# Всё зеленое

Ида Мартин

Вита думала, что умрет от любви. Но не умерла.
Тоня не хотела думать о любви, но ей пришлось.
Никита ищет любовь, а Зоя от неё бежит.
Всё очень запуталось и усложнилось, когда до конца лета осталась всего пара беззаботных недель, а попасть в «самое счастливое место на Земле» всем нужно немедленно.
На этом пути к счастью, каждому из них предстоит открыть для себя любовь с новой стороны, определиться с чувствами и выбором, а также преодолеть массу непредвиденных препятствий.

© Ида Мартин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Ида Мартин – писатель, копирайтер, журналист. Автор романов «Дети Шини», «То, что делает меня», «Время. Ветер. Вода», «Твой последний шазам», лауреат премии «Рукопись года».

http://vk.com/detishiny

* * *

> Эта страница зеленого цвета,
> Значит, на ней постоянное лето.
> Если бы здесь уместиться я мог,
> Я бы на этой странице прилег.

> C. Маршак


## Глава 1. Тоня

Мы шли по узкому загородному шоссе. Я, Кролик и Волк. Было раннее утро. На первый рейсовый автобус мы опоздали, а ждать следующего предстояло два часа. Проносящиеся мимо машины порой приветственно сигналили, однако подбирать троицу ненормальных никто не торопился.

Кролик крепко держал меня за левую руку, Волк за правую, и стоило им услышать звук приближающейся машины, как они растягивали меня поперек дороги, будто заградительную ленту. А когда машина подъезжала ближе, дружно шарахались в сторону.

Я не сопротивлялась. Было смешно.

Солнце еще не прогрело воздух, но от асфальта поднималось приятное вчерашнее тепло, и, несмотря на тяжелую бессонную ночь, я чувствовала себя на удивление бодро.

До железнодорожной станции оставалось еще километра три, только возвращаться в Москву я не торопилась. Я вообще никуда не торопилась. Хоть весь день так шагай. Главное, что мы просто свалили из этой деревни. Живые, непобежденные и привязанные друг к другу сильнее, чем когда-либо прежде. С Кроликом, разумеется. Волку же просто было с нами по пути.

– Жаль, яблок не набрали, – приглушенно сказал Волк. – По правде говоря, я так и не понял, из-за чего весь этот кипеж. Вчера все тихо и мирно было. А сегодня прям паника.

– Просто. Не хотел там оставаться, – Кролик по-детски беззаботно покачал сцепленными в замок руками. – И больше никогда туда не вернусь.

– Никогда-никогда? – недоверчиво спросил Волк и принялся нарочно размахивать нашими с ним руками в другую сторону. – Совсем-совсем?

– Надеюсь, – неопределенно ответил Кролик. – Я отдал Миле дом. И если бы еще хоть немного там пробыл, то обязательно пожалел бы.

– Ого! – удивился Волк.

– Поэтому и не брал ничего оттуда, чтобы не вспоминать. В карете прошлого далеко не уедешь.

– Но кое-что ты все же взял, – Волк повернул в его сторону морду: – Я видел.

Кролик тоже посмотрел на него.

– Хорошо. Молчу, – пожал плечами Волк. – Я же не знал, что это секрет.

Я насторожилась:

– Что ты взял?

Кролик выпустил мою руку и поправил лямку рюкзака:

– Ничего особенного. Бесполезное старье.

– Так, – я пихнула его в бок: – Говори быстро!

– Давай потом?

Быстро схватившись за рюкзак, я потянула его на себя. Вещей в нем особо не было, но зато явно прощупывалось что-то узкое, твердое и тяжелое.

– Это что?

Сквозь белые кроличьи резиновые уши просвечивалось солнце, и от этого казалось, что они светятся. Послышался тяжелый вздох. Кролик опустил рюкзак на землю, растянул завязки и вытащил оттуда завернутый в черную толстовку предмет. Обхватил его ладонями и стянул ткань вниз.

Сначала моим глазам предстала перемотанная синей изолентой деревянная рукоятка, а за ней – черный короткий металлический ствол.

– Дедов обрез, – беспечным тоном пояснил Кролик.

– Ты же сам клялся, что ничего забирать не будешь.

– Это не воспоминание. Это просто полезная вещь. Где я еще такое найду?

– С ума сошел? Чтобы носить оружие, нужно разрешение.

– Это статья, – подтвердил Волк, протягивая руку к обрезу, но Кролик, быстро схватив рюкзак, отошел в сторону:

– Мне ничего не будет. У меня справка из психдиспансера.

– Зашибись, – Волк громко хохотнул: – Псих с обрезом.

Белые цифры 88 на его синей, напоминающей футбольную форму футболке тоже светились на солнце.

– Зачем он тебе? – спросила я.

– Затем, что даже у меня терпение не бесконечное.

– Кость, ну хватит. Разгуливать по Москве с этой штукой – полная дичь.

Я сняла с него маску, и, пока приглаживала светлую, отросшую до самого носа челку, Волк изловчился и выхватил обрез из рюкзака. Затем тоже снял маску.

– Он хоть стреляет?

– Еще как стреляет, – Амелин попытался отнять ствол, но Лёха быстро отскочил, уронил маску, но не поднял, а рванул в сторону, и они стали гоняться друг за другом.

Зигзагами. От обочины к обочине.

– Совсем сдурели? – закричала я. – А если он выстрелит?!

В утренней тишине мой взволнованный голос прозвучал чересчур громко.

– Не выстрелит, – Амелин наконец отобрал обрез. – Он не заряжен.

– А-ха-ха, – закатился Лёха. – Представляю, к тебе такие хулиганы подходят, а ты им: «Ща, пацаны, пять сек, пушку только заряжу».

– Не. Я их прикладом накрою.

– Ага, – поддакнула я. – А потом справкой из психдиспансера добьешь.

Через час мы с небольшими остановками все же добрались до станции и сели в электричку. К счастью, людей в ней было немного, поэтому продолжение игры в Кролика и Волка выглядело не так позорно.

Все началось с того, что Лёха пристроился к сидевшей напротив нас курносой коротко стриженной девушке и предложил «сфотографироваться с волком недорого».

Девушка смутилась. Лёха заверил, что, если фотка ей не понравится, он вернет половину стоимости. Передал мне телефон, обнял ее и велел снимать.

Девушка покраснела, но, не решаясь пересесть, стала неловко подыгрывать ему. К ним присоединился Кролик, и я какое-то время фотографировала их в разных дурацких видах и позах.

А потом нас увидел проходивший мимо мальчик лет шести и, уцепившись за маму, принялся канючить: «Хочу сфотографироваться с зайчиком». Это громкое, разносящееся на весь вагон нытье длилось минут пять, пока его мама все же не подошла к нам:

– Можно он с вами сфотографируется?

– Можно, – ответила я.

– Это за деньги?

– Нет. Кролик бесплатный, а с Волком сами договаривайтесь.

– Для детей я тоже бесплатный, – с укором произнес Волк.

– Привет, – Кролик протянул ребенку руку: – Ты кто?

– Я Слава.

– А я Кролик.

– А почему не зайчик?

– Потому что зайчики дикие и живут в лесу, а кролики домашние и ручные.

– У тебя есть хозяин? – удивился Слава.

– У меня есть хозяйка, – Кролик кивнул на меня.

– Правда? – ахнул мальчик. – Он ваш?

– Мой.

– А Волк тоже ваш?

– Нет, Волк приблудный.

– Чего это я приблудный? – возмутился Волк. – Я же дикий! Где вы видели ручного Волка?

Кролик усадил Славу к себе на колени, но, вместо того чтобы смотреть в камеру, мальчик попытался ткнуть ему пальцем в глаз. Амелин вовремя отдернулся.

– Ты правда Кролик?

– Конечно.

– Любишь морковку?

– Я люблю яблоки.

– Мам, дай яблоко, – потребовал Слава.

Женщина полезла в сумку.

– Я сейчас не голодный, – признался Кролик.

– Мам, дай яблоко!

– Ты же слышал, Кролик сказал, что он не хочет кушать.

– Дай яблоко… – Мальчик оказался упертый.

Мама со вздохом протянула ему яблоко.

– На. Ешь, – Слава ткнул его в маску: – Я хочу посмотреть.

– Давай мне, – предложил Волк. – Я съем.

– Нет, – отрезал мальчик. – Волки яблоки не едят.

И с еще большей силой стал пихать яблоко в резиновую кроличью морду:

– Ешь!

Осторожно заведя руку ему за спину, Кролик принялся щекотать мальчишку и, пока тот, извиваясь, визгливо хохотал, второй рукой аккуратно забрал яблоко и передал мне.

Перестав дергаться, Славик тут же заметил пропажу:

– А где яблоко?

– Я его съел.

– Как съел?

– Ну ты же хотел, чтобы я его съел?

Мальчик схватил его руку, Кролик показал пустую ладонь, но настырный ребенок полез проверять и вторую руку.

– А ты какие-нибудь стихи про кроликов знаешь? – спросил Амелин.

– Зайку бросила хозяйка… – подсказала мама.

– Под дождем остался зайка… – продолжил мальчик.

Женщина взглянула в окно, воскликнула:

– Боже мой, Слава, наша станция, – подхватила сына под мышки и утащила на выход, а яблоко осталось у меня.

Только они скрылись, как с соседних кресел к нам перебралась расфуфыренная женщина лет тридцати и тихим, заговорщицким голосом произнесла:

– Ребят, а можно я тоже вас пофотографирую? Мне в Фейсбук пост писать нужно, а в голове ни одной мысли. А так ваши фотографии размещу и подпишу, что в электричках весело ездить. Только сядьте рядом.

– Сто рублей, – нагло заявил Лёха.

Она согласилась.

Я собиралась пересесть, чтобы не портить им кадр. Но женщина попросила остаться. Потому что из-за красных волос я похожа на Красную Шапочку и очень гармонично смотрюсь рядом с Волком.

Над Красной Шапочкой Лёха так долго угорал, что привлек внимание всего вагона.

Возле нас нарисовались три малолетние девчонки в коротких юбках с ярко накрашенными губами. Одна из них прямиком плюхнулась Кролику на коленки, а вторая приткнулась к Волку.

– Можешь отойти? – довольно невежливо сказала мне третья, собираясь фотографировать подруг.

Однако ответить я ничего не успела.

Дико взвыв и прорычав «Вам сколько лет?», Волк принялся судорожно отпихивать девчонок от себя, точно заразу:

– Идите на фиг. Отвалите.

Девчонки сначала возмутились, почему ребенку можно, а им нет, но потом стали хихикать и еще больше насели на Лёху.

В итоге одна дотянулась до ушей Волка и сорвала маску.

Перед ними предстал взмокший, разрумянившийся и симпатичный, как никогда, Лёха. Синие глаза сияли. Щеки пылали. Длинный зарубцевавшийся шрам на левой щеке покраснел и придавал его смазливой физиономии оттенок брутальности.

Девчонки оторопели и смутились. Вредное, хулиганское выражение на их лицах сменилось кокетливыми улыбочками.

– Отдай, – Лёха протянул руку.

Девчонка с маской в руке оживилась и попятилась:

– Это ты свой шрам под ней прячешь?

– Это чтобы ты не ослепла от моей красоты. Быстро отдала!

– Не-а.

Лёха рывком привстал. Девчонки шарахнулись назад, и та, что с маской, перекинула ее своей подруге.

– Вы че, оборзели?

Лёха вскочил и кинулся за ними по проходу. Послышался радостный визг и шум.

Мы с Кроликом поднялись посмотреть. Народ в вагоне со смехом наблюдал за происходящим.

Одна из бывших Лёхиных подружек от обиды написала на него заявление в полицию, обвинив в домогательстве, и, хотя потом очень быстро заявление это забрала, потому что оно было липовое, Лёху все равно долго песочили, угрожали статьей и запретили приближаться к несовершеннолетним девушкам в принципе.

Он загнал одну из них на сиденье, навис и уже собирался отнять маску, как вдруг, резко отшатнувшись, крикнул нам:

– Заберите у нее маску. Мне нельзя, а то посадят.

– Давай я, – отозвался Амелин так, словно, кроме нас, вокруг никого не было. – У меня справка из психдиспансера, мне ничего не будет.

В вагоне повисла тишина. Смех прекратился. Опасаясь, что Амелин подойдет к ней, девчонка сама протянула Лёхе маску.

Больше до Москвы нас никто не беспокоил.

Пока мы шли до электрички, пока ехали на ней, мне казалось, что самое главное – вернуться домой, и тогда все будет хорошо. Но уже в метро, в битком набитом вагоне на Кольцевой, я вдруг осознала, что после трех недель, проведенных вместе в деревне, после всего, что там произошло, пара районов между нами теперь превратятся в огромное расстояние.

– Ты чего? – Амелин заглянул в лицо. – Тебе больно? На ногу кто-то наступил?

Он поискал глазами возможного обидчика.

Мои руки за его спиной еще крепче сжались в замок.

– Давай зайдем, где-нибудь поедим?

– А как же спать?

– Может, не будем спать?

– Как, вообще?

– Ну, пока что.

– А что будем делать?

– Погуляем.

– После бессонной ночи, пяти километров пехом и электрички? Да и мышцы болят, – он распрямил плечи, потягиваясь: – Особенно под ребрами.

– Может, тебе к врачу?

– Да нет. Два-три дня отлежусь, и все. Это же просто растяжение.

– А поехали сразу к тебе?

– У меня там соседи. Забыла?

– Они соседи по квартире, а не по комнате.

– Думаешь, Артём стучится? Это же его квартира. Я там просто сплю. Я тебе говорил.

Но я знала, что Артём уехал и в квартире никого нет.

– Все ясно.

– Можешь прямо сказать, что тебя беспокоит?

Такой серьезный, участливый взгляд черных, как бездонный колодец, глаз.

Когда не требовалось, Амелин понимал все без слов, а теперь тупил, как умственно отсталый.

– Ничего.

– Хорошо. А то мне показалось, что ты расстроена.

На нашей ветке я так крепко заснула, что, когда он меня разбудил и вывел из вагона, долго не могла сообразить, что происходит и как мы там оказались. Ушла, даже с Лёхой не попрощалась.

– Мы хотели поесть, – вспомнила я уже возле своего дома.

– Ты на ногах еле держишься.

– Почему ты за меня это решил?

– Потому что ты спала.

– Все, пока, – я отобрала у него свой рюкзак. – Спасибо, что проводил, несмотря на дикую боль от растяжения. Давай. Увидимся как-нибудь.

– Тоня, ты мне точно не хочешь ничего сказать?

– Что сказать?

– Почему ты злишься, и что тебя беспокоит.

– Знаешь, Амелин, я так устала о чем-то беспокоиться, что уже ничего не хочу.

– Просто скажи как есть. Прямо.

Он вопросительно ждал.

– Раз уж мы договорились говорить все честно и ничего не скрывать, то сейчас самое время.

– Не понимаю, о чем ты.

Теперь это был вопрос принципа. Если для него не важно было оставаться вместе, то и я навязываться не собиралась.

– Точно?

Я прикусила губу.

– Тогда я пошел.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

Вот что за человек? Совершенно очевидно, что он все понял, но, когда убедился, что и я поняла, что он понял, просто развернулся и спокойно пошел в сторону метро.

На нем была черно-белая полосатая футболка с длинными рукавами и серые линялые джинсы, которые нужно было выбросить сто лет назад, но Амелин лишь любовно порезал их на коленках, превратив в дизайнерский хенд-мейд.

Я дождалась, пока он завернул за угол дома, а потом побежала догонять:

– Ладно. Скажу. – Я ухватила его за рукав. – Мне просто не хотелось расходиться так быстро. Вот и все. Ничего такого, – выдала я на сбивающемся дыхании.

– А почему тебе не хотелось расходиться?

У него еще хватало наглости улыбаться.

– Все. Собрался спать – иди. Не хочу тебя держать.

– Мне кажется или ты не совсем это собиралась сказать? Ты ведь собиралась сказать, что хочешь меня держать? Что ты очень хочешь меня держать. И что не выдержишь без меня и часа? Что готова сама лечить мое растяжение. И тебе нет никакого дела до моих соседей, а спать можно завалиться где угодно, лишь бы не прощаться прямо сейчас. Правда? Ты это хотела сказать?

– Что-то типа того.

– Ну, слава богу, – он с облегчением вздохнул и сгреб меня в охапку. – Как хорошо, что мы решили всё друг другу говорить. Я знаешь как испугался, что ты этого не скажешь? Всю дорогу про это думал. Ведь я же мог тебе надоесть.

– Ты мне не надоел.

– Тогда давай ты пойдешь домой, поспишь, а я пока смотаюсь в одно место, вернусь за тобой, и мы отправимся к Артёму?

– В какое еще место?

– Да так, – он поморщился. – Оплату за квартиру забрать.

Ту квартиру, где они раньше жили, его мать – Мила – уговорила бабушку сдавать. Об этом Амелин узнал лишь за день до появления новых жильцов. Мила сказала, что он может снимать комнату в Москве или, что еще выгоднее, переселиться в деревню к бабушке.

Так что Костику пришлось срочно искать себе какое-то жилье. Он собирался перекантоваться у Артёма всего несколько дней, но тот сам настоял, чтобы он остался. Теперь же, после смерти бабушки, Амелин мог вернуться в оставшуюся ему квартиру, но пока что плата за аренду была единственными деньгами, на которые он мог жить.

– Я поеду с тобой.

– Не нужно. Ты устала и хочешь спать.

– Уже не хочу.

– Это опять на метро.

– Ничего страшного.

– Это одни Милины знакомые.

– Ну и что? Что в них такого?

– В общем, было бы лучше, если бы ты осталась.

– Почему? Что с этими знакомыми не так?

Он помялся, вздохнул и, сообразив, что теперь я уже от него не отстану, согласился.

Мы пошли обратно к метро.

Я все ждала, что он пояснит что-то насчет этих загадочных знакомых, но, проходя мимо автобусной остановки, он вдруг притормозил:

– Смотри.

На остановке под стеклянным козырьком навеса, подтянув под себя ноги и закрывшись локтями, сидел кто-то маленький, сжавшийся и дрожащий.

Вначале я подумала, что это девушка, но, когда мы подошли, стало ясно, что мальчишка.

– Ты чего? – Амелин осторожно потрогал его за плечо.

– Ничего, – мальчишка шмыгнул носом.

– А чего ревешь?

– Я не реву.

– Н-да, конечно, – согласился Амелин совершенно серьезно. – Тебя кто-то обидел?

– Или, может, ты потерялся? – предположила я.

– Я тут всю жизнь живу. Вон там… – Мальчишка махнул рукой.

– Тогда иди домой, – сказал Костик. – Менты увидят – к себе увезут, а мать твою оштрафуют.

– Не хочу домой. Лучше пусть у меня вообще дома не будет, – голос мальчика дрогнул, едва сдерживая рыдания.

Амелин присел рядом с ним на корточки:

– Что случилось?

Мальчик покосился на него и вдруг разрыдался, пряча лицо в ладонях:

– Я не хочу. Не хочу. Не хочу.

Мы переглянулись.

– Тебя дома обижают? – спросила я.

Он утерся рукавом, но ничего не ответил.

Амелин сунулся в рюкзак, достал оттуда маску и, надев ее, подсел к нему:

– Здоров, – протянул руку. – Я Кролик. А ты кто?

– Никто, – буркнул мальчик.

Кролик притворно отшатнулся и потрогал его пальцем:

– А кто тогда с нами разговаривает?

– Я не маленький, – фыркнул мальчишка. – Я случайно заплакал.

Я достала оставшееся с электрички яблоко и протянула ему:

– Хочешь?

Он кивнул и взял яблоко.

– Стой, – Кролик придержал его за локоть. – Ты что, не знаешь, что яблоки у женщин брать нельзя? А еще говоришь, что не маленький.

– Почему? – Мальчик подозрительно покосился на меня.

– Потому что они делают тебя слабым и глупым, а потом подчиняют себе. Это темная магия.

– Не болтай ерунды! – Я строго посмотрела на него. – Нормальное яблоко.

– Я знаю, что нельзя разговаривать с незнакомыми людьми, а про яблоки ничего не знаю.

– Вот и ешь спокойно, – погладив его по плечу, я тайком показала Амелину кулак.

– Один раз у меня тоже такое было, – Кролик доверительно приблизился к мальчику. – Я ушел из дома и решил, что больше никогда туда не вернусь. Поехал на вокзал, сел и стал ждать, что меня кто-нибудь заберет. Нет, не Питер Пэн и не Мэри Поппинс. Я был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что чудес не бывает. А если и плакал, то не специально.

Амелин стянул маску:

– Сначала я надеялся, что это будет одинокая пожилая женщина. Тихая и заботливая. Она попросит помочь ей с багажом, а когда дотащу ее чемоданы до дома, напоит меня травяным отваром, от которого я усну и превращусь в белку или кролика и стану жить у нее в слепом безвременье вместе с другими такими же мальчиками.

Потом хотел, чтобы меня забрала молодая прекрасная вампирша, но не съела, а сделала чудесным бессмертным ребенком. После решил познакомиться с каким-нибудь Ловким Плутом и стать профессиональным карманником, членом банды разбойников. Но никого подходящего не встретил, хотя был согласен и на маньяка, и на торговца людьми. Даже на Пеннивайза[1].

Широко распахнув глаза, мальчик заслушался. Амелин умел рассказывать эти байки чересчур достоверно.

– Мне было все равно куда, главное, подальше. Хотел уйти с продавцом смеха или обменять молодость на еду и крышу над головой. Но я был тем, которого даже забирать никто не хотел… Никем. Жалким пустым местом. Впрочем… Два раза меня все же забрали, – он выдержал театральную паузу. – В полицию. Один раз увезли, проверили по базе, что не в розыске, и выставили на улицу, а второй – обвинили в краже, побили и вернули туда, откуда я так хотел свалить. Но самое лучшее знаешь что? Попасть в больницу. Там хорошо. Лежи себе и лежи. Хочешь – просто в потолок смотри, хочешь – стихи читай… И обед всегда по расписанию. Суп, пюре и компот.

– Какие еще стихи? – Мальчик, казалось, был зачарован.

– Да любые. Какие нравятся. Блока или Уитмена.

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.[2]

– А давай вы меня заберете? – неожиданно попросил мальчик.

– А давай, – все еще находясь под воздействием собственных слов, Амелин протянул ему ладонь.

– Хватит, – я решительно шлепнула его по раскрытой руке: – Прекрати морочить ребенку голову. – Тебя родители обижают? – спросила я мальчика прямо.

– Отчим – тварь, а мать всегда за него. Бьет ни за что. Орет, кричит, оскорбляет, что я, типа, щенок и ничего в жизни не добьюсь.

– Хочешь, мы сходим с тобой в полицию? – предложила я. – И ты все там расскажешь?

Амелин неодобрительно покосился на меня.

– Нет! Вы что! – громко воскликнул мальчик. – Только не в полицию. Отчим сам полицейский. Он там всех знает.

– У меня отчима не было, но после того, как соседи полицию вызывали, всегда бывало хуже, – сказал Амелин.

– Это точно. У нас соседи тоже вызывали, пока не узнали, что Леня мент.

– Идем с нами, – Костик поднялся. – Я тебя научу, как не плакать.

– Правда? – Мальчик обрадовался. – А вы вампиры или маньяки?

– Мы оборотни, – Амелин помахал маской. – Хочешь примкнуть к нашей стае?

Пришлось оттащить его в сторону силой.

– Зачем ты это говоришь?! Зачем обнадеживаешь? Мы же не можем взять его с собой.

– Почему не можем? – Костик захлопал глазами. – Честное слово, я всю жизнь мечтал, чтобы меня кто-нибудь забрал… Но никто не хотел…

– А знаешь почему? Потому что нельзя просто так детей забирать с улицы!

– Никто не хотел, потому что люди равнодушные и злые. Пока не появилась ты. – Теплая, обезоруживающая улыбка должна была заставить меня смягчиться, но у него ничего не вышло.

– Ты понятия не имеешь, кто он такой и что на самом деле с ним случилось. Может, он специально тут сидит, чтобы втираться в доверие к жалостливым прохожим.

– Зачем? – искренне удивился Амелин.

– Чтобы развести как-нибудь и кинуть потом.

– На что кинуть?

– Не знаю! На деньги… Вот приводишь ты его к себе, а потом он тебя или обкрадывает, или шантажирует.

– Чем шантажирует?

– Чем угодно. Скажет, что ты домогался до него, и все… Ты попал. Сейчас знаешь какие дети?

– Тоня, – Амелин взял меня за руку, – это просто несчастный одинокий мальчик, которому очень плохо. Поверь, я точно знаю.

– Оставь ему свой номер. Пусть звонит в случае чего. У тебя же есть какая-то знакомая из службы опеки.

– Это так не работает.

– Вот именно. Мы ничего не знаем ни про него, ни про его семью. Может, он все наврал и его никто и пальцем не тронул, а он сам ударился или с другими мальчишками подрался и теперь просто сидит и сочиняет все. А дома его ждут нормальные мама, папа и бабушка.

– Какая же ты подозрительная! И недоверчивая. Это всего лишь мальчик.

Я решительно освободила руку и вернулась к парнишке.

– Вы передумали меня брать?

– Я и не собиралась.

Зачем-то вернув мне яблоко, он бросил в сторону Амелина молящий взгляд:

– А Костя?

– Запиши его телефон и, если прямо совсем плохо будет – звони. Ну или пиши. Только не ввязывайся ни во что и ни с кем не ходи!

Продиктовав мальчику номер и спешно подхватив Амелина, я потянула его к метро.

– У тебя такое лицо, как будто тебе родители игрушку не купили.

– Мне родители ничего не покупали. У меня и родителей толком не было. Только это не игрушки, Тоня, – это чья-то жизнь. И самое страшное в ней знаешь что? Вовсе не побег. Самое страшное – безысходность. Когда понимаешь, что никуда ты не убежишь. И что так будет всегда, а ждать, пока вырастешь, уже нет никаких сил.

Больше за всю дорогу он не проронил ни слова.

## Глава 2. Никита

Говорят, что у любой истории есть свое начало и конец. Какое-то определенное событие, за которым следует череда перипетий, составляющих эту историю, а за ними финал.

Но я считаю, что это все ерунда. Нет никакого определенного начала.

История сбитого на перекрестке пешехода может тянуться с самого его рождения и рассказывать о том, что привело его на эту дорогу, а может начаться за пару минут до появления всех участников столкновения.

То же самое с финалом: ничто и никогда не заканчивается полностью. Пешеход погибает, но жизнь-то продолжается.

Начало и конец – всего лишь две точки на бесконечной прямой, между которыми находится единственная и самая главная точка. Точка невозврата.

Нашей точкой невозврата стал разрушенный корпус. Он связал всех. И тех, кто был рядом в момент его обрушения, и тех, кто даже не догадывался о его существовании и не подозревал, как сильно изменится их ближайшее будущее из-за всего, что случилось у нас.

По правде говоря, то, что произошло с корпусом, стало весьма поучительным итогом наших общих косяков. Ничего особенного, но от свободы, возраста, любви и жары мы все понемногу сходили с ума.

Глупо, конечно, и никто бы в этом не признался, но каждый из нас чего-то ждал. Чего-то особенного и необъяснимого. Какого-то неведомого волшебства, в которое, разумеется, уже никто не верил и, тем не менее, не мог не поддаться атмосфере волнительного ожидания. Томительное предвкушение бродило по венам, затуманивало голову, лихорадило и накатывало со всех сторон радужными надеждами, чувственными снами и необъятными возможностями.

Никто ни о чем не говорил и не смог бы объяснить словами – это просто было, и все. Как сияние зеленого летнего утра или вечерний запах костра.

Все случилось именно поэтому. Потому что каждый из нас пытался ухватить это несуществующее волшебство, присвоить себе и никогда не отпускать.

Реконструкцию старого детского лагеря проводили поэтапно. Вот уже несколько сезонов подряд. Одну его половину успели перестроить, привести в порядок и даже заселить туда детей, а на второй все еще велись строительные работы, и мы должны были просто разгребать строительный мусор, остававшийся после сноса старых кирпичных корпусов. Обычная летняя подработка для студентов или гастарбайтеров. И мы с ребятами – Тифоном, Максом, Артёмом и моим сводным братом Дятлом – вполне неплохо с ней справлялись. Не без напрягов, разумеется, но хорошего все же было больше.

Трифонов, а для своих – Тифон, мой бывший одноклассник с репутацией «плохого парня» и «дурной компании», гроза местной гопоты и головная боль школы, поехал в лагерь, чтобы заработать, а я – ради общения и тусовки. Я считал его самым сильным, надежным и справедливым человеком в мире и отправился бы с ним куда угодно.

Артём с Максом были старше нас, самостоятельнее и взрослее. Они жили в собственной квартире, имели свои деньги, и никто из родителей над ними не стоял.

Оба сироты. Только Артём – богатенький наследник, а Макс успел побывать в детдоме. Но дружили они с самого детства и понимали друг друга с полуслова.

Я слышал, что Артём якобы вундеркинд и ребенком его даже показывали по телику, в каких-то передачах про классическую музыку, где он играл на виолончели. Не знаю, как с виолончелью, но с внешностью и понтами у него точно все было в порядке. На предплечье две татухи в виде черных огибающих всю руку параллельных полос, в ушах тоннели, в нижней губе шарик пирсинга. И одевался он с явным закосом под неформалов, но всегда подчеркнуто дорого.

Тифон уважал его за смелость и энтузиазм, а мне в нем нравились дерзкий, немного циничный эпатаж и веселое самодурство. Я искренне мечтал походить на Тифона, но Артём был из тех людей, которые помимо воли вызывают легкую зависть.

И все же с Максом мы сошлись быстрее и лучше. Макс ни на что не претендовал, держался скромно и молчаливо. С первого взгляда он производил впечатление милого, безобидного, немного закомплексованного паренька, но на деле был еще той оторвой. Именно с ним мы совершили набег на кукурузное поле, забрались к страшным местным фермерам, ввязались в драку на овощном рынке и были совращены женщинами легкого поведения из шашлычной.

Дятел же увязался с нами в лагерь в последнюю минуту, воспользовавшись тем, что Лёха поехать не смог.[3] Иначе я бы никогда не взял его с собой. Мой сводный брат совершенно не подходил для той компании, что подобралась.

Ванечка, которому исполнилось восемнадцать еще в мае, оставался полнейшим наивом, не смеющим без бабушкиного одобрения и шагу ступить. И то, что она впервые отпустила его куда-то без присмотра, стало настоящим прорывом на пути дятловского взросления.

Однако Ваня хоть и был ребенком, но ребенком очень деятельным, часто даже чересчур. И мне ужасно не хотелось, чтобы освоение Дятлом «большого мира» протекало рядом со мной и моими друзьями. Но выбирать не приходилось.

Разрушить подготовленное к сносу здание мы собирались давно. Экскаваторщик никак не приезжал, и работа у нас встала. Макс раздобыл у сторожа ключ от экскаватора, и мы планировали собственноручно разгромить кирпичный корпус.

Каждый мечтал поорудовать ковшом. Вот только Дятел занялся этим в одиночку, втихаря, никого не предупредив. Рано утром, пока многие еще спали, он забрался в кабину экскаватора с прекрасным и самым чистым намерением – доказать всем, что он «молодец».

Только сбыться этому оказалось не суждено.

Артём со своей девушкой Витой приехали в лагерь среди ночи. Бушевала страшная гроза, и по пути к нашему домику их накрыло ливнем. Забежав в первое попавшееся здание, они заночевали там. А наутро Артём, благополучно оставив Виту спать, отправился за кофе. Когда же он вернулся, Дятел уже вовсю громил корпус.

Недолго думая, Артём кинулся спасать подругу, влетел на первый этаж, и в ту же минуту кирпичная стена дома обрушилась прямо на него.

Уже потом я долго думал, смог бы я вот так рискнуть из-за девчонки? Пожертвовать собой, если бы очень сильно любил ее? Бросился бы спасать или нет? Но так ничего и не надумал.

Самый треш заключался в том, что на самом деле Виты в корпусе не было.

Потому что, прежде чем начать разносить все к чертовой матери, беспечный, но сердобольный Дятел прошелся по всем этажам, выгоняя обитавших там кошек, и обнаружил ее.

Умирать, наверное, в любом возрасте страшно, но, когда ты еще не задумывался по-настоящему о смерти и не готовился к ней, когда все еще надеешься, что она приходит к тебе в образе глумливого праттчетовского жнеца с косой, все не так драматично и жутко.

К тому же, если бы Артёма завалило насмерть, то он и испугаться бы не успел. Но в том-то и дело, что его не завалило – даже не прибило. С ним вообще ничего не произошло.

Когда межэтажное перекрытие начало падать, его откинуло к толстой декоративной стене из разноцветных стеклянных блоков. Ее конструкция оказалась настолько прочной, что рухнувшая сверху плита одним концом удержалась на ней, создав над Артёмом некое подобие крыши.

Треугольник жизни – как потом назвал это Дятел. Он еще много чего возбужденно и нервно рассказывал об этом явлении, но я ничего не запомнил. Как чудо ни назови, оно и в Африке чудо, и никакие научные теории этого не изменят.

Как только все случилось, мы с Трифоновым, находясь в каком-то потрясенном, беспамятном состоянии, кинулись разбирать завал.

Дятел тоже пытался помогать, но его трясло, и я, испугавшись эпилептического припадка на нервной почве, отвел сводного братца в сторону и приказал сидеть тихо.

Тогда же прибежала Саша – дочка врачихи из действующего лагеря, с которой у нас намечалась любовь, и сказала, что девушка Артёма на крыше спорткомплекса свалилась в обморок. Я послал Сашу за мамой, а сам поднялся на крышу и с перепугу не заметил, как снял Виту и перенес на траву.

Но только уложил, примчался ошалевший от известия Макс и, не раздумывая, набросился с кулаками на Дятла.

Трифонов вступился за него, и у них с Максом вышла грозящая перейти в драку потасовка.

Истерику Макса можно было понять: если бы моего лучшего друга вот так засыпало, я бы психовал не меньше. Но Тифон тоже был на взводе, а избиение Дятла не могло уже ничего изменить. Сгоряча Макс начал махаться с Тифоном по серьезке и, не вмешайся Зоя, точно схлопотал бы как следует.

Зоя, еще не разобравшись в чем дело, накричала на Тифона, он сорвался на нее, Дятел расплакался, Макс всех обматерил, а я просто стоял и фигел.

До тех пор пока не подоспела Сашина мама, на площадке царили невообразимый ор и неразбериха. Она наехала на всех сразу и отправила «разгребать руины», а сама вызвала скорую.

Если бы год назад мне рассказали, что приключится со мной в самое ближайшее время, я бы ни за что не поверил. Ведь я совсем не тот человек, который повсюду ищет приключения на свою голову. Я довольно спокойный и уравновешенный. Меня вполне устраивает понятность и предсказуемость завтрашнего дня.

Я люблю встречать по утрам по дороге в школу нашу почтальоншу, люблю, что ужин ровно в восемь, что по пятницам Аллочка покупает на всех пирожные, что Дятел чистит зубы после завтрака, а я сразу как только встал.

Я люблю ходить в один и тот же магазин и сидеть в проверенных группах ВК. Часто пересматривать понравившиеся фильмы и заказывать в кафе привычную еду. Каждая моя новая вещь обязательно чем-то похожа на старую, я всегда выбираю испытанные маршруты и терпеть не могу каверы. А еще я сильно привязываюсь к людям и жду от них того же.

Саша пришла ко мне в домик, когда я запихивал грязные вещи в рюкзак.

Мы возвращались в Москву. Что, в общем-то, было неудивительно.

Перепугавшись ответственности, обычно тихий и ненавязчивый сторож Борис в ультимативной форме велел нам немедленно выкатываться из лагеря. Тифон пытался с ним спорить, но безрезультатно. Борис по-честному расплатился с нами за отработанные недели и твердо потребовал, чтобы все свалили.

– Там Артём с Витой уезжают, – сказала Саша, неслышно подкравшись сзади. – Пойдешь провожать?

Я обернулся, и она со смешной непосредственностью тут же чмокнула меня в губы.

Саша приглянулась мне сразу, но отчего-то я считал, что ей нравится Тифон, и не рассчитывал на взаимность. Скорей всего так получилось из-за Зои.

Зоя любила Тифона, а я любил Зою. Не хотел любить, мучился, но все равно никак не мог избавиться от навязчивых мыслей о ней. А как встретил Сашу, вдруг подумал, что должен уже полюбить кого-то другого. Кого-то реального и доступного, с кем у меня будет все хорошо. Просто, понятно и благополучно. И Саша вполне подходила на эту роль.

Ей было пятнадцать, мы казались ей взрослыми и крутыми, поэтому держалась она сдержанно, но вместе с тем дерзко и заинтересованно. Приходила к нам на стройплощадку и смущала всех своим присутствием. Меня, во всяком случае, точно.

Из всех девчонок, с которыми мы познакомились в этом лагере, она единственная понравилась мне. А из-за бродящего «ожидания волшебства» я был весь взвинчен гормонами и скопившимися чувствами.

Так вот, я не сомневался, что Саша положила на Тифона глаз, и сильно разозлился. Конечно, никакой вины Трифонова в этом не было, но в какой-то момент эпичность его фигуры в моей личной жизни стала зашкаливать, так что я не выдержал и сорвался на них обоих. Тогда-то Саша и раскрылась, что ходит не к нему, а ко мне, но случилось это довольно не вовремя. К нам как раз приехала Зоя, и все мои старые загоны болезненно всколыхнулись, отодвинув Сашу на второй план.

– Я просила маму уговорить Бориса оставить вас, но она не захотела. Сказала, что если я желаю вам добра, то лучше отпустить, пока все еще живы.

– Спасибо.

– Но я не хочу, чтобы ты уезжал, – она прижалась ко мне, и убранные в высокий хвост волосы защекотали нос. – А давай ты еще пару денечков тут побудешь? Тайком. Здесь столько мест, где можно спрятаться.

– Извини. Не могу. Никак. Нам с Ваней нужно вместе домой вернуться, а то мне потом несдобровать. Бабушка отпустила его под мою ответственность. Идем, проводим Артёма. – Я взял ее за руку и вывел из домика.

На уличном деревянном столике сидела Зоя, перед ней с суровым видом стоял Тифон. Увидев нас, оба замолчали и замерли. Вероятность, что они перешли на стадию примирения, была пятьдесят на пятьдесят.

Между ними и так все было непросто, а после конфликта, в котором Зоя встала на защиту Макса, еще больше усложнилось.

Это и многое другое они выясняли на улице, а я под видом сборов прятался в домике.

Ругались Тифон с Зоей редко, но бурно, с последующим столь же бурным примирением. Так что, чем меньше было зрителей, тем больше вероятность, что они быстрее помирятся.

Мы с Сашей молча прошли мимо них и двинулись по аллее.

– Значит, вы просто так уедете, и все?

– Ну да, – я сначала не понял, к чему она клонит.

– Но мы же будем с тобой общаться?

– А, да, конечно, – спохватился я. – Запиши мой телефон.

– Мне сейчас не на чем. Но я могу запомнить, у меня память хорошая.

– Тогда просто найди меня в ВК. Никита Горелов. На аве Питер Паркер. Уже последние года два.

– Хорошо. Теперь главное, чтобы мне телефон новый купили. А еще знаешь что? – Она таинственно помолчала. – Я, может, в Москву на следующей неделе приеду. Бабушку в больницу планово кладут, и ей нужен будет кто-то за лекарствами съездить и кота кормить.

– Здорово, – я представил, как она приедет ко мне, и обрадовался. После всех утренних переживаний я еще был как-то не в себе и о том, что мы с ней можем больше никогда не увидеться, совсем не подумал. – Приедешь – звони. Погулять сходим. Я тебе наш район покажу. А можно в центр. Или в парк Горького.

– Тогда я очень постараюсь приехать. До этого не хотела. Я же в Москве никого не знаю. Так что, если родители еще с моей двоюродной сестрой не договорились, то приеду наверняка.

Глаза у нее были красивые, янтарные и улыбка приятная.

Я крепко обнял ее, поцеловал, и мы в обнимку дошли до ворот.

Макс стоял, облокотившись о раскрытое окно заведенного черного «форда» восьмидесятых годов по имени Пандора, с рюкзаком на плече и, чуть наклонившись, переговаривался с готовыми уехать ребятами.

– Ну, ты чего? – спросил я. – С ними или с нами?

Обычно Макс с Артёмом везде были вместе, но то ли Макс напрягался, что место бессменного спутника Артёма теперь заняла Вита, то ли хотел остаться из-за Зои.

Похоже, она ему сильно приглянулась. Он не переставал бессовестно пялиться на нее со вчерашнего дня, как только ее впервые увидел.

Артём с Витой ехали куда-то в другой город – подробностей я не знал. Поговорить мы еще не успели. Вита около четырех часов провела в изоляторе лагеря, приходя в себя от потрясения, Артём старательно делал вид, что ничего особенного не произошло и попадать под обрушение – это чуть ли не каждодневная его забава.

– Прикинь, Никитос, – он поймал мой взгляд. – Пока мы там развлекались, машину обули.

– Как обули? – удивился я. – Здесь? В лесу?

– Она же вся открытая стояла, – пояснил Макс. – Двери нараспашку.

– Короче, медали ваши тю-тю. Вместе с нашими шмотками.

– Коробку с пончиками даже взяли, – сказала Вита.

– Фигово, – я расстроился, но не сильно.

То, что найденные в развалинах лагеря медали, которые мы должны были отвезти в полицию в обмен на заявление фермеров, обвиняющих нас в проникновении на частную собственность, пропали, было плохо. Однако теперь, когда мы уезжали в Москву, казалось, это уже не имеет никакого значения. Да и не до того было.

– Вот тебе компенсация, – Артём перегнулся через Виту и протянул мне большой хороший смартфон. – Под сиденьем в Пандоре валялся. Без понятия чей. Прикол, да? Пончики забрали, а айфон не нашли.

– Да ну, не нужно, – попытался отказаться я. – Зачем?

– Тифу отдай. Он все равно свой посеял. Симку поменяет и зашибись.

– А вдруг хозяева объявятся?

– Не объявятся, – заверил Артём. – Я, кроме вас, уже полгода никого к себе не сажал, а раз за полгода не объявились, значит, он на фиг никому не сдался.

Я нехотя сунул телефон в карман шорт. Просто чтобы не препираться.

– Счастливого пути, – я так же через Виту пожал ему руку, помахал ей и с Максом на всякий случай тоже обменялся рукопожатием. – Пойду Ваньку искать. У него угрызения совести. По кустам прячется.

– Да ну, фигня, – отмахнулся Артём. – Скажи, пусть не расстраивается, я не в обиде.

– Спасибо! До свидания, – крикнула Вита Саше, и они помахали друг другу.

Вита оставалась для меня темной лошадкой. Видел я ее всего пару раз, но пообщаться не довелось. Лицо у нее было хорошее: нежное, с широко распахнутыми светло-голубыми глазами, тонкой кожей, аккуратным носиком и немного по-детски пухлым ртом. Темные, слегка вьющиеся волосы чуть ниже плеч, тонкая шея и слишком худенькая, по моим эталонам красоты, фигурка. Вполне себе нормальная девушка, вот только рядом с ярким, самоуверенным Артёмом она казалась чересчур робкой и все время как будто растерянной. Артём мог выбрать себе любую красавицу, но почему-то упрямо уцепился за обычную среднестатистическую маленькую девочку, ради которой готов был похоронить себя под падающей стеной. Вот этого я не понимал.

Мы с Сашей вернулись в лагерь и едва успели немного отойти от ворот, как нам навстречу вылетела Зоя.

Длинные рыжие волосы гневно развевались, нос распух от слез, шла она быстро, гордо запрокинув голову, поспешно вытирая то одной ладонью, то другой мокрые щеки.

– Зой, ты чего? – Я бросился к ней.

Хотел остановить, успокоить, поговорить, но она со злостью отпихнула меня, обернулась, проверяя, не догоняет ли Тифон, и, убедившись, что на дороге никого нет, быстрым шагом почесала дальше. Я побежал за ней:

– Погоди, куда ты собралась? Зой! Не обижайся, пожалуйста. Тиф дурак, я дурак, мы все на взводе. Ты же видишь, что творится. Нужно просто успокоиться. Все, что он наговорил обидного, – ерунда. Это точно. Он мне утром сегодня втирал, как любит тебя.

– Отвали, пожалуйста, – кинула на ходу она.

– Не отвалю. Пока вы не помиритесь, не отвалю.

Зоя резко остановилась:

– Вы меня просто достали, понимаешь, Горелов. До-ста-ли! Я твои утешения вчера слушала, а сегодня просто хочу, чтобы произошло уже что-то хорошее. Я имею право хотеть хорошее?

– Конечно, имеешь.

– Я хочу радости, танцев и веселья! Ясно?

– Да.

– Вот и не ходи за мной.

– Подожди немного. Вместе в Москву поедем, – крикнул я ей в спину.

Но Зоя, ничего не ответив, добежала до ворот и сквозь их прутья я проследил, как она тормознула отъезжающую Пандору. Саша поджидала на дороге, там, где я ее оставил.

Кажется, со мной все было ясно.

К вечеру мы вернемся в Москву, и я смогу увидеть Зою в любой другой день, потому что знаю, где она живет, и всегда могу зайти, поговорить, но ее отъезда я отчего-то испугался сильнее, чем Сашиных слов о том, что мы можем никогда больше не встретиться.

Не стоило Зое приезжать. Увидел я ее и снова расклеился.

– Ты идешь? – окликнула меня Саша.

Еще немного помедлив, я посмотрел, как Зоя разговаривает с Максом, и, силой заставив себя отвернуться, поспешил к Саше.

Для полного треша еще Макса только не хватало. Хорошо, Тифон не видел, как он смотрит на Зою. За время работы в лагере я немного успел узнать Макса, и романтики в его подходе к девушкам было еще меньше, чем в Лёхином. Любые отношения Криворотова напоминали азартную игру, в которой сам процесс завоевания симпатий доставлял ему особое удовольствие. Макс же в этом вопросе был очень конкретным, прямолинейным и практичным.

И меньше всего мне бы хотелось, чтобы он со своими озабоченными намерениями прицепился к Зое. От одной мысли об этом мне стало нехорошо.

Просто удивительно, что, не имея никакого шанса, я все равно ревновал ее ко всем подряд.

Саша обхватила мою руку и прижалась щекой к плечу. Мы медленно двинулись назад. Она болтала, а я шел и надеялся, что Зоя нас вот-вот догонит и скажет, что передумала. Но она не вернулась.

– Они такие милые. Артём и Вита. Там в изоляторе мы с мамой чуть не расплакались, когда они встретились. Как в кино, серьезно. Но все равно странно. Артём такой красивый, а она совсем обычная. Не лучше меня. Нет, ты ничего не подумай, просто вот Зоя, например, ему бы подошла. Они бы здорово смотрелись вместе.

– Что? Артём и Зоя? – Я с трудом сфокусировался на этой мысли.

Моему воспаленному воображению только этого не хватало.

– Да ладно, – Саша засмеялась. – Я люблю всех подряд шипперить. Все-таки хорошо, что никто не умер. У Бориса были бы огромные неприятности, и у мамы моей тоже. Хотя она и не имеет к вам никакого отношения. Но на нее постоянно все сваливают.

– Погоди, – я сбавил шаг, заметив среди густых кустов снежноягодника за одним из пустых домиков белое пятно футболки. – Вон он.

Дятел сидел прямо на земле, горестно уткнув лицо в колени.

– Давай заканчивай кукситься, – строго сказал я, когда мы пролезли к нему. – Иди собирайся.

– Пусть Артём сделает со мной все, что захочет, – трагически пробубнил Дятел в колени.

– Артём на тебя не злится.

– Он сам туда забежал, – подключилась Саша. – По собственному желанию.

– Или по собственной глупости, – добавил я.

– На твоем месте мог оказаться кто угодно, – Саша присела на корточки рядом с ним.

– Не мог. Со мной постоянно происходят неприятности. Я же думал, что могу стать как все. Что я посмотрю и научусь, но ничего не вышло. Знаешь, со мной ведь в школе никто особо не дружил, потому что я ботаник и чудак, – пожаловался он ей. – И еще немного из-за бабушки, потому что она слишком заботится обо мне. И все смеялись над этим. А потом появился Никита, и мне показалось, что я смогу исправиться. А я все равно не могу… Эпилептик и неудачник. Вот какой я.

– Знаешь что? – Я терпеть не мог эти его трагические речи.

Большую часть времени Дятел находился на позитиве, но, когда вдруг косячил или болел, тут же принимался усиленно страдать и обильно посыпать голову пеплом.

– Сегодня домой не пойдем. Переночуем у Тифа. Бабушка переполох поднимет, если поздно вернемся.

– В гости к Трифонову? Серьезно? – Дятел мгновенно ожил. – Он нас позвал?

– Не звал, но позовет.

– Точно?

– Я договорюсь.

Глаза его заинтересованно заблестели:

– А что еще сказал Артём?

– Телефон вот тебе велел передать, – вспомнил я.

Достал смартфон и, чтобы хоть как-то отвлечь от загруза, сунул ему в руки.

– Ух ты! – обрадовался он. – Это же айфон. А что с ним? Сломался, да? Из-за меня?

– Нет. Это ничейный телефон. Кто-то его выронил у Артёма в машине. Хозяина нет, а Артёму он не нужен. Сказал тебе подарить, чтобы ты не грустил.

– Правда? – Дятел доверчиво заморгал.

– Я тоже слышала, – усиленно подмигивая, подтвердила Саша, но Дятел – он на то и Дятел, чтобы ничего не понять.

– Но у нас нет зарядки, – спохватился он. – У айфонов свои кабели.

– Вот это уже не моя забота, – я подал ему руку и поднял. – Приедешь в Москву – разберешься.

## Глава 3. Вита

Звук появился постепенно. Отдаленным, ненавязчивым гулом. Неразборчивая речь, невнятные выкрики, сбивчивые голоса снаружи.

Я же была внутри. Где-то глубоко в себе. Достаточно глубоко, чтобы не испытывать дискомфорта. Подъем на поверхность требовал усилий, а я и не знала, хочу ли возвращаться.

Однако, как это обычно и бывает, вначале было Слово.

Громкое, резкое, запустившее в один момент тысячу разрозненных образов. Крохотных осколков сознания, хаотично рассыпанных в непостижимой темноте Вселенной.

– Артём! Его зовут Артём.

Прямо над ухом раздался громкий девичий голос.

Артём… К горлу подступила тошнота, будто я снова плыву на теплоходе и меня укачивает. Артём… Артёма на теплоходе не было.

– Ой, мам, она открыла глаза! – снова закричала девушка. – Иди сюда!

Я медленно поднесла свободную руку к лицу и осторожно потрогала веки.

Девушка сказала, что я открыла глаза, но вокруг по-прежнему царила космическая темнота с миллиардами звездных осколков. И все же ресницы мягко щекотали подушечки пальцев, а это означало, что я моргаю.

Судя по всему, она держала мою голову у себя на коленях. Я попробовала приподняться:

– Сейчас светло?

– Еще как светло. Уже не знаешь, куда от этого солнца деться.

– А у меня перед глазами ночь.

– Черные круги, да? Это, наверное, из-за жары.

– Нет. Просто чернота.

– Ну что? Отошла? – послышался сверху немолодой, чуть запыхавшийся женский голос. – Нашатырь еще нужен?

– У нее что-то странное. Говорит, что не видит.

За подбородок ухватили горячие сухие пальцы:

– Посмотри на меня.

Я послушно подняла голову, но, куда смотреть, было не совсем понятно.

– Голова кружится?

– Уже нет.

– Нигде не болит?

– Нет.

– Когда падала, ни обо что не стукнулась?

– Я не помню.

– Саша, дай ей воды.

Придерживая за спину, девушка сунула мне в руки пластиковую бутылку.

Я сделала глоток и, прислонив ладонь к горлышку бутылки, набрала в нее немного воды. Быстро плеснула ее себе в глаза и хорошенько потерла их. Прохлада приятно освежила, густая чернота, казалось, отступила, но все по-прежнему было темным и мутным.

– Расскажи еще раз, как она упала.

– Да как-как? Обычно, – ответила Саша. – Просто пошатнулась. Но мы же на крыше стояли, и я испугалась, что она сброситься хочет, поэтому сразу ее схватила. Она просто мешком на мне повисла, ну я ее и положила. Аккуратно. Честное слово.

– Головой ни обо что не билась?

– Не билась.

– Точно?

– Почему ты мне никогда не веришь?

– У меня иногда бывают обмороки, – призналась я. – Когда переживаю сильно. Но такого не было никогда.

Я почувствовала на щеках легкое дыхание – должно быть, женщина заглядывала мне в глаза.

– Надо же было амавроз словить. Я только слышала, что такое бывает. Так, Саш, веди ее в изолятор. Там свежо. Пусть полежит. Успокоится. Приду – укол сделаю.

– Может, ты ее сама отведешь?

– Нужно неотложку дождаться. Представляю, что будет, когда достанут из-под завала этого смертника. Сплошное мясо.

– Мама! – шикнула на нее Саша, помогая мне подняться. – Его зовут Артём.

Мы немного прошли по мягкой земле и выбрались на жаркий асфальт. Странные, неестественные ощущения, как будто играем в какую-то детскую игру. Еще пара шагов – и можно будет открывать глаза.

Скрипнула калитка. Одной рукой Саша обнимала меня за плечо, другой, направляя, придерживала за локоть.

Слева от нас очень громко играла музыка.

We found love…[4]

Такая жизнерадостная, танцевальная песня из беспечных детских времен.

Мама была против МТV. Но ей нравилось, как я дурачусь перед телевизором. Она хлопала и смеялась. А я весело прыгала, размахивая руками и ногами. Во мне бурлило столько энергии, что еще немного – и выплеснется через край. Особенно по утрам.

Я была еще только в первом классе, но уже знала, что такое love, и чувствовала, что тоже очень-очень люблю всех и все вокруг.

Теперь же я понимала английский намного лучше, и в «We found love in a hopeless place»[5] обнаружился совсем другой смысл.

– Это в Пандоре, – заметив, что я прислушиваюсь, пояснила Саша. – Никто не выключил, и дверь нараспашку.

Пандорой звали машину Артёма.

– Как же так произошло? Зачем он в корпус побежал? – Саша взволнованно выдохнула.

– Мы там от грозы спрятались, – с памятью, похоже, у меня проблем не было. – Дверь от сквозняка захлопнулась, и выйти не получалось. Решили ждать, когда рассветет.

Я замолчала, вспоминая прошлую ночь. Как жутко сверкали молнии в заброшенном кирпичном корпусе старого лагеря, как лило водопадом, как гулял по этажам завывающий ветер, и как потом, оказавшись запертыми в малюсенькой каморке чемоданной, мы заночевали на деревянных полках стеллажей для багажа.

– Утром пришел мальчик Ваня, открыл меня и отвел к тебе на крышу смотреть, как он будет ломать корпус экскаватором.

– Но почему тогда Артём был не с тобой?

Я пожала плечами. Я и сама толком еще ничего не знала.

В изоляторе оказалось тихо и прохладно. Эхо от наших шагов гулко взлетело к потолку. Внутри никого не было. Пахло мокрыми полами и лекарствами.

Саша проводила меня до кровати, помогла снять туфли, уложила на большую хрустящую подушку.

– Когда-то давно, еще в началке, у меня постоянно случались приступы лунатизма, – торопливо заговорила она, стоя надо мной. – Я вставала посреди ночи и делала странные вещи. Разрисовала маминой помадой обои в коридоре, выкинула все вещи из шкафа, звонила с городского телефона на рандомные номера, искала елочные игрушки под родительской кроватью, чуть не устроила пожар. Развешивала на бельевые веревки сосиски. – Она засмеялась. – Да много чего вытворяла, пока мама не вычитала, что нужно класть рядом с кроватью мокрое полотенце, тогда лунатик, вставая на пол, чувствует его холод и просыпается. И это действительно сработало. Погоди, я сейчас загуглю. Как там мама сказала? Анавроз? Амавроз?

Саша замолчала, но буквально через минуту громко воскликнула:

– Нашла! Если человек обладает чрезмерной возбудимостью, на фоне тяжелых психических травм возникает состояние, именуемое истерической слепотой. Иногда это длится несколько минут или же может растянуться на месяцы. При возникновении истерической слепоты пациент не нуждается в срочной госпитализации, и в качестве неотложной помощи применяют седативные препараты, транквилизаторы… Вот видишь, так бывает. Сейчас мама придет, тебе укол успокоительный сделает. Она, кстати, хорошо делает. Не больно. У тебя мурашки. Ты мерзнешь? – Саша потерла мое плечо.

– Немного.

– Мне тоже ужасно жалко Артёма. Он был классный. Такой веселый и красивый. Девочки из лагеря с ума по нему сходили. Представляю, сколько слез будет, когда узнают.

Ее слова – как сторонняя информация из телевизора. Будто речь шла о ком-то другом, где-то не здесь.

– Я всегда думала, что если с ним произойдет что-то плохое, то я умру, – сказала я. – Но почему-то не умерла. И конец света не случился. Я даже не плачу. Почему так? Не понимаю.

Я снова потерла глаза.

– Ну… – задумчиво протянула Саша. – В какой-то мере он для тебя случился. Конец света. Ты же сама сказала, что кругом темнота… – Саша помахала перед моим лицом. – Слушай, ты же можешь побыть здесь одна? Я быстренько сбегаю туда, просто гляну, что происходит, и вернусь. Хорошо?

В этот момент из соседнего помещения донесся звук распахнувшейся двери и поспешные шаги.

– Девочки, вы не поверите! Это что-то невероятное! – разлетелся повсюду голос ее мамы. – Эй, Сашка, ты где?

– Здесь. Что случилось?

– Представляешь, живой, засранец! И мало того, что живой – ни одной царапины на нем. Мальчишки только что его вытащили. Говорят, плита так на стену упала, что он под ней, как под крышей, оказался. Поразительно! Вот и не верь после этого в чудеса.

– Ничего себе, – ахнула Саша. – Круто!

– Сейчас буду звонить в неотложку. Отменять. Хорошо бы, конечно, они его осмотрели. Но Боря очень боится огласки. Что его обвинят в халатности. Так что раз все живы, то и слава богу.

Женщина прошла в палату, где я лежала, и застыла в дверях. Она была высокая, статная, с широким гладким лицом. Ее белый халат был немного запачкан, а из его кармана торчал карандаш, который, как и все остальное, я прекрасно видела.

– Это правда? – Я резко поднялась и свесила ноги. – Артём жив?

– Живее всех живых, – лукаво ухмыльнулась она. – А ты что, красавица, вскочила? Прозрела, что ли?

– Кажется, да.

– Нет, Саш, а они мне еще не верят, когда говорю, что в цирке работаю, – с тяжелым вздохом женщина покачала головой. – А ну ложись! Поспишь немного. Проснешься как новенькая.

– А можно я схожу увижу его и сразу вернусь? Мне просто чтобы точно знать, что все в порядке.

– Пока нельзя. Опять в обморок шлепнешься, переживательная ты наша. Сашка, тащи димедрол! – Она подошла и встала надо мной, скрестив руки. – Я уже двадцать лет с детьми работаю. Всякого насмотрелась. С маленькими, конечно, беспокойно. Глаз да глаз нужен. Зато аспирин, зеленка, бинт и клизма решают почти все проблемы. Но как вот эта ваша вся любовь начинается, тут уже перекисью не обойдешься. Только успокоительные и помогают. Ну и ремень еще. Поворачивайся-ка на живот.

Я перевернулась, и она, задрав мне подол, легонько кольнула чуть выше бедра. Однако само лекарство оказалось болезненным и, пока она его вводила, на меня вдруг нахлынула детская беспомощная горечь, жгучее отчаяние и жалость к себе. Слезы закапали непроизвольно, я сделала вдох, чтобы их сдержать, но вместо него из груди вырвался короткий, сдавленный всхлип. Плечи затряслись, дыхание перехватило, и, уткнувшись лицом в подушку, я наконец заплакала.

– Ну вот и хорошо, – женщина погладила меня по голове. – Значит, отпускает.

Накануне мы с Артёмом серьезно поссорились. Я наделала глупостей, а он чересчур резко отреагировал и вместо запланированного Диснейленда повез меня в какую-то глушь под Псковом. Это было неожиданное и спонтанное решение, принятое им из вредности, чтобы меня наказать.

По дороге нам предстояло заехать в лагерь, где работали его друзья, и передать им какой-то пакет. Однако только мы успели добраться до лагеря, как прямо возле ворот нас настигла жуткая гроза.

Пока ехали, Артём вел себя отвратительно, изображая последнего подонка и стараясь посильнее меня обидеть. Но у него ничего не вышло.

Я полюбила его именно таким, со всей его детской вспыльчивостью и эгоцентричной противоречивостью. Колючего, импульсивного, веселого и задиристого. Умного, честного и невероятно красивого – такого красивого, что мы хоть и были знакомы уже пять месяцев, я все никак не могла наглядеться на него.

Я полюбила его таким, какой он есть. Так что, лежа в темноте чемоданной комнаты, оглохнув от грозы и ослепнув от молний, мы помирились и простили друг друга.

Утром он, по всей вероятности, вылез через окно. Чемоданная находилась на третьем этаже, но для него перебраться при свете дня на пожарную лестницу и спуститься по ней ничего не стоило. Они с Максом обожали такое.

Я все ждала, что он придет и откроет меня, но вместо него появился милый кудрявый блондинчик, похожий на рождественского эльфа, и деловым тоном объявил, что я должна «срочно покинуть объект, ибо он подлежит разрушению».

Все это так отчетливо прокручивалось у меня в голове, что я никак не могла понять, отчего укол не действует, почему я не засыпаю, а лежу, уткнувшись лицом в подушку, и отстраненно размышляю о себе, как о каком-то сериальном персонаже, пытаясь восстановить события предыдущих серий.

Я была уверена, что нахожусь в палате совершенно одна, поэтому прозвучавший совсем рядом голос Макса заставил вздрогнуть:

– Куда потом? В Юрово?

Обычно Макс говорил тихо, но в тишине палаты его голос прозвучал чересчур звучно.

– В Юрово сразу Костровы припрутся и будут мозг насчет контракта выносить.

Сердце болезненно екнуло. Но, вместо того чтобы кинуться Артёму на шею, я сильнее вжалась в подушку.

– Полина постоянно во все лезет. Вообще бы никогда туда не возвращался. Как думаешь, Котик, я могу продать дом и уехать за тридевять земель? Так, чтобы никаких Костровых на сто километров поблизости?

В отличие от Макса, Артём всегда разговаривал громко и уверенно.

Было очень странно, что они так незаметно здесь появились и, судя по всему, сидели уже какое-то время. Вероятно, я все-таки заснула.

– Теоретически можешь, – откликнулся Макс. – Но на деле – сам знаешь, что один ты всего этого не вывезешь.

– Почему один? А ты мне на что?

– Тём, мы с тобой за год просрем все, как нечего делать. Просто снимись в этом чертовом клипе, напиши пару мелодий, и на ближайшие полгода они отвалят.

– Я не могу их написать, потому что не идет.

– А знаешь, почему не идет? Потому что ты и не пытался. Ты делаешь все что угодно, только не то, что нужно.

– Я вообще не хочу для них ничего делать. Сам по себе хочу, а как подумаю про Костровых – сразу облом. Полная импотенция.

Макс сдавленно гоготнул:

– Это ты зря. Тебе еще на Полине жениться.

– Да пошла она, гадюка. Я передумал. У меня новый план.

– В смысле? – Макс удивился. – Я считал, этот вопрос решен.

– По сути Костров просто управляющий. Если брать его долю авторских, то это пятьдесят на пятьдесят. Не такие уж и большие деньги, все остальное он получает от клуба, от студий и от того, что сдает в аренду. Он попросту юзает мамашины здания, которые принадлежат мне.

– Ничего нового ты сейчас не сказал.

– Тогда что мне мешает самому это делать?

Несколько секунд они молчали, потом Макс рассмеялся:

– Тебе точно никакая балка на голову не свалилась? Разве не ты называешь все это бизнес-мурой? Не ты втирал, что не хочешь знать, откуда берутся деньги и как? Что смысл жизни в том, чтобы жить и получать от нее удовольствие, а не калькулировать доходы и расходы? Разве не ты тот самый чертов бунтарь, который, поплевывая свысока, посылает всех направо и налево, потому что может себе это позволить? Да ты был готов жениться хоть на самом Кострове, лишь бы он избавил тебя от всей этой бытовой мутотени. Лишь бы ничто бренное не мешало свободному полету твоей высокой души и твоим отвязным похождениям.

– Ладно, ладно… – прервал его Артём миролюбиво. – Возможно, я был не прав. Мне казалось, что так я буду свободен. Что смогу делать все, что захочу, и ни под кого не подстраиваться. И ты, кстати, был со мной согласен.

– Я и сейчас согласен. Потому что каждый должен заниматься тем, что умеет лучше всего. Костров – вести дела и сохранять твои деньги. Ты – тусить, пить, снимать девчонок, тратить деньги и немного играть на виолончели.

Послышалась яростная возня и топот ног.

– Я из-за тебя кофе разлил, дебил. Врачиха нас убьет, – засмеялся Артём.

– У тебя сейчас просто любовное помутнение, – переводя дыхание, сказал Макс, перебежав в другое место. – Это скоро пройдет. И потом ты будешь сильно жалеть, что испортил отношения с Костровыми. Тебе всего лишь двадцать, Тём. И больше у нас с тобой никого нет. Никто нам не поможет. Кончай дурить. Все, что они просят, – это пара каких-то дурацких мелодий. Просто набор нот. Накалякай им что-нибудь на коленке, они будут счастливы и отвяжутся. И все будут счастливы.

– Я не могу накалякать. Лучше я вообще ничего не напишу, чем потом это позорище будут связывать с моим именем.

– А клип? С ним какие проблемы?

– Не знаю. Просто все это настолько мерзко… Такое чувство, что ковыряюсь в навозной куче.

– Знаешь что, Тём? – В голосе Макса послышалось раздражение. – У тебя слишком много понтов. А по факту – импотенция.

– Творческая, дебил, – огрызнулся Артём. – И это я только про Костровых сказал.

– Ну а что тебя вдохновляет? Люди же как-то решают эти проблемы. Покури чего-нибудь, выпей, сходи в церковь, на концерт. Что-то же тебя должно цеплять?

Повисла короткая пауза.

– Ну, все ясно, – Макс приблизился к моей кровати.

– Что тебе ясно?

– Может, она тебя и вдохновляет, но отвлекает еще больше. Я сейчас кое-что скажу, только не бесись. Хорошо? – Макс отошел и через полминуты его тихий, доверительный голос снова донесся откуда-то сзади, где, вероятно, сидел Артём. – Мне она очень нравится, ты знаешь. Это самая лучшая девушка из всей твоей коллекции: добрая, умная, и с ней ты становишься нормальным, вполне вменяемым, иногда даже приятным человеком, но, реально, сейчас из-за нее ты чуть не умер. Нет, ты сам понимаешь это? Кому рассказать – не поверят. Чернецкий слился из-за какой-то токсичной бабы.

– Ты чего, Котик, ошалел? – так же тихо, но очень зло прошипел Артём. – Это же Вита!

– Вот-вот. О том и речь. Я тебя не узнаю. Совсем.

– Я понял, – Артём смягчился и рассмеялся. – Ты просто ревнуешь, что я люблю ее так же сильно, как и тебя.

– Думай, что хочешь, – фыркнул Макс. – Но я сегодня на полном серьезе стрессанул как никогда.

Они замолчали. Мне уже давно стоило «проснуться», потому что получалось, будто я подслушиваю, а я этого не хотела. Однако момент был не лучший.

– Так куда в итоге ты собираешься? – спросил Макс.

– В Капищено.

– Это еще что?

– Место одно под Псковом. Меня туда суицидник направил. Сказал – лучшее место на земле. Круче Диснейленда. Большой старинный дом, дикая природа, воздух и, кроме пары пацанов, никого в округе.

– Дом престарелых?

– Да иди ты.

– Значит, клипа не будет?

– Пока нет.

– Тём, – Макс помолчал. – Пожалуйста, хватит уже все разрушать. И раз уж у тебя не «прет», можешь просто ничего не портить?

– Не знаю. Для того чтобы что-то создавать, нужен какой-то интерес, стимул, а у меня его нет. Так что? Ты с нами?

– Не знаю. Вы там, может, за целый день из комнаты не выйдете, а мне что с незнакомыми пацанами делать?

– Может, и не выйдем, – усмехнулся Артём.

Из коридора послышались шаги, а затем голос врачихи:

– Ну, чего сидим? Сказала же – забирайте свою красавицу и уходите. Хватит. Четвертый час спит. Начальство мое узнает – неприятности будут у всех. Дурдом на выезде, честное слово. Я из-за вас два обхода пропустила.

Кто-то быстро подошел к моей кровати, и не успела я развернуться, как оказалась у Артёма на руках.

– С ума сошел? – Я тут же проснулась. – Тебе нельзя поднимать тяжелое.

Весной у Артёма была сломана ключица, и он только недавно снял бандаж.

– Ты совсем легкая стала. Придется откармливать.

– У меня там туфли.

– Макс заберет.

Несколько долгих секунд мы просто смотрели друг на друга. Слов не было.

– Все же хорошо, а ты плачешь, – левая бровь насмешливо взлетела, и он прижался губами к моей мокрой щеке.

– Извини.

– Перестань, а то я тоже расплачусь.

– Сейчас мы все тут разрыдаемся, – нетерпеливо одернула его врачиха. – Давайте-ка на выход.

Макс отставил на тумбочку бумажный стакан из-под кофе, наклонился и поднял мои туфли:

– Сейчас проверим, наша ли это Золушка.

– Не нужно, я сама.

Я задергала ногами, но Макс все равно поймал их и надел туфли, после чего Артём опустил меня на пол:

– Где твой телефон?

Его черные волосы, широкая майка-алкоголичка и джинсы были покрыты слоем белой известковой пыли.

– Я не знаю.

– Телефон у нас, – спохватилась врачиха. – Сейчас отдам. Хорошо, что вспомнили.

Она вышла, за ней направился Макс. Артём потянул меня за руку, но я остановилась:

– Удивительно. Я ведь думала, что умру без тебя. Но я не умерла. Со мной вообще ничего не произошло.

– Ну ты чего? – Он развернулся и пригладил ладонью мои растрепавшиеся волосы. – Разве из-за таких, как я, стоит умирать? Просто слов нет, Витя. Я тебя все учу-учу, как нужно защищать личное пространство, а ты ничему не учишься.

Стиснул за плечи и повел вперед.

– Зачем ты побежал, если видел, что стена падает?

– Я не видел.

– Не обманывай. Ты видел.

– Ну хорошо. Не знаю. Просто хотел к тебе, и все. Давай не будем об этом.

– Представляешь, красная нитка порвалась, – я снова остановилась и показала свое запястье.

– Не может быть! Какой кошмар, – рассмеялся он. – Это самое ужасное, что произошло с нами сегодня.

– Но она была, чтобы разлюбить тебя.

– Ах да, я и забыл. Ну и как? Разлюбила?

Я повязала на руку красную нитку и загадала разлюбить Артёма, когда узнала, что должна переехать с родителями в Америку.

Мое чувство к нему было слишком сильным. Мама упорно называла это эгоизмом и придурью. Но, как бы то ни было, выходило так, что я либо испорчу жизнь своим родителям, отказавшись переезжать, либо сойду с ума.

– Ну ничего, – Артём шутливо похлопал меня по плечу. – Разлюбила – полюбишь снова. Нашла проблему. Мы сегодня с тобой вместе умерли и воскресли. Понимаешь? Это значит, что жизнь начинается заново. И все заново. Ты же не передумала ехать со мной на край света?

– Нет.

– Видишь, а говоришь, разлюбила. Ничего у тебя с этим не выйдет. Будешь любить меня всегда. Ясно? – с наигранной строгостью погрозил он пальцем. – Ясно тебе?

Я кивнула.

С его появлением дышать стало легче, но странная внутренняя оглушенность не проходила, и где-то там вдалеке по-прежнему крутилась «We found the love». Артём же, наоборот, был в каком-то чересчур приподнятом настроении, будто попал не под обрушение дома, а прокатился на американских горках.

– Я бы вернулась вместе с тобой в Москву. Чтобы ты решил все свои проблемы с Костровым. Извини, я слышала ваш разговор с Максом.

– В Москву? – Он скривился. – Ну уж нет. Обойдутся. У тебя до школы всего пара недель осталась. Можем мы провести их вместе или нет? У нас и так столько времени из-за Костровых пропало.

– Костровы не виноваты в том, что ты уехал с ребятами в лагерь.

– Если бы не Полина, мы бы с тобой не поссорились.

– Я с тобой не ссорилась, ты просто уехал, и все.

Он задумчиво помолчал.

– Сегодня начинаем жить заново. Ты помнишь? И пока что в мою новую, девственно-чистую жизнь никакие Костровы не входят. В нее входишь только ты. Двадцать четыре на семь. Будем наверстывать упущенное. Договорились? А вернусь – там посмотрим. Зато я виолончель взял. Честно. Если повезет, может, выйдет главная тема для компьютерной игрушки.

– Главная тема к компьютерной игрушке – очень круто. Я думала, ты это специально для моей мамы выдумал, чтобы она отпустила меня с тобой в такую глушь, где даже связи нет.

– Всего лишь немного приукрасил. Про бегство от цивилизации, творческое уединение и контракт.

– Но у тебя же действительно есть контракт?

– Не забивай себе голову этой тоской, – он поцеловал меня в лоб и подозрительно отстранился: – У тебя точно нет температуры?

– Нет, конечно. Просто жарко.

– Господи, поверить не могу, что ты жива!

Мы забрали телефон, поблагодарили врачиху и отправились к машине.

Оказалось, что за то время, пока Пандора стояла открытой, из нее пропали наши рюкзаки с одеждой, какие-то инструменты и коробка с пончиками с заднего сиденья.

Но Артём совершенно не расстроился и сказал, что пропажа вещей – последнее, что может его огорчить в день, когда мы оба умерли и родились заново. Поэтому я тоже решила не переживать из-за такого пустяка, хотя джинсы и купальник было довольно жалко.

Мы сели в Пандору. Макс остановился возле открытого окошка с моей стороны. На плече у него висел рюкзак, а под глазом красовался бледнеющий синяк.

– Может, все-таки поедешь? – спросила я, когда приходившие проводить нас ребята ушли.

– Да нет. Дело тут одно наклюнулось. – Макс хлопнул по крыше: – Счастливого пути.

Но не успела Пандора тронуться с места, как металлическая калитка резко распахнулась и нам наперерез выскочила Зоя.

Лицо у нее было красное, заплаканное, длинные рыжие волосы растрепались. Она метнулась к машине, распахнула дверь и влетела на заднее сиденье.

– Поехали, – велела она, словно в такси.

– Мы не в Москву, – ответил Артём.

– Не важно.

– Мы далеко. В другой город.

– Без разницы. Просто поехали быстрее.

– Что случилось? – испугалась я.

С Зоей мы были мало знакомы, но обычно с ее лица не сходила солнечная улыбка. Видеть же теперь ее в слезах было очень непривычно.

– Просто поезжай, – Макс проворно запрыгнул следом за ней и, хлопнув дверью, пихнул Артёма в спину.

Артём оглянулся на ворота лагеря, но там никого не было.

– Я не хочу в этом участвовать, – серьезно сказал он.

– Ах так, – вспыхнула Зоя. – Тогда я пойду пешком.

В мгновение ока она выскочила из машины и энергично зашагала по дороге.

Волосы пылали, узкая джинсовая юбка поднялась выше положенного.

– Тёма, – Макс лег грудью на водительское кресло и что-то зашептал на ухо Артёму.

– Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, – недовольно отозвался тот, и Пандора медленно покатилась следом за Зоей.

Широко распахнув дверь, Макс помахал ей рукой.

Капризничать Зоя не стала и тут же вернулась в машину.

– Спасибо! – Она шмыгнула носом и улыбнулась. – Я боюсь одна по лесу ходить.

– Я могу вас с Максом до станции довезти, – сказал Артём.

– А поехали сначала поедим? – неожиданно предложил Макс.

– Кстати, да. Я же сегодня заново родился и в этой жизни еще ничего не ел, – продолжая глядеть на дорогу, Артём нашарил рукой мои пальцы и сжал их. – А тебя откармливать буду. Совсем исхудала. На этом своем теплоходе.

Ветер задувал в открытые окна, и даже если мои щеки внезапно становились влажными, они высыхали в момент. Оставалось совершенно непонятным, почему я все-таки не умерла?

## Глава 4. Тоня

Мы ехали в обнимку, но молча. Просто слушая музыку. Амелин думал о своем, а я о нем. Встреча с мальчиком подействовала на него плохо.

Он никогда не рассказывал о своем прошлом полную правду. Все его байки всегда были переплетением книжных сюжетов, собственной фантазии и искаженной реальности.

Мила родила Костика в семнадцать, и лет до пяти, а может и дольше, он жил с бабушкой в деревне и считал бабушку мамой, а Милу – сестрой. Но потом Мила уехала в Москву – устраивать личную жизнь и забрала ребенка, который ей был совсем не нужен, с собой. Она надеялась, что бабушка выкупит мальчика, но у той возникли проблемы, и деньги взять было неоткуда.

Амелин остался с Милой. Она работала танцовщицей в стриптиз-клубе, и в их доме вечно ошивались чужие мужчины и женщины: Милины подруги, любовники, любовники подруг и просто случайные людей, которым не с кем было провести время. Костик же кочевал из школы в школу и пытался как-то во всем этом выжить.

Наверное, уйди он из дома или свяжись с дурной компанией, ему светило бы будущее наркомана или воришки, но Амелин был одиночкой, скептиком и интеллектуалом. Ему просто нужен был нормальный дом и немного человеческого тепла.

Он отчаянно и до последнего искал любви у своей матери, не в силах понять, отчего она не может любить его так, как об этом пишут в книгах, и почему каждый раз вместо него выбирает какого-то чужого человека, почему прощает побои и никогда не может вступиться за собственного сына, тогда как сам он был готов умереть, защищая ее.

Из-за ожога сзади голые плечи Амелина напоминали лягушачью кожу, спину покрывали шрамы, а руки от запястий до локтя – порезы. Он слишком близко принимал все к сердцу и слишком много думал. А два года назад, защищая мать, убил избивавшего Милу ухажера. Ударил его по голове бутылкой и не рассчитал.

Был суд. Костика не могли не оправдать – он сам тогда еле выжил. Но с учетом прошлых попыток свести счеты с жизнью его все равно отправили в психиатрическую лечебницу на профилактику, а Милу лишили родительских прав.

Но что толку, когда Амелину в это время было уже шестнадцать, и почти все самое плохое, что могло случиться, случилось?

# Примечания

1

Пеннивайз – главный антагонист романа Стивена Кинга «Оно», известный также, как «Танцующий клоун».

2

«Девушка пела в церковном хоре» – А. Блок.

3

Ида Мартин «Твой последний шазам».

4

Мы нашли любовь (англ.).

5

Мы нашли любовь в безнадежном месте (англ.).