем более.

− Вот и хорошо, − я сел за стол и налил в стакан воды из банки.

− Только, знаешь… − Беря посмотрел на меня с надеждой. − Мне нужно немного поправиться.

После этих слов я заметил, что Берю потряхивает. И с зубами что-то не в порядке.

− Пойдём, я тут видел одно демократичное местечко, − предложил я.

За столиком в летнем кафе Беря оживился:

− Знаешь, а я тебе верю, неплохая идея с кораблём, особенно для уставших горемык. Иначе сгинем в этих трущобах. Нашёл у ребят Пелевина, про вампиров. Просто про меня. Столько баблоса я всяким оборотням откачал, чуть не загнулся. Хватит. Пора сваливать на море, на дачу, туда, где не достанут. Я в команде. Закажи ещё выпить.

Я заказал.

− Слушай, Беря, − не удержался я от торжественности, − ну правда, брат, сколько можно мытариться? Ты достоин лучшего! Завтра же собирайся. Я уверен, день-два и что-то придумается.

Поднесли графин.

− Что у тебя с зубами?

− Цинга начиналась, − клацнул зубами Беря.

− Как?

− Шучу. Печень, – Беря деловито закурил и посмотрел на меня, как на огородное чучело. – Н-да… В городе я только копчу небо… Наверное, где-то в другом месте… Гм. У меня такое ощущение, что это уже было.

− Де жа вю?

Беря выпил и не ответил. Его остекленевший, в меру безумный взгляд обречённо блуждал. Я смотрел на Берю. Худющий, похожий на цыгана, он выглядел самым одиноким и неприкаянным среди посетителей. Хотелось одарить его верным конём и отпустить на все четыре стороны.

− Не спеши, − посоветовал я, когда Беря потянулся к графину.

− Не тормози, − нахмурился он.

− Ладно, делай, как знаешь. Только скажи честно, ты веришь, что мировой океан − это пространство нашей будущей жизни?

− Пространство будущей жизни находится у тебя за спиной… Ик!

Я нервно обернулся.

Из кафе было хорошо видно, как черными грозовыми тучами быстро затягивало небо. Что имел в виду Беря, я не узнал. Пока разглядывал тучи, похожие на пугающие густые клубы дыма с захваченного марсианами Мэйбэри-Хилл, Беря выпил и задремал на столе под шум начавшегося дождя. А когда он захрапел, вода лупцевала вовсю.

Для прохожих это был долгожданный дождь. Люди забегали под навесы радостные и мокрые, словно после купания. Они были счастливы, как будто им отпустили грехи. А мой первый рекрутированный матрос-скорбут, как и полагалось, спал пьяный в обнимку с кружкой.


9

Играть нужно по-крупному. Ставить всё, что есть, пусть даже не получая ничего, как герой Харви Кейтеля в «Плохом лейтенанте». Только после того, как получишь НИЧЕГО взамен на своё ВСЁ, начнётся настоящая игра. Даже не игра − прыжок в запредельное.

С такими мыслями я шёл к старому другу. Весёлому.

Посвежевший после короткого дождя город выглядел намного симпатичнее. Я прыгал через лужи и считал в них щепки похожие на корабли. Сдав тело первого матроса по месту его последней стоянки и пообещав скоро забрать, следующим я выбрал именно Весёлого. Сколько его знал, тот всегда с умом гонял из пустого в порожнее и получал несказанное удовольствие. Потому что так поступали многие. Да почти каждый ставил на кон имеющееся барахло и рано или поздно получал чуть больше или меньше, игнорируя отсутствие разницы.

С Весёлым мы водили дружбу с юных лет. Он медленно, но верно шёл к цели. Снял уютную квартирку в хорошем районе, надёжно женился, прикинул, какая работа нужна и откуда ждать опасности, и крепко стоял на том, что жизнь надо раскручивать вокруг себя.

Из-за дверей доносились игривая музыка и запах молотого кофе. Слышно было, как Весёлый настукивал по клавиатуре и что-то напевал. Он работал на дому. Для тех, кто пошустрее, интернет давно упростил отношения с работодателями.

− Привет, чувак, − подмигнул Весёлый, открывая дверь.

− Занят? – спросил я.

− Считаю прибыль.

− Играешь на скачках? Сдаёшь недвижимость? Продаёшь интернет проекты?

− Всего понемногу, всё просто, − щедро улыбнулся Веселый. − Надо покупать акции из тех, которые растут постоянно. Покупать разные и как минимум тысяч на двадцать долларов. Чистая прибыль в месяц сначала составит около пятисот долларов, дальше больше. Я решил, пока вкладывать по двести. Не хочешь попробовать? Или, может, боишься стать богатым? А, чувак? Ха-ха! Рад тебя видеть!

Надо полагать, Пифагор знал, о чем говорил, утверждая, что всё в мире создавалось из числа. К числу и возвращается, вот поэтому здесь и трудно быть просто весёлым и голодным. Без единицы и нуля не то, что мир, даже пылинка не станет крутиться.

− Хотел предложить тебе плавание на корабле, − выложил я.

− Э, чувак, ты с женой поругался, – понимающе улыбнулся Весёлый.

− Расстались, − нахмурился я.

− Ну а я со своей расставаться не собираюсь. Мне богатеть надо, семью тащить. А ты, вообще, о чем, старичок? Что за корабль?

− Корабль будет. Мне был знак.

− А, знак, − разочаровался Весёлый. – Будешь кофе?

− Нет, спасибо.

− А эвкалипт?

− Зачем?

− По-моему, он торкает, сейчас заварю, попробуешь.

− Не понял…

− Да я тоже тебя не понимаю, − подмигнул Весёлый. − Как только у тебя появляются проблемы, ты сразу впадаешь в депрессию и ведёшь себя как псих. Извини, конечно, дружище. Но мы знакомы давно, я знаю, сколько тебе лет, и потому нести молодецкий бред о кораблях и знаках, это уже не твоё. Полгода назад у тебя было всё в порядке с женой и работой, и ты даже не заикался о путешествиях, лежал на диване и чесал пузо. Сейчас ты не знаешь, куда приткнуться, вот и мечешься. Держи при себе эту идею о плавании, если она тебе так дорога. Воплоти её во что-нибудь реальное, а не обивай пороги в поисках психоаналитика.

− Причём здесь психоаналитики?

− Потому что я не верю, что ты реально ищешь команду. Ты просто ищешь тех, кто погрузится вместе с тобой в твои проблемы и, нахлебавшись каши в твоей голове, даст дельный совет, как жить дальше. Ну разве не так?

− Заваривай эвкалипт, чувак.

Когда я уходил, Весёлый похлопал меня по плечу и сказал:

− Ты это, всё равно… Как будешь грузиться на борт, дай знать. Мало ли что.

− А что?

− Да ничего, − засмеялся Весёлый. − Я пока ещё вменяем и помню про праздник, который не всегда со мной.

− Ты о чем? Какой праздник?

− Жизнь, старик. Настоящая. Там, где ветер и море. Помнишь, как приехали в Гданьск, а на следующий день там наводнение? Моща какая!

− Помню.

− Мы тогда были как моряки, которые спаслись после кораблекрушения. Помнишь старика, опрокинутого волной? Вытаскивали его из-под автобуса.

− Помню.

− К тому же, тебе был знак. Я помню.

− И я.

Ещё я вспомнил, что жизнь, как вода − течёт и должна течь, ибо она привыкла течь. Но промолчал по этому поводу и вошёл в лифт с таким видом, будто отвар эвкалипта отшиб мозги.


10

Обращаться к жизни с вопросами – ничуть не наивно, ведь она с нами в непрерывном диалоге. На каждый вопрос у неё готов ответ, у неё есть ответы даже на ещё не поставленные вопросы. И это не пустой трёп. Засните с самым мучительным вопросом, с ним проснитесь, сорвите его, как удавку, и один из грядущих дней принесёт решение. Только сильно не обольщайтесь, не надо забывать о том, кто обустраивает нашу нынешнюю жизнь. Применить ваше решение, возможно, будет непросто.

Лифт тащился вниз безобразно медленно и нудно, как будто искал переправу через Стикс. Тросы наверху издавали звуки, казалось, кто-то тяжело вздыхал. Неужели, Весёлый прав, думал я, ковыряя ногтём ламинированную стенку, и я цепляюсь за свои мечты, чтобы не опуститься на дно, где уже не хочется ни жить, ни мечтать, ни задавать вопросы.

Почему одни так легко пристраиваются к жизни и мучаются лишь от изжоги и несварения желудка? А другие стонут от божественного огня, сжигающего их слабые сердца и печёнку, и уходят на дно, умирая от жажды?

Вот я, любил жену и не переставал любить, но свалял дурака, бросил работу, оттолкнул привычную жизнь, и мы расстались. До этого никому нет дела. И что, это испугало меня? Неужели я всего лишь схожу с ума от мысли, что остался совсем один? И только поэтому ищу море жизни среди людей или человека на дне житейского моря?

Всё так да не так. И хотя я ещё не до конца уверовал в то, что стою у моря новой жизни и жду попутного ветра, страха уже не было; только хотелось знать, стоит ли хоть на время возвращаться к прошлой жизни. Стоит ли искать решения, похожие на прежние решения? Лифт тревожно затрещал в ответ, продолжая тащиться вниз. Я ощутил слабость в животе. Вроде бы, у меня имелись ответы, но на самом деле они больше напоминали треск, в котором пока только движение к ответу.

Лифт остановился, мигнул светом. Под потолком на стене я заметил затёртую наклейку от жевательной резинки «Star Trek» №33, с неё мило улыбался похожий на Игорька космический парень, его надбровные дуги сильно выдавались вперёд и переходили в большие, как локаторы, уши.

Створки лифта раздвинулись, и я перешагнул через щель, в которой маячила бездна. Створки хлопнули за спиной, лифт затрещал и пополз обратно. Тут я вспомнил старую моряцкую гному: кто у моря был да за море не заглянул, век тому шилом воду хлебать. И ущипнул себя, чтобы не вспомнить чего похуже.


11

Люди находят большие города и скопление себе подобных в поисках пересечения путей, где есть ответы на их вопросы. Где можно найти хоть что-нибудь похожее на истину. Жить в стороне от всех дорог может только тот, кто всегда видит в мире, как в воде, отражение Бога.

Поздним вечером, уставший, я зашёл в знакомый бар, где был завсегдатаем. В зале царило оживление, словно накануне освеживший город дождь, и правда, выдал всем пропуска в рай.

− Вот и кончились наши мучения! − обрадовался мне, как родному сыну, бармен. – Теперь есть чем дышать.

Он поставил передо мной холодную кружку и насыпал орешков за счёт заведения. За одним из столиков Игорёк во что-то резался на планшете.

− Ты оставил свой телефон? – спросил он.

Признаться, я не оставлял телефон, а швырнул в стену, когда выяснилось, что жена не собирается отвечать на звонки и сообщать, где она и что с ней происходит.

Телефон уцелел, пришло несколько сообщений. Я стал торопливо читать, надеясь, что какое-то от жены. Одно прислали с работы, мне ещё причитался небольшой гонорар за статью, другое от сервисной службы, сообщавшей, что появился роуминговый тарифный план «Дальнее плавание», и ещё было длинное сообщение от старого друга.

Лёня Голодный писал, что обосновался в «лучшем месте горного Алтая, в ущелье до сих пор видны остатки Шелкового пути». На том месте, где жил сам Лёня, раньше находился караван-сарай. Археологи копались прямо у него за забором. Голодный настойчиво звал в гости.

Я посмотрел на увлечённого игрой Игорька.

− Во что режешься?

− Пинбол «Звёздный юнга».

− Пинбол, – удивился я, но вспомнил литературные увлечения Игорька. − Мураками?

− Ага.

− А почему звёздный юнга?

− Такую скачал.

− И как тебе?

− Да так… Любопытство удовлетворил. Азарт на исходе, ещё немного и конец.

«Азарт на исходе, ещё немного и конец», − мысленно повторил я.

− А как твои успехи с командой? – спросил Игорёк, не отрываясь от экрана. – Что-то вид у тебя удручённый.

− Не, всё нормально.

− Уау! – воскликнул Игорёк.

− Чего там?

− Выбил максимальное количество очков! Финиш.

− Повезло.

− Дело не только в везении. Я почувствовал, что это скоро произойдёт. И всё для этого сделал.

Мы встретились глазами, точно сошлись перископами.

− Любая, даже самая пустяковая затея стоит самых больших усилий, если чувствуешь, что остался один на один с этим миром, − сказал Игорёк.

− Твоя мысль или вычитал где?

− Неважно. Главное, я с ней согласен.

Выходило так, что мы оба знали, чего ждать в мире, где лучше быть капитаном маленькой лодки, чем матросом на большом корабле.

На телефоне был ещё один пропущенный вызов от неизвестного абонента. Городской номер не отвечал, и я решил связаться с ним утром.


12

Дотошные учёные сделали интересный расчёт. Они прикинули, что мореходством люди занимаются уже более двух тысяч лет, и что ежегодная средняя потеря судов всех стран составляла пятьсот единиц. Так они получили цифру с шестью нолями, обозначившую количество всех погибших кораблей. Выходило, что примерно на каждые сорок квадратных километров дна Мирового океана приходится в среднем одно затонувшее судно.

Плотность моряков, оказавшихся под водой, понятное дело, была в несколько раз выше. Это я узнал от Игорька по дороге к Рыжему. Парень пошёл меня проводить.

О морских катастрофах мы болтали так увлечённо, что замедлили шаг и на полпути остановились у большого фонтана, в центре которого бронзовые фигуры космонавтов тянулись к звёздам. Игорёк рассказывал о гибели «Ройял Джорджа» в Портсмуте, когда за несколько минут под воду ушли около тысячи человек.

Я смотрел на бьющие струи фонтана и слушал, как Игорёк рассуждал о значении остойчивости корабля. Парень знал столько, что ему прямая дорога, не в институт, а сразу за стол с крутящимся барабаном передачи «Что? Где? Когда?».

− Слушай, Игорёк, а тебе не кажется, что твоя умная голов не принесёт много пользы в окрестностях нашего бара?

− Моя голова центр ближайшей к тебе вселенной. Если от этого будет какая-то польза, буду только рад. А в баре я ненадолго и по делу.

− Извини.

− Ничего, я не обиделся.

− У тебя же брат работает в баре?

− Двоюродный. Я за него разносчиком, когда у него сессия.

− Сам будешь поступать?

− В следующем году.

Нашему приходу Рыжий не удивился, его жена и дети оставались на даче. В молодости он увлекался всякой гадостью, жил с дружками по чердакам и кололся, пока одному из них не ампутировали руку. После этого Рыжий взялся за ум, сделал карьеру риэлтора и женился. Отросло брюшко, чуть расслоился подбородок, и Рыжий на удивление стал внимательнее к людям.

− Не смог пойти домой, − начал я объяснять ему, − там…

− Ладно, Фома, чего ты. Проходите, мои приедут только послезавтра.

Игорёк немного посидел с нами на кухне, рассказал о грандиозном морском шоу «Прилив века» в бухте Сан-Мишель. Выпил банку клубничного морса и ушёл.

− Ну что? − спросил Рыжий. − Страдаешь?

− Места себе не нахожу.

− Потерпи, пройдёт.

− Скорее бы.

− Время работает на тебя.

− Да уж.

− Ночуешь у меня?

− Ага.

− По пиву?

− Давай.

− В холодильнике. Дашка так и не заходила?

− Пока не съеду, сказала, не появится.

− Ищешь, куда съехать?

− Неа, надеюсь на лучшее.

− А вообще, как дальше думаешь быть?

− Пока никак.

− Понятно.

− Хотя может, в горы уеду. Друг зовёт.

− Правильно. Поезжай куда-нибудь.

До глубокой ночи мы болтали и смотрели футбол. Рыжий любил командные игры, иногда выезжал с фанатами в соседние города и немного хулиганил по старой памяти.

Уже в постели тёплой волной накатили морские истории, рассказанные Игорьком, и клипы из кафе «У боцмана». Они навеяли сон на краю одноэтажного городка под водой среди коралловых рифов, где я жил в уютном домике-раковине с мансардой. Гуляя по улицам, вымощенным разноцветными камнями и ракушками, я приветствовал старых друзей: крабов отшельников, морских коньков и больших улиток. Мы знали всё, что надо знать. И я был счастлив.


13

Утро выдалось душным. Вчерашняя свежесть исчезла как сон, словно была насмешкой над нашими надеждами. От больших луж кое-где остались лишь тёмные пятна.

На кухонном столе лежали ключи и записка от Рыжего: «Будешь уходить, занеси ключи в бар». Дом Рыжего дышал уютом семейной жизни, в зале и спальне валялись детские игрушки, вперемешку лежали вещи его и жены. Сердце сжалось от воспоминания, как это было у меня.

Старался ни о чем не думать, я долго сидел на кухне и смотрел в окно. В завораживающей тишине чужой квартиры было одиноко и в то же время легко, будто я присел перед дальней дорогой; и скоро навсегда покину свои прежние печали, как ставший нежилым дом.

Перед уходом я набрал номер не определившегося абонента.

− Океанфлот, – услышал я в трубке бодрый голос. – Слушаю вас.

− Извините, вчера вечером мне звонили с этого номера.

− Здесь очень много телефонов с этим номером. Кто вам нужен?

− А вы кто?

− Охрана.

Я положил трубку и понял, что никогда не узнаю, кто и зачем звонил из Океанфлота. У жизни отличное чувство юмора. Она шутит над нами до последнего. И если однажды среди ночи кто-то побеспокоит звонком и спросит: чья это квартира или который час, я засмеюсь и скажу, что правильного ответа нет.


14

В баре смотрели новости, после них должны были передавать прогноз погоды. Когда я увидел на экране телевизора Дашу, то чуть не захлебнулся зелёным чаем. Она вела репортаж об обманутых бездомных пайщиках, которые собрались у Дома правительства. Бедные пайщики, готовые поселиться в принесённых палатках, чтобы таким образом выразить свой протест, выглядели как сироты. Даша была на их стороне и бросала строгие взгляды в сторону Дома правительства.

− Репортаж подготовила Даша Заболонь, до новых встреч, − напоследок сообщила она и исчезла с экрана.

С меня сходил третий пот, я дрожал.

− Ты её знаешь? – спросил бармен. – Хорошенькая.

− Это моя жена, мы недавно расстались.

− Извини, старик.

Огонь внутри разгорался. Когда в бар за ключами пришёл Рыжий, я уже изрядно захмелел и, страдальчески подперев голову, икал. Грусть моя мешалась с возвышенным осознанием своей непричастности к обыденной жизни. Я чувствовал себя кораблём, идущим на столкновение с сушей.

− И что у нас произошло? – поинтересовался Рыжий.

− Эээх, − вздохнул я.

− Он увидел свою жену по телевизору, она вела какой-то репортаж, − услышал я, как бармен нашептал Рыжему. – А жара будет стоять ещё как минимум неделю.

− Налей чего-нибудь похолоднее, − попросил Рыжий.

Чуть позже появился Игорёк. Заговорщицки улыбаясь, он положил перед нами распечатанный на принтере лист бумаги. Вот что там было:

Реально зарегистрированный разговор между испанцами и американцами на частоте «Экстремальные ситуации в море» навигационного канала 106 в проливе Финистерра (Галиция), 16 октября 1997 года:

испанцы: (помехи на заднем фоне) …говорит А-853, пожалуйста, поверните на 15 градусов на юг, во избежание столкновения с нами. Вы двигаетесь прямо на нас на расстоянии 25 морских миль.

американцы: (помехи на заднем фоне) …советуем повернуть на 15 градусов на север, чтобы избежать столкновения с нами.

испанцы: Ответ отрицательный. Повторяем, поверните на 15 градусов на юг во избежание столкновения.

американцы: (другой голос): С вами говорит капитан корабля США. Поверните на 15 градусов на север во избежание столкновения.

испанцы: Мы не считаем ваше предложение ни возможным, ни адекватным, советуем вам повернуть на 15 градусов на юг, чтобы не врезаться в нас.

американцы: (на повышенных тонах): С вами говорит капитан Ричард Джеймс Ховард, командующий авианосца USS LINCOLN, Военно-морского флота США, второго по величине военного корабля американского флота. Нас сопровождают 2 крейсера, 6 истребителей, 4 подводных лодки и многочисленные корабли поддержки. Я не «советую», я «приказываю» изменить ваш курс на 15 градусов на север. В противном случае мы будем вынуждены принять необходимые меры для обеспечения безопасности нашего корабля. Пожалуйста, немедленно уберитесь с нашего курса!!!

испанцы: С вами говорит Хуан Мануэль Салас Алкантара. Нас 2 человека. Нас сопровождает наш пёс, ужин, 2 бутылки пива и канарейка, которая сейчас спит. Нас поддерживают радиостанция «Cadena Dial de La Coruna» и канал 106 «Экстремальные ситуации в море». Мы не собираемся никуда сворачивать, учитывая, что мы находимся на суше и являемся маяком А-853 пролива Финистерра Галицийского побережья Испании. Мы не имеем ни малейшего понятия, какое место по величине мы занимаем среди испанских маяков. Можете принять все меры, какие вы считаете необходимыми, и сделать всё, что угодно для обеспечения безопасности вашего корабля, который разобьется вдребезги о скалы. Поэтому еще раз настоятельно рекомендуем вам сделать наиболее осмысленную вещь: изменить ваш курс на 15 градусов на юг во избежание столкновения.

американцы: Ок. Принято. Спасибо.

Не смеялся только я.


15

Это было ужасное утро. Я бы дорого дал, чтобы оказаться под водой, под землёй или на небе. Где угодно, только не в нашей квартире. Я лежал поперёк кровати и постанывал.

Меня терзали смутные воспоминания о том, как Игорёк втащил меня в дом, как я плакался о разбитой жизни, как по моей колено-приклонённой просьбе он звонил со своего мобильного Даше. Она отправила нас обоих в дальнее плавание, заявив, что я уже история; потом я орал с балкона, что уезжаю в горы, и выбрасывал вещи.

В комнате было жарко и пыльно. Я закрыл глаза и увидел двух жутких на вид демонов, терзавших меня изнутри. Они вяло отплясывали канкан и старались выскочить наружу. Через полчаса терпения меня вытошнило.

− Чёртова гармонбозия, − шептал я, утираясь.

Выход открывался один – нужно доползти до ближайших мощей и помолиться. К старому храму Успения Пресвятой Богородицы на Преображенском кладбище в нескольких кварталах от дома я добирался, как по дну моря тяжёлый водолаз в трёхболтовке. Ноги с трудом поднимались, словно увязая в песке, негнущееся тело загребало руками.

Когда впереди замаячили купола с крестами, навстречу прошёл мальчик лет пяти, прижимая к себе стеклянную банку. Внутри плескалась золотистая рыбка. Вильнула хвостом, и двигаться стало легче.

По слабости я не соблюдал некоторых заповедей, но верил в Христа как Спасителя. Чисто интуитивно я всегда был на его стороне и знал, он не откажет в любви и прощении. Он сам был великолепной рыбой, и я любил его за это.

− Подайте мальчику на лечение, − попросила у ворот храма потрёпанная тётка с подростком в инвалидной коляске.

Вид у мальчика был не больной, а уставший. Глаза его косили по сторонам. Я подал, помолившись, чтобы парня избавили от косоглазой усталости. Мысли и переживания, притащенные с улицы, в храме покинули меня, святые лики вокруг заплескались золотыми рыбками. Я бережно понёс их в ладонях навстречу к Спасителю с белым голубем на плече.

Испив святой водицы, я окончательно вернулся к жизни. Даже солнце стало не таким жарким. А мяукавшей за оградой храма серой кошке я весело сообщил, что получил от алкоголя больше, чем он от меня.


16

Бездна бездну призывает голосом водопадов твоих, все воды твои и волны твои надо мной прошли… До сих пор слышалось откуда-то сверху. Недалеко от кладбищенской ограды в тени тополей я сидел на лавочке и дышал, словно нырял и выныривал. Вчерашние переживания отступили, но маячили на горизонте.

Рядом остановился автомобиль УАЗ, в простонародье названный «буханкой». Из кабины вылез парень в тельняшке и вразвалочку направился на рынок, галдевший за вековым кирпичным забором. Глядя на пыльные исцарапанные борта старенькой машины, я пережил озарение. Вот же он, корабль! Самый настоящий. Наземный. Сейчас единственно возможный.

Я даже встал и ощупал его.

− Тебе чего, земляк? – услышал я за спиной.

Парень в тельняшке насмешливо меня изучал. В руках он держал пакеты с овощами и зеленью.

− Да вот хочу купить такой же, − признался я. − Сколько он сейчас стоит?

− Такой тысяч шестьдесят. Можно купить совсем убитый за двадцать. Если мотор у него живой, вложишь ещё тридцатку, и будет как этот. Хэ! Есть возможность − покупай с инжекторным движком, бензина меньше жрёт. Ты в деревне живёшь? На таком ездить только там, где вместо дорог один фарватер.

− Как раз то, что нужно. Собираюсь с друзьями в сухопутное плавание.

Парень недоуменно повёл бровями.

− А ты свою не продаёшь?

− Это не моя. Я −механик в автопарке.

− А зовут тебя как?

− Макс.

− Фома.

Выцветшая тельняшка и татуировка на запястье дополняли и без того бравый разбойничий вид Макса. Он был похож на корабельного плотника и мастера парусов из энциклопедии по пиратству.

− Слушай, Макс, а может, к нам боцманом?

− Не понял.

− В смысле, будешь отвечать за состояние судна, нашей машины.

− Сколько?

− Чего сколько?

− Платить будете.

− Полторы доли, как и владельцу корабля. Капитан и квартирмейстер получают двойную долю.

− Долю чего?

− От добычи.

− Какой ещё добычи? – лицо Макса вытянулось.

− Любой.

− Слушай, ты кто вообще такой? – Макс освободил правую руку и взял меня за грудки. – Ты чего тут предлагаешь?

Прохожие, замедляя шаг, с любопытством посматривали на нас.

− Бог с тобой, Макс, ты не то подумал, − успокаивал я боцмана, − ничего противозаконного. Туризм и частные перевозки − вот наше направление. Ну, может, немножко контрабанды, орех и шкуры из Горного Алтая. В пределах разумного. Проблем не будет.

Подумав, Макс отпустил меня и достал сигарету.

− Так кто ты?

− Будущий владелец сухопутного корабля, в прошлом журналист, в настоящем брошенный муж. Ещё, вроде, рисую неплохо.

− Во как, значит, художник. Хочешь сказать, тебе терять нечего?

− Абсолютно.

− А почему в прошлом журналист?

− Исписался. Стал, как Бюнуэль, свои сны в текст вставлять. Но статьи это тебе не кино. Понимаешь? И за это меня на рекламу перебросили.

− А с женой давно расстался?

− Уже месяц как.

Закурив ещё, Макс с чувством рассказал, как за минувший год ушёл от четырёх женщин, презрев их желание склонить его к женитьбе. Притоптав окурок, он поплевал под колесо и залез в кабину.

− В общем, как соберёшься покупать, звони. Вот телефон нашей конторы, я там целыми днями торчу. Помогу выбрать машину без дефектов, − подмигнул боцман. – А ты расскажешь поподробнее про контрабанду.

Через минуту корабль-УАЗ исчез в облаке пыли. А я воодушевлённый, как Калгак перед битвой с римлянами, ринулся навстречу освобождению.


17

Когда вырастают крылья за спиной, я впадаю в детство. Из взрослого человека, некогда женатого и положившего кучу здоровья на стойки баров, я становлюсь мальчишкой, который сломя голову мчится по радуге. И совершенно забываю о том, что в этом мире никому нет дела до таких мальчишек, в лучшем случае они умирают с чистой совестью, седой бородой и истерзанной печенью.

Я восторженно кричал в телефонную трубку:

− Весёлый, к черту растущие акции! Давай купим уазик! Самое лучшее вложение капитала!

− А, может, лучше автобус, как у Весёлых Проказников. Ты будешь Кеном Кизи, а я Нилом Кесседи! Ха! Ха! – потешался Весёлый.

− Кроме шуток, Весёлый. Мы покрасим его в желтый цвет, это будет корабль друзей. We all live in a yellow submarine! – не унимался я. − На этом уазике мы докатимся до истины как Суер-Выер! И поедем дальше!

− Ну-ну, полегче, старичок, меня таким раскладом не купишь.

− Весёлый, ты не представляешь, это не просто шанс. Это единственный путь, другого в этой жизни нет.

− Ха-ха! Есть, чувак! Не поверишь, но после твоего ухода я наткнулся в сети на распродажу подержанных автомобилей. В кредит можно было взять «Опель» восьмого года. Я вчера оплатил первый взнос. Сегодня машина уже стоит под окном. Ха-ха!

− Не может быть, Весёлый! Ты поспешил! Нам нужен уазик, а не «Опель».

− УАЗ − машина хорошая, но сука ненадёжная. К тому же я не собираюсь в кругосветное путешествие, я просто хочу выезжать с женой за город по выходным.

− Весёлый, ты убил меня!

− Ты сам убиваешь себя своими мечтами. Держись покрепче за реальность, если не хочешь выпасть за борт. Вся эта планета и так огромный корабль со своим уставом, против которого переть равносильно самоубийству.

− Это всё, что ты можешь мне сказать?

− Это всё, что ты сам можешь сделать ради своего спасения.

Я положил трубку и понял, что Весёлый опять по-своему прав. С точки зрения тех, кто ежедневно кормит свои холодильники и гипнотизирует экраны телефонов и компьютеров, всё самое ненадёжное и опасное берет начало в стремлении вырваться из этого чёртова круга обыденности.


18

Большая хорошая мечта – двигатель жизни. Однако если для её воплощения нужно затратить средств и энергии больше чем есть, мечта может остаться мечтой. По этой и ряду других причин в отношениях с мечтой в моём случае всё довольно неровно. То я оседлаю её, то она меня. Я большой мечтатель, и в этом смысле мир проел во мне огромную дыру. Туда и вылетела Даша, перестав меня понимать.

Многие мечтали о новой жизни, где свободные люди обитают точно в раю. Я тоже пристроился в эту очередь. У меня имелась своя идея, как помочь человечеству избавиться от страданий.

− Ну и дурак ты! – как-то сообщила мне Даша. – Мечтаешь о всеобщем счастье, а не можешь сделать счастливой хотя бы меня. Отказываешься от нормальной жизни, не понимая, что отказываешься от меня.

− Дашка, ты не умничай, − грозил я пальцем. – Все-таки я старше тебя, на восемь лет. Слушайся меня, и будет тебе счастье. Что ты можешь знать о жизни?

− Если тебя слушаться, то придётся навестить наркологический диспансер, забыть о доме и провести жизнь в непонятных исканиях.

− Даш, думай, что говоришь! По-твоему, я пьянь и бродяга, ничего не делаю для дома и занят только своими мечтами.

− Если это не так, то зачем ты всё время оправдываешься? И лжёшь. Я устала от твоих фантазий.

Вскоре она ушла. Сначала не воспринял это всерьёз, но когда понял, что к чему, то взвыл от боли. Несколько недель я буквально бредил самоубийством. Выходил на улицу с одной надеждой, что меня там пристрелят или зашибёт кирпичом. Шёл мимо книжного магазина, а из витрины на меня пялилась новинка − «Сто великих самоубийц». Я сворачивал за угол облегчиться, а с облупленной стены с грустью смотрел нарисованный повешенный человечек. В гостях я открывал музыкальный журнал и сразу читал о том, что Элиот Смит воткнул себе нож в сердце, перелистывал пару страниц и попадал на заметку про молодого музыканта начинающей английской группы, который повесился прямо в студии во время записи дебютного альбома.

По несколько раз в день я отправлял Даше сообщения, что вот-вот добровольно уберусь из жизни. Никак не мог свыкнуться с мыслью, что до меня никому нет дела.

Как-то позвонил Рыжий.

− Как дела, Фома?

− Отлично. Был бы пистолет, застрелился.

− Шутишь?

− Нет.

− Могу я тебе чем-нибудь помочь.

− Подсыпь мне яду.

− Чем ты сейчас занят, старик?

− Читаю книгу «Сто великих самоубийц».

Через час Рыжий зашёл с бутылкой мадеры.

− Что случилось? – спросил он.

− От меня ушла Даша.

− Она вернётся.

− Не думаю. Она сказала, что устала жить моей жизнью. Она действительно выглядела смертельно усталой.

− От меня три раз уходила жена.

− У вас двое детей, и ты делаешь всё, чтобы сохранить семью. Мы детьми не обзавелись, и я не уверен, что понял, в чем смысл семейной жизни.

− Для каждого в своём. Для меня в том, чтобы не быть одиноким.

Я кивнул. Как сказал мой друг: жизнь мстит, и мстит жестоко, тем, кто поднимает тяжкий полог её покоев. Чтобы разделить эту жизнь со всеми, надо стать слепым и глухим. Не смог я разделить её со всеми, и она жёстко отомстила, отняв Дашу. Не просто отняла − вырвала с кровью и частью души.


19

Я стоял на краю тротуара и считал проезжавшие мимо «уазики», желая увидеть жёлтый. Через дорогу на магазин женского платья отблёскивал в полстены рекламный щит с похожей на саламандру молодой женщиной в шотландской юбке и саксофоном в руках. Сегодня четверг, вспомнил я. У меня защемило под сердцем, словно Валя осталась единственным человеком, который понимал и верил в меня.

Идти в бар, где она сейчас выступала, было неловко. В ближайшем кафе я взялся сочинять письмо, чтобы немедля отправит ей. Но выходила ерунда, типа: «так-то у меня всё в порядке… как сама поживаешь?». Тогда я решил присочинить для ясности и нарисовать, чтобы было понятнее, что со мной происходит.

«Здравствуй, Валя! Ты не представляешь, насколько мне сейчас помогает то, что есть, кому написать. И не просто кому-то! Когда я первый раз увидел тебя, то почему-то сразу подумал, ты-то поймёшь, о чем я толкуюзачеркнуто Не волнуйся, у меня всё хорошо. Надеюсь, у тебя тоже. Хочу поделиться одной историей, ты прочтёшь и сразу всё поймёшь.

Капитан Умберто

О своём существовании на земле капитан Умберто не позабыл даже спустя три сорок лет после того, как у Багамских островов его пиратский люгер увидел левый борт «Якова и Марии». На том злополучном корабле капитан Уильям Фипс подсчитывал добычу − сокровища с затонувшего галеона «Нуэстра сеньора де ла Каньсепсьон».

Радость Умберто и его дружков, скитавшихся без провизии уже несколько дней, длилась недолго. Не пожелав делиться отнятым у моря добром, капитан Фипс был крайне не гостеприимен. Под тяжестью чугунных ядер «Якова и Марии» пираты отправились прямиком в сундук Дэвиса.

Ухватившись за ногу одного из товарищей, Умберто опускался на дно моря. Он не замечал отсутствия кислорода и более расстраивался из-за потери корабля, доставшегося в уплату за услуги от отчаянного капитана Пикара. Пуская последние пузыри и продолжая представлять другой исход неудавшейся встречи, Умберто пытался говорить, пока окончательно не понял, что не в силах что-либо изменить.

Жизненные обстоятельства и любовь к странствиям когда-то склонили капитана Умберто к столь опасному занятию, как морской разбой. Но как человек образованный, изучивший немало трудов по навигации, географии и истории, капитан всегда был склонен к философии, нежели к грабежам. И то, что жизнь есть и на дне, Умберто воспринял спокойно. К тому же и океан встретил его по-свойски. И хотя смысл новой подводной жизни загадочно терялся среди бесконечных отмелей и впадин, было ясно, что она ещё более загадочна и многомерна чем на суше.

Диковинные проявлений жизни, ходы в соседние миры, сокровища, радовавшие товарищей, − этого было предостаточно. Да только Умберто первый заскучал, томясь туманной перспективой и хандрой, которую нагоняли худосочные русалки такие же пучеглазые, как акулы, нападавшие иногда даже на утопленников. Однако в отличие от товарищей, мечтавших о роме и дородных женщинах, Умберто по-настоящему тосковал об одном – о корабле. Он часто поднимался и наблюдал за проходившими судами.


Однажды в шторм Умберто увидел отличный корабль, непохожий на те, что видел раньше. Корабль размером с арабский дау шёл без парусов, его вихляло из стороны в сторону. Погода была скверная, волны поднимались выше и выше. Любая могла увлечь корабль на дно. И вот тогда Умберто поднялся на борт, чего раньше никак не решался сделать.

На судне, вроде, было пусто. Лишь на носу, у руля, Умберто увидел болезненного вида человека, которого мутило. Сознание то покидало его, то возвращалось.

– У тебя тропическая лихорадка, – сообщил Умберто корчившемуся человеку. – И не надо было за ужином смешивать сыр со сливами.

Человек вздрогнул. Он увидел перед собой призрака – моряка в старинном кафтане.

– Кто ты? – испуганно прошептал человек.

Умберто не придумал ничего лучше, как хрипло пропеть:

– Аваст снастям! Эхей вперед! Выходим на разбой! Пусть нас убьют, но хоть на дне мы встретимся с тобой!

Человек со стоном откинулся на палубу, видимо, окончательно потеряв сознание.

Корабль несло в сторону отмели. Куда подевалась команда и почему человек находился на борту один, понять было трудно да и некогда. Чтобы спасти корабль, Умберто взялся за руль. Несмотря на сильный ветер и большие волны, судно слушалось Умберто на удивление легко, словно было с ним одним целым.

Когда рассвело и опасность миновала, Умберто понял, что не хочет покидать корабль, и не покинет никогда. Океан исполнил его мечту.

Человек приходил в себя. Запутавшийся в снастях, он начал шевелиться.

– Где я? – наконец еле слышно проговорил он. – Я жив?

Умберто не отвечал.

Человек с трудом поднялся на ноги. Было видно, как он цепляется за сознание, пытаясь понять, что происходит. Но тут корабль накренило волной, и человек выпал за борт, широко раскинув руки, точно сделал это сам. Умберто даже не пошевельнулся, потому что знал, хуже человеку уже не будет.


Глядя на океан, Умберто с трепетом думал, что в океане кроется самая мощная сила на планете. Отсюда всё пришло, сюда и уйдёт. У океана есть разум, и он не сравним с человеческим. Тот, кто хоть немного возьмёт от него, познает иную жизнь. Вот так вот, Валя».

Я перечитал письмо, думая пририсовать выглядывавшему из моря Умберто усы и бороду или нет. Запечатал письмо в конверт. Было непривычно легко и весело, словно я надышался азота. Лицо чуть горело, точно умытое в горном ледяном ручье. Я глупо улыбался, жизнь казалась понятной и простой.


20

Нелепость своего письма я осознал только у почтового ящика Центрального телеграфа. Да, фантазии иногда отпускали, и я начинал рассуждать трезво. Лёгкость и веселье сменились уверенностью, что автора такой депеши уже ищут врачи, чтобы изучать редкий случай шизофазии.

Сначала я поморщился от мыслей, а потом от боли, как будто в бок врезалось пушечное ядро. Барни давно меня приметил, подошёл со спины и приветствовал тычком кулака. По комплекции Барни можно сравнить с похожим на бочку голландским пиратом Рока Бразильцем. А по уму разве что с волнистым попугаем. Он ошивался в нашем дворе по вечерам у гаражей с мужиками, кто он – я не знал.

− Что это у тебя? – дыхнул перегаром Барни, потянувшись к письму.

Он был в том настроении, когда перечить ему не стоило.

− Письмо, − я старался не выпускать конверт из рук.

– Отправляй скорее и пойдём, − приказал Барни, бросив конверт в почтовый ящик.

Он потащил меня вниз по улице. Отнекиваться насчёт выпить было бесполезно и опасно. В этом смысле Барни ещё больше походил на Рока Бразильца, тот во время стоянок в порту бродил по улицам с бочонком вина и отрубал руки отказавшимся с ним выпить.

− Чем озабочен? – спросил Барни Бразилец.

− Счастье проплывало так близко, − уныло проговорил я.

Счастье и правда всегда на расстоянии вытянутой руки. Нарисованное улыбками оно не терпит гримас обид и раздражения.

− Что будем пить? – прорычал Барни.

− Сок. Тыквенный или облепиховый, − честно сказал я.

Он истолковал по-своему и потащил через старые дворы в дом, похожий на уходящий в песок галеон. Там в полуподвале, в магазине, похожем на трюм, он купил «бормотухи», исчезнувшей из продажи лет пятнадцать назад.

− Держи, – вручил Барни мутный сосуд, предварительно отхлебнув половину.

Я удивлённо округлил глаза. Сбегать было бессмысленно, проще со связанными руками прыгнуть за борт в открытое море. Мы стояли на задворках парка аттракционов. За деревьями мелькали люди и раздавались весёлые крики детей и лай собачки. Глупо и жалостливо улыбаясь, я ждал спасения. Пить не хотелось, я боялся последствий – соплей по поводу расставания с женой.

− Ну же! – подбодрил Барни Бразилец.

Маленький мопс забежал из-за кустов, испуганно тявкнул, понюхав огромный тяжеленный бот Барни, и исчез.

− Зато руки останутся целы, − подмигнул я Бразильцу и сделал глоток.

Отравленный мир обжёг изнутри и закружил в диком танце. Смеялся Барни, за кустами тявкал мопс. А я, беззащитный, со слезившимися глазами, опустив голову и раздвинув ноги, ожидал от жизни любых сюрпризов.


21

Настроение было никудышное, люди явно не собирались назад в океан. Они полагали, будто в оставшееся время ещё можно погреть бока по своим берлогам и ни о чем другом как о себе не думать.

От ополаскивания в мутной воде меня оторвал звонок с неизвестного номера, я вытер футболкой лицо и руки; чуть посомневавшись, ответил.

− Привет, Фома. Как дела? – серьёзно, словно заключая сделку на два-три ярда крепкой валюты, поинтересовался Беря.

− Никак.

− Ты где?

− На набережной, наблюдаю за прогулочными катерами.

− Хм, я как раз по этому поводу. Может, нам захватить какое-нибудь судно.

− Давно пора. А ты сам где?

− Так, у одной подружки. Смотрю по телику документальный фильм о колониях Нового Света. Только что рассказывали о Портобелло. Эх, мне бы прямо по курсу такой гигантский склад сокровищ со всех испанских колоний. Надо действовать, как Френсис Дрейк и Генри Морган. Захватывать что надо, а не ждать. Понял?

− Ага, понял.

− Ты что делать собираешься?

− Когда?

− Сегодня.

− Не знаю… Чудом сбежал от Барни. Стоило только усомниться в себе, как он появился. Чуть не отравил меня, откопал этот ларёк с бормотухой.

− Я не пью.

− Я тоже.

− Значит, уходим в море?

− Ничего другого не остаётся.

− Короче, Фома, не кисни. Я уже начал мозговать, что делать.

− Я и не кисну. Чего тут мозговать? Нам нужны либо деньги, либо человек, готовый потратиться на нашу безумную идею с кораблём. Хотел занять у Весёлого, но он купил себе «Опель».

− Есть у меня такой человек.

− Кто?

− О, всё, реклама кончилась. Землетрясение в Порт-Рояле. Перезвоню! Есть человек! Есть! Не знает, куда деньги девать! Пока.

С реки задувал чуть прохладный ветер, кричали чайки. Люди ходили толпой по набережной, многие купались. Жара пригнала их к воде, и они были вынуждены думать только о ней.


22

Специально было выбрано кафе или нет, я так и не понял. Называлось оно тематически − «Три капитана». И мы сидели там втроём: я, Беря и Юра, который, со слов Бери, обладал сказочным богатством и мог помочь деньгами. В том, что они у него есть, я не сомневался. Судя по тому, как вёл себя Юра, можно было даже предположить, что он не прочь и поделиться. Однако что он потребует взамен? Тут я терялся в догадках.

Смотрелись мы довольно странно. Беря перед встречей что-то употребил и озабоченно глотал пепси. Юра курил одну за одной Danhill из портсигара и цедил дорогой бренди, от него нещадно несло парфюмерией. Я пил зелёный чай и уворачивался от табачного дыма.

Встреча мне казалась бредовой.

− Парни, давайте сразу решим, будем заниматься этим или нет, − взялся за дело Беря, чтобы не прервался контакт.

− Чем? – сразу спросил Юра.

Игра началась − слово было за мной.

− Уазик, − проговорил я и замолчал, поняв, что ухватился не за тот край.

По новой было сложнее. Подняв руку, я погрозил пальцем воздуху и произнёс небольшую тираду:

− Что такое море в нашем понимании? Платон говорил, это Атлантический океан. Я говорю − это жизнь. Чтобы покорить море, нужен корабль. Если ты один, парус можно поднять и внутри себя. Если набирается команда, такой вариант отпадает. Сложность в том, что мало кто может позволить себе покорять море. Скорее происходит наоборот, многие покоряются действительности, не зная, как с ней совладать. Надежда появляется, когда жизнь, то есть море, выбирает тебя. Поэтому вернёмся к Сократу, а именно к его рассказу о прекрасной земле, которая относится к нашей земной обители, как берег моря к подводным глубинам. Он говорил, что мы живём на дне глубокой впадины, заполненной воздухом, а там, за её краями располагается истинная Земля. Чтобы попасть туда, нужно очиститься от лишнего и сделать верный шаг.

Беря кивал, а Юра потряхивал головой и шевелил конечностями, словно был в наушниках и слушал запись «I can’t explain» The Who. Я видел, что он плохо понимает, о чем ему толкуют. Он хотел чувствовать превосходство, но не знал в чем.

Закончил я так:

− Был такой полководец Нитта Ёсисада. Будучи в окружении неприятеля, он отсёк собственную голову и похоронил её, прежде чем умереть. Можно сказать, что у нас тоже есть такая возможность.

Юра был потрясён, от его игривости ничего не осталось. Он хлебнул своего душистого пойла и нервно проговорил:

− Я не буду.

− Это в переносном смысле, − объяснил Беря.

Юра не поверил и с ужасом посмотрел на меня. Беседа зашла в тупик.

− Давайте смотреть на вещи реально, − попробовал спасти ситуацию Беря. – Мы тут все бредим морем, и поэтому нужно действовать сообща.

− Не, ну если хотите, можем открыть передвижной ресторанчик «Убрать якоря», − предложил я. – Будем зарабатывать на морепродуктах и коктейлях, а летом ездить с подружками в Крым.

Как будто услышав меня, из стареньких музыкальных колонок на стойке бара энергично запел женский голос в сопровождении эстрадного оркестра:

− Не виновата я, что море синее! Не виновата я, что волны сильные! Не виновата я, что ты обиделся! Что мы с тобой сто лет не виделись!

Лично для меня это был удар ниже пояса. Я вспомнил Дашу, тотчас зачесались глаза, засвербело в носу и горле.

− Наливай, Кирос, − шепнул я Юре. – Мирное время и.. стекло. Досуг превыше обладания девушкой…

Юра посмотрел с ещё большим ужасом.

Вскоре я пил из мороженицы, называя её чашей с цикутой, и говорил, что истинная любовь – желание справедливого блага.

− Какого ещё, млять, справедливого блага? – хватался за меня Юра и жутковато вращал зрачками. − Ты чо мелешь?

− Ты ещё молод, Алкивиад, тебе не понять, − отпихивался я. – Повзрослеешь, когда поймёшь, что пьянство не рождает пороки, оно их обнаруживает.

Кончилось тем, что Юра швырялся деньгами и кричал, что купит нас с потрохами. Подошедшей охране, я объяснил, что шумный мужик нам посторонний и подбивает на должностное преступление. Юру уже невменяемого потащили к выходу.

− Мы должны Асклепию петуха! Так отдай же, не забудь! – прокричал я вслед, чувствуя, что мои мозги снова встали набекрень.

Нас тоже попросили убираться.

− Ты себя странно ведёшь, что-то случилось? – спросил Беря, выводя меня из зала.

Я собрался громко ответить словами Сократа: «В каждом человеке есть солнце, только дайте ему светить!», как из оживших динамиков доверительно запел наиприятнейший лирический баритон:

− Когда уходит женщина, бессмысленны слова. Когда уходит женщина, она всегда права.

Солёный океан хлынул из глаз и потащил сердце под киль − кромсать на лоскуты. Рыдания мои долго не знали предела, так и почил в них в бесславном забытьё.


23

Один мой друг философ как-то заметил, что деньги должны выглядеть иначе: в виде жидкости или лучше смазки, чтобы повозка жизни была менее скрипучей. Можно поспорить, но ведь не с чем.

− Хоть бы пару сотен, − простонал Беря.

Мы лежали на полу в квартире, где Берю на пару дней приютила случайная подружка. Пустые карманы и никаких воспоминаний, что и как было ночью. Судя по нашему виду и состоянию, мы прошли путь из глубокой сократовской впадины наверх и обратно.

Я нашарил заначку в потайном кармане под ремнём и отдал её Бере. Пока его не было, я спасался тем, что сочинял письмо, рисуя к нему картинки.

Здравствуй, Валя! Не подумай, будто путешествие не заладилось, раз пишу тебе так часто. Хотя для продвижения нашего мероприятия и не хватает немного средств, уверен, они скоро появятся. А ещё – хорошо бы добавить чуть безумия или нет, лучше храбрости. В общем, расскажу одну историю, уверен, ты всё поймешь. Потому что ты – умница!

Удача Пьера Леграна

Отвратительное настроение мучило Пьера Леграна уже неделю. С той поры как он покинул Дьепп, это был самый жестокий приступ меланхолии. Сколько прошло лет среди островов Карибского моря, а вот такой гадости от судьбы получать не приходилось. На судне ни капли воды, из продуктов только несколько кусков гнилого мяса, но главное – команда, которая разуверилась в везении своего капитана.

Долгие годы Пьер угробил на то, чтобы, как говорится, обнять судьбу за плечи и разбогатеть. Он был уже не молод, а всё ещё гонялся за удачей на четырёхпушечном люггере вокруг Эспаньолы в надежде выпотрошить солидный куш.

И почему так не везёт, сокрушался Пьер Легран. Одни из коллег и товарищей по цеху уже получили титул баронета, стали кавалерами ордена Подвязки в награду за подвиги. А он, всё ещё тощий и вечно голодный морской волк, рыщет и рыщет, кажется, навсегда позабыв, что такое спокойная жизнь.

– Где же везение, черт его раздери! – громко выругался Пьер.

– Чего? – спросил корабельный хирург Томас Торн.

Он был ещё более потерянный, чем капитан, на корабль попал по чистой случайности. Скрываясь от карточных долгов, он столкнулся с Леграном в порту Санта Доминго, и тот спрятал его в трюме до выхода в море.

– Ничего, – сказал Легран, – ещё пара дней и нам крышка. Разорви меня гром!

Хирург был единственный человек на корабле, кому Пьер доверял полностью.

Судно, на котором вместе с капитаном Леграном плыли двадцать восемь вооружённых до зубов и обученных всем тонкостям морского грабежа компаньонов, сейчас походило на драный кафтан. Истёртое и потрёпанное до неузнаваемости оно тоже проклинало упрямого капитана, не позволявшего пристать к берегу.

Во что так упорно верил Пьер Легран, не знали даже корабельные крысы, прятавшиеся от голодных моряков. С каждым днём капитан урезал паек, выдавая по куску буканьерского мяса и глотку воды. То ли он сошёл с ума и ждал смерти, то ли действительно верил в себя.

День, когда кончилась вода в последней бочке, выдался жаркий. Без жалости палило солнце. А кругом солёное море и ни единого паруса.

В полдень, когда от жары казалось, что до захода солнца никто не доживёт, Пьер Легран тупо смотрел на карты, намечая завтрашний маршрут. Ещё от силы день-два и команда поднимет бунт, прирежет его и сбросит в море. В этом капитан не сомневался и спокойно ждал.


– Вижу! Вижу! – вдруг заорал вперёдсмотрящий. – Корабль!

Сердце у Леграна ёкнуло, как в первый раз, когда он понял, что быть свободным моряком ему по вкусу. Пьер не спеша вышел на палубу. Целых три испанских галеона гордо двигались своим курсом от Кубы. Чтобы напасть на них, нужно было ещё чуть-чуть безумия. Если бы команда ещё несколько часов побыла на пекле, то к вечеру точно решилась бы на такое отважное самоубийство.

С голодной тоской в глазах матросы провожали богатую добычу. Она оказалась им не по зубам. Закурив трубку, Пьер Легран спокойно подумал, что сегодня ночью матросы, как пить дать, его прирежут. После такого потрясения им нужно будет пустить пар.

– Должен быть последний шанс, – неуверенно сказал корабельный хирург, стоявший рядом.

И тут на горизонте появились ещё паруса. Тем же курсом следом за тремя галеонами шёл флагманский корабль. Почему он отстал, было не понятно. Скорее всего потому, что на борту его было не меньше сотни орудий, и он не боялся никого. Так или иначе, но он шёл один.

Пьер сразу понял, что нужно делать. Он приказал нагонять корабль.

Расчёт был правильный. На борту огромного галеона вряд ли могли даже предположить, что такое корыто их атакует. На этой щепке могли только нуждаться в помощи.

Когда офицерам и капитану, игравшим в просторной каюте галеона в преферанс, доложили о том, что приближается судёнышко, похожее на пиратское, они как раз выложили на стол по хорошей ставке.

– Может, зарядить пару орудий, – предложил кто-то из офицеров.

– Сколько орудий у них? – спросил капитан у матроса.

– Не больше четырёх. Да и вид у корабля такой, словно он уже побывал в хорошей переделке.

– Тогда втащите его на борт, как куль. Ха! Ха! – засмеялся боцман, глядя в свои карты.

– Узнайте, что им надо, – сказал капитан. – Если это англичане, можете пустить их на дно без доклада.

Пьер даже не подбадривал своих матросов, только объяснил:

– Пока будем подплывать к ним, они будут гадать, кто мы и что с нами делать. Без оружия в руках мы быстро забираемся на борт. Оружие брать только то, которое можно спрятать и легко достать. Если все офицеры в такую жару сидят на задней палубе в каюте и играют в карты, матросы первые минуты будут в замешательстве. Я с половиной команды захватываю офицеров, боцман с остальными пороховой погреб. На всё про всё у нас столько время, сколько уходит на кружку рома после долгого плавания.

Люггер Леграна был уже у самого борта.

– Эй, вы! – крикнул часовой оборванным безоружным людям, похожим на стаю голодных собак. – Кто вы? Чего вам нужно?

В ответ бродяги полезли на борт да так ловко, что часовые лишь успели открыть рты от удивления. А закрывали их уже под дулами пистолетов.

Последним из трюма вылез корабельный хирург. Вообще-то, врачам и так запрещалось участвовать в абордаже, но в этот раз Томас избежал драки, исполняя особое поручение Леграна. Капитан приказал сделать в судне пробоины, чтобы не осталось возможности отступать.

Когда Пьер во главе своих людей ворвался в каюту, где играли в преферанс, там уже было неспокойно. Боцман отхватил всю ставку и огрызался на первого помощника капитана. По пуле от пиратов получили оба – один в руку, другой в бок.

– Дьявол на мою душу! Что здесь происходит? – выругался капитан, прежде чем на его голову обрушился сильный удар рукоятью пистолета.

Остальным объяснили − их связали и спустили в трюм. Не прошло и получаса, а судно уже было в полной власти пиратов. Выяснив, что галеон, ни больше, ни меньше, флагман «серебряного флота», они чуть не сошли с ума от радости. Сокровищ было столько, что могли бы купить половину испанской флотилии.

Это была не просто удача, это джек-пот, который выпадает пирату один раз за жизнь. Пьер сразу нашёл, что сказать своим людям:

– Свободные моряки, вы получили, что хотели! Теперь нет никаких препятствий к той жизни, о которой вы мечтали. Мы можем захватить любой корабль, набрать сколько угодно солдат и захватить какой нам приглянется богатый портовый город. Но можем также купить себе и спокойную размерную жизнь, не зная нужды и забот. В Европе, в Южной Америке, в Индии, где угодно. Что бы мы не выбрали, мы заслужили это. Только отчаянным поступком можно заслужить милость судьбы и уважение товарищей. Ведь было безумием нападать на этот корабль, и если бы мы его не захватили, то так бы и остались храбрыми безумцами. А так мы счастливчики!

Легран стал палить из пистолетов в воздух. В эйфории никто не обратил внимания на Томаса Торна, который, выслушав капитана, взял немного золота, оружие и провизию. Скинул в шлюп, спустил его на воду и, перекрестившись, отчалил.


Вот так вот, Валя, как только мы решим, что нам важнее – результат или само движение к цели – то и дело будет на мази. Cetra amittimus dum incerta petimus*. (*Гоняясь за сомнительным, мы упускаем верное)

Закончив письмо, я вернул на полку словарь латинского языка и поглядел на вошедшего Берю. Тот смотрел сквозь меня, в его опохмелённых глазах читалась трудная судьба бродяги. Он вряд ли понимал, что, гоняясь за сомнительным, упускает верное.


24

Вечером я сидел в знакомом баре, куда заныривал последние два года. Бармен наливал из бочки в долг. Я радовался за себя и за Берю, которого забрала смелая бабёнка, соскучившаяся по неутомимому мужику. Мучимый лёгким чувством стыда, в целом я был доволен жизнью.

− Послезавтра уезжаю на море, − сказал бармен. − В гробу я видел эту жару. Буду купаться, пить вино, есть шашлык и наплевать на всё.

− И правильно. Если сам не решишься свалить отсюда, то тебя унесут на руках прямиком в могилу, − поддакивал я.

Приходу Игорька я обрадовался, как появлению лучшего кормчего, позвал за свой столик и рассказал, как продвигается идея с кораблём.

− Думаешь, я заигрался? Меня несёт куда-то, а остановиться не могу.

− Знаешь, Хаксли говорил, каждый должен найти способ жить в этом мире, чтобы не быть его пленником. Жить во времени и не дать ему захватить себя целиком, − сказал Игорёк. – Может быть, ты нашёл именно свой способ, и тебе нечего бояться. Просто будь внимателен к мелочам и осторожен.

− Слушай, дружище, у меня уже развивается комплекс неполноценности, когда ты начинаешь говорить, − признался я. − В твои годы я все-таки больше думал о вечеринках и хорошеньких девочках. А Хаксли вроде спасался кислотой?

Игорёк недовольно покачал головой.

− Однажды я подумал, так ли незыблемо стоит Олимп посвящённых, − сказал он так, словно однажды подумал о том, что пришла пора пить кефир собственного приготовления. − И сделал вывод. Если хочу попасть туда, начинать нужно прямо сейчас. Поэтому я не отступаю ни на шаг от своей цели приподняться над тяготами жизни через понимание сути простых вещей.

− Если будешь на том Олимпе, свистни, как добраться побыстрее, − засмеялся я, заметив, что на меня смотрит женщина.

Она сидела за последним столиком в глубине зала и ничуть не смущалась того, что проводит здесь время одна. Женщина была хороша и ухожена, на вид не из тех, кто ежедневно ходит на работу. Она могла быть актрисой или танцовщицей, но скорее − просто жила за счёт любовника.

− Моё сознание и тело чисты. А без этого тщетно сдвинуться вперёд, только по кругу, − говорил Игорёк.

Но я его не слушал.

Внимание женщины было не случайным. На мне была безрукавка в синюю полоску, и глаза мои блестели, как две Собачьи звезды. Случайностей тут быть не могло.


25

Любовь − она бурная и грозная, как убийство, говорил один из героев Гамсуна. С ней трудно сторговаться и договориться об отсрочке, она делает своё дело уверенно.

Последнее время я жил одной надеждой, что Даша вернётся. И никакая другая женщина не сможет её заменить. В этом было столько боли и слабости, что выход казался близким.

− Что-то ты грустный какой-то, а? – спросила женщина.

Мы стояли возле её загородного дома и целовались, как плюшевые мишутки в детской игре.

− Зайдёшь? – спросила женщина.

Она была замужем. На безымянном пальце блестело обручальное кольцо.

− А супруг где? В командировке?

− На работе, − улыбнулась женщина. − Он подводник

− Чем же я лучше подводника? – решив, что она шутит, спросил я.

Женщина нежно провела ладонью по моей небритой щеке.

− Ты похож на Ивэна Макгрегора, − повторила женщина. Первый раз она так сказала, когда мы познакомились в баре. − Он мой любимый актёр.

Женское внимание мне льстило, только если женщина хотела взять ровно столько, сколько я мог дать. Как Ивэн я не имел ничего, да и похожим на него мог показаться только после основательной порции абсента.

− Угостишь чем-нибудь? – спросил я, разглядывая массивную входную дверь.

− Муж пьёт ром и кашасу, − сказала женщина.

− Дубовая, − кивнул я на дверь.

− Ага.

− Открывай.

Судя по обстановке, муж и в самом деле служил во флоте. Дом в три уровня походил на полубак и квартердек с кают-компанией и нактоузом. Подводник был мужик хоть куда, помимо жены содержал ещё двух любовниц. Хоть это и говорила его жена, можно было не сомневаться.

− Ты не представляешь, − старался я заболтать хозяйку, пока исчезали запасы её мужа, − как здорово, что ты живёшь с моряком. Настоящая жизнь в воде, там свободно и чисто, рыба всегда свежая есть. А земля только несёт бремя разрозненных знаний, ушедших под воду. Если бы дельфины могли говорить, а этруски и баски помнили, кто их предки, мы бы не ковырялись здесь в завалах еды и техники, как бродяги на элитной помойке. Всем глубоко наплевать, что творится на Земле… Тем более, вряд ли, это надолго. Тонны воды давят на темя, наше прошлое и будущее сокрыто водой. Да, ты прекрасна, но не знаешь, кому обязана своей красотой. Твоему мужу моряку, это он делится с тобой энергией воды. Будьте красивы и здоровы, как вода, говорили древние греки! Хотя, если снится моряк, это не всегда хорошо. Сон о моряках обещает увлекательное путешествие. Но если моряк приснился девушке, то ей грозит разрыв с возлюбленным из-за легкомысленного флирта. Ха-ха! Ещё хуже, если девушка увидит себя во сне моряком. Это предвещает, что скоро она не сможет отказать себе в удовольствии совершить что-то неприличное и рискует потерять друга. Ха-ха! Тебе не снилось накануне, что ты в кителе, в клёшах или в темно-синем жакете с металлическими пуговицами? А, проказница?

Я долго бы не затыкался, если бы не заметил, что женщина уснула, уткнувшись носом в подушку. Она посапывала, как уставший наигравшийся ребёнок.

Почему-то было грустно наблюдать чью-то безмятежность. Я дотянулся до радиоприёмника и включил негромко. В темноте запел уставший голос раскусившего жизнь мужика:

− Ты спишь и не знаешь, что над нами километры воды, и что над нами бьют хвостами киты, и кислорода не хватит на двоих, я лежу в темноте…

Ничего удивительного, подумал я, ведь не один я такой догадливый.


26

Кто я такой? Почему моя мечта о море, как инстинкт самосохранения, и не надо выбирать судьбу, она меня уже выбрала? Как я попал в мир, с которым у меня так мало общего? Моя голова раскалывалась от этих вопросов. Я открыл глаза.

− Кто ты такой?! – кричала надо мной женщина.

− Хорошо же ты вчера набралась…

− Кто ты такой?! Как ты сюда попал?! – женщина стучала кулачками по моей голове.

Мне встречались такие заполошные, у которых после беспокойного вечера отшибало память по утру. Сказать было нечего. К тому же с опухшей рожей я совсем не походил на Ивэна Макгрегора.

− Осенью двухтысячного года мы ходили с твоим мужем на Аляску, − пытался я хоть как-то выкрутиться.

− Держись от меня подальше, прохвост! – хлестала меня женщина.

− Это недоразумение, я не…

Наверняка женщина на завтрак глотала какие-то таблетки, другого объяснения её безумию не было. Я не сказал и десяти слов, как она вытолкала меня с чёрного хода.

На улице я долго не мог прийти в себя. Мутило, как будто внутри гнила рыбья требуха. Прикидывая, как выбраться в город, я дошёл до перекрестка, где стояли мусорные баки. Дальше жилья не было. И тут меня вытошнило от вони. У бачка копошился старик, я сразу узнал того безумца, испившего эликсир молодости. Старик тоже признал меня, он так и сказал, отрываясь от находок:

− Я знаю, кто ты такой. Ты тот парень, которому эликсир молодости отшиб мозги.

− Точно, а ты тот самый старикан, которого эликсир чуть не вогнал в могилу. Ты единственный, кто помнит хозяина.

− Твоя половина у меня, − сказал старик.

− Это много? Хватит на поход к нейрорелаксологу?

Старик сделал жест, показывающий, что он хочет обнять мир, а может постучаться – и войти в тысячу и одну дверь.


27

Много разных встреч, случайных и предполагаемых, происходит с человеком. В итоге оказывается, что их было всего две-три, после которых жизнь по-настоящему изменилась.

Старик подбрасывал в костёр обломки мебели. Мы сидели под обрывом у реки и жарили на кленовых ветках дешёвые сосиски, как заправские бродяги.

− Все кругом говорят, что человек теряет связь с природой. Он хочет жить долго, чуть ли не вечно, но делает всё наоборот. Что значит быть свободным? Это значит быть живым, радостным и голодным. А разве можно быть свободным за чужой счёт? Вот и я не могу быть свободным за твой счёт, и отдам тебе половину. Но я хочу увидеть, что будет с теми, кто продал душу за унитаз из слоновой кости. С теми, кто похоронил себя на диване перед телевизором. Когда-то я работал контролёром на железной дороге, видел разных людей, многие из них умерли, не дожив до пятидесяти. Мёртвыми они ездили на работу и сидели на своих местах с такими лицами, словно мир за окном полит нечистотами. По-настоящему живых людей я встретил мало…

Старика было смешно слушать, я ничего не понимал, и развлекался от мысли, что жизнь ведёт себя так паскудно. Мне казалась, что это последняя вечеринка в моей жизни, ниже опускаться некуда.

− О какой половине ты всё время твердишь? – вклинился я в паузу, вглядываясь в обезображенное морщинами и шрамами лицо старика.

− У меня не было детей, я прожил одинокую жизнь, − продолжал он, глядя на гаснущее пламя. − Сейчас я ни о чем не жалею, но было время, когда казалось, что жизнь несправедлива со мной. Теперь я знаю, каждый получает то, что способен вынести отсюда. Здесь не даётся ничего лишнего. Сначала меня преследовал огонь. Бродягой я стал, потому что сгорел мой дом вместе с женой. Я потерял последнее, когда сгорел дом хозяина, где я находил приют эти два года. Теперь меня преследует вода, каждую ночь мне снится бушующий океан.

Сосиски были готовы. Жара стояла такая, что я разделся и осторожно окунулся у берега. Левее в метрах двадцати он был замусорен, как после глобальной катастрофы, из песка торчали ржавые обломки какой-то техники, колеса и гнутая металлическая дверь. Когда я вылез, у костра лежал старый прожжённый кожаный чемодан, похожий на подстреленного сотню лет назад опоссума.

− Половина твоя, − сказал старик и открыл чемодан. – Я нашёл это на пожарище.

Сначала я не поверил в то, что увидел. Пока не наклонился и не пощупал. Это были деньги. Разрази меня гром, это был «уазик».


28

В баре было душно как в гробу, кондиционеры не работали, вместо знакомого бармена посетителей обслуживала выпендрёжная красотка предбальзаковского возраста.

− Уехал? – спросил я об её предшественнике.

Она молча кивнула.

− На море?

Она кивнула точно так же, как в первый раз.

− А с кондиционерами чего?

Она лишь пожала плечами.

− Пиво-то хоть холодное?

− Холодное.

− Чего такая неразговорчивая, малышка?

«Малышка» посмотрела так, что я вспотел лишний раз и поскорее убрался в дальний угол. А как она ещё могла посмотреть? Видела меня в первый раз, а после завтрака с безумцем я был похож на человека, который поставил на себе жирный крест.

В бар я заявился прямо со стариковских владений под обрывом. Не терпелось увидеть Игорька и рассказать о кожаном чемодане. Сотовой связью парень принципиально пользовался редко, считая, что телефон ущемляет свободу. Дома он не засиживался, телевизор не смотрел, не пил, не курил и вообще, его единственным грешком было засиживаться допоздна в баре со мной и Рыжим.

Я ждал. Пот стекал в штаны. Когда Игорёк постучал по плечу, у меня было готово с десяток шуточек по поводу моего мокрого наряда.

− Ты чего тут делаешь в костюме водолаза? − первым пошутил он.

− Тебя жду. Сейчас утоплю твою голову, про всю свою математику забудешь. Хотя она нам пригодиться, кое-что надо будет посчитать. Мы на пороге новой жизни, юнга!

Пока я рассказывал, как неожиданно и странно обзавёлся деньжатами, Игорёк не произнёс ни слова. Единственным признаком удивления была похожая на альбатроса складка над переносицей.

− Ты совсем мокрый, пойдём на улицу, − проговорил он, лишь я закончил.

Вышли на свежий воздух, хотя таковым его можно было назвать только относительно того, что творилось в баре.

− Знаешь, Игорёк, после того как я увидел эту кучу денег, а там точно было несколько сотен тысяч, меня озарило, − не мог заткнуться я, слова вырывались как пузырьки. – Ничего не надо бояться в жизни. Не сомневаться, будто оказался во власти ложной идеи фикс. Не верить тем, кто говорит, что твои мечты просто блеф, чтобы оправдаться за никчёмную жизнь. Не боятся ни жизни, ни смерти, даже когда поймёшь, что отсюда не отпустят, основательно не истрепав.

Игорёк стоял задумчивый. Из бара вышел кто-то из завсегдатаев и крикнул нам:

− Адьес, амигос!

Игорёк помахал ему рукой и спросил:

− Читал «Обитаемый остров»?

− Стругацких? Давно…

− Фильм сняли.

− Не в курсе. Ну и что?

– Похоже про нас. Мы здесь тонем в океане лжи, живём наизнанку. Массаракш. Невозможно по-человечески жить в таком мире. По-настоящему живут только те, кого физически корёжит от всеобщего надувательства. Можешь называть их свободные люди или моряки, тоже будет недалеко от истины.

− Наверно.

− Ты ведь поэтому горишь идеей, уйти в плавание, я правильно понял?

− Ага, − кивнул я тяжёлой головой.

− Кстати, в книге ещё было про мёртвых моряков на белых субмаринах, ха-ха, забавно… Перечитай.

− Обязательно, как будет время. Ты едешь с нами?

Игорёк выдержал паузу и проговорил так, словно слова должны лечь в основу удивительной легенды:

− А что мне остаётся, когда такой случай, массаракш.

Глаза его блеснули разбойничьим огоньком. По проспекту с воем промчались пожарные машины. Город стягивал свою горячую удавку.


29

Сразу после завтрака я отправился навестить старика. Купил ему приличную вельветовую куртку, джинсы, крепкую обувь и тёмные очки. В таком прикиде он будет похож на рок-звезду на пенсии, на отошедшего от дел Кита Ричардса, представлял я, решив, что старик отправится в путешествие с нами.

Место, где мы проводили время за уничтожением сосисок, я узнал по большой техногенной мусорке, высмотрев её с обрыва. Старик вырыл себе землянку в глиняной части склона. Замаскировал жилье так, что я с трудом нашёл. Старика в норе не было. Интуиция подсказывала − он где-то рядом.

Я вышел к воде и крикнул:

− Эй! Ты где, старик?! Это я, твой компаньон!

Присев у воды на корточки, я закурил, пустил спичку по волне и услышал слабый стон. Приглядевшись, понял, что лежавшая в стороне куча, которую принял за ворох водорослей, была стариком.

Я подбежал к нему. Старик лежал у самой воды, как потерявший силы Посейдон, седые космы зловеще разметались в стороны.

− Что случилось, старик?

− Крысы, − прохрипел он, − меня покусали крысы. Они напали ночью, когда я решил собрать вещи. Я знал, что ты придёшь и предложишь убраться отсюда. Они почувствовали, что я уйду навсегда, и посчитали меня предателем.

Я попытался его поднять, приговаривая:

− Ерунда, сейчас доберёмся до больницы. Там тебе сделают какой-нибудь укол, и всё будет в порядке. Мы ещё сами покусаем всех крыс и подонков.

− Не надо, не трогай меня, я умираю… И должен умереть здесь у воды, а не по дороге к врачам.

Я не хотел слушать.

− Оставь меня, − потребовал старик.

Подул сильный ветер, и я послушался, лишь сказав:

− Но ведь я принёс тебе одежду… Я думал, что мы поплывём вместе.

Старик осторожно взял меня за руку, словно умирающим был я, и твёрдо проговорил:

− Я отправляюсь один и прямо сейчас. А тебе оставаться здесь, чтобы на своей шкуре познать человека, доползти последний его путь по этой земле. Помнишь, как говорил хозяин… Человек лёгким станет, своим лёгким зонтом в воздух себя подымет, говорить не будет и будет везде. Ты должен дожить до этого, помни. А сейчас дай мне чистой воды из канистры в землянке, внутри всё пересохло.

Лёгкий электрический разряд прошёл через меня. Когда я принёс старику воды, он был уже мёртв. Его глаза смотрели в небо. Я поднял голову и увидел облако похожее на пузатый парусник. Он добродушно раздувался, пока не рассыпалось на белые лоскуты.


30

Выбирать УАЗ мы поехали втроём. Хотя Макс просил не мешать, Игорёк и я ходили за ним по пятам. В технике не смыслили ни я, ни юнга, поэтому со своими наивными комментариями лучше бы держались в стороне. Наш боцман-механик хорошо знал, что делал. В автосалоне среди новеньких машин он смотрелся, как Геркулес в вычищенной до блеска авгиевой конюшне.

Макс отвечал на вопросы менеджера, а мы с Игорьком с умным видом глазели по сторонам. Меня спросили один раз: какого цвета хотите транспорт?

− Не бывает ли жёлтого? − поинтересовался я.

Продавец с сожалеющим видом развёл руками. В разговоре с Максом он пару раз с чувством произнёс «злокозненный му» и засмеялся.

Связи и умение Макса, наши деньги, которых после смерти старика стало в два раза больше, помогли за день оформить документы. И к пяти часам вечера мы стали обладателями отличной четырёхколесной субмарины болотного цвета.

− А «злокозненный му» это кто? – спросил я, когда мы остались наедине с нашим новым железным другом.

− Раньше некоторые водилы так называли УАЗ, потому что четыреста девятая резина на шоссе гудела «м-у-у-у», − объяснил Макс, что-то прикручивая.

− Муу, − повторил я, стараясь изобразить характерное гудение.

− Между прочим, некоторые исследователи считают, что прародительницей всех цивилизаций была страна Му, − встрял Игорёк. − Теперь она на дне Индийского океана. «Му» означало «родина».

Макс покачал головой.

− Не верите? А Шлиман прочитал на древнем тибетском свитке, что звезда Баль упала туда, где сейчас только небо и море, и семь городов страны Му с золотыми вратами и прозрачными храмами исчезли в потоках воды, огня и дыма. То же написано в манускрипте майя, который нашёл Кортес.

− Ты о чем? – не понял Макс, удовлетворённо разглядывая свою работу.

− Игорёк, успокойся, − похлопал я юнгу по плечу. − Ты еще группу «Звуки Му» вспомни. Звуки родины получается.

− Ладно. Тогда можно я спереди сяду? – подумав, спросил Игорёк.

− Садись, − согласился я, прикидывая где логика.

− Ну вот, теперь я настоящий моряк в седле, − только мы тронулись, радостно похлопал по кожаному сиденью Игорёк.

− Знакомый один рассказывал, − начал Макс, выруливая на оживлённый проспект, − во времена СССР едет по Берлину наша «буханка», дребезжит и виляет, и вдруг заглохла прямо возле пивнушки ихней. А там жирные бюргеры пьют пиво и жрут колбаски, увидели они это, ну и давай потешаться над нашей «буханкой». Тут вылезает из кабины пьяный прапор, с матюгами открыл бензобак и обильно туда помочился. После этого кое-как вполз обратно и начал заводить. Немцы аж все повставали с открытыми ртами. Со второй попытки «буханка» завелась и уехала под охеревшими взглядами гансов.

− Это как? – удивился Игорёк. – Как он поехал?

− Да как-как, − усмехнулся Макс, выдерживая паузу, − бензобак переключил и поехал.

Игорёк смеялся так, что собаки, копошившиеся у мусорных баков, мимо которых проезжал наш УАЗ, долго лаяли вслед.


31

Многие великие и достойные дела забыты по причине бега времени и гибели людей. Что уж говорить о нас, не свершивших ничего. Самое великое, на что я сподобился к тридцати трём годам – купить УАЗ и собрать команду. Впрочем для меня и того было немало.

Сначала мы хотели встретиться в знакомом баре, но кондиционеры там так и не починили. Сошлись на набережной речного вокзала. Игорёк и я пришли первыми, потом явился Беря. Макс подкатил на УАЗе последним.

− Мы теперь на колёсах, − удивился Беря, впервые увидевший наше приобретение. − Чудо свершилось… У нас есть корабль. А это, я так понимаю, вся наша команда?

− В горах ждёт Лёнька Голодный.

− Понятно. Значит, курс на Алтай. А потом? Куда занесёт?

− В планах, на море. Давай пока прикинем, каково жить на колёсах. А уж потом хоть в кругосветку.

− Это можно, не сломаемся, − хохотнул Беря.

− После того, как я по частям перебрал эту машину, она не сломается до самого Владивостока, − уверенно заявил Макс.

− Я имел в виду нас, мы не сломаемся.

− Про вас не знаю.

Игорёк поднял с земли щепку, повертел руках, переломил и бросил в воду. Глядя, как сломанную щепку закручивает волной, он задумчиво произнёс:

− Помните, у Тарковского сталкер говорит, что слабость велика, а сила ничтожна. Гибкость и слабость, это свежесть бытия, а чёрствость и сила − спутники смерти. Отвердевшее никогда не победит. Я сейчас подумал, человек не может быть не гибким, пока живёт дорогой, морем, своей мечтой. И море может быть во всем, и в музыке, и в словах, и в наших мечтах. Разве не так?

− Согласен, − Беря поглаживал тёплые зелёные борта.

А я вспомнил о старике, как он неторопливо поплыл после того, как я закрыл ему веки и стащил в реку. Я попытался стряхнуть наваждение, но оно стояло перед глазами, пока на набережную не въехал повидавший жизнь «Опель».

Из окна выглядывал Весёлый. За рулём сидела его жена, а он, развалившись рядом с банкой пива, скалился, словно в кругосветное путешествие отправлялись они.

− Ну что, чуваки! − полез Весёлый обниматься, выбравшись из машины. – Вижу, вы время зря не теряли!

− Теперь время не властно над нам. Мы навечно моряки. Можешь прикоснуться к нам, и твоё тело тоже не узнает тлена.

− Что ты несёшь, бро? Продолжаешь заваривать эвкалипт, ха-ха?!

− Эвкалипт не нужен, хватает твоего веселья. А все-таки, почему ты не с нами?

− Я с вами, капитан Фома, с вами. Но я женат, и этим всё сказано.

− Я не в претензии, у тебя прекрасная жена, она похожа на русалку, – приветствуя, обнял я жену Весёлого. − Рано или поздно она утянет тебя на дно житейского моря.

Мы щурились от солнца, наблюдая за прогулочными катерами. Люди возвращались с дач, с прогулок, они не могли покинуть город надолго. Они вдохнули в него жизнь и оказались в его плену. Они были уверены, что в городе довольно сносно и спокойно, даже если всю жизнь искать питьевое золото и философский камень. А если смотреть на жизнь с цинизмом и снисходительностью, здесь всегда твоё место и время.

Но город очень быстро лишает человека гибкости. И только тот, кто не несёт на себе печать его твёрдых законов, может обрести спасительную слабость.


32

В движении зачастую столько превосходства над покоем, что хочется быть стрелой или парусом. Превосходство не в суете и не в бултыхании, а именно в движении, когда ты не часть броуновского безумия, а намагничен целью.

Наш УАЗ неспешно катил через город. Последние приготовления были приятны, и торопиться не имело смысла. Выезд назначили на следующее утро. Завершение экипировки было лучшим способом попрощаться с городом, не смотря на то, что вечера по-прежнему стояли жаркие, иссушающие до удушья.

УАЗ притормозил на светофоре. Наблюдая за людьми, идущими по привычным делам, я невольно ощущал превосходство. Когда благодушие достигло вершины, и я был готов запеть – увидел жену.

− Даша! – воскликнул я.

Она стояла лицом к лицу с нарядным мужиком, похожим на жиголо. Улыбаясь, он что-то оживлённо говорил. Потом нежно взял Дашу за руку и увлёк в кофейню. Она покорно пошла, чуть склонив голову и улыбаясь, что означало − она счастлива. Петь расхотелось, чувство значимости сменилось растерянностью.

Мы проехали через большой мост. Сверху я видел, как два катера гонялись друг за другом. Вернее белый катер шёл прямо, рассекая реку посередине, а второй, синий, кружил, заходя то слева, то справа. В воде отражалось заходящее солнце, делая реку немного кровавой.

− Остановимся здесь, − предложил Макс на набережной. − Я в магазин автозапчастей, надо купить кое-что в дорогу.

Мы пришвартовались в квартале от клуба, где выступала Валя.

− Сегодня четверг?

− Четверг, − кивнул боцман.

Условившись встретиться через полчаса, я тоже покинул борт.

В темных очках и вельветовой куртке, купленной старику, я подошёл к барной стойке и спросил коктейль.

− Какой вам? − без интереса проговорил бармен.

− Любой. Морской.

− «Чёрный шторм» или «Морской бриз»? − лениво улыбаясь, предложил бармен.

− Наливай шторм.

На сцене завершала саунд-чек рок-группа. Валя стояла среди музыкантов, держа в руках вместо привычной флейты саксофон, потёртый, видавший жизнь Weltclang перламутровой отделки и с золочёным раструбом. Обхватив инструмент, Валя смотрела вверх, словно вместо потолка перед ней распахнулись небеса. Вдруг она перевела взгляд на меня, я судорожно глотнул коктейль, расплескав на новый пиджак. Посмотрел на тёмные пятна и с деланным спокойствием под звуки саксофона двинулся обратно.

На выходе я споткнулся о порог, чуть не упав плашмя, успел упереться руками о тротуар. И вдруг понял, что прежним уже не войду сюда никогда.


33

Что из провианта брали в плавание моряки? Перечень привычных продуктов, грузившихся в трюм, нехитрый: бочки с пресной водой, мука, сухари, солонина, масло и уксус, к этому добавляли фасоль, рис и сыр. Обязательно брали и пополняли запасы лимона и чеснока против цинги и рахита, яблок от анемии. Да, насчёт выпивки. Тоннами грузили вино и ром. Хотя моряки предпочитали пить ром в чистом виде, на корабле пьянство во время плавания каралось, чаще ром служил обезболивающим и ободряющим средством. Судовой врач всегда держал его под рукой. А коктейли типа «Объятия дьявола» (ром с бренди, соком лимона и специями), валившие с ног самых крепких парней, делали по особым случаям.

Из перечисленного мы сложили в трюм нашего сверкающего новыми бортами трекатра: две канистры пресной воды, несколько головок сыра и чеснока, копчёной колбасы, рыбные консервы и сгущёнку, мешок сухарей, три кило зелёных яблок, бананы и десять литров кипрского вина в тетрапаках.

В нескольких километрах от города УАЗ пристал к обочине, команда решила выпить из термоса по стаканчику пуэра за хороший ход. Утро выдалось на редкость погожее, завораживая небом цвета безмятежной морской волны. В такое утро веришь, что в жизни невозможно разочароваться.

Макс сидел за рулём, дымил сигаретой и чему-то улыбался. Игорёк раскрутил термос и подмигнул мне:

− Знаешь предсказание Нострадамуса на этот год?

− Смеёшься? К чему оно мне? А что, что-то интересное?

− Временны все, и следа не оставят, но знатный отступит, бродяге победа.

− И что это значит?

− Ничего особого. Просто пришло время сбываться чему-то менее важному, но необходимому.

− Ну раз так, вперёд, навстречу приключениям.

− Даёшь поворот винта! Тьфу, перепутал. Даёшь полный ход! «Поворот винта» − это пытку времён инквизиции с обручем на голове, который затягивали винтом.

− Никаких обручей на голове, − засмеялся я. − Теперь только хорошее!

Беря помахал рукой проезжавшему огромному, как танкер, автобусу с молодыми спортсменками на борту:

− Девчонки! У нас одна дорога! Мы в одной лодке! Я люблю вас!