Наталия Новохатская
Проект «Парадиз»

Часть первая

Глава первая

Парадиз, день последний, прощальный

Сначала в мягком свете загомонили птицы, негромко, отчётливо, каждая в отдельности, далее свет перешёл на другой уровень яркости и стал наливаться, затем прочно устоялся. Но пока это был сон, последние моменты, птичьи голоса и жемчужный свет под закрытыми веками.

Потом медленно и веско в пёстрый птичий хор вступила кукушка, размеренно, гулко и протяжно. На третьем или четвертом призыве «ку-ку» сон выдернулся из-под век, затем пришло понимание, что пора открывать глаза, уже зовут. Это не только птицы в садике, это связь, личный телефон-кукушка.

«С утра пораньше, кто бы это?» – подумалось вполне уютно, и глаза сами открылись навстречу дню и вызову.

Яркие, нарядные небеса синели сквозь цветы и листья, вокруг сверкала роса мириадами капель, трава и цветущие ветви просто искрились, хотя свет падал искоса, широкой ясной полосой с близкого горизонта.

– Ку-ку, – внятно раздалось над самым ухом, но никакой птицы отнюдь не появилось.

Как раз напротив, с одного из близких цветов сорвалась блестящая капля, разрослась и неподвижно повисла в воздухе, хотя остальные капли ощутимо подрагивали вместе с цветами, кустами и травами. Сначала большая капля отражала пространство вокруг: небесный свод с лёгкими облаками, ветви с гирляндами мелких цветов, маленький изящный фонтан, затем возник фасад домика с двумя большими окнами и пышные симметричные клумбы. В одной из клумб лежало её собственное отражение, помаргивая глазами. Это означало, что экран-капля деликатно приблизилась, давая понять, что пора очнуться от ранних грёз и выходить на связь. Пора, мой друг, пора…

Век бы валяться в клумбе, впитывая утренние росы, но кто-то желает общаться и явился с утра. Пора…

– Привет, появись, – сообщила она, глядя в каплю, и села в упругую пену цветов.

Можно было, разумеется, общаться лёжа, однако ничто не мешало сесть, хотя бы в знак приветствия. Капля-вызов мигом раздробилась на множество мелких граней и расплылась, оставив едва заметный контур, а в воздухе повисло изображение на дальнем плане, бесплотный телевизор-невидимка без оболочки.

Там, в висящей картинке, над морем почти невидимых степей высилась тёмная горная гряда, она плавно приближалась, освещенная снизу, затем на верхнем уступе лиловой скалы проявился массивный балкон, однако в окружении каменных глыб он казался крошечным.

– Привет, Маленькая Синяя, – заявила капля знакомым голосом, показывая хорошо известную картинку. – А что если, извольте вам, а впрочем… Вообще, крошка, подгребай сюда, если не лень. Ага?

– Восхитительно излагаешь, друг мой, – согласилась она, сидя в клумбе. – В принципе я рада бы…

– Но? – изображение балкона в скале приблизилось, осветилось и запылало малиновым.

Видно, там разгорался восход, но голос оставался бестелесным, хотя в нем ощущалось явное довольство. Это безусловно относилось к методам ведения беседы и в особенности к лексикону.

– А если чуть позже? – справилась она и тряхнула головой, отгоняя возникших бабочек и шмелей, они вдруг завертелись подле, кто их сюда звал? – Скажем, через оборот в то же время?

– Завтра, послезавтра, вчера? – пришел ответ с балкона. – Время…

– Я поняла, что время, – доложила она, пытаясь донести до скал и балкона свои невысказанные желания. – Однако день последний, на прощанье и прочие пустяки, а? Ведь не горит?

– Не вник, что и отчего не горит, но только технически, – ответили с балкона слегка озадаченно. – А так вполне вник. Тебе хочется и нужно время, у вас так принято, элемент элегического прощанья. Ладненько, не горит. Подгребай сюда, Синяя крошка, когда хочешь. Ага?

– Очень скоро буду, ты просто душка! – отозвалась она и постаралась доставить собеседнику максимум приятного. – Пока, Чёрный Пес!

– Пока, Маленькая Синяя! – ответили ей, и сразу изображение в шаре-капле сменилось.

Исчезли скалы и балкон, на их месте возник образ лохматого чёрного пса в белой кепке набекрень. Псина радостно скалила зубы и помахивала мощной лапой в белой перчатке.

– Жду на месте, привет! – донеслось сообщение

– Скоро буду! – заверила она, и в ответ сочинила веселенькую картинку-подпись.

На сей раз это оказался ярко-синий попугай-девочка в шляпке с вуалью, в когтях птичка сжимала сложенный белый зонтик и им весело помахивала. Сойдёт.

Капля успешно отразила обмен любезностями и мигом растаяла, начиная с краев. Сеанс связи завершился, и садик снова принял идиллический вид, над клумбами усиленно запорхали мелкие бабочки-лепестки, как будто ничего иного и не было, кроме дивного летнего утра на лужайке перед домом в саду.

«Итак», – сказала она себе почти бессловесно, привычка никуда не делась, невзирая на вечность в Парадизе. – «Значит уже время, хотя эта концепция здесь чужда напрочь. Но последний день наш и только наш, моя Маленькая Синяя Птичка, его следует использовать на всю катушку, но отнюдь не спешить, вот от чего так неохота отучаться. Прощай, свободная стихия, и если навсегда, то навсегда прощай! Хотя это лишнее, никакое не навсегда, только на время. Хотя на неопределенное. Всё, пора!»

Произнеся со вкусом беспредметный монолог (дивный сад усиленно внимал, но не мог реагировать, поэтому не стал), она в последний раз окунулась в пенную клумбу и выскочила на траву, на воздух, в сочное зелёное благоухание.

Дёрн с мягкой стелющейся травой (вольный вариант альпийских лугов) пружинил под босою ногой, щебетали невидимые пернатые и порывами возникал легчайший ветерок, он струился и покачивал в такт садовое пространство. Кстати, сверкающие росы испарились, и правильно сделали, сад поутру приятнее сухой, хотя бы и не сияющий.

В несколько шагов она приблизилась к фонтану и рассмотрела его в ясном утреннем свете. Вечером, в густых сумерках перед сном, фонтан построился в форме белеющего конуса, а в доступной видимости поутру оказался узким мраморным цветком, туго скрученным, с зеленоватыми прожилками. Неплохо, она о таком даже не мечтала, фонтанчик, надо думать, принял форму самостоятельно и по всем правилам.

Оценив достижения, она прогулялась к домику, фасад тоже смотрелся ничего себе, приятно, хотя вполне ординарно. Сливочно-розовые крупные кирпичи, крыша из яркой черепицы, фасеточные глубокие окна, за ними прозрачный тюль, одна створка послушно отворилась, тюлевая занавеска выпорхнула наружу. Отлично.

Кирпичная кладка и плотный тюль оказались отменными и на ощупь, а ступеньки крыльца порадовали едва заметными щербинками, она их ощутила ногами, всё выстроилось по высшему разряду. Домик вышел классный, прямо входи и живи.

«Доволен ли ты сам, взыскательный художник?» – по привычке вопросила она, кивнула головой и пошла обратно к фонтану по мягкой альпийской траве.

Фонтан рос из зеленой плоской чаши, струйки неспешно лились, переполняли бассейн, далее девались неизвестно куда, может быть, возвращались обратно и снова лились сверху. Создательница вступила в чашу, выяснила, что вода чудесна на вкус и на ощупь, поэтому она слегка поплескалась, потом уселась на бортик плоской фонтанной емкости, перебирая пальцами воду.

Вокруг цвёл и благоухал недолговечный сад, от фонтана белые каменные ступени вели вниз к морю, оно тихо шелестело в отдалении, не обращая внимания на зеленый цветущий берег, оно-то было самое натуральное. Но ненужная мысль додуматься не успела.

К бортику фонтана уже давно с шелестом клонилась ветка с ближайшего дерева и гнулась под тяжестью белой грозди, она вот-вот грозила свалиться в воду. Кушать, оказалось, подано, а клиент замечтался, ему деликатно напоминали тихим стрекотанием, словно на ветке сидела цикада и шелестела.

Пребывая в мечтаниях и глядя на отдалённое море, она отломила гроздь (та отпала от ветки с легким звоном) и ополоснула в фонтане, потом рассмеялась. Ну и ну, какова оказывается сила привычки, над которой ничто не властно.

Еда здесь растёт и создается по мановению, усердно питает и помимо всего лечит, а вот поди же ты! Эта Маленькая Синяя гостья мира Парадиза слегка призадумалась, пока еду в руке держала, однако не поленилась помыть гроздь в проточной воде, это просто браво!

На вкус помытая пища оказалась неплоха, хотя слегка неожиданна, такое вечно случалось, если заранее не объявлялся заказ. Без напоминания и инструкций пища вырастала вкусная, отменно питательная, но без личных предпочтений, о них следовало заботиться заранее.

На сей раз беленькая гроздь, состоящая из мелких соцветий, напоминала взбитые белки без сахара, ядро внутри раскусывалось с хрустом, как сухие вафли, потом таяло чуть сладко, оставляя во рту мелкие зерна, которые долго жевались, тогда у них выявился восхитительный вкус, свежий и острый.

«Вот такой нам выдали нынче пряник», – привычно подумала она и нарочно оставила ярко-зеленый черешок. Причём из чистой вредности, внутри наверняка таились залежи чего-нибудь отменно полезного, но чрезмерного опекунства не любит никто, даже в Парадизе.

Черенок плавно закачался в чаше фонтана, разборчивая клиентка ещё раз оценила туго скрученный каменный цветок, даже погладила извивы, затем повернулась к мраморному диву спиной. Пора в путь, здесь было чудесно, но дальше будет ничуть не хуже, это несомненно. Пока мы ещё в Парадизе, прошу не забывать.

И отвернувшись от сада, дома и фонтана, она проследовала по пологой лестнице к далёкому морю, хотя идти пришлось недолго, расстояния таяли под ногами, как еда во рту. В последний раз она оглянулась на рукотворный ночлег, объявила признательность и прощание, потом спрыгнула прямо с последней ступени в море, в подбежавшую вовремя волну.

Привет, свободная стихия! Ко всему прочему, натуральная. Как полагалось, стихия гостеприимно окунула ее с головой и простёрлась во все стороны после выныривания. Без конца и края до самого круглого горизонта густо-синее море покачивалось и сверкало, а вблизи просвечивало насквозь.

Повернувшись, она успела увидеть, как прозрачный мыльный пузырь, ранее бывший садом и домом, покачиваясь, взбирался по воздуху, потом собрался в точку и растаял над морской гладью.

«Жаль, что не подумала превратить его в лёгкое облачко», – посетовала она себе. – «В следующий раз. Хотя, нет, следующего раза не будет, во всяком случае в обозримое время. Теперь вряд ли соберусь проводить последний ночлег над бескрайней равниной моря, две одинаковых ночёвки подряд – это уже не Парадиз!»

Пока плотные прозрачные волны перекатывались по поверхности, а она лежала на воде и впитывала всем телом гладкое морское касание, нежилась в центре живого прозрачного колыхания, и ничего не было вокруг кроме теплого моря. Красота!

Однако она знала, что скоро появится компания, лениво выглядывала над волнами и напоследок неспешно качалась в воде. Скоро ей не дадут, она знала замашки морских бегунов, с ними не поваляешься, они мигом заскучают и начнут резвиться.

Кстати, вот и они, легки на помине! Она увидела, как гладкая вода почти на горизонте вспоролась под напором трех парусов, они стремительно мчались к ней. Вот обязательные ребята, только она не знала, кто это конкретно будет, вернее, знакомы они ей или нет.

Вернее, она не вычисляла, сколько промчался и пролетел над морем шар с садом-ночлегом, он сам пустился в свободное воздухоплавание по воле ветров, а бегунов она позвала на раннем рассвете, когда очнулась, поняла, что ночлежный комплекс летит над водой, потом заснула снова, до вызова, до кукушки.

Буквально через пару мгновений острые паруса подлетели с трёх сторон и почти встали на месте, а по кругу заколебались синие тела бегунов, исчерченные узорами сияющих бликов, засновали, как большие мощные веретёна. Казалось, что вода стала плотнее и подвижнее, и вскоре на поверхности показалась голова, мокро сияющая и очень весёлая.

(Морские бегуны, как было известно, относились к обитателям суши с полным дружелюбием, однако, как к уморительно забавным существам. Примерно так она сама в раннем детстве наблюдала дрессированных белых мышей, дружно садящихся в игрушечный поезд, был такой номер в одном столичном цирке! Восторг и удивление в её несмышлёной голове мешались со снисходительной веселостью. Бегуны в морях Парадиза относились к сухопутным собратьям примерно так же, но ещё веселей.

Сами бегуны, приспособились к жизни в морской среде практически идеально, из каждого мгновения извлекали максимум удовольствия, а смешливы были, как детишки на ярмарке. В особенности, когда видели у себя в море других, тех, кому водная стихия не была родным домом, и даже на «твердой грязи» (так бегуны именовали сушу) те не были так хорошо устроены, как бегуны в воде, вот бедолаги!

Понятно, что им, жителям «грязи», пришлось придумать множество «штучек», чтобы хоть как-то пристроиться. Что ж, можно их понять, хотя и смешно до крайности! И бегуны смеялись, впрочем не желая никого обидеть, не ведая такого понятия, как обида. Беседовали они с обитателями суши по-своему, на упрощенном диалекте языка свиста, в другие контакты не вступали, только излучали дружелюбие и весёлость.

Она для удобства воспринимала бегунов, как разновидность родных дельфинов, особо не вникая в тонкости различий и мечтая со временем посвистеть в своих океанах.)

– Привет, улитка! – радостно засвистел бегун, широко открывая весёлую пасть, улитками у них назывались двуногие, хотя бегуны постарше проявляли деликатность, значит, к ней приплыла молодежь. – Матушка свистнула, что ты хочешь побегать, но не очень можешь. Я тебе привел подружек – они тоже не очень!

Тут же в некотором отдалении из воды высунулись две головы, неотличимые от первой, обе что-то невнятно просвистели разом.

– Видишь, они и свистеть по-вашему не умеют, учатся, но плохо, – прокомментировал самоуверенный морской отрок. – Обе – это она, а я – это он. А ты – это кто?

– Я – это она, привет всем! – послушно просвистел за неё транслятор, прибывший вовремя. – Матушке скажи спасибо, я постараюсь пробежаться хорошо, но ты возьми в башку, что даже со штучками я «улитка»-она. Это можно? Чтобы не очень сильно прыгать рядом, особенно снизу.

– Это им скажи, а я помню, Матушка свистела без конца, чтобы взял в башку, – неохотно согласился бегун-он. – Куда двинемся?

– А где здесь кусочек «грязи»? Я могу посмотреть, – ответила она, одновременно вызывая на воду карту-глобус, где тут же проступили тонкие очертания какой-то суши.

– Можешь убрать свою «штучку», она не нужна, – отрок бегун ловко повернувшись, разбил водяной глобус на брызги. – Вон там есть твой любимый кусочек, ты доползёшь, я покажу. Двинулись?

– Секунду! – доложила она через транслятор. – Потерпи, морской конёк, мы с девочками ещё тебя обгоним, вот увидишь.

– Никогда, даже с вашими «штучками», все равно никогда, – заверил бегун и даже выпрыгнул из воды наполовину. – Меня еще никто не обгонял!

– А это мы сейчас посмотрим! – нагло свистнула она.

Подразнить бегуна-его было несказанным удовольствием, хотя понятно, что действительно никогда и совершенно никак. Но понятно только ей, даже застенчивые бегуньи-девочки не догадывались, что взрослая «улитка» блефует, хотя непедагогично было крайне.

По статусу бегунов её возрастное место в семье-стае оказывалось подле глубоко почитаемой Матушки, и задираться с детишками было не по чину, но кто из милых морских деток это знал?

– Мгновенье! – просвистела она и стала ловить мелкие импульсы, они самым гадким образом сновали вкруговую, мелькали рядом, но не давались в руки.

Это было в Парадизе самой сложной задачей, поймать свободные импульсы, сосредоточить в себе и задать им желаемую форму. Проще всего казалось вызвать готовый пакет в виде задания, сказать себе: «хочу плавсредства и скорость», и они появились бы как миленькие. Но такое было приемлемо лишь для самых малых детишек, примерно, как кормиться с ложечки, неуместно и смешно. Замечательный принцип «вынь да положь» для взрослого, хотя бы и не местного обитателя годился не очень.

Приходилось сложным усилием ловить грань между «могу» и «хочу», представлять нечто и при этом создавать плавный поток импульсов, чтобы слушались и текли без запинки. Это следовало выстраивать в одной бедной голове, притом побыстрее и еще желательно было не осрамиться перед бегунами, не то засмеют, если «штучка» не получится. Ей раньше не приходилось этого делать, если бы раньше хоть разок, тогда как по маслу…

«Тише едешь, дальше будешь» – наконец пришла нужная формула, она изрядно помогала раньше, и импульсы жидкой струйкой потекли в протянутые руки, потом дальше по телу и заструились по вытянутому эллипсу сквозь воду, стали отчасти видны и оказались, как ни странно, похожи на очерк тела бегуна. – «Вот с чего надо было начинать, между прочим. А шариков не хватило…»

Вода словно уплотнилась между сжатыми ладонями и практически их склеила, вот вам и плавник. То же самое произошло с ногами от колен, а по остальному пространству тела плотность спала, разредилась, и стало понятно, как надо вонзаться в воду и вылетать из нее. Поехали!

– Побежали! – свистнула она бегунской троице и все более уверенно понеслась сквозь воду, ну просто, как катер, даже пенный след явился, иногда взмывая брызгами.

– Ты не улитка, ты рыбка с длинным хвостом! – неумеренно веселился бегун-он, без напряжения описывая длинные петли вокруг новоявленной рыбки. – Никто так не умеет, но скорость маловата, рыбка! Сейчас девочки попробуют как ты, а я выпрыгну снизу, можно?

– Только осторожно! – свистнула она кратко.

После чего начался сумасшедший водный балет, вовсе не надо было соглашаться, но подумалось поздно. Что называется долго ли коротко, а на самом деле совершенно бесконечно, вместе с бегунами она летела, скользила, вонзалась в воду и вылетала, пока не не потеряла понятия, где верх, где низ, и вообще, что делается и с кем именно.

Все вокруг равномерно крутилось кувырком, воздух и вода стали неотличимы друг от дружки, обе стихии ожили и принимали участие в безумном водном марафоне. Только лет через тысячу по земному понятию, на очередном дружном взлёте вместе со всей честной компанией она мельком уловила зелёный всплеск над горизонтом и маленькую серую печную трубу над низкой крышей, по крайней мере, так показалось.

– Вот она твоя куча грязи! – свистнул бегун-он. – Совсем-то ничего побегали, может ещё туда-сюда?

– Ну нет, хотя вообще спасибо, – свистом отозвался транслятор на смутные мысли-ощущения. – И давайте малый ход, вот так, потихоньку-полегоньку…

Около острова бегуны покружили рядом, попрыгали из воды, вволю посмеялись все, даже девочки, потом медленно ускакали по волнам, вспенивая воду парусами-плавниками. Пока, морские детки!

На последнем, издыхающем импульсе она поняла, кто она есть и где находится, скользнула в сторону берега и отбросила «штучки» прочь, вернее, развеяла, растворила, почти бессознательно, что было похвально. Далее на своих правсредствах, а именно плавными гребками, она медленно потекла по волнам к неведомому берегу.

Печная труба на крыше оказалась стройной полукруглой скалой пепельного цвета, вокруг нее буйствовала растительность буквально всех оттенков желтого, рыжего и зеленого цветов.

«А здесь ведь, пожалуй, никого нету!» – ей лениво подумалось. – «Во всяком случае, впечатление именно такое. Значит, я одна, как бедный Робин Крузо, по крайней мере на недолгое время. Тоже заманчиво, здесь большая редкость, неосвоенный свободный остров, вот спасибо бегунам!»

Здесь, на просторах Парадиза каждый возделывал свой сад, дом (или город), если хотел, по личному усмотрению, хоть от горизонта до горизонта. Однако встречались неосвоенные пространства на суше и в море. По всей видимости, приближающийся остров оказался из их числа, так смутно ощущалось. Вроде никого там не было, остров-сад овевался роскошным неприсутствием.

Как подтверждение мимо неё в сторону открытого моря проплыла пестрая морская черепаха, жутко надменное существо почти без зачатков понимания, эти рептилии избегали всех и селились наособицу. По местным преданиям, пестрые черепахи были изначальными обитателями Парадиза, и всех остальных полагали нежелательным добавлением. Но при том оставались избыточно яркими и красочными, оранжево-синими и канареечно-лиловыми, с маленькой головой и крайне неблагосклонным выражением. Вот и эта красотка проскользила мимо, задрав голову в высокомерном негодовании.

Чем ближе придвигался берег, тем больше светлела и просвечивала вода широкой лагуны, затем неспешно выявлялась полоса пляжа с тонкими сливочно-черными разводами, а сбоку подплывало озерцо крошечной буйно заросшей лагуны, на которую сверкающей лентой ниспадал водопад и лениво перекипал внизу.

Вообще на берегу оказалось слегка темновато, разумеется оттого, что местное светило, хотя и было солидных размеров, ходило по небу низко и лениво, в особенности медленно поднималось, совсем по чуть-чуть и слало лучи почти горизонтально, поэтому раннее утро длилось без конца и краю. Вот и лагуна с отвесным водопадом только начинала освещаться и искриться, выходя из долгого сна, хотя узорчатый пляж купался в ласковом неярком свете.

«Совершенно райское местечко, главное нетронутое», – размышляла она, выгребая на песок замедленными взмахами. – «Здесь бы навеки поселиться и… Парадиз в Парадизе, а там хоть трава не расти».

На самом деле водная феерия с бегунами её изрядно утомила, в теле ощущалось сладостное изнеможение, и восстанавливать энергию следовало на узорчатом пляже одинокого острова, воображая, что здесь она поселилась на ближайшую вечность. Однако, воображая не слишком предметно, иначе остров очнётся и станет присваиваться, только пожелай!

Не стоило забывать, что этот Парадиз совершенно «домашнее» место, оно с охотой подстраивается и угадывает желания. Место, что называется, «колыбельное», для детишек и «чайников». поэтому «чайникам» надлежит мечтать полегче, без интенсивности, иначе желание усвоится и затем досконально исполнится.

А вот вернуть остров-сад в исходное дикое состояние встанет посложнее, придётся искать помощи извне, а это не всегда удобно. Хотя тут каждый в курсе, что она самый реальный «чайник», и поспешит исправить глупую фантазию гостьи, однако лучше обойтись без того.

Песок с разводами наконец оказался под ногами, мелкий, с овальными песчинками, между ними изредка показывались плотные зеленые капли, наподобие застывшего стекла, на ощупь песок казался коротким ворсом и упруго поддавался под ступнями.

На кромке пляжа желание опуститься на песок и поваляться стало абсолютно неодолимым. Банальная мысль, что времени в Парадизе нету, и никуда не опоздаешь, изрядно утешила, пока сознательное присутствие не пропало окончательно.

Валяться так валяться, не думала, а скорее ощущала гостья Парадиза, пересыпая горстями странные песчинки, прозрачные и темные, катая в ладонях зеленые и голубые капли, они, вроде были частью органики, или нет. Впрочем, совершенно неважно, исследовательских интересов в Парадизе почти не возникало, обитатели жили с понятием, что нужная информация всегда на месте, и все знают, откуда её взять, а лишние знания перегрузят систему, занятую по завязку и так. Кроме знаний личная система каждого разумного обитателя отвечала за желания, действия и, главное, за представления. Правда скорее она бы назвала это свойство предметным воображением, оно работало с полной нагрузкой, а знания прикладывались постольку-поскольку.

Праздные мысли на мягком песке плавно перешли в волны морских и световых грёз, вода плескалась и шуршала, свет обливал и пронизывал, дивный мир покачивался вовне и в себе, пляж с приклеенным островом плыл и оставался на месте. Довольно-таки долго, но и это закончилось.

Блаженство не вечно даже под чужим ласковым солнцем. Сначала пригрезилось, что она экстравагантно парит над вершиной скалы, одновременно лёжа на песке, потом прямо над ухом прошуршала пологая волна, и грёзы бесследно рассеялись. К тому моменту светило изрядно забралось ввысь, и лагуна осветилась полностью, от вершины водопада и до пенного его устья порхали короткие изогнутые радуги – утро просеялось, возник долгий день.

«Причем на данный отрезок последний» – вспомнила она, поплескала на себя морской водой и пошла обследовать лагуну. Не каждый раз попадаешь на необитаемый остров, причем в одиночку, случаем стоит попользоваться и посмотреть, что окажется.

Вышло даже интереснее, чем представлялось, озерцо лагуны оказалась глубиной по колено, вокруг теснились необученные кусты-деревья, в них сновала летающая живность, не то шмели, не то мельчайшие птицы, яркие и хрустально-звонкие, под ногами искрилось что-то быстрое и прозрачное, а струи водопада переливались завораживающим образом, отражая небо, зелень и поверхность озерца.

Без всякого труда она встроилась в мирок лагуны и острова, и вновь ощущение общей жизни потекло незаметно, как часть и целое, всё на белом свете и в безднах моря.

Значит, подумала она, на секунду выныривая из полной гармонии, значит, есть небольшое, но достижение, можно войти и стать частью Парадиза без усилий и посторонней помощи. Не исключено, что можно будет даже вернуться самой. Сюда, именно в эту лагуну, на одинокий остров, потому что «я была счастлива здесь». Всё, довольно, позывные закрепились, а остров-сад сомкнулся вновь во всей красе.

И почти сразу в глаза бросилась та самая знаменитая, почти мифическая «корзинка», она свисала над водами лагуны и легко покачивалась, причем летающая живность проявляла к ней усиленный интерес. Что немудрено, с гурманской точки зрения «корзинка» слыла удивительным природным чудом, почти не воспроизводилась вне дикой натуры, и довольно редко встречалась, лишь в неосвоенных местах данного мира.

Бытовало в Парадизе что-то вроде присловья: «съел корзинку – пиши пропало», в смысле, что лишился покоя и возжаждал идеала, плохо исполнимого в обыденной жизни рядового Парадиза. Ей пришлось видеть и даже пробовать ненастоящую, выращенную «корзинку» лишь однажды, в гостях на празднике, в городе у друга. Гостью щедро попотчевали деликатесом, при том извиняясь, что это совсем не то, хотя старались вырастить изо всех сил. Неправильная «корзинка» была очень даже ничего, хотя описать впечатление оказалось трудновато, но оно запомнилось.

И представьте себе, вот она, самая настоящая, дикорастущая, висит на легчайших нитях, подрагивает, выглядит в точности, как радужный цветок-гребешок в плетеном горшочке, сквозь него просачиваются капли, их со щебетом ловят пернатые, они-то знают толк в нектарах.

Кто спорит, соблазн был не просто велик, соблазн взмыл под облака и накрыл лагуну. Никто не возразит, думала она, если гостья слегка злоупотребит и возьмёт себе чудную «штучку», её попросили бы не стесняться. Хотя сами хозяева не дотронулись бы до парящего в воздухе чуда, пока не нашли рядом хотя бы ещё одного. На самом деле «корзинка» была едва проросшим семечком дерева, на котором висела, и со временем, оторвавшись, стала бы им, приносящим «корзинки», редкостным чудом, присущим только этому миру. «Корзинное» дерево не разговаривало и не поддавалось уговорам, не желало и всё тут! Такие в Парадизе изредка встречались чайные ложечки дегтя.

«Если не найду другой, то шугану пернатых и поймаю пару капель!» – героически решила гостья по имени Синяя, бредя по воде к «корзинному» древу. – «Хотя буду жалеть потом, но…»

Но добродетель достойно вознаградилась. После пристрастных поисков другая «корзинка» отыскалась, недоступно далеко вверху и совершенно новенькая, почти зачаточная. Только при очень большом желании можно было опознать бесцветный бутончик, висящий на парочке блеклых усиков, и живность не вилась подле, потому что капли не сочились.

Над «корзинкой»-бутоном сидел цветок, большой, блекло-серый, плоский, с развевающимися лепестками, с них щедро сорились мельчайшие пылинки и овевали «корзинку»-бутон. Предстала классическая картина из жизни «корзинок», пришедшая помимо воли, как вовремя подсунутая страница с иллюстрацией. Даже на диком острове обучающие программы «Парадиза» не дремали, раз кому-то потребовалась информация о «корзинках», то она мигом проявилась, мерси всем, это очень удобно.

Наверное, не без подсказки моментально нашлось объяснение, вот почему на острове никого нету, здесь заповедник дикорастущих «корзинок», процветающих на радость случайному пришельцу. Присваивать редкостные чудеса местной природы никому в голову не приходит, хозяева здешних мест не так воспитаны. Совершенно по-иному.

Однако гостья, случайная путница, может отведать чудо природы без особых сомнений, раз уж их оказалась два. Как сказано, так мигом и сделалось. Спелая «корзинка» легко отломилась, пернатые шумно возражали и летели следом, никто им не мешал, но и «корзинкой» не делился.

И вот сидя поверх натуральной моховой приступки, гостья по имени Синяя (Птица) принялась пробовать «корзинку», как мороженое. Сначала сняла пальцем капли, потом надкусила соцветие, далее процесс пошел самопроизвольно и слишком скоро завершился. Да, подумала она, вдыхая оставшийся в воздухе аромат, никто не преувеличивал, это надо было съесть, чтобы оценить.

Не только особый вкус, всё было небывалое, и сливалось в единое и неповторимое впечатление. Казалось, сам дивный остров посреди моря, и свет, и воздух, и цветы с птицами, и буквально все впечатления слились в квинтэссенцию и прочно осели в сознании как некий эталон совершенства. А вот на что было похоже, даже не формулировалось, наверное, каждый получал самое желанное по особой программе. Смутно казалось, что к Парадизу прибавилась нечто особенное.

На память осталась плоская бело-серая косточка величиной с половину пальца, с виду совсем камешек, его гостья уверенно пристроила на шею при помощи подвернувшегося стебелька. Бывали случаи, гласила информация, что косточка могла прорасти, если ей создать подходящие условия. Нечасто, но бывали.

«И хватит, вообще-то, предаваться садовым грёзам!» – наконец пришло ей в голову. – «А то просто мания какая-то случилась, съел «корзинку» – пиши пропало!»

Как бы ни желалось остаться в дикорастущем раю подолее, гостья прекрасно понимала, что пора трогаться с места, потому что дело хотя и ждёт бесконечно, но зря медлить не резон, всё равно пора, сколь ни откладывай.

С сожалением кинув прощальный взор на чудеса острова, Синяя мельком вообразила себе место назначения и тем же мгновением очутилась там, конкретно в комнате с дощатым полом, окнами в сад. Напротив окон помещалось полнометражное зеркало в полтора человеческих роста, старое стекло послушно отражало гостиную залу Х1Х века в небольшом одноэтажном особняке.

«Сейчас явится хозяйка, если я замешкаюсь, пора одеваться и гримироваться!» – напомнила себе Синяя и стала принимать должный вид, сосредоточив усилия на зеркальном отражении.

В здешних местах отражения поверхностей имели особую силу, поскольку именно в них очень хорошо концентрировалось внимание и воображение получало конкретную подпитку в виде дупликата реальности. Магия, короче говоря…

Почти сразу (произошёл магический эффект) вместо обнаженной натуры зеркало удачно отразило фигуру в кринолине из густо-голубого шелка со складками и подборами, на еле видных ступнях зеркальной девушки появились матерчатые туфли с небольшими каблуками, фигура почти приобрела заданные параметры. Шёлк ощущался на теле совершенно настоящим, но вот об исподних деталях Синяя как обычно забыла, пришлось срочно пристроить на шею кружевной воротничок, а под кринолин обширную нижнюю юбку. Стало выглядеть лучше.

Тут же, как всегда в момент переодевания, вспомнилась фраза Порфирии, та веско заявила мнение на первой костюмной репетиции.

– Рабство, брак и кринолин – всё это малопонятные категории, но платье-кринолин – самый загадочный предмет из всех. Неужели это не легенда? – искренне спросила она.

В ответ Синяя выдернула из памяти и выложила старинное выцветшее фото прабабушки Александры в упомянутом одеянии, чем привела Порфирию в полнейший восторг. Фото тут же увеличилось её стараниями до натуральной величины, приобрело объем и цвет (по усмотрению Порфирии, понятно какой), а потом сама она, мигом приодевшись в пурпурное платье до полу, спросила: «Ну и как?», прежде чем прилипнуть к старинному зеркалу. Повертевшись вдоволь, а потом оставив изображение в зеркале на память, Порфирия наконец удовлетворилась содеянным и изрекла следующее.

– Понятно, что имеет место ценная и безумная идея сделать женщину предметом искусства, это безусловно привлекательно, но ей-то самой по жизни, каково было? В такой сбруе: не встать толком, ни сесть, ни пройтись кроме как медленным шагом. К чему бы это понадобилось, никакой ведь свободы, одна красота!

Однако длинных исторических объяснений Порфирия не выдерживала, пришлось ей доложить, что таков был обычай, а историческая драма, которой они сейчас занимаются, требует именно указанного костюма. Порфирия вняла и с увлечением взялась за идею женщины-украшения, разрабатывая её, честно скажем, вкривь и вкось, но ей было вполне простительно.

У себя дома и не только в Парадизе, а еще в десятке сопредельных миров Порфирия считалась самым популярным профессором исторической драмы, а именно конструировала развернутые масштабные представления (типа мыльных опер, прощения просим!) на темы давно прошедшего и даже неизвестно бывшего ли (вновь прощения просим!).

На сей раз задача почти превзошла амбиции одаренной Порфирии, ей предстояло поставить драму из чуждой малопонятной истории, причём изложенной в форме записанного фольклора, чего в их культуре давно не существовало. Правда, постановка планировалось при участии и помощи учёного консультанта, реального знатока излагаемых предметов. Эту роль Синяя выдерживала во что бы то ни стало, и как бы тяжко самозванство не давалось.

Картинки из чужой истории, первоначально ей предложенные, то бишь девушки в кринолинах и идиллическая усадебная жизнь вдохновляли Порфирию беспримерно, она видела в них особую поэзию и всё такое прочее, страстно желала донести порыв до своего зрителя, но объяснения и комментарии к драме приводили бедняжку в полную растерянность.

Порфирия не могла взять в толк, что же, собственно, в той самой исторической драме происходит, и упорно сочиняла свои гипотезы. Что касается консультанта, то бишь Синей, то ей приходилось несладко. Поправлять даже самые чудовищные заблуждения мэтра было трудно, потому что вечно одергивать Порфирию не хотелось.

Профессор исторической драмы и лирический поэт в душе, Порфирия пребывала в своем праве на творческий вымысел, и, главное, знала запросы аудитории лучше, чем любой консультант. Но дать ей полную волю было невозможно, она бы удалилась от предмета драмы на световые годы и столетия, невзирая на добросовестное изучение предмета. Однако так или иначе, но масштабное драматическое представление полегоньку двигалось. Во всяком случае, первые решающие эпизоды были почти на ходу, а участники жили в декорациях постоянно и практически их освоили.

К слову сказать, ставился роман классика русской литературы Ивана Гончарова «Обрыв», вещь очень приятная, но почти забытая и даже у себя дома занесённая песками времени.

Однако здесь в Парадизе, после тщательного просеивания своей истории с литературой Синей пришлось остановиться на «Обрыве», либо вообще отказаться от проекта. Или же выбрать один из романов Джейн Остин, тоже неплохо, но лично ей «Обрыв» был ближе, несмотря на лишние осложнения в виде патриархального крепостного права, столь же малопонятного для местной публики, как брак и кринолин.

К своему стыду Синей пришлось осознать, что почти все прочие литературные памятники земных времён и народов неприемлемы для любезных хозяев просто никоим образом. В данном романе, как ей доступно объяснили, изучив обширный материал, никто никого не лишал жизни и реально не покушался, это уже было кое-что.

Перебрав известные ей родные шедевры, Синяя признала, что по этому параметру почти всё самое лучшее и известное, Библию включительно, приходится отклонить, дабы не создавать нелестного представления в глазах иноплеменного зрителя. Ладно, не будем о грустном.

Отразившись в зеркале напоследок, Синяя (при кринолине, шелковых туфельках и в старомодной причёске) покинула комнату с видом на утренний сад, прошлась по сеням и, откинув бархатный занавес на кольцах, оказалась в маленькой гостиной, где на столе над узорной скатертью стояли чайные приборы, а за бюро в уголке сидела бабушка Татьяна Марковна в роскошных седых буклях и писала роскошным гусиным пером.

Это, разумеется, была Порфирия собственной персоной, дивное платье отливало багряными отблесками, как кардинальская мантия, но Бог с нею!

– Доброе утро бабушка! – произнесла Синяя вслух, как бы привлекая к себе внимание.

– Доброе утро, Верочка! – Порфирия грациозно повернула голову от бумаг и благожелательно улыбнулась, бабушку она всегда изображала безукоризненно. – Как тебе спалось, какие сны видела?

– Единорога, бабушка, он вышел из лесу и положил голову мне на колени, – сымпровизировала Синяя в роли внучки Верочки, и сон тут же промелькнул между ними для зрителя, как реплика в сторону. – А вам что снилось?

– Сущие пустяки, Верочка, – ответила бабушка выученным текстом. – Снег, пусто кругом, а на снегу щепка! Вот поди и разбери, что это значит!

И видение послушно представилось, только снег вышел безобразно похожим на сахарный песок, непонятно по чьей вине, однако щепка была просто превосходная, с реальной березовая с корой!

Замечательно отработанный эпизод шёл своим чередом, только снег пришлось править раза четыре, для чего Синяя воспроизвела на полу где-то около метра в диаметре натурального родного снега, и заставила его подтаять с краю. У них в Парадизе тоже существовали полярные шапки, но слегка другого вида, и Порфирия быстро сообразила различия.

Когда снег улёгся на положенное место, к самовару явилась младшая внучка, Марфенька, но в совершенно неподобающем виде!

– Нет, так дело не пойдет! – сразу возразила Синяя, сердито раскачиваясь на изящном венском стуле. – Я согласна, что смотрится превосходно и даже очень красиво! Но, Порфирия, помилуй, у нас сельские барышни к завтраку в вечерних туалетах не являлись, блистая к тому же венками и ожерельями. И расцветка никуда не годится – черно-белые клетки! Марфенька у нас скромная, светлая девушка, а у тебя она она чрезмерно яркая! Она должна выглядеть, как милый полевой цветок, а не блистать и переливаться.

Такое с Порфирией случалось повсеместно, она ставила зрительные эффекты много выше остального, и приходилось её всячески уламывать, доказывать, что страдает смысл и содержание пьесы, только тогда она сдавала позиции, и то не всегда, честно скажем. На этот раз насчет клеток на платье Марфеньки Порфирия стояла насмерть, хотя ожерелье с шеи согласилась убрать, дальше после долгих препирательств пошла на частичный компромисс и сделала клетки мелкими, так что они сливались в узор, и то ладно. А до этого скромная девица из российской провинции середины 19-того века смотрелась, как парижская шансонетка тех самых времён. Однако кто бы, кроме консультанта мог увидеть разницу?

Марфенькой на сей раз была совсем юная барышня с замысловатой прической молочного цвета и синими фарфоровыми глазами, и роль ей удавалась на диво. Порфирия её где-то разыскала и прочила девице большое сценическое будущее, эта Марфенька и впрямь переигрывала всех. Что-то в ней было особенно трогательное и милое.

Кстати, с главным исполнителями ролей получилось и длилось сущее бедствие. За бабушку взялась сама Порфирия, а старшую внучку, мятежную романтичную Верочку, приходилось представлять учёному консультанту, как Синяя не отбивалась.

Исполнители для экзотической драмы искались плохо, а находились ещё хуже, однако Порфирия обещала справиться. Мужские роли были легче в исполнении и в одежде, а уж толпа крепостных поселян и дворовых людей образовывалась сама из драм-студии и учеников Порфирии.

Детишки наперебой желали изображать сборище дивных простых детей чужой природы, далеко отставших на пути прогресса и тщательно опекаемых главными героями, посвятившими свою жизнь нелёгкой, но ответственной деятельности. Смех и грех, короче говоря.

С такой концепцией драм-профессора Порфирии Синей пришлось с оговорками согласиться, иначе сценическое построение рухнуло бы сразу, даже не начавшись, как эфемерный карточный домик. Чуждые исторические процессы, где являлись странные буки и бяки: угнетение, социальное неравенство и эксплуатация труда – короче, данные прелести были для местной публики, не только загадочны, а в высшей степени необъяснимы, как класс социальных явлений. Они, в смысле хозяева, уехали так далеко…

Однако на сей раз консультанта Синюю ждал миленький сюрприз, очередной плод профессорских изысканий. Когда внучки уселись за стол (эпизод № 5), бабушка Татьяна Марковна позвонила в маленький колокольчик (очередная уступка профессору) и выкликнула при том:

– Василиса, чаю!

На зов поспешила необъятных размеров женщина, экономка Василиса в рогатом белоснежном чепце и с подносом в пухлых руках, вплыла, как лебедь. Но не белый, а совершенно чёрный! Не справившись со святцами, Порфирия звучно бухнула в колокол, а именно сделала крепостную российскую Василису негритянкой, или как теперь принято говорить в далеких мирах – афроамериканкой. Понятно, в позапрошлый раз ей сочинили и представили атлас земной антропологии, и профессор увлеклась, подбирая типажи!

Пролетая почти над поверхностью декорации, Синяя горестно обозревала свершившееся, высыпавшая челядь на дворе и в саду оказалась поголовно чернокожей и кудрявой, актеры весело светились белозубыми улыбками и экспансивно размахивали руками!

«Ну просто браво, Порфирия! Теперь мы снимаем «Унесенных ветром»!» – примерно такие монологи пролетали над усадьбой вместе с Синей, почти не касаясь почвы. – «Только увы, этот романчик для вас закрыт намертво, там, кроме всего прочего, милая девица в кринолине стреляет в упор в янки-мародера, и все ваши миры валяются в обмороке. А меня с печалью и позором депортируют за глобальное причинение вреда! И ведь влезла в голову запретная ассоциация, прямо встала перед глазами, теперь надо её срочно гнать, пока не вырвалась вовне! Боже, как с вами тяжко, с невинными всемогущими агнцами!»

Поэтому пришлось срочно скрыться и лететь сломя голову над усадьбой и берегом реки, чтобы никто не догадался, о чём консультант невольно помыслил. И помыслив, представил чёткую красочную картинку, во всех абсолютно невозможных деталях, совсем готовую для сценического воплощения. Как актриса, играющая милую Марфеньку достаёт из кармана передника громадный пистолет и палит прямо в лицо гуманоиду в синей форме. Ужас без конца и краю!

Только оказавшись в резной беседке над обрывом реки и созерцая заречную даль, бедняжка Синяя отчасти остыла, выгнала из головы запретную сцену с убийством и стала формулировать резонные замечания по поводу профессорского самоуправства. Там в маленькой гостиной, она сдержалась, провела чаепитие при чёрной Василисе и удалилась, шурша кринолином, зная, что делать замечания мэтру следует лишь наедине, без учеников и свидетелей.

Однако всё было понятно и так, Порфирия не замедлила оказаться в беседке при бабушкином наряде, и рассыпалась в грустных ламентациях.

– Разумеется, всё не то и совсем не так, ты в печали и даже смеёшься, и я даже знаю, почему! На тебе все видно, совершенно по-прозрачному, у вас там такой тёмный цвет людей означает что-то особенное, а тебе ещё весело, я поняла. Опять у нас какой-то нонсенс, согласна. Но ты, Синенькая, рассуди тоже, у меня имеются веские резоны. Ваши сложные и тонкие различия по форме одежды для нашей публики неуловимы, даже пол по штанам и юбке весьма трудно различать, но с этим уже справляемся, но вот всё остальное! В вашем фольклоре опекуны и опекаемые различаются только по одежде, вам понятно сразу, я долго училась, а наши не поймут сначала, а потом потеряют интерес. Поэтому было вполне логично для понимания представить персонажей в различных типах расы, одни светлые, другие тёмные. И то для нас более чем экстравагантно, но тут можно дать особый комментарий, тогда…

Такую речь Порфирия выпалила одним практически незвучным куском, в сочувствии и легкой обиде, и Синей срочно следовало держать ответ, причем не упоминая о главном, держа мысль так глубоко при себе, чтобы собеседница не уловила и тени. А именно «Унесенных ветром» и Марфиньку с пистолетом.

– Порфирия, милая моя подружка, ты великий художник и мастер своего дела, я не спорю и преклоняюсь, – взвешенно возразила Синяя. – Но если ты оставишь исполнителей в таком виде, то я не смогу помочь в качестве консультанта, это без вариантов. Тогда продолжать будешь сама, без меня – у каждой культуры есть свои завихрения, в особенности у нашей.

– Я так и знала, что это не пройдет, – повинилась Порфирия. – Но вовсе не хотела напоминать тебе, Синенькая, что вы закрытые, это было бы неправильно, по вашему – гадко. Проехали и забыли. Мы так к тебе привыкли, что просто вылетает из головы. Пусть наши так называемые «крестьяне» будут неотличимы, или я ещё подумаю. Ба, да оказывается, ты отбываешь? А я не сразу разобрала. Ну вот это совсем обидно, но я учту и буду делать дальше почти без своих штучек, тебе понравится, когда снова вернешься. Слово и дело!

Пока Порфирия сыпала безмолвными заверениями, Синяя наново изучала усадьбу над обрывом реки, весёленький домик с цветочным газоном перед крыльцом (между прочим о том позаботился сам Иван Сергеевич Гончаров в романе, а вовсе не Порфирия) и любовалась вышедшей на крыльцо Марфенькой.

Все вокруг до самой последней травинки и кончая изящными дикими голубями, слетевшимися к барышне, смотрелось (и было на ощупь) совершенно подлинным, даже ароматы лились знакомые – пахло черемухой и свежескошенным сеном (хотя в земной природе такого не бывает, они разнесены по времени!). Красота!

«И мастерство!» – честно признала Синяя. – «Причём не своё, мне до того эффекта, как до звезды небесной! Одно дело предоставить подробные сведения, а совсем иное – так детально воплотить».

На самом деле шедевр на обрыве реки был тщательно исполнен Порфирией, вот у кого предметное воображение доходило почти до совершенства, и практически не знало границ.

Чуть-чуть подумав, и окончательно закинув за мельницу недоразумение с «Унесенными ветром», Синяя исполнила для гениальной подруги прощальный подарок-комплимент, он назывался «почему Порфирия?».

На самом деле мэтра звали по-иному, и скажем прямо, довольно безвкусно, поскольку при точном переводе имя получалось как «Отблеск Багряной Зари» или еще хуже того – «Луч Пурпурного Заката». К тому же звучное имя профессор драмы избрала сама, когда достигла нужного возраста и должного успеха в своих постановках.

Кто бы спорил, но никто не мешал сообщить коллеге свою ассоциацию, а она сразу возникла, при первом же знакомстве, вполне ничего себе. А именно. Любимым и даже каноническим цветом у Византийских базилевсов, то бишь царей второго Рима, был как раз присущий мэтру багряный, их покои вместе с одеяниями звались порфировыми – если грубо переводить. Оттого Синяя сразу предложила свой вариант имени – Порфирия, и в дополнение представила картинку. Величавая жена, облачённая в пурпур, в такого же цвета дворце. Мэтр обрадовалась и приняла новое имя, как родное.

Таким и вызвался прощальный подарок, на фоне беседки появилось тщательно продуманное изображение в половину натуральной величины. Двусветный зал с колоннами из багряного мрамора, а в центре светилась алым фигура порфироносной царицы – точный портрет подруги-коллеги, со всеми подробностями.

Особенно удачно на сей раз вышли волосы Порфирии, чёрная волна с пурпурным отливом, а сверху диадема из алых камней, сияющих, как пламя, и их отблески в зеркально-темных глазах, тоже пламенные, как зарево отдаленного ночного пожара.

(С точки зрения своей эстетики, портрет вышел мрачноватым, и даже несколько зловещим, но Синяя знала, что тут другие критерии, поэтому смело пользовалась цветовыми метафорами, представляла, что Порфирии может быть приятно и лестно.)

Так оно и случилось, Порфирия оценила презент, из бабушки Татьяны Марковны мигом перевоплотилась в предложенный образ, и послала консультанту ответный поцелуй, её изображение в виде царевны-лебедя частично кисти Врубеля, небольшую такую открыточку размером с ладонь, понятно, в сине-голубой гамме.

Таким образом, обменявшись видимыми комплиментами, они стали прощаться, потому что дел у каждой было невпроворот. Порфирии по крайней мере предстояло перекрасить в исходный колер всех исполнителей, как она обещала, а их было достаточно много, вся дворня в усадьбе и ещё деревня из полусотни дворов под пригорком.

Порфирия удалилась пешим ходом, и скоро её пламенное сияние исчезло из виду, а уходящая гостья Синяя всё медлила. Ей отчасти жаль было расставаться с предметом искусства, очень уютно сиделось в садовой беседке, отчасти она не могла сосредоточиться на следующем месте маршрута, его предстояло избрать и оформить.

На предстоящем этапе места и времени (категории здесь были относительными, но все же существовали по принципу «здесь и сейчас») Синяя принимала гостей, причем точно не знала, сколько их будет и кто именно явится. Следовало выбрать площадку для приема и достойно её выполнить, желательно не повторяясь. Соблазнительным казалось принять визитёров на рабочем месте, в усадьбе у Порфирии, но увы… Перегружать мэтра не следовало, хотя бы из деликатности, да и гости были далеки от производства «мыльных опер», поэтому их реакция могла быть любой, от обидного восторга до снисходительного смеха.

Профессор № 2 (вставка)

В особенности смущала мысль об ином почитаемом профессоре, который(ая) ни в грош не ставила любое искусство, поскольку не понимал(а), что это собственно такое, хотя знал(а) о предмете достаточно по роду своей профессии.

Двуполая персона из дружественного мира под условным именем Лья на самом деле не только опекала Синюю из научных интересов, но стала довольно близкой подружкой просто так, для личного и даже взаимного удовольствия. Но над усилиями Синей по части «мыльных опер» Лья могла посмеяться – мол, нашли себе игрушку, детки!

В мире Лья ни моментов почитания прошлого, ни наслаждений отвлеченного воображения не числилось, они любили одну лишь информацию и наслаждались точными фактами, иногда сталкивая их в довольно причудливые сочетания. Но никогда не сознались бы, что таковы их представления об искусстве, они считали свои привычки мышления трезвым взглядом на многомерную реальность.

Синяя сидела на мшистой беседочной скамейке, вдыхала влажный аромат черемухи и не без удовольствия проигрывала в памяти первую встречу с почтенным профессором Лья, это был очень забавный момент.

К тому времени Синяя уже слегка освоилась с реальностями Парадиза, кое-чему научилась, многое узнала и вошла в личный контакт с куратором, проводником по местности. В то время он звался у неё Вергилием, не подозревая о двусмысленном значении прозвища. Это потом, освоившись, подопечная приклеила проводнику кличку Чёрный Пёс, отталкиваясь от местных традиций, а также оставляя в подтексте легкомысленные ассоциации.

Но всё это было потом, а где-то в отдаленном начале, тогда еще Вергилий пожелал представить очень важную учёную персону из другого, непохожего мира. Проводник полагал, что подопечная Синяя должна справиться с испытанием, она удачно освоилась с аборигенами, отличными от неё, хотя и ненамного. А предлагаемая ученая персона будет отличаться поболее, скромно готовил ведомую Вергилий.

Однако общение с ней будет легче, заверял он пылко, поскольку контакт с иномирными существами (разумеется, достаточно разумными) является её, то бишь учёной персоны, прямой специальностью, в коем занятии она более, чем преуспела. То бишь персона зовется О-очень почтенным профессором изучения (и обучения также) разума Внешних Миров, вернее их множеств!

И вот Вергилий призвал Синюю к себе в горное убежище, куда он пригласил Профессора (№ 2, вернее, тогда просто Профессора, ибо о Порфирии и речи не было) для знакомства, сам при этом заметно нервничал, непонятно, правда, на чей счет. Кстати, Профессору Лья он приходился чем-то вроде аспиранта на свободном выпасе, хотя вполне неподоточётным.

(Ну скажем прямо, с правами на исследования и свободными проектами, у них тут, и не только в Парадизе сам чёрт ногу сломит запросто, это Синяя поняла и не пыталась вникать, потому что абсолютно бесполезно.

В этих мирах и пространствах все поголовно могли, буквально всё, что угодно, но при том придерживались сложнейшего этикета, на изучение которого мог спокойно уйти остаток бесконечной жизни любого более или менее разумного существа.

…Если ещё хоть что-то у предполагаемого сапиенса осталось после освоения весёлого постулата о реальном отсутствии времени и пространства, как таковых, вернее о совершенно незначительном влиянии указанных категорий для обычной жизни в этих мирах.

Данные вечные ценности здесь виделись лишь в форме привычных удобств, как цветная схема метрополитена, пользуясь которой можно отлично попасть, куда угодно, не утруждая себя знанием, как ездят поезда и что съел на завтрак машинист. Что-то вроде того.)

Итак Профессор Лья возникла на балконе в горах примерно на закате местного светила, и была настолько эффектна (или эффектен) при сложном освещении, что Синяя просто не удержалась и произнесла вслух немыслимое по любому этикету.

– Боже, какая красота! Сто миллионов экземпляров и то будет мало, все обалдеют и мигом расхватают! Покемоны и прочие Черепашки-Ниндзя отдыхают! – выдохнула Синяя в некотором забытьи.

– Это правда? – включилась профессор тоже вслух и даже на родном языке Синей. – Таков будет коммерческий успех предприятия?

Из чего сразу стало ясно, что немыслимой и неземной красоты Профессор Лья основательно изучила системы и культуру чуждого мира, освоилась с добытыми знаниями и не ощущала боязни смутить собеседницу, чем частенько грешил Вергилий. Тот был даже чрезмерно деликатен, понимая бездны и пропасти, пролегшие между мирами. А Профессора Лья подобные соображения не смущали, ей было в высшей степени фиолетово, поскольку все миры казались одинаково интересными, более того, симпатичными, даже опасные и закрытые.

К тому же Профессор была польщена высказанной идейкой растиражировать свой облик в мире Синей и продать его в виде детского развлечения в огромном количестве предметных копий. Но потом она почти сразу согласилась, что идея замечательна, но, пожалуй, слегка преждевременна.

На первый взгляд, а потом и на последующие Профессор Лья более всего походила на почти прозрачную, дивно сверкающую ящерку-саламандру, (в стадии лярвы, по выходе из куколки) причем её тело было окутано складчатыми крыльями, по которым пробегали цветные огни, а милая головка все время грациозно двигалась в такт общению. В виде игрушки это было бы просто что-то сказочное, на такое впечатление Синей Профессор сразу купилась, но при том честно добавила.

– Но такой вид, милочка, у нас только женский, скоро мне пора двигаться в мужскую фазу, это будет не так красочно, но гораздо солиднее, сверкать я перестану, – пояснила профессор.

– Но если возможно, пока останьтесь так, герр Профессор, хотя бы для женской солидарности, – попросила Синяя даже слегка искательно.

Профессор чутко вняла и всё время общения старательно удерживалась в женской фазе, что, правда, не мешало ей проявлять неженскую прямоту.

Непосредственно после знакомства на балконе, переместившись на скоро устроенный альпийский луг, наслаждаясь лучами медленного заката и дивно переливаясь в них, Лья сразу приступила к делу и сбила гостью из иных миров с толку совершенно и окончательно.

– Вот вы считаете, что цивилизация у вас технологическая, предметная, – без предисловий заявила милая ящерка-саламандра. – А ведь ничего подобного, самая простая информационная, как у всех прочих нас грешных, сейчас докажу, как дважды два. Поехали?

– Право же, я лично никогда об этом особенно не думала, – объявила Синяя, и Вергилий запротестовал, ввернул тонкое замечание, что Профессор взяла слишком резво, не надо так смущать человека.

– Бросьте, очень даже надо, я ваши представления освоила, – отрезала Профессор и картинно расправила крылья, как огромная радужная бабочка. – Человек у нас вполне подходящий для дискуссии, она из меня кукол предложила понаделать в большом количестве, своим деткам на игрушки, её смутишь, как же! Так вот, милочка Синяя Птичка, сейчас покажи лично, какими технологиями ты сама владеешь, что можешь делать из подручных предметов, не пользуясь чужими заготовками. Что вы летаете на аппаратах тяжелее воздуха и пользуетесь предметами, как средствами коммуникации, мне известно, это пока позабудь, а вот что ты сама можешь? Руками и головой, чисто технологически? Проведем эксперимент?

А когда его, а именно эксперимент провели на том же лугу, где, правда, устроили, запруду для ловли рыбы и перенесли пару деревьев с гнущимися ветками и стеблями лиан, то все присутствующие чуть не заболели от веселья, а особенно гостья Синяя, подвергнутая испытанию.

Совершенно наглядно вышло, что кроме нажимания всяких кнопок и рычагов (как оказалось, самого привычного занятия) она может технологически: разбить камнем раковину; сплести грубую сеть и нелепейшую корзину; выкопать очень мелкую ямку палкой и наскоро соорудить шалаш из листьев и веток.

Ещё Синей удалось (с чужой помощью) найти скудный пласт глины на обрыве речки, смять в пальцах и слепить подобие миски в паре с кривобоким горшком, их оставили сушиться на солнце.

Далее к корявым изделиям вдохновенно прибавились пара кривых кирпичей, а также стилизованная шумерская табличка с надписью, выполненной тонким прутиком. Надпись гласила письменными буквами: «Мечты, мечты, где ваша сладость?», и сохла на солнце вместе с табличкой. Огонь возжечь своими силами не удалось.

Табличка с письменами и привела участников эксперимента в самое отменное состояние духа, поскольку последнее доказательство вышло самым убедительным – испытуемая признала письменно, что владеет только информацией, а технологии лично ей, как и подавляющему большинству, доступны одни лишь первобытные. Всё остальное прочее – плоды ранее добытой и всё более усложняющейся информации. Или как?

Однако самым весёлым номером в течение форума на лужайке оказался следующий момент научно-практического семинара. Синяя не осталась в долгу и попросила остальных участников представить их базовые умения, предварительно отключив информационные технологии, отнюдь не для доказательства, а просто для равновесия.

И вышло, что Профессор с Вергилием умели практически то же, что и гостья, но чуточку хуже, во всяком случае писать они не могли, не то что прутиком, но даже и вообще никак, хотя нарисовать кружок на песке кому-то удалось, а кому-то и нет.

Последнее относилось к Профессору Лья с её изящными тремя пальчиками, хотя держала прутик, как указку, она просто классно, с истинно профессорским апломбом.

– А ещё я могу вязать на спицах, – вспомнила Синяя под занавес эксперимента. – В следующий раз могу всех научить, как только подготовлю материалы. У нас так лечат умственно травмированных, называется трудотерапия, в специальных заведениях, очень грубо это называется «дурдом».

После чего знакомство Синей с Профессором Лья перешло в иную стадию непринужденности. Та честно признала, что мысль полечить ученых экспериментаторов несложным ручным трудом – это высший класс в сложнейшем общении представителей разных миров.

И вскоре Лья стала являться в гости на Парадиз регулярно, зачастую не одна, а со студентами, для полезного общения в рамках развлечений. К семинарам постепенно присоединялись гости из Парадиза, поэтому Синяя прекратила числить сборища научными симпозиумами, а воспринимала, просто как посиделки, где она лично отвечала за уровень приема, чтобы всем было приятно и интересно.

Вот и сейчас предстояло выбрать и оформить место сбора, а Синяя медлила, ей хотелось на дорожку устроить нечто запоминающееся и приятное для гостей.

«А не попотчевать ли их пороком напоследок?» – вдруг всплыла у неё в сознании шальная мысль, скорее всего, навеянная старинными добродетелями российской дворянской усадьбы 19-того века. – «Насчёт шампанского, цыган и борделя, это глухо как в танке, не поймут, в чём фишка, а вот устроить игорный дом – это будет полная фантастика! Заодно и лекция получится, об экономике и праве, в очень доступных формах, Лья давно просила сделать что-нибудь наглядное».

Парадиз, день прощальный (продолжение)

Что называется, в ритме сказано-сделано, ещё точнее, со скоростью воображения Синяя очутилась на месте, о котором миг назад подумала, что это, пожалуй, будет в самый раз. Если предстоит строиться.

И уже покачиваясь на воздухе, подгоняемая лёгким движением ветра (кринолин сам собой преобразовался в некое подобие сюрреалистического планера), она устроила себе строгий реприманд – нельзя же так забываться.

«Думать следует отдельно!» – нудила она назидательно в ритме дуновений ветерка с моря. – «Если решение не принято, то положено перебирать возможности, потом выбрать и представить место тщательно, а не бросаться, сломя голову! Это Лья, не моргнув глазом, попадает сюда прямо из своего Колледжа, на то она и профессор! А я тут даже и не первоклашка – извольте помнить. Так только маленькие мечутся, самые неумелые детишки – куда глаза глядят. Фу, как стыдно!»

И действительно, следует признать, что переместилась она совершенно по-детски, на воздух, как представляла местность сверху. Хорошо ещё, что здесь всё давно продумано и недоумки системно защищены, ей тут же предоставили поддержку в виде подручного планера, потому что гравитацией она никак не владела, извините. И грохнулась бы оземь, окажись она в любом другом месте, кроме заботливого Парадиза. Думать надо!

Однако, свершив себе скорый и строгий разнос, Синяя тут же забыла о личных несовершенствах. Никуда от них не денешься, а виды под нею были как раз те, что надо, значит ей мечталось абсолютно правильно.

Она парила на небольшой высоте над синим морским заливом, он вдавался глубоко в сушу между двумя мысами. На одном из них, справа от неё, раскинулся и оседлал холм знакомый замысловатый город (личная фантазия хорошего знакомого), а другой мыс, тот, что через залив, заселялся индивидуально, большими неровными площадями. И как-то отдаленно вспоминалось, что там были незанятые куски, где отлично можно было отстроиться, хоть временно, хоть постоянно.

А создать для приема гостей захотелось именно виллу у моря, с видом на отдаленные огни, что мыслилось очень романтично. Кстати, и сама Синяя всё время хотела соорудить себе что-нибудь постоянное и пожить оседло, но никак не получалось. Может быть, в следующий приезд…

На данный миг, как по заказу, время обращения светила подходило к плановому, огромный шар-овал очень медленно, почти незаметно катился к горизонту, а свет от него простирался мягче и обширней.

Подлетая с моря к обжитому мысу, Синяя соображала, куда ей направиться, где между двумя «постройками» найдется место для её едва задуманной виллы. Как ей и помнилось, границы занятого и свободного чертились в воздухе лёгкими контурами, и места как раз хватало на скромную постройку. В свободном пространстве имелся кусочек моря с малым пляжем, чуть больший кусочек сада-парка, где пока пестрели кольца и спирали растений разного рода – бывший поселенец, надо думать любил луговые посадки и оставил их на память любому преемнику.

Пока же вежливость предполагала представиться ближайшим соседям, по поселению и кратко приветствовать их, не отвлекая. И к тому же не забыть пригласить пожаловать на один вечер, а они сами разберутся, стоит им жаловать, либо воздержаться от посещения.

В порыве воспринятых хороших манер Синяя направилась к выбранному участку примерно посередине между соседями, для должного привета.

С одной стороны облюбованного владения в воздух узорами взмывали волны удивительных ароматов, а вслед за ними стремились облака разноцветных клочков, скорее всего, стаями летали роящиеся насекомые, вроде мотыльков, решила Синяя.

Обитатель соседнего участка скрывался в какой-то эллиптической световой завесе под мощными серыми стволами, и из неё, надо полагать, руководил порывами духов и туманов из пчёл и бабочек – получалось вовсе недурно и отчасти красиво. Хотя, понятно, Синяя как недавняя гостья Парадиза ни в жизнь бы не догадалась, чем именно занимается сосед слева. Искусством, либо сельским хозяйством, или вполне возможно чем-то совсем третьим, впрочем неважно.

Она послала в сторону воздушных узоров свои опознавательные приметы, с приветствием и приглашением, если будет желание. При том обозначила, что пока располагается на один вечер и к ней приглашены экзотические посетители, также тактично признала, что сосед её слегка озадачил своими занятиями.

В ответ вместе с незнакомыми ароматами принеслось одно невнятное приветствие. По всей видимости, таинственный повелитель ароматов был полностью поглощен дрессировкой мотыльков и ничем более не не интересовался.

Справа по курсу возносилась ввысь объёмная прозрачная колонна отчасти схожая с водонапорной башней, под ней колыхалась листва коротких кудрявых кустов, вроде бы фигурно подстриженных, а сквозь прозрачный столб рос мощный спиральный стебель, наподобие винтовой лестницы. Скорее всего, этому следовало быть жилищем, праздно подумала Синяя, но послала в сторону башни такой же формальный привет и не стала вдаваться в подробности соседского обихода.

Однако со стороны башни донесся иной ответ, Синей даже пришлось зависнуть в воздухе и принять визуальное сообщение.

К ней бодро приплыл прозрачный шарик, а когда разросся, то в нём явились симпатичные мама с дочкой, обе самого нежного возраста, и спросили можно ли им, не являясь на экзотическое сборище (малышке рановато, понятно), просто поболтаться рядом, пока гости не явятся. Не будет ли возражений?

Синяя откровенно полюбовалась милой парочкой, выразила самое радостное согласие и пригласила на свой участок немедленно, далее вежливо добавила, что их строение ей тоже весьма импонирует.

Понятно, что к месту тотчас условленной встречи, посреди кольца из махровых цветочков, Синяя постаралась опуститься как можно изящнее, по плавной дуге, чтобы не ударить перед гостями лицом в грязь, к тому же напомнила кринолину, чтобы вернулся в исходное состояния для экзотики, пусть соседки полюбуются.

Они обе уже прибыли, и младшая даже подпрыгивала от нетерпения, при этом её наряд из цветных платочков реял, как флажки. (На самом деле Синяя знала, что платочки – это вообще-то учебники или точнее, сказать, шпаргалки, и, судя по их обилию, малышка находилась в самом начале обучения всевозможным парадизным премудростям.

За один из платочков следовало просто-напросто ухватиться, тогда он спешил на помощь тем, кто ещё не усвоил, как информация хранится в голове и откуда её брать. У Синей тоже продлился, хотя и недолго, похожий период просвещения, хотя лоскутками её не обвешивали, обошлись из гуманности менее заметными приспособлениями.)

А мама девочки ухитрилась в краткий миг между приглашением и прибытием облачиться в парадное одеяние, навела на себя изысканный рельефный узор в два цвета, поэтому казалось, что на ней изящное кружевное платье в обтяжку. Так у них в данный момент было принято среди «модной молодёжи». Самая решительная молодёжь, правда, делала узоры из живых побегов зелени, они росли и шевелились, а потом там распускались цветы и колосилась нива, но это были полные изыски для внутреннего обращения среди местного юношества.

Старшее поколение, к которому автоматом причислялась Синяя, в такие игры не вступало, а облачалась консервативно, правда, кто во что горазд, иногда просто никак, это был самым консервативный из возможных способов. Называлось сие состояние первоначальным, или во что Бог послал, либо как натура распорядилась, а всё прочее – забава, милые игрушки для деток.

Хотя, разумеется, следовало учесть, что аборигены, почти в точности походящие на хомо сапиенс, имели одно отличие, позволившее Синей войти в этот нудистский мир без особых потрясений для своей основательно извращенной психики. Безволосая матовая кожа местных жителей была почти полностью покрыта более темными точками наподобие мелких веснушек, причём это шло индивидуальными узорами с разной плотностью и создавало интересное впечатление татуировки, к чему в принципе, вполне легко можно было привыкнуть.

Человек любого пола, покрытый сложным рисунком, почему-то не кажется скандально голым, что было для Синей большим облегчением. Понятно, что в более суровом климате, скажем, на полярных шапках все прикрывались традиционными костюмами, типа чукотских, правда не для тепла (оно легко достигалось и без костюма), а для форса и оптимального общения с Друзьями Псами. Тем было приятнее, чтобы у двуногих друзей на морозе росла пушистая шкура, поэтому им делалась уступка.

Кстати, к особенностям лиц своих любезных хозяев Синяя привыкала с большим трудом. У каждого из аборигенов веснушки на лице образовывали что-то вроде маски, скрывавшей нос и верхнюю часть скул под глазами, так что вне её видны были только глаза и рот. Сначала местные жители казались Синей все буквально на одно лицо, оно дьявольски напоминало Крошку Енота, однако потом она присмотрелась, привыкла, а впоследствии устроила и себе что-то вроде легкой вуалетки из бронзовых точек, чтобы особо не смущать публику. До того все встречные опешивали при виде её непривычно открытого лица. Оно казалось им неприятно незащищенным и даже отчасти беспокоило.

«Вот она плата за схожесть!» – охотно комментировала Профессор Лья. – «Мой вид никого из вас особо не смущает, а себя вы хотите видеть привычными, потому что и так очень близки, следовательно, желаете усилить сходство. Это любопытный феномен, стоит поизучать, вы и вправду чрезвычайно схожи, снаружи сразу и не вычислишь.

В особенности эти ваши копны шерсти на головах, нет к этому привыкнуть может только специалист, и для чего они нужны, толком ведь никто не скажет. Я склонна полагать, что обе ваши расы сходно сформировались из приматов на морском берегу, наполовину в воде, а потомство держалось за эти ваши гривы, чтобы не отнесло волной – не иначе!»

Так или иначе, но с течением непризнанного времени Синяя стала полагать любого аборигена практическим соотечественником и никаких сложных комплексов их вид у неё не вызывал, напротив она выучилась читать по их внешности необходимую информацию.)

Когда Синяя окончательно приземлилась с некоторым пируэтом и увидела соседок вблизи, они ей понравились ещё больше, скорее всего потому, что принадлежали к нечастому типажу, ей лично особо близкому и почти родному. В обеих ощущалась лёгкая неотчетливость цветов, некая размытость. Обычно местная публика казалась прорисованной тушью, а эти мама с дочкой были исполнены как бы акварелью, их цвета были мягче и разнообразнее. Кстати, эта особенность здесь считалась скорее оригинальной, чем красивой.

Вот, например, Порфирия – своего рода эталон, смотрелась выкованной из металла и красочного блеска. Но Порфирия была нарочито, даже эпатажно старомодна, чем очень гордилась. На самом деле несколько десятков поколений назад в этих мирах произошла ревизия внешнего облика. «Хомо парадизус» плюс все остальные из родственных миров дружно пожелали довести свой биологический вид до совершенства, включив в параметры собственное представление об эстетическом идеале.

В результате неожиданно для себя (учёные советники задним числом честно признали ошибку в расчётах) через несколько поколений они столкнулись с прискорбным единообразием нескольких идеальных образцов, постепенно все стали почти на одно совершенное лицо, и это никому не понравилось – выявилось что-то вроде сборища кукол Барби с партнерами, только в разных цветовых гаммах.

Исправляя неудавшийся замысел для грядущих поколений, а это тоже произошло основательно давно, парадизяне+ стали делать акцент на разнообразие и оригинальность, плюнув на бытовавшие прежде эстетические идеалы. Пусть особи выглядят как замухрышки (по местным понятиям), только бы не смотрело отовсюду одно и то же приевшееся совершенство облика. И чем оригинальней получалась особь, тем им казалось лучше.

С такой точки зрения нынешние гостьи Синей вполне могли считаться образцом оригинальности облика, точнее выглядели, как полные дурнушки, если числить от устаревших образцов (скажем, от ранее упомянутой Порфирии). И при том нечто чудилось в них родное, почти что своё. Обе отчасти напоминали гогеновских полинезийских красавиц, только в густо-золотистой гамме, со смазанными веснушками и прозрачно-влажными глазами неотчётливого цвета – от темно-сизой синевы до бесцветных бликов. Поэтому их непривычные имена не явились для Синей неожиданностью, такая цветовая гамма предполагала сюрприз из сложной области прозваний. Юная мамаша выдала свой развернутый образ-символ как «Свет двух лун на восходе» в женском роде, а девочка звалась «Светлячком при луне» тоже в женском наклонении.

Синяя как увидела, так и сообразила, что сочетание двух первых лун в Парадизе, без яркой и пестрой третьей, как раз дает неяркий и сложный свет трудноуловимого оттенка. Совсем как сложно окрашенные глаза соседок и общая нестандартная цветовая гамма обладательниц поэтических имён.

В принципе Синяя почти привыкла к многоступенчатым, насыщенным информацией местным именам, хотя сперва они приводили на память романы про индейцев или прозвища обитателей Южных морей: Красный койот, Веточка Магнолии и тому подобное прочее.

К тому же обладатели имён имели привычку менять их с текущим возрастом и личными соображениями, что не облегчало понимания, ну просто никак. Однако основа для личных имен существовала простая и четкая, в них упоминалась доминирующая генетическая линия, обозначенная цветом либо оттенком, к ней прикладывалось информация о поле, возрасте и месте обитания, с некими нюансами, каковые гостья Парадиза не всегда улавливала сразу. Точно она знала лишь одно: чем темнее и насыщеннее упомянутый цвет, тем биологически старше и образованней обладатель.

Внешний облик носителя имени всегда соответствовал, было бы совершенно немыслимо, чтобы Порфирия показалась в светло-алом оттенке, ей следовал только темный багрянец. У остальных парадизян+ все натуральные цвета с возрастом углублялись, в особенности цвет глаз, кожи и оттенок волос.

Последние, правда, бывало что и раскрашивались в косметических целях самым немыслимым образом. Однажды та же Порфирия явила себя Синей с догорающим пожаром на голове. Это был просто какой-то ужас, все чувства гостьи взывали к огнетушителю!

Детишки у этой расы были Прозрачные, юношество Светлое, средний возраст Яркий, а окончание специального образования переводило обладателя имени в насыщенный, почти темный регистр. Чем старше и опытнее индивидуум, тем темнее имя собственное – предельно просто.

Самые тёмные из всех, встреченных Синей, в домашних мирах типа Парадиза практически не обитали, у них шла иная жизнь в других сферах. Причём, даже примерная продолжительность жизни хозяев гостье была практически неизвестна. Насколько она догадывалась, жизнь у них длилось сколь угодно долго, пока не надоест.

Сама она звалась Синей не по умениям и навыкам, а из уважения к почтенному своему возрасту. Всё же не девочка, и даже не девица, по своим меркам вполне уважаемая матрона – поэтому Синяя, а уж птицу для полного имени она избрала сама, вспомнив культурный аналог из детских театральных впечатлений.

Цвет для обозначения гостьи тоже выбирался не произвольно, её природный оттенок радужки мог быть с натяжкой назван голубым, для первого знакомства её пробовали звать Синеглазкой, что казалось одновременно неуместным и забавным.

Дома глаза у неё были серо-голубые, в светлую почти незаметную крапинку, здесь же стали почти как сине-лиловая грозовая туча – для всеобщего удобства восприятия. Потому что светлые и прозрачные глаза здесь принимались за аномалию, невзирая на модные тенденции.

Во имя того же удобства обращения Синяя гостья имела дурную привычку называть знакомых на свой лад, и пока никто не возражал, даже напротив. По каким-то особым параметрам местная публика чувствовала себя польщенной, когда получала от гостьи новое имя.

Опять же в этих условных чертогах местных прозваний и этики Синяя очень просто теряла направление и соображение, почти так же, как со свободой и необходимостью, со временем и пространством.

На сей раз Синяя детально выложила маме с дочкой личное прозвище, изображение ярко-синей птицы в полёте и предложила свои варианты их имен для обмена. Обозначилось просто как никогда ранее, Света и Светочка – совпадение получилось дивное, к тому же дома жила и никуда не делась подруга Светлана с дочерью Светой, аналогия шла по полной программе.

После процедуры знакомства Света и Светочка любезно пригласили прибывшую гостью посетить их участок и посмотреть, какой дом они возвели для семейной встречи. Света со скромной гордостью признала, что ей это удалось впервые, она выучилась сложному делу возведения жилищ совсем недавно. И хотела бы показать гостье достижение, пока не прибыла остальная семья, если, конечно, у той есть время до своих гостей, хотя бы немножко.

Тогда и она, Света, с удовольствием посмотрит, как Синяя будет устраивать место для приема экзотической публики, такого она, Света, ещё не проходила в своем обучении. Гостье ничего не оставалось делать, как согласиться, тем более самой было интересно.

Мигом они все перенеслись к подножию прозрачной колонны, как Синяя правильно угадала, это и был остов семейного дома, правда, без индивидуальных помещений. Они должны были подстраиваться вокруг колонны по мере прибывания на место членов семейства, но вот сколько будет народу, Света знала неточно, поэтому медлила с размещением личных покоев.

Как Синяя верно представила, личные покои в принципе вились вокруг центрального столба, как украшения на Ростральной колонне в Питере, а общее помещение для сбора предполагалось внизу. Или, если гостья посоветует, то наверху очень легко можно сделать купол и переселить семейный сбор под крышу.

Гостья опять же представила оба варианта вчерне и заявила, что холл и гостиную лучше поместить внизу. Иначе новенький дом Светиного производства напомнил бы ей колоссальный гриб, о чём она, правда, Свету информировать не стала.

Пока старшие безмолвно обсуждали и представляли друг дружке проекты, младшая Светочка отчасти заскучала, забралась в колонну до третьего витка стебля и вытянула оттуда зелёный коврик, на котором стала весело раскачиваться и подпрыгивать.

Ужимки и прыжки у неё шли со звуковым сопровождением. Девочка пела вслух и довольно удачно. Насколько Синяя могла оценить качество музыки после уроков, данных Порфирией.

– Да, Букашка-Светочка у нас музыкальный талант! – бессловно и недально, чтобы дочка не ловила, отозвалась на похвалу мамаша. – Наставник считает, что это будет её главной специальностью, однако тут есть подводные камни. Надо чтобы всё остальное она осваивала не хуже, а Букашка ленится, ей бы только петь и петь.

И тут же Света обратилась к дочке с внятным призывом, читаемым и гостьей тоже. Произнесла она примерно следующее.

– Эй, Букашонок! Если уж взялась, то прыгай с толком, сделай себе каморку и свои песенки туда включи. Можешь и для остальной мелочи построить место, ведь вы захотите все вместе?

– И не подумаю! – тут же ответила Светочка. – Я для себя сейчас пою, а они где захотят, там и поселятся. Мы не решили, я лучше просто так попрыгаю! Хотя, ладно, балкончик сделаю, а всё остальное – ну его, я буду жить на балконе, можно?

Света-старшая махнула на ребёнка рукой буквально и фигурально, то есть дала разрешение делать, что вздумается, а сама поделилась с гостьей главной проблемой дня, даже попросила совета, как у старшей. Знала бы она, бедная, что по части устройства жилищ чужеземная гостья, хотя бы и солидного синего возраста, недалеко ушла от Светочки-Букашки, и, предоставленная сама себе, жила бы на балконе.

Проблема у юной Светы оказалась учебно-семейная, правда самая что ни на есть уютная и милая. В принципе на нынешнем семейном сборе они ждали появления Пестрой Летающей Белки (так звали одну из мамаш) с новенькой дочкой, малышка появилась на днях, и никто её пока не знал. Всё семейство, особенно детишки, желало увидеть младенца во плоти, но было неясно, даст ли добро педиатрия, может быть, лучше выждать какое-то время, чтобы мамаша с младенцем попривыкли друг к дружке, прежде чем вливаться в семью.

Вот Света и ждала, что подскажет Советник по младенцам нежного возраста, а сама колебалась, стоит ли ей подключать построенный дом к системам «матери и ребенка», не зная, явятся ли Пестренькая с дочкой. Не то чтобы Света затруднялась с подключением, просто специальные медицинские строения и жилища для младенцев она пока не изучала, поэтому могла подключиться по инструкциям, и при том лучше было заручиться консультацией того, кто умел подключаться на приличном уровне. Вот если бы новая соседка Синяя была так любезна и согласилась просто посмотреть, как Света подключается, на всякий случай, если понадобится.

Очень скромная просьба оказалась у соседки Светы, однако совершенно невыполнимая. И как бы это поделикатнее донести – думала Синяя в некотором смущении. Что касается подключения к сложным системам, то тут Синяя как была с самого начала, так и осталась профаном, и хорошо освоила лишь одну операцию – выход из них и ликвидацию того, что ей удалось понаделать, причем быструю и самопроизвольную, главное, чтобы не осталось следов её манипуляций, а то стыдно.

Однако Света уже разогналась на семейную тему, и ответа не требовала, подразумевала, бедняжка, что старший товарищ ей поможет. Синяя любовалась Светой, внимая безмолвным речам, вместе с ней обозревала объёмный «семейный альбом» на лужайке (Света наскоро соорудила что-то вроде водяного экрана и показывала семейство во всех видах) и надеялась, что проблема с подключением как-нибудь образуется, не стоит смущать милейшую домовитую девушку, а то ей будет неловко из-за собственной неуместной просьбы.

Семейный альбом тем временем шёл своим чередом, и Синяя узнала, что семейство у Светы пока небольшое, пятеро взрослых и столько же детей, включая новенькую девочку, и в принципе они хотят остаться такими же компактными, скорее всего, увеличатся на двух-трех, не более того. Расширенные семьи – то бишь по десять и более взрослых, плюс столько же детей, это уже многовато, так думала и Света и все остальные тоже. Хотя есть и любители больших семей, это дело вкуса.

Конечно, дочке Светочке-Букашке нужен маленький братик, а их третья мамаша, Сверкающая Рыбка определенно желает ещё девочку, поскольку у неё два мальчика – наглядно объясняла Света, при том демонстрируя портреты взрослых и детей, а для двоих будущих детишек нужно подобрать в семью пару отцов, подходящих к их сложившейся семье, это сложная задача. Пожалуй, не обойтись без семейного Консультанта, и Сверкающая Рыбка уже занялась, она самая деловая из всей семьи.

На водяном поле повторно возникла Сверкающая Рыбка во всей красе, очень стремительная и яркая в блестящей сетке, почти законченный специалист по обустройству жилых массивов, ещё точнее растительности при них, так сказать дипломированная садовница, и лучезарно улыбнулась, расположившись среди фантастических цветов своего производства.

В реальности, изделия Св. Рыбки скорее походили на лапшу из блестящей фольги, наверное, это случился местный садовый авангард, как бывает свойственно молодым специалистам. От всяческого сверкания у гостьи Синей в голове произошёл затор, и она не сразу поняла, что смотрит уже не в «альбом», сообразила только, когда Света стала представлять свою Рыбку, а та отвечала любезными словами среди отблесков и сверкания.

Когда Синяя отозвалась дежурным представлением, то без промедления переключила беседу на Свету и сразу узнала, что Рыбка явилась доложить, что нет, Пестренькая с дочкой не явятся, педиатрия советует воздержаться. Однако у неё, у Рыбки, имеется предложение – не устроить ли им смотрины, обнаружилась парочка подходящих кандидатов на семейные вакансии, хорошо бы их пригласить прямо сейчас сейчас.

Со всеми остальными она уже обговорила, нет ли возражений у Светы? Что касается жилища, то для гостей делать ничего не надо, они отлично остановятся в Городе напротив, поскольку много о нём слышали и с удовольствием посетят. Один из кандидатов местный, из Парадиза, другой прибудет специально, он учится во Внутренних мирах, выбор, понятно, за Светой.

Пока Света собиралась с мыслями, Сверкающая Рыбка обратилась к гостье, ей было страшно интересно, это раз, потом она пожелала узнать про её гостей, кто там будет, даже из Внешних Миров? И не помочь ли гостье Синей оборудовать парк к приему гостей? Она, Рыбка, готова, если гостья пожелает. Очень стремительная оказалась Рыбка, и впрямь чрезмерно деловая, Синяя за ней едва поспевала, честно говоря.

Как ни соблазнительно было окунуться в семейную жизнь хозяев и даже принять участие, но Синяя понимала, что сейчас произойдет перегрузка её личных систем, а перед детишками срамиться не хотелось никак.

На самом деле вся эта семейная когорта с младенцами и множеством родителей по возрасту и опыту годилась ей в потомки, они одновременно учились и строили своё сложное семейство – так проходил у аборигенов процесс получения всестороннего образования.

Однако обижать Стремительную Рыбку тоже не хотелось, поэтому Синяя не решилась сказать «спасибо, не надо», вместо того сбросила помощнице-садовнице примерный эскиз того, чего бы она хотела – в тайной надежде, что с таким старьем авангардная художница возиться не захочет и сама пойдет на попятный. Но нет, Св. Рыбка приняла эскиз, повертела его и заявила, что, пожалуй, даже занятно, она постарается вырастить такой скверик на соседнем со Светой участке, ещё до своего прибытия, через небольшое время можно будет принимать работу. Эдак примерно, если они придут туда своей скоростью, тогда пусть свяжутся с ней и скажут, годится либо нет, ей будет нетрудно переделать.

Синяя от души возрадовалась передышке, и они втроем пустились в пеший путь по участку, то пересекая, то огибая лабиринты из трав и кустов, то ныряя в них. А маленькая Светочка носилась вокруг и радостно щебетала, объясняя, что цветущая карусель выращена специально, чтобы они с братьями вдоволь наигрались в прятки и догонялки. И что мальчики возьмут с собой друзей-псов, у них у каждого уже есть, а у Светочки скоро будет, вот она чуть-чуть подрастёт. Ей хочется совсем маленькую беленькую собачку, и она знает, как назвать, наверное, ей самой позволят, или она даст подружке-псине своё имя, это тоже можно.

Солнце Парадиза, с торжественной медлительностью клонилось к закату, дёрн под босыми ногами мягко пружинил, и Синяя почти отключилась под непрестанный детский звон – ей стало все равно, дойдут ли они когда-нибудь до цели, хотелось идти и идти, перебрасываясь с милой старшей Светой несложной информацией.

Последний день в Парадизе вышел чрезмерно насыщенным, особенно к концу, а дел предстояло чрезмерно много – вагон и маленькая тележка. Синей хотелось выстроить приличный павильон для приема гостей, сделать их пребывание полезным и приятным, а далее навестить в ближнем Городе своего приятеля.

«Славный остров навестить, у Гвидона погостить…», – ей думалось детскими стихами от крайней усталости. Город, видный с моря, был его, приятеля, последним шедевром, и Синяя всегда навещала «славный полуостров» с пользой и приятностью, даже кое-чему училась.

Так, не мешкая и не торопясь, они подошли к невидимой границе участков, растительные лабиринты кончились, и перед ними простерся бесконечный луг, травы колыхались, как узорное пшеничное поле, в них просматривались концентрические круги и сдвоенные спирали – так оставил земельные угодья неведомый предшественник.

– Пожалуй, у нас Букашка утомилась, – деловито решила Света, и в самом деле, Светочка не носилась кругами, а плелась по травам чуть поодаль. – Сделаем дорожку?

– Да, разумеется, – отозвалась Синяя и уточнила. – Какую вам удобнее.

Сама она таких процессов не изучала просто никогда и села бы в лужу самым неприкрытым образом, доведись ей возводить нечто подобное на незнакомой местности.

Света чуть опешила, в её мыслях читалось вежливое недоумение, но со старшими спорить в Парадизе не приходилось, обычно они отлично знали, что делают, в том и заключалось их возрастное преимущество. Им не задавали ненужных вопросов, что тоже Синюю устраивало.

Вежливая Света обратила взор сначала к горизонту, потом к почве, глазами прочертила направление (это Синяя сообразила, сама бы принялась за дело точно так же). Затем Света сосредоточилась, замерла на месте, даже глаза у неё потемнели, овальные зрачки просто слились с радужкой, и показалось, что в глубине замелькали искры.

«Бедняжка Света!» – незаметно посочувствовала Синяя. – «Не было у девушки хлопот, так взялась опекать иномирных гостей!» Видно было сразу, что для юной Светы процессы управления неживой материей представляли ощутимую трудность, она как бы читала по складам и шевелила губами. Но Синяя ничем помочь ей не могла, и даже не пыталась, образование и силы ей не позволяли, даже в Парадизе.

– Готово! – с облегчением выдохнула Света почти вслух.

И сразу уселась на мягкий прозрачный валик, оказавшийся у них под ногами, и он мгновенно разлился в лужицу. Туда же шлепнулась Светочка, и Синяя поспешила последовать примеру, пока дорожка не утекла вдаль, она уже поехала, медленно и плавно перекатываясь по траве. Сверху дорожка смотрелась, как неглубокий прозрачный ручей, а на ощупь казалась почти твердой и отменно упругой.

Так они и поехали втроем посреди нескончаемого луга, травы колыхались вокруг, иногда смыкаясь и задевая их сложными метелками соцветий. Тогда отовсюду на них сыпалась пыльца, взвиваясь вверх, как облачка конфетти и повисая в воздухе. Прошло какое-то небольшое время, поездка на дорожке-ручье оказалась отменно приятной, и Синяя решилась совместить отдых с полезным делом, никогда ранее ей не доводилось так близко соприкасаться с реальной, обычной жизнью обитателей Парадиза, как-то не выходило.

– Света, если вы не возражаете, – обратилась она к девушке. – Если бы вы сделали для меня ваш семейный альбом, подробный и с историей, я была бы очень рада. Ваш мир мне отчасти знаком, а вот о семьях я знаю не слишком много, вернее, скорее в теории.

– Нам всем тоже будет очень приятно, – мгновенно согласилась Света. – Вы его с собой возьмете? Как замечательно! Но вот как с первой и третьей семьей? Моя первая – она вам нужна? А насчет третьей, наверное, лучше попросить кого-нибудь ещё, мы даже и не думали.

– Нет, Света, спасибо, вашей нынешней достаточно, – почти смутилась Синяя. – Просто маленький реальный альбомчик, ладно?

– Сейчас исполним, просто мигом, – пообещала Света, потом спросила с почти академическим апломбом. – А у вас другая семейная система?

– Чуточку иная, хотя похожая, – самую малость помедлила Синяя, понимая, что для этой аудитории нужна самая общая информация. – В основе родители и дети. Как правило, родителей двое, у них общие дети, но есть множество иных вариантов.

– Это же самый сложный способ, – удивилась Света. – У нас есть такие семьи, но очень, очень редко. Почти никогда, потому что этот вариант ограничивает генетическое разнообразие, если у потомства общие родители. Кроме того, получается лишняя нагрузка на родителей, и детям сложно – их будет мало для общения. Вот у меня шестеро братьев и сестёр, я седьмая. Было в самый раз, даже сейчас иногда скучаю, и кто-нибудь нас всегда навещает. У моей Светочки их четверо и будут ещё. Разве вдвоем возможно вырастить такую ораву? Ой простите, я, наверное, неправа, раз у вас такая система, значит она обоснована, это я погорячилась.

Пока Света в некотором смущении оправдывалась, у нее в руках оказался воздушный шарик, величиной с теннисный мяч, она крутила его в ладонях, аккуратно сминая, а шарик постепенно уменьшался, на вид становился плотнее, наконец сделался вполне прозрачным и маленьким, с тонкими блестящими волокнами внутри. Когда волоски погасли и слились с общим фоном, Света подула на шарик и сказала:

– Готово!

Повинуясь легкому дуновению шарик поднялся на воздух и медленно двинулся к протянутой ладони, которую Синяя не замедлила подставить, с этой системой передачи она освоилась довольно прилично.

Шарик-альбом немного поколебался в воздухе, затем неспешно опустился на ладонь Синей, и она завороженно смотрела, как устройство постепенно входит в кожу, теряет вес и фактуру, а под конец растворяется, будто это привиделось, и ничего плотно-материального на ладони не было. Фокус, первый из всех, освоенных ею, но каждый раз удивительный, как во сне.

– Я более чем благодарна, – поспешила передать Синяя, когда информация пришла ей в руки. – Мне очень пригодится, я возьму с собой. Насчет нашей семейной системы, если вам будет интересно, то я собираюсь прочитать курс лекций на Колледже-Один, семинар по Внешним мирам, но не сейчас, а чуть позже. Если, конечно, вы заинтересуетесь, Света.

– Мне до этого учиться и учиться, – призналась Света. – Я даже не совсем понимаю, чему буду учиться. Хотя, если выберу Семейные Консультации, то тогда… Знаете, Синяя Птица, у нас это довольно сложно – понять, чего именно человек хочет, мне кажется, что я хочу всего сразу, а учиться так долго. Когда Светочка была крошечной, я думала, что стану заниматься детским питанием – это очень важно и интересно, а теперь не знаю. Вот у Светочки сразу проявилась склонность к пению, а у меня главного интереса пока нету. И я не знаю, хочу ли жить в Домашних мирах или перебираться дальше вовне. Любой Колледж – это Внутренние миры, там всё по-другому. Здесь нас, конечно, чрезмерно опекают, но там… Там нет такого чувства, что буквально всё в единстве, и мир, и я, и остальные. Там жизнь, конечно, интенсивнее, но здесь полное счастье всегда. Даже иногда больно делается от мысли, что придётся выбирать, хотя очень нескоро, но ведь придётся.

– Знаете, Света, – у Синей появился ответ и высказался сам собой. – В нашем мире один очень уважаемый Наставник сказал, что «счастливый мир – это там, где каждое разумное существо делает всё, что хочет». Его звали Иммануил Кант, он жил десять поколений тому назад. Мне кажется, что это очень Похоже на ваш Парадиз.

– О, да, это у нас тут вполне, – легко согласилась Света. – Только нам приходится долго учиться, чтобы понять, чего мы хотим, и заодно обучать детишек. Пока они не станут более-менее разумными, вон гляньте на Светочку. Это она мечтает.

И действительно, Светочка, наскучив невнятным ей обменом информацией, занялась своим приятным делом. Она обрывала по дороге травяные метёлки и сооружала из них что-то вроде мыльных пузырей, насколько можно было понять. В каждом облаке пыльцы просматривалось изображение то пса, то детской фигурки, то обоих вместе. Но смутные картинки на месте не удерживались и рассыпались в воздухе.

– Минутку, Света, я могу сделать ей игрушку? – спросила Синяя и предметно задумалась.

– Попробуйте, – смутилась большая Света, и только после Синяя поняла, что спросила непонятное, но доверие к гостям превозмогло сомнение.

Через секунду в руках у малышки оказались две яркие фигурки из мягкого, но плотного материала: кукла и собачка местной породы, но сделанные в стиле иного мира, от таких бы сама Синяя не отказалась в своё время.

– Ой, что это? Это мне? Они живые или нет? – восторженно залепетала девочка и крепко схватила подарки, чтобы часом не исчезли.

– Это и есть игрушки, наши дети без них не обходятся, и даже когда вырастают, то имеют парочку-другую, – пояснила Синяя для мамаши, а девочке сказала. – Конечно тебе. Они, правда, неживые, но ты можешь считать…

– Разумеется, – очень быстро поняла Светочка. – Мне они будут очень живые и настоящие. Назову их Рыбка и Беленькая, буду их учить петь.

– Это у вас искусство или воспитание? – поинтересовалась Света. – Никогда такого не видела, а Светочке в самый раз. Я, может быть, тоже попробую сделать похожее. Предмет настоящий и одновременно воображаемый, очень занятная мысль. Наверное, это искусство. У вас исключительный мир, Синяя Птица, такой необычно сложный. А мне что-нибудь можно из него посмотреть, из вашего искусства?

Синей срочно пришлось обратиться в собственный земной архив и основательно порыться, прежде чем у большой Светы оказалась на руках небольшая, но точная репродукция «Рождения Венеры» кисти флорентинца Сандро Ботичелли.

– Я буду долго привыкать, – призналась Света, освоив открытку с Венерой на морской раковине, далее пояснила, потеряв внятность изложения. – Но все-таки кажется, что ничего похожего, так необычно прекрасного я не видела нигде, это какое-то особое.

– Да, у нас прошло очень много поколений, но буквально все чувствуют примерно то же, – рассказала она Свете. – Весь наш мир. Даже делают такие вот копии, фигурки и маленькие изображения, и в каждой есть что-то…

– А в реальности, это что такое? – спросила Света, и Синяя поняла, как много придется толковать о живописи и о предметном искусстве своего мира.

Но кое-как она справилась, даже вызвала большое изображение картины в зале, а Света внимала в полном, но почтительном недоумении. Синяя начинала бояться, что перегрузила молодую мамашу избыточной информацией, и не миновать реприманда от профессора Лья, та не преминет. И довольно язвительно, в особенности, если Света, как пообещала, сделает панно на тему «Венеры» у себя в доме, а потом, может быть…

– Мыльной оперы тебе, подружка, мало, теперь детишек взялась сбивать с толку своими культовыми штучками. – сказала бы Лья, доведись ей узнать, а это было для неё несложно. – По-вашему, это будет как бы создавать моду на культуру. Но извини – кое-что придется утаить, а расхлебывать будешь сама, если что. Смотри, наш уважаемый Стог Сена пропишет тебе ижицу, если узнает, а куда он денется?

Синяя могла продолжить развёрнутый реприманд за Профессора Лья до бесконечности. Притом особо не акцентируя, что сама Лья поддалась моде на экзотику и объясняется с «подружкой» не только на её языке, но лихо пользуется разговорными оборотами речи, причем с большим удовольствием.

Тем временем дорожка-ручей притекла вместе с пассажирами к берегу моря, где, как оказалось, добросовестная Св. Рыбка насадила парковые аллеи.

Внизу между рядами насаждений протекали тихо звенящие прозрачные воды, их самодельная дорожка влилась на одну из аллей. Над мелкими струями цвели на листьях и камнях плоские кувшинки бело-розового цвета, как настоящая пастила. Смотрелось подножие парка-сада слегка непривычно, но очень недурно, на ощупь тоже казалось подлинным.

Аллеи над текущими водами тянулись и изгибались на разной высоте, в сложном прерывистом ритме линий и неярких цветов – только в этом проявился авангардизм Сверкающей. Рыбки. Наземная растительность, как было заказано, состояла из облаков цветущих яблонь и вишен, под ними просматривались тонкие четкие ветви без листьев, нечто в стиле старинных японских гравюр. В данный момент аллеи подсвечивалось свалившимся к земле тёмно-розовым солнцем, что создавало особый эффект сложного освещения.

Вышло совсем неплохо, о чем они со Светой оповестили художницу-садовницу, создав наскоро экранчик под ногами, а Рыбка, появившись на минутку, приняла признания с должной скромностью и призналась, что задача ей самой понравилась.

Полюбовавшись вдоволь парковым шедевром и отпустив маленькую Светочку шлепать по струящимся водам и отправлять в плаванье новые игрушки, Синяя с помощью Светы приступила к исполнению гостевого павильона. Задача оказалась почти не под силу, пришлось честно признать. Примерные эскизы строений, которые Синяя держала в голове, не вписывались в парковый ансамбль просто никак. Раз за разом она создавала тщательный проект-иллюзию, и здания оказывались абсолютно чужеродным даже в неполном масштабе.

И небольшой особняк со стройными колоннами у крыльца, и открытая беседка из черного камня, и мавританский крытый дворик – ничто не подходило, парк смотрелся сам по себе, а модель здания отторгалось. В последнюю очередь, с тяжелым сердцем и поминая нехорошим словом Дональда Трампа, Синяя прикинула на местность уменьшенную копию Тадж-Махала, но и он не прижился к парковому окружению, смотрелся, как белый чуждый сундук.

Правда, милейшая Света заметила, что это здание, (то естьТадж-Махал) ей нравится больше остальных, но Синяя осталась непреклонна, хотя была расстроена донельзя. Ей хотелось сочинить здание, подходящее к новенькому парку, а возможности собственного воображения тормозили.

– Да, искусство, это самое сложное занятие, – попыталась утешить Света. – Самое трудное – угодить себе, и всё бывает не так. Я видела информацию, как у вас идут дела с оперой (врезался образ Порфирии в царственной красе), даже такой мастер не всегда бывает доволен собой. Но, конечно, получится в конце концов.

– Да, куда уж нам, дуракам чай пить, – с некоторой досадой отозвалась Синяя, хотя ей стало приятно, оказалось, что об их с Порфирией проекте в Парадизе знают и ждут результата. – Однако, вы правы, Света, мэтр Порфирия пошла бы другим путём. Вот примерно таким.

На сей раз Синяя не стала навязывать воображению готовых схем, а попробовала вписать нечто бесформенное в слаженный парковый образ, чтобы здание само вырастало из аллей и ручьёв, насаженных и пролитых Сверкающей Рыбкой.

Для начала среди цветущих веток с центре аллей появилось нечто похожее на множество тонких прозрачных простыней, развешанных для просушки, далее они стали свиваться, густеть и образовывать неясные формы, постепенно получилась карусель, затем она стала замедляться и вовсе встала на место. Только тогда над едва обозначенным пространством поднялась крыша из больших лепестков, в точности повторяющая яблоневый цвет, но лепестки загустели по краям в сером и лиловом цвете. Там где крыша кончалась, под ней расположились резные серые наличники-стены, между ними возникло фигурное пространство – окна, они же двери, затянутые полупрозрачной пленкой с тонким рисунком.

– Чайный домик, привет всем горячий, также шкатулка из резного дерева, – комментировала Синяя скорее для себя. – Немного странно, но сойдёт. Пойдемте внутрь, Света, домик выстроился предметно, интересно только, вот, из каких материалов…

Однако Света отказалась с искренним сожалением, пояснила, что скоро прибудет её семейство, нужно быть там, она сейчас хозяйка. Ещё Света понимает, что к Синей нагрянут экзотические гости.

А вот, если можно, то пусть чудный домик постоит подольше, они потом посмотрят, не каждый день получается столь необычная информация.

Синяя охотно согласилась, и обе Светы, мама с дочкой отбыли на свой участок мгновенным перемещением, хотя девочка возражала. Светочка активно предлагала, чтобы все собрались именно здесь, чем больше народу, тем лучше – неужели взрослым непонятно? Тем не менее права детей в Парадизе почитались, но ограничивались, поэтому Светочке пришлось отбыть вместе с мамой и игрушками, к её большому и громкому сожалению.

Оставшись в одиночестве, Синяя в очередной раз придирчиво осмотрела сотворенный ансамбль, мельком подумала, что своими силами создала бы что-нибудь иное, но уже поздно, и так совсем недурно. Хотя в высшей степени непривычно.

Синяя имела обыкновение творить для приема гостей земной пейзаж плюс характерное строение – замок, пентхаус, хижину, пещеру, коттедж, однажды воспроизвела обстановку своей городской квартиры. Именно в этом экзотическом случае гости испытали крайнее изумление, почти что культурный шок.

В этот раз вряд ли они удивятся, но начинка шкатулки должна их озадачить – так думала Синяя, проскальзывая внутрь сквозь окно, и мельком соображая, что дверей в строении она не предусмотрела, просто забыла. Однако гостям было без разницы, как попадать внутрь, хоть сквозь крышу, поэтому Синяя не стала исправлять упущения.

Изнутри домик-шкатулка светился нежными оттенками заката, видно, реагировал на внешнее окружение, и Синяя добавила матовый плоский плафон под потолком, свет ограничился и стал литься не сплошным потоком, а перебираться струями.

Стенные переборки между окнами сделались зеркальными, что добавило света и пространства, а серый с малиновым узором ковер придал помещению редкостно пошлый вид, что, собственно и требовалось для игорного дома, который был задуман в приступе просвещения.

Не особо долго думая, Синяя поместила вдоль стен пышные диваны, стилизованные под клумбы пятнистых алых ирисов (ну просто конец света!), и в центре установила белую мраморную чашу, тоже в форме цветка, но покамест закрытого. Однако начинку для цветочка пришлось четко представить заранее, чтобы потом не слишком отвлекаться.

«Ну вот вроде и всё», – постановила замученная хозяйка притона, в последний раз оглядев содеянное. – «Простенько и без вкуса, зато пышно и богато, что и требовалось доказать. Однако чего-то самую малость не хватает, слишком спартанская обстановка для притона – ничего особенно лишнего. Это не есть хорошо, необходим последний штрих.»

Насчёт последнего штриха получилось совсем глухо, отчасти потому, что на деле ни в каких притонах Синей бывать не доводилось, наглядными пособиями служили кинематограф, литература и телеигра «Что? Где? Когда?», так что пришлось довольствоваться малым.

От несостоявшегося Тадж-Махала в мыслях застряли белые павлины, и парочка иллюзорных, но объемных птиц вальяжно расселась по чайному домику где ни попадя, время от времени перепархивая – интерьер стал смотреться чуточку лучше, можно сказать, душевней. И незаметно вместе с павлинами сам собою возник чёрный резкой шкафчик в углу между диванами.

Синяя сначала подивилась, к чему он взялся, потом поняла и насыпала на полки груды золотых монет и пачки бумажных купюр.

Отличная получилась подсказка, не на полу же держать запасы от золотого тельца, и не в карманах. Весьма кстати вспомнив о карманах, хозяйка притона задумалась о подходящей к случаю форме одежды. Оставшийся на ней с утра голубой кринолин сильно обветшал за день, гляделся, как обноски, поскольку местные материалы не рассчитывались на длительное пользование.

«Нехорошо, однако, выглядеть в игорном притоне нищей оборванкой!» – строго заметила себе Синяя и перед зеркалом сочинила одеяние в дальним прицелом на грядущие планы.

К ночи предстоял конный праздник на свежем воздухе, и Синяя сделала отличный наряд, пригодный для любого дальнейшего препровождения времени. А именно – тёмные лосины с мелкими цветными галунами (в стиле «павлиний глаз») и белейшую просторную рубаху, усыпанную светящимся узором, камни она постаралась сделать подлинными, хотя знала, что проверять никто не станет. Просто для порядка и для себя лично.

Зеркала отразили довольно лихую фигуру в невнятном, но модном эклектическом стиле, Синяя осталась довольна. Лишь полминуты она далее поколебалась, не сочинить ли себе обувь, но потом не стала. Публика здесь отродясь ходила исключительно босиком, и нечего особо выпендриваться, хотя ковбойские сапожки вполне подошли бы, но да ладно! Синяя лишний раз глянула на личное отражение, затем оценила порочную атмосферу вокруг, в принципе одобрила и шагнула прямо сквозь зеркало наружу, настала пора звать и встречать дорогих гостей.

Пока она обустраивала интерьер павильона, освещение парка слегка поменялось, стало на диво сложным и вполне загадочным. Настал час двух первых лун при последних лучах заката.

Светило ушло за земную грань, оставив призрачное освещение оттенка увядающей розы, и в прозрачных лиловых сумерках низко встала первая луна – оранжевая, как огромный апельсин (с древним прозвищем Саноз – шарик). В небесном отдалении проглядывался силуэт второй луны, почти бесформенное сияние цвета тусклого серебра (Ингди – бесплотный блеск сфер). Смешиваясь и дополняя друг дружку, небесные цвета создавали таинственное и неуловимое ощущение неосязаемости, подлунный мир под прозрачным сводом становился иллюзорным, терял материальную сущность, вес и объем. Свет оставался довольно сильным (газета определенно читалась бы), только был совершенно нереальным.

При освещении цвета «двух лун» парк смотрелся не просто хорошо, а доподлинно волшебно, и Синяя повторно оценила работу Св. Рыбки, та устраивала аллеи с дальней перспективой, надо понимать. Даже домик-павильон собственного сочинения выглядел намного лучше, затянутые окна излучали призывное розоватое свечение в стиле дивного вечера. Текущие воды под ногами прозрачно переливались, добавляя последний штрих к картине, исправно отражая цветущие ветви.

Чтобы насладиться зрелищем вполне, Синяя соорудила плетёное дачное кресло и уселась подле павильона прямо на водную дорожку. Сооружение сначала поболталось, потом обрело равновесие – как и следовало в Парадизе, здесь никакое кресло не могло перевернуться и шлёпнуться в воду, как бы по-дурацки его не поставили, а жаль.

Уместившись в кресле поудобнее, Синяя произвела последний смотр площадки для игр и подала сигнал, произнесла должные слова, направляя их в нужные пространства.

– Добро пожаловать, дорогие гости! – она не то чтобы сказала, подумала или произвела сообщение, всего было исполнено понемногу.

(Данную процедуру множественного вызова она совершала чисто машинально, без понимания, заучила, как собака подает лапу, потому что вникнуть в сложную суть процесса личные возможности не позволяли.

Да и то пришлось долго тренироваться под руководством Лья, поначалу достаточно безуспешно. В особенности Синюю удручала сложная решётка выхода, похожая на телевизионную сетку, войти в нее со своим сигналом, потом выйти в другие информационные пространства было просто мукой-мученической! Казалось, что голова у неё раздувается, как шарик, и вот-вот лопнет со свистом и треском!)

День в Парадизе завершался, на очереди стоял вечер.

Глава вторая

Воспоминания о далеких покинутых мирах

(на всякий случай может быть и анамнезом) Информационный блок: Юлия Лучникова, практически до перехода, как запомнилось.

Южная ночь обнаружила наконец свое очарование, поскольку полоса неважной погоды завершилась, и на смену дождям пришло почти летнее долгожданное тепло. Ветерок с близких гор не обжигал холодом, а мягко струился поверх балкона в полукруглую комнату. Пансионат размещался в старинном графском особняке на Южном берегу, от моря его отделял парк, плавно идущий вниз уступами, полянами и кипарисами-карандашами. И наконец это великолепие стало доступным, на балкон можно было выйти и любоваться ночными видами, не рискуя жестокой простудой.

Обитательница полукруглого номера так и сделала, вышла на балкон, оперлась о чугунные перила и стала вглядываться в благоухающую ночь, потом принесла из номера кресло и втиснула его на балкон, погодные и прочие условия позволяли. На самом деле гостья особняка на Южном берегу приехала скорее лечиться, чем отдыхать, но в первую неделю погода не дозволяла ни того, ни другого. На море играли штормы, закручивая на волнах водяные смерчи, с гор валились кинжальные ветры, иногда с тяжёлым дождем – странная аномалия происходила с погодой. По крайней мере, так уверяли местные старожилы в ответ на недоумение редких приезжих.

Но вот аномалия закончилась, прошедший день нежданно переломился на середине и покатился в мягком солнечном сиянье к тёплому закату, а далее к дивному вечеру, о череде которых так страстно мечталось. Ещё в пыльном и холодном городе, надрывно кашляя и через силу трудясь, она (вообще-то Юлия, но о себе никто по имени не мыслит) с тоской думала о полном безделье и таком же бездумье на фоне тёмных, тёплых южных вечеров. Мягкий воздух, безлюдье и тишина – только эти блага и грезились.

И вот с недельной отсрочкой мечтания воплотились в реальность, задолго до начала курортного сезона она оказалась в почти необитаемом пансионате, погода исправилась, настал тихий вечер, им можно было любоваться практически невозбранно – не мешал никто. Даже соседнее помещение с таким же вычурным балконом пустовало, тьма царила вокруг, и единственным источником света, не считая отдалённо восходящей луны, оставалась лампа под абажуром в глубине комнаты за шторами. Лишь этот слабый свет, казалось, поддерживал обитательницу комнаты на весу в громадной всеобъемлющей тьме.

Но страшно ей не было, напротив, тьма казалась уютной и доброжелательной, принимала гостью радостно и собиралась делиться ночными тайнами. И вот, извольте, как первая ласточка, в темноте под балконом всплыла еле заметная искра голубого свечения, ранний по сезону светлячок намеревался приветствовать гостью. Она не предполагала, что летучие светлячки водятся в этих местах, в особенности в раннее время года, хотя, если говорить честно, то знала весьма немного о природных особенностях Южного берега.

Тем временем слабое пятнышко света поднялось к балконным перилам и зависло над ними, затем в замедленном темпе опустилось на ограду. На светящегося крылатого червячка оно не походило просто никак, на перилах покачивался маленький источник неяркого света, наподобие дневного, с точкой в центре и размытыми краями, так выглядят издали в полной тьме отдалённые фонари, только цепочками.

Вдоволь полюбовавшись странным феноменом, Юлия закрыла глаза и мысленно сосчитала до пяти. Затем открыла глаза и глянула в надежде, что невнятное светящееся видение исчезнет само собой. Вместе со счётом, на дальнем фоне сознания происходило мелькание несвязных соображений, примерно типа того…

«Раз. Вроде бы пить не пила, новых лекарств не брала… Если глюки, то с чего бы? Два Или это шаровая молния в ночи, но слишком уж тихо подкралась. С ясного неба. Три. Неопознанный светящийся объект на балконе. Четыре. Такого не бывает вообще-то. Пять…»

Однако летающий фонарик с перил не исчез, мирно покачивался, где и был, только слегка увеличился в размерах, однако свет стал слабее, центральная точка растворилась.

«Это значит, я просто задремала!» – убедительно сказала она себе, взирая на странный фонарик. – «Сижу в кресле и сплю с открытыми глазами, вернее, мне так кажется. Пора проснуться.»

Она вновь закрыла глаза, тщательно зажмурилась и откинулась в кресле, отлично ощущая спинку – всё было в норме, реальный мир присутствовал и реагировал.

Во второй раз она открывала глаза медленно, направляя взор вверх и в сторону, избегая балконных перил, и прежняя картина ночи вставала послушно и реально, по небу полуночи ангелы не летали.

Но на перилах, как она убедилась почти тотчас, кто-то сидел, причем неприятно призрачный. Разумеется, на том самом месте, где опустился давешний светляк, превратившийся затем в лампочку дневного света.

Теперь на перилах примостилась полупрозрачная фигура, скорее всего в джинсах и майке, сидела вполоборота, почти не касаясь ограждения балкона и тоже слегка покачивалась. Над головой видения отчего-то возносился легкий дымок, едва видимый и уходящий в темноту. Лицо обозначалось слабо, но длинные пегие волосы связывались сзади в длинный хвост.

«А вот это точно глюк» – веско сказала она себе. – «Причём довольно старомодный, хиппи или байкер, не хватает только мотоцикла и косячка, прошу прощения… Психотерапевта мне, и поскорее!»

Следует заметить, что в своё время, очень давно, зрительница глюков увлекалась тем самым видом спорта, лихо гоняла на байке и крутила роман с коллегой. Герой забытого романса по имени Лёня так же связывал волосы в хвост. Но как это было давно… И зачем такой сеанс памяти возник сейчас?

Ответа на научный вопрос не последовало, воздушный «байкер» оседлал перила и вроде бы вступил в беседу, хотя совершенно беззвучно.

– Это не сон и не твоя память, – вежливо пояснил бесплотный голос у нее в голове.

– А что тогда? – спросила она вслух, собственный голос показался странным и гулким.

– Это изображение, довольно слабое, – так же бесплотно высказался гость. – Мне здесь трудно появиться, однако изображение может. Для тебя это не страшно.

– Кто тут боится? – впадая в непонятный задор, она вновь ответила вслух. – Если даже изображение, так пожалуйста. А кто вы?

– Я тут издалека, даже точнее, ниоткуда, – ответило у неё в сознании изображение пришельца. – Но очень хотелось вступить в общение с теми из вас, кто не боится и не сделает ложных выводов. Тебя я нашёл.

– Да, ложных выводов я пока не сделала, – согласилась она в некотором ошеломлении. – Караул не кричу и медперсонал не беспокою.

– Я так и подумал, – доложил бесплотный пришелец. – От тебя информация ловится как раз такая. Мне повезло, я долго смотрел. Там где большие скопления вас, трудно рассмотреть отдельно, а когда ты осталась одна, то почти сразу. Твоя информация почти совпала.

– Это, разумеется, неплохо, – она вела странную беседу с изображением, каким-то образом находя в себе такую возможность. – И что дальше?

– Я хотел просить тебя к нам в гости, посмотреть, – высказался призрак на перилах, далее перешёл к делу. – Прямо сейчас, это получится?

– Это смотря на сколько, – всё больше удивляясь, ответила Юлия, будто некто посторонний вёл немую беседу с изображением, а она лишь глазами хлопала. – Если меня долго не будет, то…

– Это не важно, – охотно отозвался призрак на перилах. – Можно гостить сколько хочется, а вернёшься сюда почти сразу сейчас. Плюс-минус совсем немного, здесь будет темно. Это нетрудно. И тем более для тебя полезно. Когда вернешься, организм станет совершеннее, сейчас у тебя много внутренних проблем, они исчезнут.

– Это такой бонус? – спросила она неизвестно зачем.

– Нет, просто у нас иначе не получится, – пояснило изображение пришельца. – Система жизнеобеспечения не позволяет, чтобы организм не полностью функционировал, но если ты возражаешь…

– Кто бы возражал, – удивилась она. – Я для того сюда и приехала, чтобы избавиться от проблем с чёртовым организмом.

– Тогда можно отправлять тебя? – бесцеремонно осведомился пришелец, но затем объяснился. – Изображение не так просто у вас держится, если вдруг рассеется…

– То я подумаю, что тебя нет и никогда не было, – согласилась она с невысказанным. – Абсолютно точно.

– Тогда смотри на меня интенсивно, лови свет не только руками, но и мыслями, – предложил голос, а изображение стало быстро меняться.

Не успела она сосредоточиться на собеседнике, как размытая фигура стала уменьшаться, заключилась в исходный шарик тусклого света, затем он двинулся по воздуху прямиком к ней, в невольно протянутые руки.

Последнее впечатление стало самым поразительным. Коснувшись ладоней, светящийся фонарик обрёл плотность, стал упругим, тут же погрузился в сложенные руки, в обе одновременно, и растворился.

«Это, конечно, был нелепый сон, и теперь я тоже сплю,» – подумала она ровно одну секунду, погружаясь в неодолимое забытье. – «Ещё бы с балкона перебраться в комнату. Но нет, не выйдет.»

Парадиз, день первый (тоже воспоминание)

Сновидения следовали плотно, одно за другим, в них она парила над снегами и кущами, видела под собой незнакомые строения, почему-то органические, выросшие, далее спускалась на текущие прозрачные речные пороги и легко поднималась по ним, затем опускалась в морские плотные глубины, и её окружали цепочки огоньков, и всю дорогу сопровождали разные голоса с пояснениями, она их слышала и забывала, едва успев понять. Последней пришла неподвижная картинка, точная и чёткая, стало понятно, что это логотип, образ места, где она оказалась.

Картинка предстала такая. Берег моря освещался низким солнцем на восходе или закате, суша, море и воздух переливались тёмным золотом, зеленью и лиловой сиренью. В морской перспективе над поверхностью вод вертикально парил в прыжке небольшой кит или дельфин, а на берегу неподвижно застыли жители суши: большой козёл с поднятыми рогами и огромный пятнистый хищник, похожий на пса и леопарда одновременно – оба они всматривались в море.

Однако в картинке становилось ясно, что животные друг дружке не угрожают, скорее наоборот, их связывают приятельские отношения, к тому же они рады гостям. Примерно так…

«Добро пожаловать в Парадиз» – так она расшифровала вслух и во сне, потом картинка-символ исчезла, подержавшись секунду, заменилась совершенно белым, сверкающим полем.

Далее исчезло и оно, сон мгновенно кончился, и она поняла, что просто лежит непонятно где с закрытыми глазами. Но вокруг почти светло, и её окружает со всех сторон незнакомый аромат, не просто окружает, а мягко обволакивает. Сразу возникло ощущение, что так могут пахнуть мелкие белые цветы, гроздями свисающие с кустов, что она сама лежит на ветвях незнакомых растений и пропиталась их ароматами.

Лежать, кстати, оказалось мягко, как на свежем сеннике, и не верилось, что накануне она заснула в кресле. Вот это странное воспоминание заставило её разом открыть глаза. Ночью, вроде бы, она выходила на балкон, и мерещилось несуразное, потом она заснула сидя прямо у балконной ограды, неужели она ещё там?

Однако ни кресла, ни балкона, ни графского особняка, ни пейзажей Южного берега и в помине не обнаружилось. Где бы ни сморил её сон, но проснулась она в чистом поле, точнее, на пёстром цветущем лугу, в охапке мягкой травы, а вокруг разливались приятные, но незнакомые запахи. И никого и ничего, только травяные луга во все стороны, изредка перемежаемые низким кустарником в некотором отдалении. Травы вокруг переходили по цвету от желто-зеленого к бледно-лиловому и пестрели причудливыми соцветиями, особо странными казались розовые и синие облака-зонтики, плывущие над вершинами трав. Небо над головой простиралось высоким тёмно-голубым куполом, не вполне прояснённым, поскольку солнце стояло низко и как бы цеплялось за гряду из белых с розовым круглых тучек на горизонте.

Окружающее смотрелось и ощущалось на редкость приятно и в высшей степени комфортно, смущало одно лишь соображение, а именно, как она здесь очутилась? Вследствие чего бы… Очень смутно проявлялась в памяти ночь на Южном берегу, там на балконе возникло неясное видение и вскоре последовало приглашение неизвестно куда и непонятно зачем, принятое за приятный сон.

Значит ли это, спросила она себя, что приглашение состоялось наяву, или идёт продолжение сна? Тогда очень уж он реалистичен, просто на удивление. Можно вдохнуть и потрогать, все ощутимо и осязаемо, а не просто зримо. И, главное, что из того следует? Вот в чём вопрос.

Хотя, подумала она лениво, даже если явились развёрнутые глюки от невыясненных причин, доктора здесь всё равно не дозовешься, и если последует самое нехорошее, то, наверное, не сразу. Пока на этих просторах весьма недурно, надо пользоваться моментом, пока не довелось очнуться среди медперсонала со шприцами наготове.

Или пока не дождалась иных видений, пугающих и мерзких. Когда они явятся, тогда и следует беспокоиться. На данный же момент…

На данный момент она сидела на охапке душистых трав в зелёном шелковом халате, он никуда не делся, лишь слегка помялся, так что белая и розовая хризантемы на одной стороне смешались в кучу, а у белой цапли на другой свернулась длинная шея, почти ушла под крыло. Но тапочки, в которых выходила на балкон, в броске потерялись, жаль.

«Вот так и произошло знаменательное событие», – сказала она себе с лёгким смешком. – «Перенеслась во сне незнамо куда босиком и в мятом халате, очень славно. И хорошо, что никого пока нету, сюда бы ещё расческу и зубную щётку. Правда насчет утюга мечтать не приходится, остаётся быть в пустом Парадизе полной замарашкой!»

Однако никакой реальной тревоги не приходило, напротив, оставалось предвкушение праздника, вроде того, что начались каникулы и предстоит много приятного, невзирая не некоторую странность окружающего мира. Вполне возможно, подумалось ей лениво, что голоса во сне много чего растолковали и сообщили, во всяком случае она знала твёрдо, что это благоприятное и безопасное место, абсолютно и безусловно. И никаких противопоказаний не ощущалось ни одним чувством, одна необычность.

Кстати, насчет самочувствия сомнений не осталось, оно разительно улучшилось, суставы не болели, кашель исчез, и дыхание восстановилось в полном объеме, невзирая на ночёвку в чистом поле.

Что в принципе было обещано видением на балконе, с которым она так лихо беседовала накануне, полагая, что видит занятный сон.

«Давайте будем считать данность за реальность!» – наконец сообщила она непонятно кому. – «И действовать в соответствии с нею, а не предаваться усложненным размышлениям. Пока мне нравится в гостях, а хозяева со временем объяснятся, им, наверное, виднее, зачем они меня звали. Пока не мешало бы умыться и перекусить, скорее всего, это будет забавно. Неужели под подушку мне положили бутерброд?»

Насчет подушки, она иронизировала, поскольку растительная подстилка, на которой она спала, а теперь сидела, казалась вполне однородной, на диво упругой. Юлия не сидела и не лежала, скорее парила над переплетенными мелкими листьями и узкими стеблями. На ощупь материал проявлялся тонкими влажными нитями, точнее живыми кружевами неяркого сине-зеленого оттенка, а оторванный фрагмент мигом стал сочиться густой влагой с приятным запахом белых цветов.

Тогда она решила, что ложе вполне может послужить ванной, чем и воспользовалась, отделила несколько листов душистых травяных кружев и основательно ими протерлась, включая лицо, и это было правильно. Насчет иных функций организм беспокойств и желаний не возникало, и она не стала их форсировать, всё в свое время.

Но вот есть и пить вполне хотелось, и эту проблему, надо думать, предлагалось решать своими силами. Несмотря на исполнение прочих желаний, булки здесь на деревьях не росли, да и деревьев не было вблизи, только кусты в отдалении.

Гостья неведомых хозяев начала уже думать о традиционной скатерти-самобранке в любых формах, при этом укоряя себя за неизобретательность, наверняка, это должно быть просто и ненавязчиво, как всё остальное.

И в размышлениях упустила момент, когда желания стали предметно исполняться, что было слегка досадно. В одно мгновенье спальная подстилка спокойно простиралась под ногами, хоть ложись и спи заново, а в следующее по краям ложа стали, колыхаясь, подниматься и закручиваться стебли, отдаленно похожие на горох, однако гораздо крупнее, с большими листьями, рядом с которыми плавно распускались бледные и красные цветы. Рост происходил в замедленном темпе, но неуклонно, и буквально через минуту над подстилкой выросло нечто вроде арки из переплетенных стеблей. Понятно, что она не удержалась и сорвала один из цветов, он оказался совершенно обычным садовым горошком, только раза в четыре больше, с очень тонкими лепестками и вряд ли годился в пищу.

Пока она любовалась цветком, и думала, к чему бы его приспособить, на гороховой грядке-арке со щелчком появились два зелёных стручка, размером с ладонь, сначала это были прозрачные зеленые лопатки, а далее каждая стала меняться с свою сторону.

Кстати, что-то странное произошло со временем, оно стало неуловимым. Ушла возможность понять, долго или коротко длился растительный процесс. Казалось, что грядка с горохом появилась только что, и вроде бы рост шел настолько плавно, что время терялось. И вообще, сколько прошло с того момента, как она открыла глаза – понять стало трудно, потерялась мера, и ориентиров не появилось. Ручные часы, надо думать, остались на Южном берегу вместе с тапочками, хотя вряд ли они бы помогли (часы, а не тапки) даже если бы и отсчитывали минуты с секундами, скорее всего только смущали бы несоответствием.

Ладно, долго или коротко – неизвестно, но гороховые лопатки на грядке-арке, висящие одна над другой, выросли каждая в отдельное звено. Одна осталась нежно-зеленым, туго набитым стручком, другая стала похожа на тёмную кожистую раковину. Стало понятно, что их следует употребить в пищу, но неясно, в какой последовательности, выбор оставался за угощаемой гостьей.

Она машинально сказала «спасибо», села обратно на подстилку, которая оказалась чуть выше, чем была, и сорвала зеленый, более натуральный стручок, потом всячески его осмотрела – он был растительный, плотный, прямо с грядки и не пахнул ничем.

«Что же, приступим, благословясь!» – подбодрила она себя и вонзила зубы в зеленую мякоть.

Оболочка приятно захрустела, потом рот наполнился странным соком, причем оказалось, что стручок плотно набит прозрачными горошинами величиной с половину пальца, и каждая лопалась с отдельным вкусом, но всё были травяными. Хотя последние горошины были менее прозрачны и по вкусу отдаленно напоминали терпкие ягоды, точнее несладкий отвар из них. Странное оказалось угощение, немножко зелени и почти безвкусный сок, но, скорее всего, это было питьё, а не еда. Еда нашлась во втором стручке, но его пришлось открыть руками, поскольку на зуб он не давался, скользил и не лопался. Однако отлично поддался простому нажиму и раскрылся, именно как раковина, на две соединённых половинки. Внутри на створках лепилась бледная-розовая мякоть в разводах, и показалось, что она как раз пахнет, чуть-чуть морепродуктами.

Однако гостья застеснялась есть пальцами и после недолгого размышления отломила пластинку от края «раковины» (кожура легко поддалась). Пользуясь подручным средством, она отправила в рот первую порцию необычной пищи, выросшей на грядке, но имевший иной вид.

На вкус пища показалась омлетом с более плотными волокнами, отлично жевалась и меняла вкус по мере усвоения, но вкус не укладывался в обычные представления, казался слишком тонким и неуловимым. Тем не менее пища съелась отлично, после чего раковина потеряла плотность, мигом скаталась в комок и растерлась между пальцами, будто сама подсказала, как обойтись с пустой посудой.

«Однако, как просто и удобно здесь устроена жизнь», – подумала гостья, справившись с завтраком. – «Стоит лишь пожелать, помыслить о пище, как она растёт прямо на глазах, бери и ешь. Биологическая цивилизация, причем с элементом личного хотения, сказочный комфорт. И думается, что не только для гостей. Отчего-то кажется, что блага здесь растут прямо из почвы для всех и каждого. Истинный Парадиз… Только, разумеется, местные жители умеют извлекать и выращивать лучше, чем приезжие. Хотя, если я напрягу фантазию и постараюсь, то смогу, наверное, вырастить пряничный домик с леденцами-окнами на этом самом месте. Стану жить и есть его, а подстилка вырастет на полу сама, если подсказать где, и можно помечтать о подушке-думочке».

Очень занятная и даже соблазнительная выявилась идея, и чуть было не начала осуществляться, но поникла на корню, наткнувшись на один простейший вопрос: «А зачем мне здесь пряничный дом? Даже если он вырастет по моему хотению. Куда его девать? Не с собой же таскать, разломав на пряники».

Ответ на невысказанный вопрос тут же явился сам собой, но косвенно. Прямо на глазах у зрительницы грядка с горохом и спальная подстилка под нею стали подсыхать и вянуть. Очень быстро они уменьшились в размерах, потеряли цвет и поникли до земли, потом сквозь сухие травинки пробились новые стебельки, ничем неотличимые от разнотравья вокруг.

– Сеанс закончен! – заключила гостья вслух. – Спасибо этому дому, пойдём к другому.

Разумеется, сказанное было чистой бравадой, куда ей идти и что следует предпринять, она не представляла и даже не начала задумываться, ну, хотя бы потому что было некогда. Впечатлений оказалось многовато, и одно оказывалось необычнее другого. Но что изумляло более всего, так это отсутствие самого удивления, с ней происходили немыслимые вещи и события, она же принимала их с невероятной простотой, вроде бы так и надо.

Даже мысль о снах наяву и продолжительных галлюцинациях покинула её, осталась далеко за пределами сознания и особо не волновала. Здесь и сейчас шла особая жизнь, очень необычная, но отменно приятная – вот и всё, что она могла высказать по такому случаю. Немного, скажем прямо.

Хотя зримое отсутствие заботливых хозяев слегка смущало, скорее, озадачивало. Но не тревожило, скорее вызывало поток разных соображений, не всегда резонных и не очень стройных. Примерно вот такие у неё возникали и затем разлетались мысленные фрагменты, накладываясь на идиллический пейзаж и выстраиваясь вокруг него.

«Даже если неотчетливо вспоминаемые ангелы (в виде изображений на перилах балкона) взяли её живой на отдалённые небеса и оставили там осваиваться, ну и что с того?» – с одной стороны.

«Будет нетактично и просто невежливо, если сразу после завтрака (а не до, смею заметить), она встанет посреди чиста поля незнамо где, примет обиженный вид и начнет требовать разъяснений. Мол, господа хорошие, покажитесь, представьтесь и доложите, что вам надо!» – с другой стороны.

«А может быть, им ничего не надо, им просто интересно, может так быть? Если вспоминать конкретнее, то её пригласили в гости, она согласилась, теперь надлежит себя вести, как гостям и положено. Проявлять любезность и признательность за заботу. Пожалуй, ничего иного не остаётся более или менее воспитанному человеку» – и вообще…

Разделавшись с неудачным мыслительным процессом, она еще раз внимательно огляделась на пустынных лугах, ничего особенного нигде не заметила и постановила идти, куда глаза глядят, просто идти в любую сторону, пока… Вот именно пока, а что последует за тем, то и последует, надо думать.

Довольно продолжительное время (или так ей показалось) не следовало практически ничего нового. Пространства, покрытые луговыми травами, длились с некоторыми вариациями, солнце (большое, ленивое и нежаркое) наконец всплыло наверх и парило над редкими круглыми облаками, в воздухе реяли ароматы странного свойства, весь живой пейзаж казался насыщенным покоем и безмятежностью – вот и всё.

Она шла без особой цели, как бы пересекая волнистую равнину наискосок и довольствовалась отпущенными впечатлениями – мир и пасторальное благолепие вокруг, она одна посреди дружелюбной природы, идти удобно и не утомительно, дорога выбирается сама, ведёт по своему усмотрению и по ходу дела.

По ходу дела, на фоне однородных пейзажей проявлялись знания об этом мире, возникали постепенно и укладывались в неназойливую систему. Скорее всего, знания получились раньше в процессе сна, теперь неспешно сортировались – так, по крайней мере думалось, точнее припоминалось.

Равнина странствий – так сам собой назвался окружающий пейзаж, отлично подходила для адаптации в этом мире, который сам собой назвался Парадизом, если гостья так пожелает. Самое лучшее, ненавязчиво думалось ей, точнее сообщалось, если процесс привыкания станет проходить без напряжения, поскольку способности желать и получать информацию ей предстоит развить, это довольно тонкие способности, с ними следует обращаться тактично.

Потому что каждое возможное желание в Парадизе исполняется. Хорошо бы более или менее усвоить, чего и как желать, чтобы самой не смущаться. Примерно так. И если гостья не возражает, то процесс адаптации будет неспешным, потому что торопиться некому и некуда.

Что касается концепций пространства и времени, то здесь они слегка отличаются, к этому тоже следует привыкать постепенно. Если бы гостье удалось к тому же отставить в сторону любые космогонические системы и пока не трогать комплексы понятий, где и когда она находится. По крайней мере пока. Эти знания ей ничего внятного не подскажут, а усложнить естественное восприятие реальности могут, имея в виду особенности её мышления и культуры.

Альфа Центавра или Эпсилон Волка, сто тысяч парсеков, параллельная вселенная либо что-то подобное – в принципе это далеко не так важно. Пространство устроено и таким, внятным ей образом, и немного иначе. Пока лучше воздержаться от мыслей на сомнительную тему, иначе информационные системы у гостьи могут перегрузиться, чего не хотелось бы, не за тем её сюда звали.

Если она просто воспримет, что попала в дружественный мир, который неплохо бы изучить, далее понять, чего бы лично ей хотелось делать с полученными знаниями и навыками. Не более того. Что касается знаний и навыков, то они приходят постепенно, и далее процесс пойдет веселей, во всяком случае, биологическая адаптация проходит оптимальным образом, гостья сама ощущает, что удачно встраивается. Она в самом деле ощущала нечто подобное, данный мир её признавал, и она отвечала взаимностью – тут было хорошо, и никуда не следовало торопиться.

Вот что было целью и результатом пешего путешествия в мире бесконечных трав и невысокого кустарника – она шла, смотрела и с каждым шагом осваивалась, постепенно чувствуя себя легче и проще, более того – частицей всего окружающего, элементом Парадиза.

Произошло именно то, о чем давно и тщетно грезил доктор Фауст в одноименной пьесе: мгновение остановилось, застыло в сказочном покое, и одновременно длилось до бесконечности, непрерывно меняясь. Кстати, если поминать всуе престарелого дилетанта Фауста, то для неё (путницы вне времени) исполнилось предварительное пожелание доктора. Даже не имея зеркала, она постепенно поняла, что здешние умельцы во сне починили её организм радикальным образом, при этом скинули у гостьи с плеч лет эдак довольно много. Реально исправилось зрение, появилась полнейшая легкость в движениях, а видимая часть: руки и босые ноги – приобрели давно позабытую гладкость.

Однако об аналогиях насчет старого, а затем юного Фауста вкупе с падшим ангелом Мефистофелем как-то не особо думалось, во всяком случае гостья остановленного времени отлично помнила, что она никому, даже изображению на балконе, ничего не продавала и не обещала, может статься, потому, что никакого товара на продажу не имела, или не догадывалась о его наличии. И довольно аналогий, несмотря на то, что в иных мирах она зарабатывала себе на жизнь чтением лекций о культурном наследии своего человечества, так что ассоциации могли лезть в сознание по любому принципу.

Тем не менее, как вскоре выяснилось, доктор философии и алхимии, средневековый мечтатель Фауст пришел на память недаром, во всяком случае одна из сопутствующих деталей совпала почти целиком и даже текстуально достоверно. (Если кто-то подзабыл пьесу с оперой, то можно напомнить о явлении чёрного пуделя, он влез в учёную келью доктора в самом начале драматического действия.)

Она (бывшая Юлия) не прошла половины пути до очередной серии кустов, разделявших равнину на неравные полосы, как воздух в небольшом отдалении заколебался, заструился радужными переливами, а потом раздвинулся, как односторонний занавес.

Вокруг безмятежно длилась во всё стороны луг-саванна, а в обрамлении низкой, размытой радуги чётко просматривалась иная картина. Так же реально выступала лесная поляна с иными цветами и травами, более зелёными и мягкими на вид, а посреди вальяжно восседал Пёс, по крайней мере так казалось, хотя вовсе не черный пудель.

Точно такого зверя она видела перед пробуждением в картинке на морском берегу, только тот, рисованный, казался потемнее колером. Данное создание либо животное, а скорее всего существо, было дымчато-бежевое, с крупными кольцевыми пятнами и темными очками вокруг глаз, тем самым походило на панду, но морда (или лицо?) обладала интеллигентным выражением, какое иногда бывает у породистых овчарок, поэтому пятна-очки придавали созданию дополнительно профессорский вид. Казалось, что в следующую секунду он (или оно) сдвинет оправу лапой на кончик носа и начнет читать лекцию.

– Мы тебя ждали, – явственно послышалось у неё в голове вместо того.

Но кто высказался, оставалось неясным, потому что позади Пса в подлеске проявилось другое создание, больше размером, в мелких белых пятнах на тёмном фоне, сначала померещилось, что это большая корова или огромная коза (в картинке на берегу моря привиделось нечто подобное, или нет?).

«Скорее всего, они – это и есть «мы», – невнятно подумала ошарашенная гостья, а вслух произнесла, не особо задумываясь.

– Очень рада вас видеть, меня зовут Юлия, – сказала она вслух и внятно проскандировала мысленно, так пошёл первый реальный контакт.

– А что это значит? – прозвучал внутри головы вновь непонятно кто.

Пока продолжалась неорганизованная беседа, она, то есть Юлия, приближалась к разрыву в пространстве, почему-то страшно волнуясь, не зная, может ли она вступить на лесную поляну, или то искусная видимость. И как ответить на последний вопрос? С него начался контакт неясно с кем, а вопрос непонятен.

– Так меня называют дома, Ю-лия, – наконец пояснила она вслух, и для верности ткнула в себя пальцем. – Юлия – это я.

Ответ пришелся к границе, отделяющей луг от поляны, там проходило какое-то жидкое едва заметное свечение, оно виделось как пролитая вода.

– Иди сюда и объясни лучше, – призвал кто-то неопознанный, а Псина закивала мощной головой, подтверждая приглашение.

Слегка помедлив, гостья с непризнанным именем Юлия, переступила пролитую черту и мгновенно ощутила под ногами травяное покрытие, мягкое, как пух. Также слегка поменялся воздух, стал глубже и объёмнее, а позади произошло едва уловимое движение, словно что-то сдвинулось, но смотреть она не решилась.

– Ну как вам сказать, – она попыталась собраться с объяснениями. – Когда я только появилась на свет, мои родители выбрали имя, название для меня. А что оно значит, вовсе не думали. Только то, что я девочка.

– Уже понятней, хотя немного, – проявился ответ в голове. – А потом ничего не прибавилось? К этому звуку?

Сразу после невнятного вопроса в воздухе завис странный свист-дребезжание, исполненный казалось, дуэтом, и далее возник хруст.

– Ничего более не могу сообщить насчёт имени, просто Юлия – сказала она с укором себе.

– Ладно, ты это ты, – раздался тот же голос. – Пойдёшь с нами, или подождешь здесь?

– А вы – это кто? – осторожно спросила она, не желая вновь завязнуть в непонятных переговорах.

– Я – вот она, тоже девочка, но немолодая, шесть детей, мы все с темными кольцами, – представился голос, и стало ясно, что девочкой с кольцами оказалась собака в очках.

– Я тебя повезу, подходи, – пришло наложением почти неуловимое сообщение.

Одновременно из кустов вышло пятнистое существо, похожее на лошадь, но с рогами, вернее, два рога на лбу переплетались в один.

– А это он, мальчик, – доложила Псина внятно. – Бегает быстро, но знает, что ты здесь новенькая, он постарается потише.

– Можно я вас буду звать Конь и Детка? – спросила она, а далее зачем-то пояснила. – Когда я была маленькая, у меня была такая же подружка, я звала её Детка, мне так удобнее. А Конь – это…

– Я совсем не понимаю твоих значений, но как хочешь, – согласилась Детка. – Нетрудно, тебя мы запомнили по звуку и запаху, теперь всегда найдем, а ты, можешь звать нас, как сказала.

На самом деле объяснения с разумными существами этого мира происходили далеко не так гладко, в сообщениях и терминах то и дело являлись смысловые провалы, но суть улавливалась, хотя обмен более сложными сообщениями удавался хуже.

За этими зубодробительными контактами она совсем забыла о смене декораций, и только оглянувшись, поняла, что бесконечные утренние луга испарились с горизонта, там виделась отдаленная горная гряда, к которой шли плавные уступы, заросшие низкой травой, издали пейзаж казался зеленым бархатом с мелкой вышивкой. А прямо перед ней начинался лес, откуда вышли четвероногие спутники-собеседники.

«Если бы я была Алисой, то сказала бы: всё страньше и страньше» – ей невольно подумалось. – «Ан нет, ничего подобного, происходит вполне закономерное усложнение условий. В Стране Чудес следует к ним подстраиваться, входит в программу обучения».

И на этом месте в пространстве, времени и восприятии её настиг первый, самый сильный приступ сомнений, смешанных с сильнейшей ностальгией по своему миру, не самому совершенному, но стабильному, где ничего подобного не происходило. Отчаянно захотелось вернуться и помнить странные, хотя и приятные сны.

– Минутку! – просигналила она чудесным встречающим. – Помедлим!

– Сколько угодно, – пришел примерный ответ.

Псина Детка вслед за тем улеглась на траву и почти задремала, а Конь в яблоках чуть отодвинулся и вновь углубился в низкую поросль, опустив голову с витым рогом, наверное, продолжал пастись.

Она же, Юлия мелкими шагами пошла вдоль поляны, по пологой дуге обходя провожатых и направляясь к лесу, сама не зная, зачем. Вокруг неё мир дышал чудесным покоем и дружелюбием, но входить не хотелось, как в незнакомый водоем впервые в сезоне. Отчаянно казалось, что лучше всего немедленно вернуться к себе, потому что… Потому что войдя в сказочный лес с не менее сказочными спутниками, уже не вернешься к прежнему. Не вернешься сама, станешь иной, может статься, лучше, умней и совершенней, и всё такое прочее, но уже не прежней.

Вот он лес – рукой подать, серые замшелые стволы, высокие яркие кроны, даже воздух оттуда идет особый с глубоким запахом, и там в чужом лесу что-то такое произойдёт. И если серьёзно думать о возвращении домой, то именно сейчас, потом может не захотеться, а пока ещё не поздно. Однако, скорее всего, было уже поздно, потому что ноги сами повели к лесу, сначала по низкой травке, потом по мягкому моховому покрытию, над головой уже простерлась ветка, отчасти загораживая лиловое небо, оттуда сверху сыпались мелкие капли, оседая на коже. Или не капли, едва видимые пылинки, они растекались, соприкасаясь с телом, от них густо шел аромат, почти тот же, что плыл при пробуждении на лугу, но гуще, мощнее.

Наконец она поняла, что с ней идёт разговор посредством запаха, капли «белых цветов» сообщали, что аромат принадлежит ей, это опознавательный знак, она встроилась в местную систему, и может действовать по своему усмотрению, практически как угодно, но было бы жаль, если она не познакомится. Она может дать многое своим любезным хозяевам, не только получить, у неё есть много разного, чем можно поделиться. И если она захочет прямо сейчас вернуться обратно, то этот мир, названный Парадизом, в частности лес, будет скучать и ждать, частица её личности осталась, облако «белых цветов», её шифр, символ гостьи…

Занятая беседой с «белыми цветами», она не заметила, как почти обошла опушку леса кругом и оказалась на пути у гладкого серого корня, он выгибался над поверхностью мха и затем вновь пропадал, как раз, чтобы не преграждать ей путь, если она… Или она сама не зная, шла точно по краю леса, непонятно, но облако аромата плыло вместе с нею заметнее под ветвями.

Повинуясь мгновенному импульсу, она села на подвернувшийся корень, провела ладонью по пушистой коре и вступила в странную беседу со всем этим миром, будто знала, что именно так и следует поступать.

«Я ещё побуду здесь» – сообщила она она почти бессловесно. – «Мне чудесно и мило, я пойду дальше, но… Впечатлений, даже приятных слишком много, происходит перегрузка, у нас это называется смятение чувств. К тому же человек, такой как я, не может быть один, даже с разумными животными спутниками, мне нужен собеседник. Нам трудно говорить с собой и ни с кем больше, даже иногда затруднительно, вот в чем дело…»

Выговорившись, она почти сразу поняла, что пожелание принято, запрос вполне натурален, и всё такое же понятное прочее. Но она порядком устала от колебаний, сомнений и впечатлений, домой всё равно хотелось со страшной силой, туда, где не было странных животных, говорящих лесов и разумных запахов.

Чтобы отбросить приступ заурядного малодушия, она резко поднялась с говорящего корня и послала вызов на поляну, точнее сказать, просто посвистела, как смогла. В ответ на странно вышедший звук Конь и Пёс-Детка оказались перед ней мгновенно, как лист перед травой. Точнее, она почти не успела заметить, как они переместились, вполне вероятно, что подошли, пока она думала и собиралась, впрочем неважно.

– Тронулись, значит. Тогда залезай, – сообщила Детка.

Её мысли проявлялись отчетливей, а соображения Коня шли на ином уровне, уловимом сложнее, но как бы реальнее, сообщая примерно то же. Животное по прозванию Конь приблизилось вплотную, согнуло передние ноги (в тот момент, когда она с некоторым стыдом задумалась, как бы сесть ему на спину, причём не задом наперёд) и пригнуло рогатую голову.

Ничего не оставалось, как наступить на говорящий корень, опереться на конские рога и сделать попытку. Весьма худо и бедно, однако у неё получилось с первого раза, вспомнились навыки езды на мотоцикле и заметно помогли, только всё равно сидеть было высоковато.

Конь медленно выпрямился, стало ещё выше, и она сообразила, что сидит без седла, уздечки и прочих конских принадлежностей, опираясь босыми ногами на мягкие пушистые бока – интересно, долго ли можно так просидеть, в особенности, если Конь пойдет или побежит.

Остальные соображения разом вылетели из головы, осталось одно удивление: как же всадники у себя там тысячи лет ездили на спинах похожих зверей? Ну ладно, в принципе у них были сёдла и стремена, чтобы крепче сидеть, но вот за что они держались? Если она правильно припоминала кавалерийскую реальность и спортивные фото, то ни за что они не держались! Поскольку уздечка во рту у лошади вряд ли могла служить поддержкой, только рулём, и в отличии от велосипедного, была лёгкой, за нее не подержишься. А ещё земные всадники имели привычку держать в руках посторонние предметы, саблю, пику или знамя. Тогда, как они держались, за что?

Пока она осваивала совершенно новую земную информацию, Конь сделал с нею несколько пробных шагов, и предприятие чуть было не закончилось плачевно. Она стала неуклонно сползать на бок, пришлось вцепиться в конскую шею с начатками жесткой гривы и позорно повиснуть. Конь тут же встал, как вкопанный, она неловко вернулась в сидячее положение, и невольно сообщила спутникам, что так она не поедет, потому что непременно упадёт, необходимого навыка, увы, не хватает.

– Или следует придумать снаряжение, – подумав чуть-чуть, вслух добавила она. – Седло, стремена и руль, чтобы за него держаться.

И только начиная соображать, о каких предметах ей следует активно мечтать и как их представлять, она поняла, что процесс освоения чужого мира пошёл вскачь, а она не заметила. Сидит себе изобретательница на спине у сказочного пятнистого единорога и вызывает себе седло, конкретно думая о нем!

В принципе её реакции можно было рассматривать как большой прогресс в деле освоения странного, но удобного мира, где царило замечательное правило: помечтай правильно и получишь желаемое прямиком в руки, в данном случае прямо под собой, если выражаться элегантно. А проще говоря, прямо под задом.

Правда, поначалу седло на Коне выросло отчасти мотоциклетное, затем само подстроилось под конскую спину и отрастило стремена, разумеется, по особому заказу, само бы не догадалось. С рулём вышло сложнее, пришлось пристроить к седлу спереди ременную петлю, поскольку идея уздечки во рту могла показаться Коню не совсем приятной, да и зачем? Конь и так с ангельским терпением стоял на поляне, пока всадница-самозванка сочиняла себе седло и потом долго устраивалась на нём. Седло, кстати, получилось непонятно из чего, похоже, что из растительной замши лиственного цвета. И как оно держалось, было тоже неясно, скорее всего, приклеилось прямо на спину Коню, но с перспективой отвалиться впоследствии, во всяком случае задумывалось таким образом.

Пока производились долгие манипуляции с конским оснащением, Псина Детка слонялась вокруг и ни во что не вмешивалась, только однажды заметила, что очень всё это любопытно, но ей непонятно, хотя пускай будет. Наконец прилаживание амуниции подошло к концу, всадница уселась довольно прочно и внятно сообщила Коню, что можно трогаться, но поначалу полегоньку, надо посмотреть и подстроиться. И они втроём тронулись неспешным шагом, только не в сторону леса, а в обратную, по направлению к отдаленной горной гряде по травяным бесконечным уступам.

Первое время всадница ничего кроме способа передвижения не замечала, её волновал один вопрос. Как бы удержаться и сесть прочнее, процесс приспособления поглощал сознание целиком, даже удивительно красивые пейзажи по ходу дела почти не привлекали внимания, но потом стало чуть способнее.

Когда она выучилась сидеть прямо, слегка покачиваясь и не съезжая на сторону, то образовался некий ритм ходьбы, в процессе ей довелось подумать, куда, собственно, они направляются. Вышло, что непосредственно в горы, и всё выше с каждым проезжаемым уступом.

Кто направлял движение и как это происходило, она не вникала, но потом, окончательно усевшись, обратилась к спутникам с запросом без четкой формулировки, включая сюда и пространство.

– Куда мы едем? – примерно так сложились помыслы. – И зачем?

– По маршруту, – донеслось до неё непонятно от кого. – Все так едут.

Кто такие были все, и зачем им ездить по маршруту, она уточнять не стала, но на минуту внутреннее зрение представило ей непонятно откуда пришедшую идиллическую картинку. Несколько всадников на единорогах в сопровождении разных псов ехали по полянам, их окружали небольшие стада животных, похожих на пестрые облака пуха, большие и малые, и все они большими компаниями кочевали по заранее установленным маршрутам.

Кроме пастушеской пасторали данное занятие предполагало нечто из области образования и приобретения навыков. Ей вкратце сообщилось, что так проходит особо почитаемая ритуальная процедура, личное приобщение к миру всеобщего животного братства, или что-то вроде того. Как приобщаемая поняла, картинное объяснение она получила не от Псины-Детки, а из других источников. Раз задала вопрос, то выудила ответ, понятый по личному разумению.

«Значит, а также следует, что меня включили в пастушескую идиллию, чтобы дать попривыкнуть к местным обычаям», – сказала она себе, и ответа ниоткуда не последовало. – «Опять же значит и следует, что существуют разные уровни беседы, когда говоришь с собой, это одно, а если вопрошаешь пространство, то к тебе кто-нибудь подключится, без спроса никто в голову не лезет, очень удобно».

Пока на очередном этапе странствий, конкретно верхом, путешествовать было удобно, только слегка напрягались ноги, которыми приходилось держаться, и отчасти смущала Псина-Детка. Она носилась плавными кругами по ходу следования, однако в дальнейший контакт не вступала, по всей видимости, намучилась с первыми неловкими представлениями и предпочитала помолчать, гоняя по маршруту.

Тогда путешественница решила не отвлекаться на спутников, а вместо того максимально слиться с окружающей природой в усложненном варианте, имея в виду себя верхом на Коне и Детку вокруг. По сравнению в пешей ходьбой по цветущим лугам это занятие, то есть шествие верхом и втроём, казалось на порядок сложнее, именно не труднее, а сложнее. В ощущение входили кроме неё иные сознания, она ехала и принимала мир с их точки зрения, точнее, их отдельные существования на данный момент соприкасались, они двигались вместе, и такое понимание было совсем новым.

Скажем, на мотоцикле она ездила, управляя по своей воле, а механизм слушался (или выходил из под контроля). А в предгорьях Парадиза она впервые ощутила, как можно быть вместе с кем-то живым, двигаться и соприкасаться мыслями, но не управлять процессом, скорее делать поправку на спутников. В том и заключалась сложность.

Когда она по своему ощущению слилась с условиями перехода и стала замечать бархатные зеленые террасы, по которым двигалась, то возникла странная кульминация в сознании, о которой ей никогда не удавалась забыть, невзирая на дальнейшие чудеса, явленные Парадизом.

В один миг они двигались спокойно и плавно, а в другой одномоментно в голове взорвался возглас-всплеск: «Вот они! Расходимся, побежали!»

Конь почти рванулся из под неё, и весь мир пришел в стремительное движение! Хорошо, что в руках оказался самодельный упряжной ремень, иначе бы она полетела кувырком, но и с поддержкой сидеть оказалось почти невозможно.

Конь ломился куда-то, слегка подпрыгивая, земля вертелась под его ногами, а она, почти не дыша, летела сверху. И только иногда, приземляясь на мягкую спину, замечала, как Детка огромными прыжками и почти распластавшись несётся вперёд и в сторону, где тоже бегут, подскакивая, пятнистые пуховые звери в неясных количествах.

– Я не я, и лошадь не моя! – в ритме сумасшедшего бега возникали более, чем странные замечания, но суть являлась четкая.

Никогда по своей воле ей не случалось попадать в такие приключения, ну разве что американские горки можно было сравнить по качеству лихих впечатлений. Момент выпадения из прежней жизни состоялся в полную силу, от прежней личности осталось немного, всё сосредоточилось на моменте движения, а он, момент, оказался очень неслабым. И было абсолютно всё равно, какой мир, свой или чужой нёсся вокруг неё на сумасшедшей карусели. Однако то, что карусель была живая дополняло впечатление заметным образом, не она неслась сквозь мир, как на байке, мир нёсся вместе с нею, а она летела в центре его!

– Если останусь в живых! – каким-то мигом пообещала она себе. – То надо будет попробовать ещё разок. Если останусь!

И сразу после невольного обещания вращение замедлилось, скорость бега уравнялась с мыслями, они все бежали вровень с пуховыми стадами, практически в центре, а те неслись вдоль террасы и обтекали всадницу с Конем, постепенно сбавляя скорость, как разнородные облака, бегущие по небу.

Она усиленно держалась за седло, Конь бежал резво, но не сломя голову, и всё кругом было по-особому настоящим, абсолютно подлинного качества – очень непривычное возникало впечатление. Как будто она въехала в новый мир, сидя на спине неведомого зверя, но окончательно и бесповоротно. Никаких сомнений, что это и есть реальность, не оставалось. Мир стал её собственным, мифического и ирреального в нём не осталось ни на грош. Странно.

Но факт оставался, они ехали по террасе все вместе, пуховые животные оказались при ближайшем рассмотрении чем-то вроде больших коз, у некоторых из пуха торчали острые двойные рожки, остальные обходились без головных украшений. На какое-то недолгое время они плавно двигались большой животной группой, и такое движение осталось одним из самых упоительных впечатлений – почти как первомайская демонстрация в забытом раннем детстве, когда отец нёс её маленькую на плечах и возносил к трибунам среди цветов и знамен. Только что музыка не играла бравурных маршей, а так же отсутствовали руководители партии и правительства вместе с уступами Мавзолея!

По неясному ассоциативному принципу яркое впечатление от движения поверх толпы в ярком водовороте всплыло и явилось как живое и нынешнее. И вот… Мысль о давнем празднике Первомая, по всей видимости, вышла за пределы допустимого и полетела, куда не следует, не иначе.

Поскольку сразу вслед за тем, ассоциация не успела исчезнуть, произошёл первый всплеск странной энергии, сначала засвербила ладонь, потом в потных пальцах, держащих ремень, появился и стал набухать органический шарик, вроде резинового, потом оторвался и завис над холкой Коня, как мыльный пузырь. Всё это происходило на ходу и встраивалась в движение.

Сначала пузырь переливался радужными бликами, затем внутри возникло изображение лиловых гор с багряным оттенком, как бы освещенных снизу, а на уступе, вознесенном кверху, показался каменный балкон, натурально выросший из скалы, а не вытесанный искусственно. Без особых комментариев стало ясно, что показанное сооружение находится в горах наверху, вдоль которых они едут. Вокруг скального балкона выделялось нечто вроде арочной ниши, затянутое прозрачными, но витыми сосульками, как занавесом.

И вдруг в этом стекольном пространстве промелькнули зубчатые кремлевские стены с чётко обозначенной низкой пирамидой Мавзолея, к тому же обернутые в ворох цветущих веток с алыми проблесками знамен. Без единой подсказки, даже без голоса внутри, она поняла, что задан вопрос, очень почтительно, но с большой долей недоумения, по типу – что этот ребус должен значить, и как соотносится с пастушеской реальностью? Не произошло ли, внятно подумалось кем-то за занавесом, смешения в жанрах, слишком загадочным вышел образ-символ, причём очень сильный и мощный! Не нужна ли консультация?

– Отнюдь, хотя спасибо за внимание! – сообщила она словесно, когда отсмеялась. – Просто мне было очень хорошо в компании ваших зверей, и всплыл образ из раннего детства. Вообще-то у нас есть такая штука, литература, там это называется поток сознания. В потоках бывают водовороты, завихрения, короче говоря. Но ситуация под контролем!

– Следовательно, это был выброс эмоций, однако такой чёткий, – ответ тоже произносился словесный.

Одновременно стеклянные сосульки в картинке стали таять на глазах, над балконом проявилась ниша, покрытая блестящей изморозью, а в центре ниши увиделась фигура скорее всего в плаще, во всяком случае в каких-то складках.

– У тебя, у вас всех, очень предметные эмоции, их сложно отделить от желаний и сообщений, – продолжался ответ из скал. – Показалось, что ты просишь о чём-то.

– У нас это называется слишком живое воображение, – сообщила она, отчасти довольная, что удалось смутить любезных хозяев настолько, что их инкогнито приоткрылось. – А вообще-то пора заканчивать игры в прятки, не лучше ли будет пообщаться напрямую?

– Понимаешь, я тоже учусь вместе с тобой, – пояснила нечёткая фигура близким совершенно земным голосом. – Ваша культура полна, как ты выражаешься, завихрений, и не хотелось бы мешать своими догадками. Вот я и учусь понимать вас, пока ты узнаёшь, как здесь всё устроено.

– У меня уже не будет культурного шока, – пообещала она. – Здесь всё чудесно устроено, я отчасти поняла. Но если ты будешь долго учиться издали, то культурный шок обеспечен вам, это точно. Давай лучше знакомиться!

– Если ты уверена, – произнес голос, но изображение в шаре оставалось почти абстрактным. – То поезжай вместе со всеми еще немного, а там будет ждать транспорт. Это по-вашему большая птица.

– Какая программа! – восхитилась она вполне искренне. – Пешком, верхом и по воздуху! Отлично, значит, едем до самой птицы, там назначена пересадка! Хорошо, я почти привыкла, желаю вам того же!

– Я пока один, нас еще нету, только я, – пояснил дотошный, но почти невидимый гид в скалах. – Но вскоре будут другие.

– Им тоже желаю всего самого лучшего! – заявила она смело. – Пока я отключаюсь. Вот так, правильно?

С этими словами она дунула на изображение в прозрачном пузыре, и оно плавно поехало по воздуху, пока постепенно не растаяло, наверное, это значило, что сеанс отключения связи прошел должным образом.

Нельзя сказать, что ситуация была самая ординарная, однако никаких нежелательных ассоциаций или ненужных эмоций не возникло. Она всё так же продолжала ехать по мягкому лугу, Псина Детка бежала впереди, а пуховые козы двигались неотчетливым строем вокруг, никто не обратил внимания на сложные переговоры, значит, все произошло, как и следовало быть. Оставалось доехать до некоей птицы и ждать пересадки, почему бы и нет?

Надо думать, она все же похвасталась насчет культурного шока, и более чем вероятно, именно он диктовал её бравое поведение в странных обстоятельствах – иногда всплывала минутная мысль, затем пропадала, унесенная новыми впечатлениями и неким тормозом в голове.

Потому что, если взяться осмысливать обстоятельства конкретно и серьёзно, то давно пора отключаться и звать на помощь санитаров. Ни поверить в живую реальность происходящего, ни отвергнуть реальность, данную в ощущениях, ни погрузиться в размышление о степени вероятности она не могла – оставалось ехать вдаль по течению событий и думать, что со временем как-нибудь обойдётся. Так или иначе, лучше или хуже, в крайнем случае полечат, вылечат авось! А если нет, то и так неплохо: столь приятные глюки ничуть не хуже, чем палата в дурдоме – тогда к чему торопиться?

Однако вскоре расплывчатые рассуждения насчет дурдома прервались самым нецеремонным образом, в голову вклеился знакомый голос, в виду оказалось, что Детка раздвинула пуховое стадо и лениво бежит впереди, неспешно сообщая свои соображения.

– Я думала, что мы в лесу поживем, – как бы выдыхала она в ритме езды. – Там дивно, такие места для кормёжки, и спать под этими стволами – отлично, беспримерно. Вот этих пушистых бы отправили на ночлег, сели бы под листьями, ты бы нам рассказала что-нибудь своё. Мы это любим, а ты миленькая – и взрослая, и совсем как маленькая, славно пахнешь и вообще мягкая, тёплая. Но тогда в следующий раз, ладно?

– Хорошо и даже непременно, – охотно согласилась гостья и пожалела об упущенных возможностях под пологом леса. – Я вернусь к вам, как освоюсь, мне в лесу тоже понравилось. И с вами ехать просто дивно, но тут всего так много, глаза разбегаются.

– Мы тебя подождём, ты приходи, – согласилась Детка-Псина. – В лесу всегда хорошо, и на полянах хорошо, везде лучше. Мы с тобой побегаем, когда вернешься. А у тебя дети есть?

– Да, дома двое их, – сообщила гостья. – Девочка совсем большая, а мальчик живет со мной, учится.

– Ты их сюда приводи, в лесу учиться – милое дело, мы все там учимся, – пригласила Детка. – Пока в лесу не погуляешь – ничего не знаешь, а после по-другому. Но это только мы, а другие – просто гуляют, хотя им тоже приятно. Жить всем вместе – это надо учиться, и ты тоже с нами…

За не совсем внятными переговорами (вне понятий сообщалось куда больше другими средствами) они большой дружной компанией въехали на обширный, крайний уступ предгорной террасы. Он тянулся к склонам почти незаметно, горы возвышались ощутимо, а небо над зубцами приобрело яркий фиолетовый оттенок. Он странно сочетался с густой зеленью внизу и сизыми каменными громадами, заключая пейзаж в просторный красочный овал. С другой стороны, почти подходя к склонам, опять возникла кромка леса. Как будто не только они ехали по краю, но сам лес плавно двигался навстречу и наконец нагнал.

Ехать дальше было просто некуда, пуховые козы тут же разбрелись сами собой, а Детка между делом сообщила, что их привели, куда и назначалось, хорошо всё получилось, просто здорово.

– Теперь можно перекусить, – заявила она в заключение. – Слезай, сейчас покажу.

Тут же, не дожидаясь отдельного приглашения, Конь переступил пару раз и встал на месте, а гостья не долго думая соскользнула у него со спины и самодельное седло прихватила с собой. Как она это проделала, самой оказалось невдомёк, получилось машинально.

Оказавшись внизу, Юлия постояла на негнущихся ногах, потом похлопала Коня по шее, догадалась похвалить за доставку. Он взмахнул рогатой головой, невнятно высказал прощание и отошел в сторону, для него нашлись на мягкой подстилке предгорий кисточки бледно-зеленых растений, и Конь двигался, подбирая их.

Псина-Детка тем временем целеустремленно выбежала на край леса и встала, явно поджидая спутницу, при том увиделось, как она толкает лапой что-то плохо различимое и приглашает присоединиться к ней. Когда гостья подошла, то увидела, что Детка стоит над огромным серо-бурым бревном и толкает кору носом, как бы производя неведомый ритуал, или пьет росу, быстро слизывая её.

Однако, приблизившись вплотную, гостья по имени Юлия с содроганием поняла, что Детка активно питается, и ест она ни что иное, как ржавого цвета гусениц, которые во множестве усыпали кору павшего дерева.

– Ты попробуй, очень вкусно, – пояснила огромная Псина, тщательно пережёвывая пищу. – Они неживые, они заснули насовсем, я знаю, что у вас трудности с живой пищей, но это ты можешь съесть.

– Спасибо за угощение, я не знаю, стоит ли, – мысленно церемонилась гостья, подходя к стволу-столу и придирчиво разглядывая снулую пищу, смотрелись упитанные ребристые черви просто кошмарно. – Может быть, я закажу что-нибудь, и оно вырастет.

– Это как хочешь, но твоя птица летит, я её чую нутром, – доложила Детка. – И, кстати, ему, птице то есть, можешь захватить поесть, мы все едим, они приятные и сытные.

Повинуясь отчасти убеждению, отчасти любопытству, гостья Юлия взяла со ствола одну «штучку» (та легко отделилась с едва слышным щелчком), повертела в пальцах и смело положила в рот, будь что будет!

И ничего страшного не случилось, скорее напротив, экзотическая пища раскусилась, как меренга, и на вкус оказалась превосходной. Наполнение напомнило густой миндальный крем, не очень сладкий, зато богатый другими оттенками.

– Вот видишь, очень приятная пища, – почти не отрываясь от ствола сообщила Детка, когда Юлия активно присоединилась к сбору. – Только жуй себе, они будут лучше.

Какое-то неопознанное время они обе погрузились в варварский процесс питания, «штучки» только щелкали, отрываясь, и отлично хрустели во рту. На стволе их не убавлялось, хотя не видно было, чтобы появлялись новые, казалось, что пища стояла на тех же местах, откуда была сорвана. Хотя, гостья Юлия честно признавала, что следила она не особенно внимательно, просто собирала еду и отправляла в рот.

– Он близко, твоя птица, – вдруг невнятно сообщила Детка, при этом громко чавкая. – Сними ему немножко, им не часто достаётся.

С некоторым стыдом гостья оторвалась от пиршества и глянула вокруг. Действительно, на дальнем горизонте лилового неба появилась точка, похожая на дельтаплан, и снижалась в их направлении.

Почти машинально Юлия набрала в горсть гусениц для угощения транспортного средства и на миг задумалась, куда их сунуть, потом вспомнила, что в халате у неё должен быть карман – вот тут её ожидало очередное потрясение и смешение старых и новоявленных чувств.

Никакого халата, прибывшего с нею изначально, и в помине не стало, он пропал в процессе путешествия почти невозвратно, точнее, незаметно переменился прямо на ней. Нет, материя, тот самый зелёный шёлк, ранее изрядно помятый, таким и остался, даже имелось подобие вышитого рисунка, но одеяние радикально переменило покрой и вид, хотя плотно сидело на теле. Вместо халата, длиной до колена, на ней оказалось что-то вроде сплошного комбинезона из того же материала. Верхняя часть осталась почти прежней, а внизу полы обернулись штанами до середины икры – и на каждой штанине сохранился рисунок, бывший ранее на подоле. Две астры, правда, изрядно помятые, на одной ноге, и цапля, свернувшаяся в клубок – на другой. Мало того, пока она оглядывала одеяние, держа в руке горсть гусениц, то заметила, что на животе сходящиеся полы стали отставать и отваливаться, прямо на глазах образовался объемный карман, как у кенгуру.

Почему-то именно трансформация старого халата стала для гостьи иного мира самый потрясающей подробностью, она сунула гусениц в услужливо появившуюся полость, затем в ошеломлении осматривала и ощупывала одеяние, не веря ни глазам, ни осязанию. Вот это оказалось просто чересчур! Наверное, потому что остальные чудеса были местными, им следовало происходить, но вещь, приехавшая с ней, казалось, должна остаться в неприкосновенности, то бишь иммунной, но нет! Шёлковый спальный халат, в котором она тысячу лет назад и миллион парсеков отсюда вышла на балкон, он тоже стал меняться, повинуясь законам этого малоизученного мира, применился к её занятиям и обратился в нечто иное. Даже карман на глазах выявился, бери и клади туда пищу, как только явилась такое намерение. Но не только карман вырос, на ощупь оказалось, что между кожей и материей появились тончайшие нити, они легко прерывались, но мигом восстанавливались, образуя паутинную подкладку одеяния!

– Шкурка отращивается, – подтвердила Псина-Детка, не прерывая кормления, видно, от неё мало что ускользало в поведении и ощущениях подопечной гостьи. – У нас тоже, только не так быстро, но вам нужнее, всё время гоняете туда-сюда, очень беспокойные. Смотри, он садится, пойди к нему, а я останусь.

Оторвавшись от созерцания «шкурки» гостья уловила, как быстрая тень камнем упала в некотором отдалении. Там же уселось на земле нечто вроде ожившего большого сфинкса – голова виделась кругло-птичьей, а крылья прямо на глазах упали и сложились.

– Тогда до свидания, Детка, я ещё вернусь, – мысленно сказала гостья, не сводя глаз с непривычного транспорта. – До встречи!

– Приходи, здесь хорошо, – отозвалась Детка, продолжая кормиться, видно ритуал прощания тут был не в чести. – И детишек приводи, мы вместе погуляем.

После несостоявшегося прощания гостья повернулась к лесу и Детке задом и в некоторой нерешительности двинулась к сфинксу-птице, всем существом ощущая странное чувство, что здесь было оставлено что-то недоделанное, но очень нужное, однако успеется.

Еще одно соображение бродило на задворках сознания, какая-то очень нужная информация или мысль просилась, но не давалась, потому что надо было срочно лететь, птица ждала.

Вблизи птица действительно виделась огромной, как ожившая статуя, круглая голова в пелерине перьев казалась грандиозной, или такое впечатление создавалось потому что присутствие «птицы» было очень мощным, врывалось в сознание как ураган, хотя словесно не оформлялось вообще, только тянуло к себе. Особенно притягивали глаза-плошки стального цвета, они просто вещали: «Иди сюда!» и больше ничего не требовалось.

Если бы оставались хоть какие-то свободные эмоции, подумала о себе Юлия, то вполне возможно было испугаться именно здесь на пересадке, это не транспорт, это птица-гипнотизёр, но сил не было ни на что, надо садиться и лететь, куда повезут.

Путаясь в мыслях и образах, она тем не менее вспомнила об угощении в кармане, и подойдя, протянула к огромному клюву горсть гусениц, вроде бы Детка-Псина склоняла её к такому образу действий. И оказалась совершенно права – птица очень аккуратно подобрала угощение, сглотнула и склонила голову на бок, мол было неплохо, хорошо бы повторить. Хорошо, что карман был полон, и процесс угощения затянулся настолько, что гостья стала принимать вещую птицу почти как данность, невзирая на чудовищные размеры и гипнотическую силу.

А когда привыкла, то почти без колебаний подошла к транспорту сбоку, намереваясь усесться, что и произошло довольно просто, она как бы забралась в перину, только без наволочки и плотно села в груду мягких пушистых перьев. И только, когда живой транспорт головокружительно поднялся ввысь, а над головой взмыли тяжелые крылья, она почти вовремя догадалась, что за перья можно, даже нужно держаться, что и сделала в последний момент, уже почти стремясь вниз, но удержалась. После тего полет пошел не так экстремально, хотя внушительно. Птица тяжело забиралась вверх, крылья парусили над головой, перьевое пространство вокруг гостьи трепетало и пружинило в ритме полёта, как будто рядом работал мощный мотор.

Когда впечатления у летающей путницы выровнялись, оказалось, что видимость обзора сильно ограничена, кругом простиралось одно лишь пространство, поверхность провалилась вниз, и урывками виднелась стоящая в воздухе горная гряда, всё более темнея на небесном фоне, и более практически ничего.

Как будто птица махом вознеслась прямо в стратосферу и рвалась сквозь разреженный воздух в лиловатом сиянии. Казалось, что небо находится везде, а она с трудом сидит в перьях прямо посередине и, если движется, то на месте, под динамичным куполом крыльев. Такое вдруг явившееся однообразие перебило поток остальных впечатлений, словно время вместе с нею повисло в воздухе, заключилось в бьющийся на ветру шатер и открыло путь для более или менее абстрактных рассуждений. Ранее было не до того, всю дорогу что-то отвлекало.

«Самое время, конечно, поразмыслить, куда я попала, и зачем лечу в чужом поднебесье», – примерно так обозначился поток мыслей-образов. – «Так же сделать лично для себя предварительный вывод: чего собственно от меня ждут любезные хозяева, гоняя по земле и воздуху разными экзотическими способами. Хотя, извольте, один очень занятный вопрос у меня наклюнулся, отделился от прочей немыслимой экзотики. А именно вот что. Если принять за реальность мир-Парадиз, то в этой реальности я вычислила, что разумные обитатели моего толка живут себе припеваючи, потому что основные материальные проблемы, как то: еда, одежда, перемещение в пространстве и, скорее всего, домостроительство, у них решаются по мановению ока – стоит захотеть или помыслить, ощутить потребность. Как со мною весь день и происходило, между прочим. Далее, эти разумные обитатели находятся в контакте с растениями и живностью, это мы тоже проходили и сейчас ловлю контакт на лету. По принципу «и бурый волк ей верно служит», и орёл возит по небесам, и вообще… Тогда возникает естественный вопрос: а чем мои любезные хозяева занимаются, что конкретно делают, если все проблемы материального бытия у них сняты?

Это раз. И ещё. Если меня пригласили на предмет делиться опытом, то куда подобные возможности могут привести нас, обитателей не столь совершенного мира? Понятно, что к полной глобальной катастрофе, если опыт свалится на головы без подготовки, даже при самых лучших намерениях. Даже если выбросить из соображения множественные нехорошие мысли и глупые желания у жителей старушки Земли, если предусмотреть, чтобы дурацкие идеи, типа власти над миром или звёздных завоеваний, не воплощались по принципу защиты от дурака, то всё равно… Если каждый у нас сможет растить себе булку на дереве или строить пряничный дом, где угодно, создавать любой наряд с любой бижутерией, и к тому же перемещаться в пространстве, то какой наступит кошмарный хаос! Мало того, что поначалу желания у широкой публики пойдут самые диковинные, это не так страшно, но кроме того, полностью разрушатся системы, не самые совершенные, но на них базируются основы нашей цивилизации. Каждый из нас и почти все вместе сложным способом заняты именно в сферах прокормления, услуг, строительства, транспорта, и вообще предметного обеспечения.

Лишь очень немногие занимаются образованием, лечением, просвещением и развлечением остальных, ещё меньше народу занято в чистом познании. А некоторые заняты активно негативным делом, как-то военные, тюремщики, юристы – они просто обслуживают пороки и несовершенства мироустройства, но их придется вычесть отовсюду, поскольку воровать будет нечего и спорить не из-за чего, если каждый получит всё, чего захочет, не так ли? Об этом вообще лучше не думать, куда они все бедняги денутся, ладно, Бог с ними. Возьмём остальных, тех, кто заняты делами предметно созидательными. Примерно в соотношении 90:10, примерно так, если взять всех скопом.

Так вот в случае успешного обмена опытом с хозяевами Парадиза, окажется, что эти 90 % окажутся совершенно не у дел, и куда они двинутся, чем займутся? Каждый будет выращивать свой отдельный волшебный сад?

Пока они в количестве нескольких миллиардов до этой идеи дойдут, то свихнутся от культурного шока и собственных несовершенств, не каждому пойдет на пользу райский сад на земле. Или я что-то упускаю из виду? Однако не хочется думать, что поступит предложение осчастливить могуществом нескольких избранных, в том числе меня, пригласить их в закрытый клуб волшебников, а остальных оставить, как и были. Вот это уже сказки и мифы, достаточно долго жеванные, причем с готовой моралью: что ничего особо хорошего из этого не выходит.

В особенности для тех, кто был наделен свыше всякими чудесными возможностями. Возьмём того же Фауста – ну и что он понаделал при активном содействии Мефистофеля? Стыдно сказать, честно говоря. Материалу-то всего набралось для одной, правда очень хорошей, оперы.

Как там звучит вальс из «Фауста» Гуно, под который Маргарита вылетала из окна на щётке? Пам-пам, пам-парам-пам, и так далее!»

Какие-то приятные мгновенья она (Юлия, а не Маргарита) провела в полёте, пытаясь изобразить голосом и свистом мелодию прославленного вальса, он отлично сочетался с обстоятельствами. Птица-транспорт чуточку отозвалась, по всей видимости, музыка ему понравилось, и биение огромных крыл отчасти совместилось с ритмом. Далее в процессе полёта в ритме вальса пришла простая мысль, заключила предыдущие рассуждения и дала программу на будущее.

«Что же, интересно мне, делать человеку, если он может всё, что ему угодно?» – легко подумалось, потом она рассмеялась, догадавшись. – «Ах вот оно что! Вот зачем меня сюда пригласили и учат потихоньку всяким фокусам! Ну что ж, постараемся не слишком осрамиться, лично от себя и от имени всего разумного человечества».

Полет на транспортной Птице тем временем подходил к завершению, в очередной раз глянув в пространство, она заметила, что стена гор выросла в размерах, оказалась почти перед глазами и приближалась с каждым взмахом мощных крыльев.

«Вот и приехали!» – донеслась до неё совместная мысль, и тут же в некотором отдалении обнаружился въявь балконный выступ, ранее являвшийся в шаровом изображении. – «Настала пора знакомиться!»

В ритме замечательного диалога полет перешёл в иную стадию – крылья Птицы-транспорта простерлись во всю ширь и, подхваченные снизу воздушным потоком, плавно понесли транспорт с всадницей прямо к перилам скального балкона на мягкой скользящей скорости.

«Да, именно так надо являться к хозяевам Парадиза», – подумала небесная всадница Юлия, почти привставая в коконе из перьев. – «С размахом!»

Глава третья

Парадиз, последний вечер

Пока призыв, посланный гостям во все точки обитаемой вселенной, разносился Бог весть по каким каналам и пространствам, хозяйка приема по местному прозвищу Синяя Птица (а до и после её звали и будут звать просто Юлия Лучникова) сидела в самодельном кресле на водной дорожке, любовалась пленительным освещением двух первых лун и напевала про себя вальс из оперы «Фауст», пришедший к ней по неопознанной ассоциации.

«Пам-пам, пам-парампам, пам-парампам!» – звучала у неё в голове и вовне музыка из бессмертной оперы Гуно, затем вставленная другим классиком, а именно М.А. Булгаковым, в столь же бессмертный роман, причем в кульминационный момент, когда ставшая ведьмой Маргарита вылетала в окно верхом на метле, пардон, на щетке.

Со второго такта вальса вступил на фоне невидимый оркестр, гостей тут встречали со всей тщательностью. И гости не замедлили прибыть, одни валились с неба, как метеоры, другие выходили из-под узорных деревьев, кто-то приплыл стоя на дорожке, озарённый своим дополнительным светом.

Впору было растеряться, но у хозяйки имелся опыт, и она ухитрилась приветствовать каждого в отдельности по мере появления и не забыть восхититься, когда подружка Лья приплыла, переливаясь в собственном радужном освещении. Однако гости не смешивались, давали хозяйке передышку. Четверо, свалившиеся с небес, мигом обзавелись креслами, похожими на хозяйское, и расселись в них, в процессе примеряя форму, поскольку постоянной не имели, существовали, как вздумается, судя по обстоятельствам. Для данного визита, располагаясь по креслам, они вчетвером обрели жидкое полупрозрачное подобие человеческих фигур и размытые черты, в которых выразили приветствие – им легче было отзываться сразу четверым.

– Привет, Протеи! – высказалась хозяйка мысленным образом. – Располагайтесь как угодно, у нас нынче игра на деньги!

Четверка Протеев, а они всегда являлись именно в таком количестве, что-то вычитала в соображениях принимающей стороны и мигом предстала наряженная, как на маскарад в Венеции, если бы его к тому же рисовал художник российского Серебряного века. Почти узнаваемые Коломбины, Пьеро и Арлекины сидели вокруг хозяйки и полагали, что оформились приемлемо к случаю.

Тем временем, точнее, в тот же отрезок из-под цветущих веток выкатился прозрачный угловатый аквариум с милейшим существом, самым старшим из собираемых гостей, ему было около тысячи земных лет, а может статься, и более того. Эти разумные жили у себя в водной среде немыслимо долго, совершенствуясь в не совсем понятных науках. А выглядели отдаленно похожими на тюленей, только совсем бескостных, только голова и руки-ласты, казалось, что двигались целенаправленно, а светлое, в пятнах зелени туловище колыхалось в воде, как медуза, и зелёные растения симбионты обвивали тело, как ленты.

Поэтому водные долгожители, если снимались с океанских просторов собственного мира, то путешествовали каждый в личном аквариуме, чтобы не создавать дополнительных проблем остальным. Знай хозяйка, что нынче пожалует дяденька Сверхтюлень, то заранее обзавелась бы просторным глубоким бассейном, но дяденька не желал навязывать своих предпочтений и прибыл в личной лоханке.

– Юным и прекрасным моё почтение! – церемонно выразился дяденька Сверхтюлень, подкатываясь к обществу. – Что я вижу, что замечаю! Печаль и ещё раз печаль! Ты у нас собралась в свои ужасные дали. Хотя догадываюсь, что там не задержишься, и то утешение!

Хозяйка приема только успела высказать одним импульсом, как она рада сейчас, в прошлом и в будущем лицезреть прелестного долгожителя в склянке, как к ним в собственном мигающем свете подплыла в мелком потоке подруга Лья, и вблизи выявилась в новом обличье, непрозрачном и глянцевом, с металлическим отливом простёртых крыльев, пришлось переключиться на неё.

– Голубушка, как хороша! – на языке оригинала вскричала хозяйка. – Ну что за шейка, что за глазки! Рассказывать, так прямо в сказке! Какие перышки, какой носок!

– Зря стараешься, милочка! – на том же наречии, хотя и не вслух отозвалась подруга Лья. – Мы теперь не нуждаемся в лести, она гнусна, вредна и далее по тексту. Извини, подруга, я сменила пол, если по-вашему, то я в мужской фазе. Поэтому не трать время на комплименты, перышки и носок значения не имеют. Мы нынче – крутые самцы, как у вас говорят – мужики, крутые мачо. Жаль, конечно, но пока приходится. Буду тебе суровым, но верным другом, а подружку ищи другую.

– Но я буду любить тебя и такую! – пообещала хозяйка. – Ну, ладно, такого, если уж приходится. Не бойся, друг! Я скоро привыкну к твоему непрозрачному обличью, хотя всегда буду ждать…

– Не дождёшься, у нас это надолго, – пояснил(а) Лья в мужской фазе. – Лучше мирись с новыми атрибутами, у нас, у мужских особей, есть свои преимущества.

– Постараюсь, куда деться! – продолжала юродствовать хозяйка.

Она всеми силами подчёркивала реально грустную мысль, что ей тяжело лишаться подруги, хотя обретался друг мачо, теперь профессор (он) Лья с невыясненными положительными свойствами.

Пока происходило выяснение пола профессора Лья, остальная публика с вежливым интересом внимала, не принимая участия в представлении. Только у одной расы, к которой принадлежал(а) Лья, существовали подобные проблемы, остальные или вовсе не имели пола, как Протеи метаморфы, или жили, в каком появились, без радикальных перемен.

Однако, пока бывшие подруги выясняли новые отношения, полку гостей прибыло, и хозяйке стало неудобно, самую застенчивую гостью она вновь ухитрилась проморгать, как всегда без вариантов. Сначала она смутно почувствовала появление, затем уловила направление, и только в какую-то десятую очередь обернулась на чайный домик за спиной.

Да, как всегда, без явного привета, без помпы и предупреждения, у одной из светящихся стен домика выросла ломаная фигура и застыла в угловатой позе на фоне мягкого света.

– Химера, милый зайчик, как я тебя ждала! – послала хозяйка особый зов на каких-то басовых струнах. – Ты к нам сейчас подойдешь или будешь ждать, пока все зайдут внутрь?

– Подожду, – кратко прозвенела гостья, названная Химерой, и осталась у домика в той же позе, подпирая стену, как кариатида.

В сложном свете из окна и от двух лун в небе характерный облик гостьи вырисовывался с невероятной точностью, как тёмный резной силуэт, приклеенный на фольгу, и поражал воображение, как в первую минуту, так и в последующие тоже.

Та, которую хозяйка бала сразу назвала Химерой, как увидела впервые, имела гротескные очертания и застывала в самых немыслимых позах, с людской точки зрения была уродлива до такой степени, что в том имелось некое совершенство. Если представить морду хищной кошки в помеси с длинной конской головой на причудливо гнутом сутулом теле с непропорциональными конечностями, при том в тёмно-сером цвете с перебегающими алыми и оранжевыми огоньками в качестве символической хламиды… Это раз, для начала. Если учесть все неземные прелести, к тому застывшие в самый неловкий момент, то мигом становится понятно, отчего имя для данной сестры по разуму нашлось у Синей незамедлительно.

Но… Отдельно от плодов больного воображения (именно так гостья Химера смотрелась в комплексе) выделялись глаза, сумрачные, огромные, завораживающие и наполненные до краев небывалой красоты переходами оттенков. (У себя дома Химеры вели сумеречный и ночной образ жизни, что объясняло выразительность взора и красоту глаз.) Ради её прекрасных глаз остальные атрибуты облика Химеры постепенно сглаживались, а потом, потом наступали совершенно иные впечатления.

На самом деле нигде и никогда не было и, наверное, не будет более тонкой и романтически утонченной расы, чем эти создания, названные ею Химерами, временами думала хозяйка бала, та самая Синяя Птица, занимая остальных гостей и издали поглядывая на остраненную фигуру, застывшую поодаль.

Судя по одной представительнице и в соответствии с её рассказами и живыми картинками, Химеры жили у себя дома в глубинах многоярусных лесов, управлялись с повседневной жизнью при помощи тонких химических ухищрений, а смысл уединенной жизни видели в сложном, утонченном общении одиноких душ, в вечном смятении, в страстном стремлении к идеалу и в печальной его недостижимости.

Немножко узнав свою Химеру (условную аспирантку по персональному контракту в Колледже), Синяя обнаружила, что не только она сама с людскими несовершенствами, но и хозяева Парадиза, солнечные безгрешные ангелы без крыльев, кажутся тяжко-земными и вечно-пошлыми со своими житейскими реалиями по сравнению с трепетной романтикой и утонченными грёзами, наполняющими сумрачный мир Химер. У них поэтическое восприятие реальности было возведено в абсолют и практически не имело альтернатив. Химеры – не поэты и не лирики были бы просто неполноценными. И не музыканты тем более…

У них в химерических лесах постоянно звучала музыка сфер, эолова арфа, отражающая переливы чувств и сложную гармонию с миром. Вот так они и жили, ужасные и утонченные, изредка выходя в иные миры, только иногда позволяя с собой общаться, потому что им было некогда, к тому же не хотелось тратить время и силы на пустяки.

Кстати, являясь в гости в Парадиз, конкретная девица Химера всячески превозмогала себя, но вознаграждалась отдельными беседами о неких аспектах земного существования, в них видела какую-то надежду на выход в межкультурные связи, всё остальное на этом свете её в высшей степени не устраивало и быстро утомляло.

«В эту ночь золотисто-пурпурную, видно нам не остаться вдвоем,

И сквозь розы небес что-то сдержанно-бурное уловил я во взоре твоём!» – примерно такие мысли и эмоции волновали мир Химер. Однако строчки земного поэта-классика заслуживали их внимания далеко не во всём.

Однако самое забавное заключалось в том, что физиологически и генетически Химеры были близкими родственниками, как обитателям Парадиза+, так и хомо сапиенсам, можно сказать, что троица кузенов имела место на просторах бесконечных миров. Остальные сапиенсы располагались в иных нишах и на иных разворотах эволюции, что не мешало им отлично понимать друг дружку бесконечно долгое время, общаться утонченными способами и осуществлять сложные совместные проекты.

Однако к «близким родичам» отношение оставалось особое, но были свои тонкости, которые гостья Синяя хоть старалась постичь, но не особо в том преуспевала. Примерно такой ей виделся расклад: Парадизяне+ (то есть обитатели и создатели множества миров, где нынешний Парадиз был заурядным примером) очень уважали родственных Химер и отчасти восхищались их утонченностью, однако хотели бы иметь в ближнем «родстве», может быть, не столь изысканную публику, однако чуть поближе, попонятнее. Хотя бы даже пришлось с иными «родичами» и повозиться, отмыть и просветить, чтобы они могли включиться в общение миров, затем в сообщество.

Хотя с родом «хомо сапиенс» как раз вставали немалые проблемы, в массе земляне не входили ни в какие ворота (стандарты) и обитали в карантине закрытых миров, для безопасности своей и чужой. Не то, чтобы они (то есть мы) могли бы причинить вред, это вряд ли (в свое время Юлии было предъявлено такое объяснение), однако их (наши) обычаи и обиход настолько далеки от традиций Мировых сообществ, что обе стороны могут испытать немалый шок, в особенности те из обитателей иных миров, чьё образование неспецифично. Они, бедняги, могут очень удивиться и расстроиться всерьёз, поэтому общение с нами (грешными) возможно лишь для подготовленных специалистов. Только они, пожалуй, не повредятся в умах, ознакомившись с нашей культурой. Однако даже такие милые «родственнички» предпочтительней, чем никакие или…

Поэтому в Парадизе+ специфично образованная публика надумала рискнуть пообщаться с нами, причем в самых радужных надеждах и «кровной» заинтересованности. Иначе сидеть бы нам в заслуженном карантине до конца обозримых времен, пока рак не свистнет, а именно пока не изживутся обычаи варварского толка, в частности причинять друг дружке вред, как моральный, так и конкретный, вплоть до физического уничтожения, что в иных разумных мирах не только невозможно, но немыслимо по определению.

Однако, стоит вернуться к нашим Химерам, подумалось хозяйке бала, а то ассоциации забрели далековато, а химерическая гостья требует особого внимания.

– Сейчас, очень скоро, – послала Синяя особое сообщение в сторону Химеры, и тут же получила ответ, что «да, гостье хоть и интересно, но немного не по себе в углу, однако присоединиться к компании тоже неловко, это будет уже нарочито».

Вникнув в нерешительное заявление Химеры, Синяя совсем было собралась приглашать гостей в игорный дом собственного производства, но тут, в самый подходящий момент (и тоже как обычно) сверху раздался свистящий переливчатый звук и резко пал к земле.

«Не может дружок Соловей без броских эффектов, хоть застрели его!» – мысленно и секретно проворчала Синяя. – «Бедная моя Химерочка, она этого не выносит, но придется ей обождать, очень неловко вышло».

Вслед за свистящим переливом, как бы выходя из него, сверху по воздуху пролилась тонкая ледяная дорожка с прихотливыми изгибами и воссоединилась с текущей поверхностью прямо перед сборищем гостей.

«Только без Ящера, я вас умоляю!» – взмолилась Синяя неведомо кому и синхронно окинула своих гостей безмолвным ободрением, мол, сейчас, минутку, всё будет в порядке.

В следующую секунду, видимо, сдавшись на мольбу, на верхушке ледяного спуска возникла одинокая людская фигура с раскинутыми руками, без никакого Ящера, и стала с редкой грацией пикировать с высот на поверхность точно в середину гостевого сборища.

(Вполне вероятно, что Ящер тоже присутствовал в планах, но в последнюю минуту отменился, бедолага! Ну и пусть себе пасется…

Ящером звался по секрету скоростной, почти крылатый конь зверского обличья, плод генетических и спортивных изысков, скотина послушная, но далеко не безобидная, как с виду, так и по характеру.)

В последний миг, когда всем показалось, что последний гость не только свалится сверху, но и уйдет в почву на добрую сажень, он скользнул в воздухе и мягко приводнился на текучую дорожку, оказавшись в центре группы, не успевшей расступиться, эффект был достигнут сполна.

Среди разномастной нечеловеческой публики Хозяйке Синей было отрадно узреть облик своего местного приятеля, он немногим отличался от породы хомо сапиенсов, хотя по меркам Парадиза выглядел экзотически до крайности. Выше всех соплеменников на голову и больше, с буйной гривой пепельных и снежно белых волос, в пятнистой набедренной повязке, дружок недаром заслужил у хозяйки прозвище Соловей-Разбойник. Виделось в нём нечто, до боли напоминающее чёрного воина из африканских племен, только копья он в руке не держал, и глаза у него были почти прозрачно-серые, сверкающие, как штормовое море в солнечных бликах.

Кстати у них, у местных, светлые глаза считались уродством, но Соловья сей факт не смущал, даже некоторым образом подстёгивал. Несмотря на свой солидный возраст – его юность осталась далеко позади, последний гость всюду и всегда вёл себя, как дерзкий мальчишка, таков был избранный стиль.

– Тигр Снегов, местный уроженец, если кто-то его не видел, – на всех каналах отрапортовала хозяйка, а для гостя прибавила отдельно. – А вообще-то Соловей-разбойник, привет тебе горячий! Опять распугал мне общество. Они съехались общаться интеллектами, смею заметить, а не любоваться трюками, ну да Бог с тобой! Спасибо, что без Ящера.

– Что касается божественного, то это всегда с удовольствием, – невнятно отозвался местный уроженец, синхронно посылая коллегам-гостям общее приветствие, далее вновь обратился отдельно. – Они у тебя отменно скучные, совсем не мешает их расшевелить, ну да этот самый Бог с тобой! Которого ты любишь поминать, хотелось бы когда-нибудь встретить!

– Держи карман шире, – ответила Синяя по привычке, тем временем объясняя своим неместным гостям, что последнее добавление к обществу является автором «Города на соседнем Холме».

Вон там, через морской залив, указала она и добавила для солидности, что к нему погостить рвутся все жители данного мира просто поголовно, он придумал и осуществил поселение самого необычного сорта.

– Прошу любить и жаловать, жду к себе, – без церемоний объявил Соловей-разбойник, он же Тигр Снегов, не дожидаясь, пока хозяйка приема объяснит, чем славен его дивный город на Холме у моря.

Кстати сказать, для местного уроженца Соловей был и в самом деле существом довольно необычным, хотя гостям, собранным из самых разных мест, это было и непонятно, и неинтересно, но кто бы спрашивал?

Соловей дружил с хозяйкой приемов лично, ему нравилось оживлять разнородные сборища, затем применять крупицы чужого опыта в своих «городских» преобразованиях, так что все детали складывались в единое целое.

– Ага, раз прибыл твой кавалер, свалился на голову с присущим ему размахом, – возникло рассуждение на секретном регистре от профессора Лья. – То следует полагать, что мой любимец, твой куратор Черный Пёс не явится, а жаль. Мы бы им устроили дуэль на шпагах или на мечах по вашим прелестным обычаям, я бы послужил секундантом, поскольку нынче в мужском обличье, какой случай пропадает! Но нет, мой научный питомец не любитель острых ощущений, не станет заводить конкуренцию ради чужеземной дамы для развлечения публики. И как вы управляетесь с такими делами, мне в упор неясно, ни женским, ни мужским умом непостижимо, но занятно, ничего не скажешь. Я скажу одно, третьей семьи по их стандартам у вас не получится, не надейся, ваша ситуация тупиковая – хоть диссертацию пиши по нерешаемым проблемам общения, но тема – просто конфетка! Хотя, извини, у меня остаточные женские пережитки в сознании. Как мужчине мне на ваши сложные коллизии в высшей степени наплевать – я правильно выразила мысль? А теперь, кстати, пора звать всю команду для выполнения развлечений, какие ты задумала. Гости застоялись, пардон за въедливость. И самому занятно, что за чертовщину ты надумала, какие игры на деньги? Давай-ка объясняй в доступной форме, но помни, что про деньги я одна кое-что понимаю. Правда, не очень много, хотя и специалист по самым сложным иномирным проблемам. Всем иным-прочим, как у вас изъясняются, эти самые деньги – сплошной тёмный лес, так что старайся, не ленись, женщина!

Пока друг мачо читал лекцию, хозяйка приема, она же Синяя Птица жестами и эмоциональными посылами перемешивала гостей, тщательно включая в общий тон бедняжку Химеру, далее отдельно заявила профессору Лья признательность, послала краткое: «Спасибо, друг мачо, я вникла! Постараюсь никого не огорчить и никому особо не наскучить».

После того хозяйка собралась со своими небогатыми местными возможностями, радушно пригласила собравшихся внутрь домика, где мигом вместо окна возникла двустворчатая дверь и сама распахнулась. На пороге Синяя Птица приступила к объяснениям. Получилась просто замечательная импровизация, точнее, сама вошла в голову или профессор Лья незаметно подсказал(а).

– «На Земле весь род людской чтит один кумир свяще-е-енный!» – пропела Синяя голосом под фанеру из той же оперы Гуно арию Мефистофеля. – «Он царит над всей вселе-е-енной. Тот кумир – телец златой!»

Профессор Лья подыграла представлению, распростерла мужские, отливающие тёмным металлом крылья и почти буквально изобразила Мефистофеля в виде падшего ангела, а по другую сторону двери нежная Химера застыла в особенно гротескной позе, как та статуя в церкви, из-за которой Мефистофель однажды явился в каком-то из актов.

Несколько смешавшиеся гости освоили звуки музыкальных заявлений (в особенности лихо пошло насчёт Вселенной), затем повалили внутрь домика и чинно расположились, кто и где пожелал. Тем моментом хозяйка, не теряя темпа, почти вошла в шкаф, где расположила денежное обеспечение, и стала швырять оттуда золотые слитки, монеты горстями, пачки купюр и кредитные карточки, чтобы каждому гостю досталось всего понемножку для вещественного ознакомления. Вышло эффектно, словно из шкафа забил фонтан богатства.

– Давным-давно, в вашем незапамятном прошлом, а может статься, что в будущем после неведомой пертурбации, в неких мирах… Неизмеримо далеко в неисчислимых пространствах, но может быть, совсем рядом в параллельном исчислении – этого никто не знает и знать не желает, – Синяя Птица начала доклад издалека, с тем исчерпала своё небогатое понимание парадоксов времени и пространства, дальше дело пошло у неё веселей.

«…Во всяком случае в реально совместимом общем биологическом существовании, в нашем отдельном мире, который мы сами зовём Земля, населённом сапиенсами, примерно такими, как ваша покорная слуга, тоже довольно давно, это по нашим меркам, а по вашим – просто вчера вечером, на заре культурного существования людского рода было изобретено остроумное средство взаимного обмена реальными и условными ценностями. Как раз то, что вы держите в руках, в общем и целом называется – деньги, тот самый кумир священный, телец златой и прочие эвфемизмы. Для общего колорита я не поленюсь и напомню тем, кто запамятовал, что в нашем мире привычные вам системы жизнеобеспечения пока не включились.

Мы реально находимся почти в начале всеобщей истории, и блага жизни у нас получаются не по разумному желанию индивида, а достигаются в тяжёлом процессе механического преобразования материального мира. Эти экзотические подробности мы проходили, исследовали и толковали о них на семинарах, но следует вспомнить, что у нас преобразование энергии в материю и обратно происходит более примитивным способом, чем у вас всех вместе взятых. Не посредством энергетического усилия разумного мозга, не (как у нас почти что додумались) квантовым способом, когда направленный импульс мозговой энергии вступает в взаимодействие с природными источниками, а в результате осмысленных физических действий, называемых трудом.

Ладно, это мы подробно изучали и усвоили разницу, хотя бы теоретически. Так вот, блага жизни от пищи насущной до передвижения по поверхности территории настолько разнообразны, что со временем потребовалось такое изобретение, как разделение труда, поскольку один индивид не может, как у вас водится, обеспечить себе и потомству необходимые блага на приличном уровне. Мы сами лет тысячу назад, пардон за непонятные термины, усвоили, что обеспечить себя всем потребным для жизни можно лишь на самом примитивном, как у нас говорят пещерном уровне, а если требуется время на совершенствование мозга и способностей, то труды надо разделить.

Кто-то растит пшеницу (это такое растение), кто-то печёт из зерна хлеб, кто-то другой возит продукт потребителям, чтобы каждый мог взять свою долю, и так во всех видах деятельности. В своё время имели место обычаи разделения труда по полам: когда Адам (мифический первый мужчина) пахал, то бишь возделывал почву для посадки растений, а Ева (условно первая женщина) пряла, то есть вручную производила материал, потребный для прикрытия наготы – тогда всё было проще, их было раз, два и обчёлся.

Потом нас стало гораздо больше, и потребовалось средство, чтобы более или менее конкретно соразмерить употреблённые материалы и затраченные усилия, таким образом уравновесить обмен. Для чего нужен обмен, я уточнять не стану, помнится, была занятная дискуссия, ну да ладно. Так вот, средство обмена, чтобы не измерять одну козу на сто иголок (все помнят, что это такое?) требовалось, во-первых, прочное, во-вторых, делимое, а в третьих, имеющее ценность само по себе, во всяком случае редкое или малодоступное.

Вот у каждого из вас выработанные кусочки металла, называется золото и серебро, такими были первые, всеми чтимые деньги. Далее, с течением времени и с усложнением жизни, металл почти везде заменился на бумагу, это называется купюры, или совсем недавно этим эквивалентом стала информация, это-то как раз самое простое для вас. Я, по-моему, толковала, что у себя дома лично я занимаюсь почти тем же, чем и здесь, а именно читаю лекции юношеству о многообразии земной культуры в историческом аспекте, это моя специальность. За это благодарное земное общество вознаграждает меня определённым количеством бумажных или информационных денег, правда, весьма небольшим, но обеспечить свое земное существование я могу почти достаточно, расплачиваюсь этими бумажками за свою пищу, кров, одежду (это то, что на мне поверх кожи), передвижения и услуги. Работает сложная, но понятная всем система обмена. Таким образом практически каждый у нас вносит посильный вклад в систему обеспечения и получает взамен эти самые деньги, далее тратит их на свои реальные нужды, на обеспечение семьи и на развлечения.

Это просто, вернее было бы просто и вполне разумно, если бы наши хитроумные сапиенсы опять же на заре цивилизации не додумались, что деньги могут служить ценностью сами по себе. Возник реальный соблазн получить, заиметь, накопить или забрать недоговорным способом некое количество эквивалента чужого труда, то есть денег, и жить, не вкладывая трудов на благо общества, а на остальных не обращать внимания – пускай трудится тот, кто хочет, или не умел додуматься до такого извращения.

Так деньги, золото и прочие иные эквиваленты из ценностей условных и обменных стали вещественно реальными и, сверх того, более ценными, чем конкретно затраченный труд. Поэтому я упомянула вначале кумир священный – люди в массах стали стремиться прежде всего к получению денег, минуя иные смыслы существования. Возникло некогда такое выражение: было бы здоровье, а всё остальное купим, то есть заплатим деньги – и всё будет наше. Вот такая возникла схема, не буду никого утомлять подробностями, как она работает и какие блага или беды приносит населению нашего мира. Как у любой монеты, у нашей схемы есть две стороны – позитивная и негативная, главная и дополнительная.

Когда наше сообщество сапиенсов додумается получать блага жизни из воздуха и света, как делается у вас, то наша сложная система развалится и отомрет, останется фактом истории.

Однако же, я собрала вас, дамы и господа, а также прочие не подходящие под указанные категории, не за тем, чтобы утомлять скучными предметами и нудными рассуждениями. В нашей несовершенной схеме бытия имеются свои прелести, хотя тоже несовершенные, они называются судьба, случай, приключения духа и щекотание нервов. И вот одна из них перед вами, прошу любить и жаловать…»

Немного утомленная длинной тирадой, лекторша Синяя вздохнула с облегчением, когда, повинуясь импульсу и плавному жесту, каменная чаша посреди чайного домика раскрылась, развернулась и почти грациозно преобразовалась в рулетку с красным и черным и номерами, практически такую же, как показывают по телевизору в дешёвых фильмах о сладкой жизни в Лас-Вегасе или в передаче «Что? Где? Когда?».

Собравшееся общество, излучая общий вежливый интерес, осматривало явившееся приспособление без понятия, что бы это могло значить. Их изощренные умы не постигали простых приманок и людских страстей. Ни алчность, ни грубый азарт риска им были неведомы и даже непредставимы. Или же наоборот, приманки казались мифическими и тем более интересными.

– Это и есть та самая игра на деньги, – терпеливо разъяснила хозяйка импровизированного притона. – Каждый кладёт свою сумму денег, и представьте, что это ваше жизнеобеспечение, а не просто бумажки или железки – на определенное место под номером. Сделали? Я кручу вот эту стрелку, она вертится по кругу, затем останавливается на произвольном номере, сама, как получится, никто не знает заранее, где это случится. Видите? И тот, кто положил свои деньги на этот номер, в данном случае – Тигр Снегов, поздравляю с удачей, она тебя любит, забирает всю наличность себе, он выиграл. Остальные игроки могут сказать своим денежкам нежное прости, они проиграли. Кстати, если бы стрелка указала значок ноль, то бишь зерро, то проиграли бы все, деньги забрала бы я, устроительница развлечений, эта должность называется крупье. И всю дорогу надо помнить, что на столе перед вами не просто железки и бумажки, а мощные символы благополучия и власти над миром. А выбирает примитивный случай или судьба, как кому понравится. Кто хочет ещё?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.