Камилла Лэкберг
Вкус пепла

Camilla Läckberg

STENHUGGAREN

Copyright © 2005 Camilla Läckberg

First published by Bokförlaget Forum, Sweden

Published by arrangement with Nordin Agency AB, Sweden

Фото автора на форзаце: Magnus Ragnvid

Дизайн полусупера: Scandinavian Design Group, Oslo – Norway

© Стреблова И.П., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Лэкберг – эксперт в деле смешивания милых домашних сцен с останавливающим кровь ужасом.

Guardian

Лэкберг особенно хороша в изображении клаустрофобии, свойственной маленьким сообществам, в которых все знают всех, а полицейский может дружить с убийцей.

The Times

От романов Лэкберг бросает то в жар, то в холод.

Sun

У Лэкберг особый дар: ей удалось создать два наиболее законченных образа во всей современной детективной литературе – причем сделать это с особой теплотой, пробивающейся сквозь скандинавскую холодность.

Independent

Посвящается Улле.

С пожеланием всяческого счастья

Промысел омаров стал нынче совсем не тот. Раньше это был серьезный труд, которым рыбаки зарабатывали на жизнь, а теперь ловлей омаров балуются отдыхающие, приехавшие на недельку, которым никакие правила не писаны.

Чего только не навидался старый рыбак на своем веку! Как щеточкой незаметно удаляют икринки с самок, чтобы скрыть нарушения, как вытаскивают чужие тони, как ныряльщики прямо под водой выбирают из сетей чужой улов. Глядя на все, что творится, он только дивился, до чего люди могут дойти. Неужто народ последнюю совесть потерял! Однажды, правда, он вытянул тоню с бутылкой коньяку: оставил, значит, кто-то вместо вынутых омаров – а поди узнай теперь, сколько их там было! Ну хоть один воришка нашелся если не с совестью, то как минимум с чувством юмора.

Так вздыхал Франс Бенгтссон, проверяя свои ловушки. Обнаружив в первой же двух отличных омаров, он немного повеселел: и на этот раз не промахнулся, потому что знает хорошие места, где из года в год бывает приличный улов.

Затем он вытащил еще три ловушки, и в лодке набралась порядочная горка дорогостоящей живности. Рыбак не мог понять, отчего за омаров дают такую высокую цену. Он и сам ими не брезговал, но если уж выбирать, то предпочел бы на обед селедку – она и вкуснее, и дешевле. Однако выручка за омаров давала в это время года неплохую прибавку к пенсии.

Последняя тоня отчего-то застряла и никак не хотела вытаскиваться. Рыбак хорошенько уперся ногой в планшир, чтобы дернуть посильнее, и наконец почувствовал, как тоня сдвинулась с места. «Только бы веревка не порвалась», – подумал Франс и перегнулся через борт посмотреть, что там такое. Однако вместо сетки из взбаламученной воды вынырнула белая человеческая рука, словно воздетая к небу.

Первой реакцией рыбака было бросить веревку, чтобы то, что плавало под водой, поскорее скрылось в глубине вместе с ловушкой для омаров. Но затем победил жизненный опыт, и старый Бенгтссон снова потянул за веревку. Силенок, слава богу, у него осталось достаточно, и сейчас они очень пригодились – для того чтобы поднять жуткую находку на борт, ему пришлось напрячься что есть мочи. Лишь когда бледное, безжизненное тело с глухим стуком свалилось на дно шлюпки, старик потерял самообладание. Ведь ему пришлось тащить из воды ребенка, девочку, и в это время перед глазами у него стояло детское личико с посиневшими губками, облепленное длинными прядями волос, и голубые глаза, незрячим взором уставившиеся в небо.

Франс Бенгтссон перегнулся через планшир, его вырвало в воду.

Патрику казалось, что никогда он еще так не уставал, как сегодня. Последние два месяца перечеркнули все былые иллюзии насчет того, что новорожденные младенцы много спят. Он провел руками по короткой стриженой каштановой шевелюре, но только еще больше растрепал спутанные со сна волосы. А уж если он так устал, то что и говорить об Эрике! Невозможно даже представить себе, каково приходится ей. Он-то, по крайней мере, свободен от частых ночных кормлений. Состояние Эрики его вообще очень тревожило. Со времени возвращения из родильного дома он ни разу не видел ее улыбающейся, и под глазами у нее образовались огромные черные круги. По утрам он с тяжелым сердцем уходил на работу, провожаемый отчаянным взглядом Эрики, и оставлял ее наедине с Майей, хотя, если говорить начистоту, испытывал облегчение, возвращаясь в знакомый мир взрослых людей. Патрик любил Майю больше всего на свете, но появление в доме ребенка оказалось чем-то вроде вступления на чужую и неизведанную территорию, где за каждым углом подстерегают новые источники стресса. Почему это она не спит? Почему кричит? Может быть, ей жарко? А может, холодно? Что это у нее там за красные пятнышки? Взрослые скандалисты были, по крайней мере, чем-то знакомым, с ними он знал, как себя вести.

Уставясь пустыми глазами в бумаги, которые лежали перед ним на столе, Патрик пытался хоть немножко очистить мозги от опутавшей их паутины, чтобы приняться наконец за работу. Телефонный звонок заставил его вздрогнуть от неожиданности, и только после третьего он снял трубку.

– Патрик Хедстрём.

Десять минут спустя он схватил висевшую у двери куртку и, одеваясь на ходу, забежал в кабинет Мартина Мулина:

– Мартин, рыбак вышел в море проверить ловушки для омаров и выловил труп.

– Это где же? – растерянно переспросил Мартин.

Ужасная новость как гром среди ясного неба поразила полицейский участок Танумсхеде, где по случаю понедельника народ еще толком не успел раскачаться.

– У Фьельбаки. Он причалил к пристани у площади Ингрид Бергман. Надо выезжать. «Скорая» уже в пути.

Мартину не требовалось повторять дважды: он тоже надел куртку, потому что стоял ненастный октябрьский день, и вслед за Патриком направился к автомобилю. Машина ехала быстро, и Мартин хватался за потолочный ремень, когда на крутых поворотах ее заносило на обочину.

– Это несчастный случай? – спросил он.

– Откуда мне знать? – буркнул Патрик, но тотчас же устыдился своего раздраженного тона. – Прости, это от недосыпа.

– Ничего. – Вспомнив, как скверно выглядел его товарищ в последние недели, Мартин с готовностью простил ему резкость.

– Мы пока знаем только то, что ее выловили час назад и, по словам рыбака, она, вероятно, пробыла в воде недолго. Ну да скоро и сами увидим, – добавил Патрик, направляясь мимо Галербакен к пристани, возле которой была причалена деревянная шлюпка.

– Она?

– Да. Это девочка, еще маленькая.

– Вот черт! – ругнулся Мартин, пожалев, что не послушался внутреннего голоса, который соблазнял его не ходить на службу, а остаться дома в постели с Пией.

Поставив машину возле кафе «Пристань», они быстрым шагом двинулись к лодке. Как ни странно, никто еще не пронюхал о случившемся, и полицейским не пришлось разгонять любопытных.

– Она там, в шлюпке, – сказал старик, встретивший их на причале. – Я оставил ее, как лежала, чтобы лишний раз не трогать.

Бледный вид старика был хорошо понятен Патрику: тот же оттенок он не раз наблюдал на собственном лице после того, как приходилось иметь дело с мертвецами.

– В каком месте вы ее выловили? – спросил Патрик, стараясь хоть на несколько секунд оттянуть встречу с покойницей. Еще не видя ее, он уже чувствовал в желудке предательские позывы.

– Около Порсхольма, с южной стороны. Вытянул вместе с пятой ловушкой, она запуталась в веревке. Иначе мы бы еще не скоро ее увидели. А может, и вовсе бы никогда не нашли, если бы течение унесло ее в море.

Слушая старика, Патрик не удивлялся хорошей осведомленности того во всем, что касается утопленников. Все старожилы знали, что тело сначала погружается в глубину, затем постепенно всплывает на поверхность под влиянием накапливающихся газов, а спустя еще некоторое время окончательно опускается на дно. В прежние годы для рыбака всегда существовал значительный риск утонуть, Франс наверняка и сам переживал такие моменты и участвовал в поисках своих менее удачливых товарищей.

Как бы в подтверждение этих мыслей рыбак сказал:

– Она, похоже, недолго пробыла в воде, тело еще не начало всплывать.

Патрик кивнул:

– Ты говорил это по телефону. Ну давай, что ли, посмотрим сами.

Медленно, очень медленно Мартин и Патрик двинулись к другому концу причала, где была пришвартована лодка, и только подойдя к самому краю мостков, они смогли, заглянув за планшир, рассмотреть то, что лежало в ней на дне. Вытащенная на борт, утопленница упала лицом вниз, и полицейские увидели только распущенные мокрые волосы.

– Вон едет «скорая», пускай они ее и переворачивают.

Мартин ответил кивком. Его веснушки проступили ярче обычного, а рыжеватые волосы казались огненными по сравнению с разлившейся по лицу бледностью, и видно было, что ему с трудом удается побороть подступающую дурноту.

Серое небо и набирающий силу ветер усугубляли мрачное настроение. Патрик помахал рукой двум санитарам, которые не торопясь достали из машины носилки и понесли их к шлюпке.

– Несчастный случай, что ли? – Первый санитар вопросительно мотнул головой в сторону мостков.

– Похоже, что так, – подтвердил Патрик. – Посмотрим, что покажет вскрытие. Во всяком случае, помочь ей вы уж ничем не сможете, осталось только забрать и увезти.

– Да мы уже слышали, – кивнул санитар. – Ну, займемся, что ли, делом и положим ее на носилки.

Патрик не возражал. Он всегда считал, что на его службе самое тяжелое – это столкнуться с пострадавшим от несчастного случая ребенком, но с тех пор как у него родилась Майя, это ощущение усилилось во сто крат. При мысли о предстоящей задаче у него больно сжималось сердце. Как только личность девочки будет установлена, ему придется разбить жизнь ее родителей.

Санитары спрыгнули в лодку и стали готовиться поднять девочку на пристань. Один из них осторожно начал переворачивать тело на спину. Мокрые волосы рассыпались веером, открыв бледное личико с распахнутыми глазами, невидящий взгляд был устремлен в вышину, на бегущие по небу тучи.

В первый миг Патрик отвернулся, но затем нехотя взглянул на девочку, и тотчас словно ледяная рука стиснула его сердце.

– Не может быть! Как же так, черт возьми!

Мартин растерянно перевел на него взгляд. И тут его осенило:

– Ты ее знаешь?

Патрик только молча кивнул.

Стрёмстад, 1923 год

Она никогда не посмела бы произнести это вслух, но про себя думала: ей очень повезло в том, что мать умерла сразу после ее рождения. Благодаря этому Агнес ни с кем не приходилось делить отца, а из того, что она слышала о своей матери, можно было понять: та не стала бы спокойно смотреть, как она вьет из отца веревки. Зато уж папенька ни в чем не мог отказать осиротевшей дочке. Агнес отлично знала об этом и вовсю пользовалась отцовской слабостью. Некоторые родственники и друзья из лучших побуждений пробовали обратить на это его внимание, но все слабые попытки Августа Шернквиста сказать «нет» своей любимице кончались для него поражением: он не мог устоять перед этим хорошеньким личиком и огромными глазами, на которых чуть что наворачивались слезы и затем градом катились по щекам. Тогда его сердце размягчалось, и дочь, как правило, добивалась своего.

В результате она к девятнадцати годам превратилась в беспримерно избалованную девушку, и многие из подружек, сменившихся у нее на протяжении этих лет, наверное, не побоялись бы сказать, что Агнес отличается скверным характером. Разумеется, так в основном говорили девушки. Мальчики же, как обнаружила Агнес, обыкновенно не замечали ничего, кроме хорошенького личика, больших глаз и длинных густых волос, то есть того же, что заставляло папеньку дарить ей все, чего бы она ни попросила.

Их вилла, одна из самых роскошных в Стрёмстаде, стояла высоко на горе, так что из окон открывался красивый вид на море. Вилла была оплачена отчасти из состояния, которое досталось в наследство матери Агнес, отчасти из доходов от каменоломен отца. Однажды он едва не лишился всего состояния во время забастовки 1914 года, когда каменотесы дружно выступили против владельцев крупных компаний. Однако порядок был восстановлен, а после войны начался новый экономический подъем, и горнодобывающая промышленность в Крокстранде под Стрёмстадом тоже заработала на полную мощность, поставляя камень главным образом во Францию.

Агнес не волновало, откуда у отца берутся деньги. Она родилась в состоятельной семье, привыкла жить в достатке, и для нее было совершенно неважно, заработано ли это богатство или досталось по наследству, лишь бы его хватало на покупку множества красивых нарядов. Не все вокруг разделяли ее взгляды. Родители матери пришли в негодование от выбора дочери: ведь богатство ее мужа было приобретено недавно и сам он вышел из бедной семьи – его родственники не из тех, кого можно пригласить на светский прием, их приходилось звать в гости отдельно, когда члены семьи собирались попросту, без посторонних. Эти несчастные не знали, как полагается вести себя в аристократическом салоне, и в разговоре с ними ни о каких возвышенных предметах и поминать не стоило. Матушкины родители совершенно не понимали, что такого нашла их дочь в Августе Шернквисте, который на самом деле от рождения звался Перссоном. Его попытка подняться по общественной лестнице путем смены фамилии бабушку и дедушку не обманула. Но внучку они все же полюбили и, потеряв дочь, стали наперебой с отцом баловать ее ребенка.

– Солнышко, я еду в контору.

Агнес обернулась к вошедшему в комнату отцу. Перед его приходом она упражнялась на рояле, сидя лицом к окну; она делала это главным образом потому, что знала, как хорошо выглядит за инструментом. Особой музыкальностью девушка не отличалась; несмотря на дорогие уроки игры на фортепиано, которые ей давались с детства, она научилась только более или менее сносно играть по нотам, раскрытым перед ней на подставке.

– Ты не забыл, папочка, о том платье, про которое я тебе на днях рассказывала? – Она посмотрела на отца умоляющими глазами и увидела, что он, как всегда, разрывается между желанием сказать «нет» и своей неспособностью это сделать.

– Деточка, я же совсем недавно купил тебе платье в Осло…

– Но ведь оно же на подкладке, папочка. Неужели ты хочешь, чтобы я в такую жару пошла в субботу на праздник в теплом платье?

Она обиженно насупилась и стала ждать его реакции. Если он против ожидания все равно будет упираться, нужно взглянуть на него с дрожащими губами, а если и это не поможет, придется прибегнуть к слезам. Но сегодня у отца усталый вид, так что вряд ли потребуется много лишних усилий. Как обычно, она взяла верх.

– Ладно, ладно, сбегай завтра в магазин готовой одежды и закажи себе это платье. Прибавишь ты старому папке седых волос! – сказал он, качая головой, но не удержался от улыбки, когда дочь бросилась к нему с поцелуями.

– Ну, будет, будет уж! Садись и поиграй хорошенько гаммы. А то вдруг в субботу тебя попросят что-нибудь сыграть, так что не мешает на всякий случай как следует подготовиться.

Довольная Агнес снова села за рояль и послушно принялась упражняться. Она так и видела, как это будет: все взоры обращены на нее, а она, озаренная трепещущим пламенем свечей, сидит за роялем в новом красном платье.

Мигрень наконец-то немножко отпустила. Железный обруч вокруг головы постепенно разжался, и она смогла осторожно приоткрыть глаза. Наверху было тихо. Как хорошо! Шарлотта повернулась на другой бок и снова опустила веки. С наслаждением она ощутила, как уходит боль, постепенно сменяясь приятной расслабленностью во всем теле.

Немножко полежав, она осторожно приподнялась и, спустив ноги, помассировала пальцами виски. Они немножко побаливали от прикосновения, и это, как она уже знала по опыту, будет продолжаться после приступа еще несколько часов.

Альбин, должно быть, спит. У него как раз дневной сон, и это позволяло ей с чистой совестью не торопиться с подъемом. Бог видит, как ей необходимо иногда немного расслабиться! Из-за все усиливавшегося в последние месяцы стресса приступы мигрени участились, высасывая из нее последние остатки энергии.

Она решила позвонить своей подруге по несчастью и спросить, как та себя чувствует. Хотя ей и самой приходилось в настоящее время нелегко, состояние Эрики вызывало у Шарлотты беспокойство. Молодые женщины познакомились сравнительно недавно, а заговорили друг с другом после того, как несколько раз нечаянно встретились во время прогулки. Обе были с детскими колясками: Эрика гуляла с Майей, Шарлотта – с восьмимесячным Альбином. Поняв, что живут совсем рядом, они стали видеться почти каждый день, но Шарлотта все больше и больше беспокоилась, глядя на свою новую подружку. Она не знала Эрику до рождения Майи, но интуиция все же подсказывала ей, что та не всегда была такой вялой и подавленной, как сейчас. Шарлотта уже пробовала осторожно заговаривать с Патриком о послеродовой депрессии, но тот отмахнулся от ее намеков и сказал, что дело просто в психологической перестройке и все наладится, когда они приспособятся к новому распорядку жизни.

Шарлотта сняла трубку телефона, который стоял у нее на ночном столике, и набрала номер Эрики:

– Привет! Это Шарлотта.

Эрика отозвалась сонным и тусклым голосом. Услышав его, Шарлотта ощутила новый прилив беспокойства: с подругой что-то не так, совсем не так!

Но все же голос той немного повеселел, да и Шарлотта тоже была рада поболтать несколько минут, прежде чем, покоряясь неизбежному, пойти наверх и вернуться к той реальности, которая ждала ее там.

Словно почувствовав, о чем она думает, Эрика спросила, как идут дела с поисками дома.

– Потихоньку. Даже слишком уж потихоньку. Никлас все время пропадает на работе и никак не находит времени поездить по окрестностям, где можно что-нибудь присмотреть. Да и выбор сейчас, кажется, не особенно богат, так что придется нам, как видно, пожить здесь еще некоторое время, – сказала Шарлотта с невольным вздохом.

– Вот увидишь, скоро все наладится!

По голосу Эрики Шарлотта слышала, что та старается ее утешить, но ей как-то не верилось, что все так и будет. Вот уже полгода, как Шарлотта и Никлас переехали с детьми к ее матери и Стигу, и, судя по всему, такое положение сохранится еще не менее чем на полгода. Для Никласа в этом, конечно, не было ничего страшного, потому что он с утра до ночи пропадал в амбулатории, но для Шарлотты, которая никуда не могла отойти от детей, это было ужасно.

В теории, когда Никлас предложил ей такой вариант, все казалось прекрасно. Во Фьельбаке открылась вакансия доктора, а после пяти лет, проведенных в Лиддевалле, обоим хотелось сменить обстановку. Вдобавок ожидалось рождение Альбина, на которое они решились как на последнее средство, чтобы спасти свой распадающийся брак. Никлас говорил: отчего бы в таких обстоятельствах не поменять заодно и все остальное, чтобы уж начать жизнь заново? Чем дольше она его слушала, тем заманчивее казалось это предложение. Тем более тут в случае чего есть на кого оставить ребенка, а в ожидании второго это далеко не лишнее. Но действительность быстро разрушила эти радужные надежды. Шарлотте хватило нескольких дней, чтобы вспомнить, почему она в свое время так стремилась поскорее съехать от родителей. Правда, обнаружились и кое-какие благоприятные перемены. Но как бы ей ни хотелось, ни о чем из этого она не могла поговорить с Эрикой. Это приходилось держать в тайне, чтобы не разрушить свою семью.

Голос Эрики прервал ее размышления:

– А как там с маменькой? Доводит тебя до сумасшествия?

– Мало сказать! Что бы я ни делала, все ей не так. Я слишком строга с детьми, слишком распустила детей, я недостаточно тепло их одеваю, слишком их кутаю, я их недокармливаю, я их перекармливаю, я слишком толстая, слишком неряшливая… Конца нет этому списку, я уже сыта этим по горло.

– Ну а Никлас?

– Никлас! Никлас в глазах маменьки – совершенство. Вокруг него она пляшет и нахвалиться не может и жалеет его, что ему досталась такая непутевая жена. Для нее он всегда прав и никогда не ошибается.

– Неужели он не видит, как она к тебе относится?

– Я же говорю – он никогда не бывает дома. А при нем она не дает себе такой воли. Знаешь, что он мне сказал вчера, когда я набралась смелости ему пожаловаться? «Дорогая! Неужели ты не можешь проявить немного терпения?» Если я стану еще терпеливей, то вообще сровняюсь с землей! Я так возмутилась, что после этих слов перестала с ним разговаривать. А теперь он сидит на работе и, наверное, жалеет себя, что ему попалась такая упрямая жена. Неудивительно, что у меня с утра началась жуткая мигрень.

Сверху послышался какой-то звук, и Шарлотта нехотя встала.

– Знаешь, мне, кажется, пора наверх забирать Альбина. Иначе, если я не приду, маменька потом весь день будет строить из себя мученицу. Слушай, я забегу к тебе немного попозже, и мы с тобой покофейничаем. А то я все о себе да о себе, а о тебе даже не спросила. Но я заскочу попозже.

Шарлотта положила трубку, торопливо расчесала волосы и, набрав в грудь побольше воздуха, стала подниматься по лестнице.

Что-то у нее пошло не так. Совсем не так, как должно. Эрика перечитала столько книг о том, как все бывает, когда появляются дети и люди становятся родителями, но ничего из прочитанного не подготовило ее к тому, с чем она столкнулась в действительности. У нее даже сложилось впечатление, будто все написанное – это части одного огромного заговора. Авторы писали о гормонах счастья, и что женщина чувствует себя на седьмом небе, когда ей дают на руки ее новорожденного младенца, и, разумеется, что каждая женщина с первого взгляда испытывает огромную всепоглощающую любовь к своему малютке. Конечно, вскользь иногда упоминалось о том, что ты будешь порой уставать больше обычного, но даже это в книгах окружалось романтическим ореолом, словно было неотъемлемым приложением к радостям материнства.

«Чушь собачья!» – поняла Эрика после двух месяцев материнских радостей. Вранье, пропаганда и полная ерунда! Никогда в жизни она еще не чувствовала себя такой измученной, усталой, злой, несчастной и измотанной, как все это время после рождения Майи. И не ощутила она никакой такой всепоглощающей любви, когда ей на грудь положили красное, орущее и – что уж тут скрывать – безобразное существо. И хотя материнское чувство незаметно начало у нее развиваться, все равно оставалось впечатление, словно какой-то чужак вторгся в их с Патриком дом, и порой она почти жалела, что они решили завести ребенка. Ведь было так хорошо вдвоем, пока их не одолел человеческий эгоизм и желание воспроизвести свои замечательные гены, и это одним махом изменило всю жизнь, превратив Эрику в круглосуточно работающую молочную фабрику.

Она просто не могла понять, как такой крохотный ребенок ухитряется быть таким ненасытным. Малютка непрерывно сосала разбухшую от молока грудь, настолько увеличившуюся в размере, что Эрике казалось, будто она превратилась в одну сплошную пару ходячих грудей. Ее физический облик вообще не вызывал никакого восторга. Вернувшись из родильного дома, она по-прежнему выглядела как беременная. Единственным утешением было то, что за время ее беременности и Патрик набрал лишний вес – он ел за троих и теперь тоже заметно раздался в талии.

Слава богу, теперь у нее почти ничего не болело, но зато она постоянно ощущала себя потной, толстой и растрепанной. Ноги она не брила уже несколько месяцев, и ей давно пора сходить в парикмахерскую, подстричься, сделать завивку и, может быть, еще и мелирование, чтобы избавиться от этого мышиного оттенка своих светлых волос до плеч, которые она носила распущенными. В глазах Эрики появилось мечтательное выражение, но тотчас же она вернулась к действительности. Что придумать, как осуществить эти планы? Ах, до чего же она завидовала Патрику, который хотя бы восемь часов в день мог проводить в нормальном мире взрослых людей! В отличие от него, ей в основном приходилось довольствоваться обществом Рикки Лейк[1] и Опры Уинфри, нажимая какие попало кнопки на пульте, пока Майя сосет, сосет и сосет.

Патрик уверял ее, что предпочел бы не ходить на работу, а сидеть дома с ней и с Майей, но она по глазам видела, что он чувствует облегчение, вырываясь на время из их маленького мирка. Она вполне его понимала! И в то же время это вызывало у нее чувство обиды. Почему ей выпало одной тащить тяжелую ношу, свалившуюся на нее в результате их совместного решения, тогда как по справедливости этот проект следовало воплощать в жизнь вдвоем? Разве не правильнее было бы поровну разделить общее бремя?

Поэтому она каждый день с пристрастием следила за тем, чтобы Патрик вовремя возвращался домой. Если он опаздывал хотя бы на пять минут, в ней начинало расти раздражение, а если он задерживался еще дольше, то его ждала основательная головомойка. Едва он переступал порог, она совала ему на руки Майю, если только его возвращение совпадало с одним из редких перерывов между кормлениями, сама же плюхалась в постель, заткнув уши берушами, чтобы хоть немного отдохнуть от детского крика.

Задумавшись с телефонной трубкой в руке, Эрика вздохнула. Все выглядело так безнадежно! Но часок, который она проводила за болтовней с Шарлоттой, вносил приятное разнообразие в ее тоскливую жизнь. Так как Шарлотта являлась матерью двоих детей, ее обнадеживающие слова заслуживали доверия. И хотя Эрике было стыдно в этом признаться, ей даже нравилось слушать жалобы Шарлотты на разные неприятности, так как это отвлекало ее от собственных переживаний.

Правда, между ними имелось еще одно различие. Сестрица Анна. После рождения Майи Эрика говорила с сестрой только однажды, и у нее осталось такое чувство, будто у той что-то неладно. Голос Анны по телефону звучал так глухо, словно доносился откуда-то издалека, однако она уверяла, что все в порядке. А Эрика жила тогда как в тумане и не стала добиваться правды. Однако что-то у сестры не складывалось, в этом она была совершенно уверена.

Прогнав тревожные мысли, Эрика поменяла грудь, чем тотчас же вызвала недовольное хныканье Майи, потом механически взяла телевизионный пульт и переключилась на канал, по которому скоро должен был начаться «Гламур». Единственным приятным событием, которое ожидало ее сегодня, была встреча с Шарлоттой за чашкой кофе.

Резкими движениями она помешала в кастрюльке с супом. Всю работу в доме приходится делать ей одной! Готовить еду, прибираться, за всеми ухаживать! Хорошо хоть Альбин наконец-то заснул! Лицо Лилиан смягчилось при мысли о внуке. Малыш – настоящий ангелочек! Редко когда пищит. Совсем не похож на ту, другую. На лбу женщины проступила морщина, а ее движения сделались еще более порывистыми, отчего две ложки кипящего бульона выплеснулись на плиту. Послышалось шипение, и запахло горелым.

Лилиан уже приготовила на столе поднос: на нем стоял стакан, глубокая тарелка и лежала столовая ложка. Осторожно сняв кастрюльку с огня, она налила горячий бульон в тарелку; потянув носом, вдохнула аромат, распространявшийся от кастрюли с облаками пара, и удовлетворенно улыбнулась. Бульон из цыпленка! Любимое блюдо Стига. Уж это он, наверное, поест с аппетитом!

Осторожно балансируя с подносом в руках, она локтем отворила дверь, ведущую на верхний этаж, и с раздражением подумала: «Вечно эти лестницы!» В один прекрасный день она свалится со сломанной ногой, и тогда все увидят, как трудно им будет управляться без нее, потому что она все за всех делает и ишачит на них, как рабыня! Вот сейчас, например, Шарлотта валяется в постельке, потому что у нее якобы мигрень. «Как же! Мигрень у нее! Не очень-то верится в эти отговорки! Уж если кому страдать мигренью, так это скорей мне самой!» И как только Никлас все это терпит! Он целый день трудится не покладая рук в амбулатории, старается обеспечить семью, а вечером возвращается в подвальную квартиру, где все вверх дном, словно там взорвалась бомба. Хотя бы за то, что их пустили туда жить, можно, казалось бы, претендовать на то, чтобы его там встречал уют и порядок! А у Шарлотты еще хватает наглости требовать, чтобы он после работы помогал ей ухаживать за ребенком! По-настоящему она должна бы дать ему отдохнуть после тяжелого рабочего дня, посидеть перед телевизором, а детей чем-нибудь занять, чтобы не мешали отцу. Ничего удивительного, если старшая девочка ведет себя просто безобразно. Она же видит, как маменька без всякого уважения относится к папе, так чего же другого можно ждать от ребенка!

Решительным шагом Лилиан поднялась на верхнюю площадку и направилась с подносом в гостевую комнату, в которой поселила Стига с тех пор, как тот заболел: никакой возможности не было выдержать в спальне его кряхтенье и оханье. Ей надо ухаживать за ним как следует, а для этого она должна иметь возможность хорошенько выспаться ночью.

– Дорогой! – Лилиан осторожно приоткрыла дверь. – Просыпайся! Я принесла тебе бульон. Твой любимый. Куриный.

Стиг слабо улыбнулся в ответ на ее широкую улыбку.

– Я не голоден. Может быть, попозже, – сказал он усталым голосом.

– Глупости! Ты никогда не поправишься, если не будешь как следует питаться. Ну-ка, давай привстанем, и я тебя покормлю.

Она помогла ему подняться и принять полусидячее положение, сама присела рядом на кровати и стала кормить с ложки, как ребенка, не забывая вытирать подбородок, когда часть бульона проливалась мимо.

– Ну что, разве я не правильно угадала? Уж я-то знаю, что нужно моему дорогому муженьку! Вот увидишь: кушай как следует и скоро встанешь на ноги.

В ответ – та же слабая улыбка. Затем Лилиан помогла Стигу снова лечь и накрыла ноги одеялом.

– Может, доктора?

– Но, миленький мой, разве ты забыл? Никлас же теперь доктор, так что у нас в доме есть свой целитель. Вечером он непременно заглянет к тебе. Он сказал, что еще раз проверит твой диагноз и проконсультируется с коллегами из Уддеваллы. Вот увидишь, скоро все наладится.

Подоткнув напоследок одеяло у больного, Лилиан забрала поднос с пустой тарелкой и направилась к лестнице. Выходя из комнаты, она покачала головой. Вот теперь приходится выполнять еще и обязанности сиделки вдобавок ко всей остальной работе!

Внизу раздался стук в дверь. Лилиан поняла, что кто-то пришел, и поспешила вниз.

Ему с трудом удалось поднять руку, чтобы постучать в дверь. Ветер на улице разгулялся и неожиданно быстро набрал ураганную силу; мелкие моросящие капли густо сыпались на пришедших не сверху, а откуда-то из-за спины, словно ветер поднял из моря и нагнал на сушу тучу брызг. Все вокруг сделалось серым: небо приняло светло-серый оттенок, по нему плыли темно-серые тучи, а грязно-бурое море стало совсем непохожим на синюю летнюю гладь, сверкающую солнечными бликами. Верхушки волн оделись в белую пену – как говаривала в таких случаях мама Патрика: «Белые барашки гуляют по морю».

Дверь перед ними отворилась, и Патрик с Мартином оба вздохнули, стараясь набрать в грудь побольше воздуха и обрести силы для предстоящего разговора. Появившаяся на пороге женщина была на голову ниже Патрика, очень и очень худенькой, с короткими, завитыми в мелкие кудряшки крашеными волосами неопределенного цвета. Вместо выщипанных бровей, от которых почти ничего не осталось, на лбу косметическим карандашом были нарисованы две черточки, что придавало женщине несколько забавный вид. Однако в сложившейся ситуации не просматривалось ничего комического.

– Здравствуйте! Мы из полиции. Нам нужно видеть Шарлотту Клинга.

– Она моя дочь. По какому вы поводу?

Голос женщины звучал слишком пронзительно, для того чтобы производить приятное впечатление, а Патрик был достаточно наслышан от Эрики о матери Шарлотты и мог по достоинству оценить, как трудно, должно быть, слушать этот голос целыми днями напролет. Однако все эти мелочи в настоящий момент не имели никакого значения.

– Мы попросили бы вас позвать ее, чтобы поговорить с ней лично.

– Хорошо, но о чем вы собираетесь с ней говорить?

Патрик продолжал настаивать:

– Мы хотели бы сперва поговорить с вашей дочерью. Не могли бы вы оказать нам такую любезность и…

Он не окончил фразу, так как в эту минуту на лестнице послышались шаги и на пороге показалась Шарлотта.

– Ой, Патрик! Как приятно тебя видеть! По какому делу ты пришел? – По ее лицу пробежало тревожное выражение. – Уж не случилось ли чего с Эрикой? Я только недавно с ней говорила, и по ее голосу мне показалось, что все в порядке.

Патрик отрицательно покачал головой. Мартин молча стоял рядом, не поднимая глаз, и казалось, что он внимательно рассматривает половицы у себя под ногами. Вообще-то он любил свою профессию, но в эту минуту мысленно проклинал тот день, когда ее выбрал.

– Вы разрешите нам войти?

– Ты меня пугаешь, Патрик! Что произошло?

Внезапно ее поразила новая мысль:

– Это Никлас? Он попал в автомобильную аварию, да?

– Сперва мы войдем в дом.

Видя, что Шарлотта и ее мать застыли на пороге, не в силах сдвинуться с места, Патрик решил действовать сам и, сопровождаемый Мартином, направился на кухню. Мысленно он отметил, что они наследили на полу, не позаботившись снять мокрую и грязную обувь. Впрочем, и это сейчас не имело значения.

Жестом он предложил хозяйкам сесть за кухонный стол, и они молча подчинились.

– Мне очень жаль, Шарлотта, но я… – Патрик помолчал, не зная, как продолжить. – Я должен сообщить вам ужасную весть.

С трудом вымолвив эти слова, он в тот же момент почувствовал, что начал неправильно. Но возможно ли вообще найти правильные слова для того, что ему придется сказать?

– Час тому назад один рыбак, занимающийся ловлей омаров, нашел девочку. Она утонула. Мне так жаль, Шарлотта! Так жаль…

Патрик не мог продолжать. Он заранее мысленно заготовил слова, но они были так ужасны, что он не мог их выговорить. Однако это не понадобилось – все и так уже стало ясно.

Шарлотта шумно перевела дыхание, из горла у нее вырвался хриплый, клокочущий звук. Обеими руками она схватилась за край стола, словно боялась упасть, и уставилась на Патрика расширенными, пустыми глазами. В тишине, которая воцарилась вокруг, этот хриплый вздох прозвучал громче всякого крика. Сдерживая слезы, Патрик проглотил подкативший к горлу комок, чтобы не дрожал голос.

– Это, должно быть, ошибка! Это не может быть Сара! – Лилиан переводила обезумевший взгляд с одного полицейского на другого.

Но Патрик только покачал головой и снова повторил:

– Мне очень жаль! Но я только что сам видел девочку. Нет никакого сомнения в том, что это Сара.

– Но она же сказала, что пошла поиграть к Фриде. Я видела, как она направлялась в ту сторону. Это какая-то ошибка. Она наверняка там – играет у Фриды.

Словно в трансе, Лилиан поднялась со стула и пошла к прикрепленному к стене телефону. Отыскав номер в висевшей рядом книжке, она быстро набрала его.

– Здравствуй, Вероника! Это Лилиан. Скажи, Сара у вас?

Несколько секунд она слушала, затем выронила трубку, и та закачалась, как маятник, повиснув на шнуре.

– Она к ним не приходила.

Тяжело опустившись на стул, Лилиан беспомощно посмотрела на сидевших перед ней полицейских.

Крик раздался словно бы из ниоткуда. Патрик и Мартин от неожиданности подпрыгнули на месте. Кричала Шарлотта. Она сидела не двигаясь, глядя перед собой невидящими глазами, и кричала. Это был первобытный вопль, громкий, пронзительный, от него у слушающих по спине бежали мурашки – такое в нем чувствовалось беспощадное страдание.

Лилиан бросилась к дочери и попыталась ее обнять, но Шарлотта грубо оттолкнула ее руки.

Напрягая голос, чтобы быть услышанным, Патрик сказал:

– Мы пытались связаться с Никласом, но его не было в амбулатории. Поэтому нам пришлось оставить для него сообщение, в котором мы просили его срочно приехать домой. Священник уже едет к вам.

Он обращался в основном к Лилиан, так как видел, что Шарлотта сейчас ничего не услышит. Пожалуй, стоило позаботиться, чтобы рядом находился врач, который дал бы Шарлотте успокоительное. Но беда в том, что единственным врачом во Фьельбаке являлся отец погибшей девочки и полицейские не застали его на месте. Патрик обратился к Мартину:

– Позвони в амбулаторию и постарайся, чтобы нам немедленно прислали хотя бы медсестру. Скажи, чтобы захватила успокоительное.

Мартин сделал, как ему было велено, даже радуясь, что поручение предоставило ему повод уйти из кухни. Спустя десять минут без стука появилась Айна Лундбю. Она дала Шарлотте нужную таблетку, после чего вдвоем с Патриком они отвели женщину в гостиную и уложили на диван.

– Нельзя ли и мне чего-нибудь успокоительного? – попросила Лилиан. – У меня всегда были слабые нервы, а такое, как сейчас…

Медсестра районной амбулатории, ровесница Лилиан, только фыркнула и продолжала хлопотать вокруг Шарлотты, по-матерински укутывая ее одеялом: ту бил такой озноб, что зуб на зуб не попадал.

– Ничего, ты и так обойдешься! – сказала она, собирая свои вещи.

Обращаясь к Лилиан, Патрик тихо спросил:

– Нам, вероятно, нужно будет поговорить с матерью подружки, к которой собиралась пойти Сара. Который это дом?

– Синий, рядом с нами, – ответила Лилиан, не глядя ему в глаза.

Через несколько минут в дверь постучал священник, и Патрик решил, что им с Мартином тут больше нечего делать. Оставив позади дом, в который они своим известием принесли нежданное горе, полицейские сели в оставленную перед крыльцом машину, но не стали заводить мотор.

– Черт знает что! – сказал Мартин.

– Да уж, черт знает! – согласился Патрик.

Кай Виберг выглянул в кухонное окно, которое выходило на дорожку перед домом Флоринов.

– И что эта баба опять затеяла? – спросил он сердито.

– Что ты сказал? – крикнула из гостиной его жена Моника.

Он полуобернулся назад и громко ответил:

– Перед домом Флоринов стоит полицейская машина. Уверен, там опять затевается какая-нибудь подлость. Эта баба – Божье наказание за мои грехи!

Моника всполошилась и вошла в кухню:

– Ты действительно думаешь, что это имеет какое-то отношение к нам? Мы же им ничего не сделали.

Она продолжала расчесывать свои светлые волосы, подстриженные «под пажа», но вдруг застыла с гребенкой в руках, глядя в окно.

Кай фыркнул:

– Попробуй ей это сказать! Вот погоди, камеральный суд решит в мою пользу спор о балконе, а она останется в дураках! Надеюсь, что ей придется здорово раскошелиться на снос балкона.

– Послушай, Кай! Правильно ли мы поступили в этом деле? Он ведь всего на несколько сантиметров выступает за черту нашего участка и вообще-то нам не мешает. А у них как раз бедняга Стиг заболел и слег.

– Еще бы он не болел! Я бы тоже заболел на его месте, если бы мне пришлось жить в одном доме с этой чертовой бабой. А закон есть закон. Раз они так построили балкон, что он высовывается на наш участок, то пускай и платят за это безобразие или сносят его. Они же заставили нас срубить дерево, так ведь? И пришлось нам пустить на дрова нашу чудную старую березу, потому что она, видите ли, заслоняла этой мерзавке Лилиан вид на море. Ведь так она, кажется, заявила? Я ничего не путаю? – злобно набросился он на жену, распалившись от воспоминаний обо всех обидах, которые ему пришлось вынести за десять лет соседства с Флоринами.

– Да-да, Кай, ты, конечно же, прав.

Моника потупила взгляд, зная по опыту, что, когда муж приходит в раздражение, лучшая тактика – соглашаться и уступать. Лилиан Флорин была для Кая как красная тряпка для быка, и, когда речь заходила о ней, он терял всякую способность здраво рассуждать. Моника не могла не признать, что не только Кай виноват во всех этих скандалах, Лилиан и сама хороша. Если бы она с Каем не связывалась, то ничего бы такого и не случилось. Но Лилиан заставила их пройти через все судебные инстанции, затеяв тяжбу из-за якобы неправильно проведенных границ участка, из-за дорожки, которая проходила через ее землю на задах дома, из-за летнего домика, построенного слишком близко от ее владений, а главное, из-за березы, которую она несколько лет назад вынудила их срубить. И все это началось сразу же, едва они приступили к строительству дома. Кай как раз продал свою фирму по торговле канцелярскими принадлежностями, выручив несколько миллионов, и они решили пораньше выйти на пенсию, продать дом в Гётеборге и поселиться во Фьельбаке, где всегда проводили летние месяцы. Но покоя они так и не увидели. Лилиан все время придиралась к ходу работ, собирала подписи под протестами и спешила обжаловать решения суда, чтобы только помешать им. Не добившись прекращения стройки, она принялась выдумывать поводы для придирок. В сочетании со вспыльчивым нравом Кая это привело к тому, что дрязги между соседями вышли за все мыслимые и немыслимые рамки. Балкон Флоринов был лишь последним звеном в их междоусобице, но замаячившая в перспективе победа давала Каю преимущество, которое он использовал на всю катушку.

Выглядывая из-за занавески, Кай взволнованно зашептал:

– Вон двое парней выходят из дома и садятся в полицейскую машину. Вот увидишь, с минуты на минуту они придут и постучатся к нам. Что бы там ни было, а здесь они услышат всю правду. А Лилиан Флорин не в том положении, чтобы писать жалобу в полицию. Разве не она недавно подбежала к изгороди, ругалась и кричала, что постарается сделать так, чтобы я получил по заслугам? Незаконные угрозы – вот как это, по-моему, называется. За такое могут и посадить…

Кай уже облизывался от удовольствия в предвкушении предстоящей схватки и готовился к бою.

Моника вздохнула и ретировалась в гостиную. Там она села в кресло, взяла дамский журнал и стала читать. Ей было все равно.

– Может быть, лучше съездим поговорить с подружкой и ее мамой? Раз уж мы тут рядом?

– Давай съездим, – вздохнул Патрик и дал задний ход.

Нужный дом стоял в двух шагах, до него можно было и пешком дойти, но Патрик не хотел оставлять машину, чтобы не загораживать подъезд к Флоринам, так как скоро должен был вернуться отец Сары.

С невеселыми лицами полицейские постучались в дверь синего дома, который находился через три участка от Флоринов. Дверь открыла девочка приблизительно одного возраста с Сарой.

– Привет! Это ты Фрида? – дружелюбно спросил Мартин.

Девочка молча кивнула в ответ и пропустила их в дом. Они неловко топтались в прихожей, пока Фрида исподлобья их разглядывала. Наконец Патрик решился спросить:

– А мама твоя дома?

Девочка и тут ничего не ответила, а убежала в дальний конец прихожей, где налево виднелась дверь, ведущая, как догадался Патрик, на кухню. Из-за двери послышались негромкие голоса, а затем в прихожую вышла женщина лет тридцати с небольшим и поздоровалась с вошедшими. Глаза ее беспокойно бегали, и она вопросительно посматривала на двух нежданных посетителей. Патрик понял, что она не знает, кто они такие.

– Мы из полиции, – сказал Мартин, подумавший, очевидно, то же, что и Патрик. – Можно войти? Нам бы хотелось поговорить с вами где-нибудь наедине. – С этими словами он выразительно поглядел на Фриду.

Мать девочки побледнела. Она уже догадывалась, о чем может пойти речь, если этого разговора не должна слышать ее дочка.

– Иди наверх, Фрида, и поиграй у себя в комнате!

– Но, мамочка… – начала было протестовать девочка.

– Без возражений! Ступай в свою комнату и оставайся там, пока я тебя не позову.

Видно было, что девочке хочется настаивать на своем, но по железному тону матери она поняла, что в этом споре ей не победить. С недовольным видом она поплелась наверх, с надеждой оглядываясь иногда на стоящих под лестницей взрослых: вдруг они все-таки переменят решение? Но они неподвижно выждали, пока девочка поднялась на второй этаж и закрыла за собой дверь.

– Мы можем устроиться на кухне.

Женщина пошла вперед и привела их в просторную и нарядную кухню, где она до прихода полицейских, по-видимому, как раз накрывала к обеду стол.

Они вежливо поздоровались с хозяйкой за руку, представились ей и расположились в кухне. Фридина мама сначала достала из буфета чашки, налила кофе и поставила на стол блюдо с печеньем. Патрик видел, что у нее дрожат руки, и понял: она старается хоть на несколько секунд отодвинуть момент, когда услышит то, с чем они явились. Наконец все поводы оттянуть неизбежное были исчерпаны, и она тяжело опустилась на стул:

– Что-то случилось с Сарой? Ведь так? Иначе почему Лилиан позвонила мне, а потом бросила трубку?

Патрик и Мартин помолчали еще несколько секунд, словно каждый надеялся, что другой заговорит первым, и у Вероники, которая увидела в этом подтверждение своей догадки, на глаза навернулись слезы.

Патрик откашлялся:

– Да, к сожалению, я должен сообщить, что тело Сары выловили из воды, она утонула.

Вероника с трудом перевела дыхание, но ничего не сказала.

– По первому впечатлению, это был несчастный случай, – продолжал Патрик, – но мы хотим расспросить всех, чтобы попытаться внести ясность в то, как это произошло.

Он перевел взгляд на Мартина, который достал блокнот и ручку и приготовился записывать.

– По словам Лилиан Флорин, Сара собиралась сегодня пойти к вам поиграть с вашей дочерью Фридой. Договаривались ли девочки об этом заранее или нет? Сегодня к тому же понедельник. Так почему они не в школе?

Вероника потупилась и ответила, не поднимая глаз:

– В выходные обе девочки немножко приболели, и мы с Шарлоттой решили, чтобы они сегодня не ходили в школу, а поиграли бы вместе. Сара должна была прийти утром.

– Но так и не пришла?

– Нет, она не приходила.

Хозяйка ничего не добавила, и Патрик был вынужден продолжить расспросы, чтобы получить более подробный ответ.

– Вы не удивились, почему она не идет? Почему вы, например, не позвонили и не спросили, в чем дело?

Вероника задумалась:

– Сара была немножко… Ну, как вам сказать… Не совсем обычная девочка. Она поступала так, как ей вздумается. Довольно часто бывало, что она не приходила к нам, как договаривались, потому что ей вдруг захотелось делать что-то другое. По-моему, девочки иногда из-за этого немного ссорились, но я не хотела вмешиваться. Как я слышала, у Сары были какие-то затруднения с грамотностью, поэтому лучше было не усугублять положение.

Рассказывая, Вероника раздирала бумажную салфетку на мелкие-мелкие кусочки, так что вскоре на столе перед ней образовалась целая горка белых клочков.

Мартин поднял взгляд от блокнота и нахмурился:

– Затруднения с грамотностью? Что это значит?

– Ну, это теперь встречается у детей сплошь и рядом: НВМВ, СДВГ, МДМ[2] и все такое прочее.

– Почему вы думаете, что Сара этим страдала?

Она пожала плечами:

– Люди говорят. И на мой взгляд, это похоже на правду. Иногда с Сарой совершенно невозможно было договориться. Так что либо это, либо никто не занимался как следует ее воспитанием. – Она вздрогнула, вспомнив, что говорит сейчас о погибшей девочке, и торопливо опустила глаза, вслед за чем принялась еще яростней рвать салфетку, так что скоро от той вообще ничего не осталось.

– Итак, вы не видели Сару сегодня утром? И не слышали о ней ничего по телефону?

Вероника отрицательно помотала головой.

– И вы уверены, что то же самое относится и к Фриде?

– Ну да! Она все время была со мной дома, так что если бы она разговаривала с Сарой, я бы об этом знала. Фрида еще очень обижалась на Сару, что та никак не идет, поэтому я совершенно уверена, что они не разговаривали.

– Ну что ж! Пожалуй, больше у нас нет вопросов.

Дрогнувшим голосом Вероника спросила:

– Как чувствует себя Шарлотта?

– Так, как можно ожидать в сложившихся обстоятельствах, – только и сказал Патрик.

В глазах Вероники отразилась та бездна отчаяния, которую переживают все матери, представив собственного ребенка жертвой несчастного случая. Кроме того, Патрик заметил в ее взгляде облегчение, которое испытывает мать при мысли, что пострадал не ее ребенок, а чей-то чужой. Он не винил женщину за это. Слишком часто в последнее время и его мысли тоже возвращались к Майе, перед внутренним взором невольно вставало ее безжизненное маленькое тело, и каждый раз у него больно сжималось сердце. Он тоже был благодарен судьбе, что погиб не его ребенок, а чей-то другой. Это было неблагородное, но очень человеческое чувство.

Стрёмстад, 1923 год

Прикинув мысленно, как лучше всего расколоть камень, он стукнул молотком по клину. И рассчитал правильно: кусок гранита раскололся именно так, как он задумал. С годами он приобрел нужный опыт, хотя это можно было приписать и врожденному таланту. Это уж либо есть у тебя, либо нет.

Андерс Андерссон полюбил гору с первого дня, как мальчонкой пришел на каменоломню и нанялся в работники, и гора отвечала ему тем же. Но его ремесло забирало у человека много сил и здоровья. Каменная пыль с каждым годом все больше разрушала легкие, а отскакивающие крошки гранита могли в одночасье или постепенно лишить зрения. Зимой приходилось мерзнуть, а поскольку в рукавицах много не наработаешь, то пальцы от стужи коченели так, что чуть не отваливались, зато в летнюю жару на солнцепеке приходилось обливаться потом. И все же он не променял бы это дело ни на какое другое. Чем бы Андерс ни занимался: тесал ли «двухгрошовые» – четырехугольные плиты, которыми мостят дороги, также называемые просто «бруски», – выполнял ли более квалифицированную работу, он всегда с любовью относился к своему тяжелому, а зачастую мучительному труду, ибо сознавал: для этого он и родился на свет. К двадцати восьми годам у него уже болела спина и одолевал отчаянный кашель, когда случалось хоть немного промочить ноги, однако стоило ему сосредоточиться на своей работе, как саднящая боль уходила, а оставалось только ощущение угловатого твердого камня в руках.

Самой лучшей горной породой из всех, какие он знал, был гранит. Подобно многим другим каменотесам тех лет, Андерс приехал в Бухуслен[3] из Блекинге[4]. Блекингский гранит гораздо труднее поддавался обработке, чем тот, что встречался в соседствующих с Норвегией областях, поэтому каменотесы из Блекинге пользовались особым уважением благодаря тому мастерству, которое приобрели, работая с более неподатливым материалом. Вот уже три года он трудился здесь, и с самого начала его тянуло к граниту. Его пленял этот розовый тон на сером фоне и то, что тут надо было еще исхитриться, чтобы камень правильно раскололся. Иногда он за работой принимался беседовать с камнем, уговаривал его, когда попадался особенно сложный кусок, и ласково поглаживал, если камень был податлив и уступчив, как женщина.

И не то чтобы женщины им пренебрегали. Подобно всем другим каменотесам, он не отказывался от этого удовольствия, когда подворачивался случай, но ни одна женщина не полюбилась ему настолько, чтобы сердце в груди забилось от радости. А раз так, то можно и обойтись. Его вполне устраивала холостяцкая жизнь, остальные рабочие хорошо к нему относились, товарищи часто приглашали в гости, и там ему удавалось угоститься домашней едой, приготовленной женскими руками. А главное, у него был камень! Камень красивее и надежнее, чем большинство женщин, с которыми ему доводилось встречаться, и с камнем он жил душа в душу.

– Слышь-ка, Андерссон, подойди сюда, если можешь!

Оторвавшись от работы над большим каменным блоком, Андерс обернулся. Окликнул его мастер, и этот голос всегда вызывал у работников смешанное чувство надежды и страха. Когда с тобой заговаривал мастер, это всегда предвещало добрые или дурные новости – либо он предложит новую работу, либо скажет, чтобы ты катился на все четыре стороны. Вообще-то Андерс скорее предполагал первое. Он знал, что хорошо владеет своим ремеслом и что есть немало других, кого в случае чего должны были бы выгнать раньше, но, с другой стороны, в таких делах не все решает логика. Политика и начальственная воля не раз отправляли восвояси хороших каменотесов, поэтому, загадывая наперед, всегда можно было и ошибиться. Его заметная роль в профсоюзном движении делала положение Андерса особенно шатким, когда заходила речь об увольнении лишних работников – политически активных каменотесов не слишком жаловали хозяева.

Бросив последний взгляд на каменный блок, он направился к мастеру. Им платили сдельно, так что любой перерыв означал уменьшение заработка. За ту работу, которую он сейчас выполнял, платили по два эре с бруска, отсюда и название «двухгрошовые». И если мастер начнет тянуть резину, то потом придется здорово приналечь, чтобы наверстать потерянное время.

– Здорово, Ларссон! – сказал Андерс и поклонился, сняв шапку.

Мастер жестко следил за соблюдением протокола, и тот, кто не оказал бы ему должного уважения, вполне мог попасть в черный список и стать кандидатом на вылет.

– Здорово, Андерссон, – буркнул толстяк, поглаживая усы.

Каменотес молчал, напряженно дожидаясь продолжения.

– Так вот. Нам пришел заказ из Франции на большой монолит. Он предназначен под статую, и мы подумали поручить его вырубку тебе.

У Андерса от радости сердце так и забилось в груди, но в то же время он ощутил приступ страха. Получить на свою ответственность такое задание, как вырубка монолита для статуи, считалось очень почетным, и денег за это платили гораздо больше, чем за обыкновенную работу. Это и приятней, и интересней, но в то же время очень рискованно. Ему предстоит отвечать за будущую статую до самой отправки ее во Францию, и, если что-то пойдет не так, он не получит ни гроша. Андерс слышал рассказы, как один каменотес, взявшийся высечь два куска гранита под статуи, на самом последнем этапе работы нечаянно испортил оба. Говорили, что с горя он покончил с собой, оставив без кормильца вдову и семерых детей. Однако таковы были условия, и тут ничего не попишешь. Но кто же откажется, если выпала такая редкая удача!

Андерс поплевал на ладонь и протянул руку мастеру, тот тоже поплевал, и они скрепили договор рукопожатием. Дело было решено, и Андерсу досталась работа по высеканию монолита. Его немножко заботило, что скажут остальные трудяги каменоломни. Многие были гораздо опытнее Андерса, и наверняка кто-то будет ворчать, почему заказ не поручили одному из них, тем более что им, в отличие от Андерса, надо кормить семью и лишние деньги от этого заказа пришлись бы очень кстати к зиме. Но в то же время все хорошо знали, что Андерс, несмотря на молодость, являлся среди них самым лучшим, и это должно было остановить ненужные пересуды. Кроме того, Андерсу предстояло взять несколько человек себе в помощники, и все по опыту знали, что он умеет делать выбор взвешенно, учитывая не только сноровку товарищей, но и их потребности в деньгах.

– Загляни завтра с утра в контору, и мы обсудим все в подробностях, – добавил мастер, подкручивая ус. – Архитектор приедет ближе к весне, но мы получили чертежи и можем наметить приблизительный план.

Андерс недовольно усмехнулся. Наверняка на просмотр чертежей уйдет несколько часов, а это означало еще один перерыв в работе, которой он занимался сейчас. А ведь теперь ему был дорог каждый грош: по условиям договора, деньги за новую работу выплатят после сдачи заказа, когда все будет готово. Значит, ему придется еще больше удлинить свой рабочий день, чтобы заодно с монолитом понемножку высекать и бруски для мощения дорог. Однако поход в контору был Андерсу неприятен не только потому, что из-за этого придется прерывать работу. В конторе он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. У людей, которые там сидели, были такие белые, холеные руки, эти конторские в костюмах выглядели такими щеголеватыми, такими ловкими, что рядом с ними он ощущал себя неуклюжим медведем. Он очень следил за собой и соблюдал чистоту, но все равно грязь намертво въелась в кожу. Но раз надо, так надо! Никуда не денешься, придется сходить в контору, чтобы уж поскорей отделаться и вернуться в каменоломню, где он был как дома.

– Ну, до завтра, – сказал мастер, покачиваясь с пятки на носок и обратно. – К семи, и чтобы не опаздывать! – прибавил он строго.

Андерс только кивнул. Какое там опаздывать, если выпала такая редкая удача!

Повеселевший, он бодрым шагом отправился назад к своим камням. Работа на радостях так и кипела у него в руках, глыбы раскалывались словно сами собой, и жизнь была хороша.

Она мчалась, рассекая пространство, в свободном падении среди планет и небесных тел, приближаясь к которым видела исходящий от них нежный свет. Сонные видения смешивались с короткими проблесками реальности. Во сне она видела Сару. Сара улыбалась. Младенческое тельце было само совершенство – алебастрово-белое, с изящными, чуткими пальчиками на крошечных ручках. С первых минут жизни она схватилась за указательный палец Шарлотты так крепко, словно это было единственное, что могло удержать ее в этом новом, пугающем мире. Может быть, так оно и было. Ибо Шарлотту не оставляло ощущение, будто эта ручка, крепко державшая ее за палец, так же крепко ухватилась за сердце. Шарлотта еще тогда поняла, что это ей на всю жизнь.

Затем в своем полете по небосклону она приблизилась к солнцу, и его яркие лучи напомнили ей огненные волосы Сары. «Рыжие, как адский пламень», – однажды пошутил кто-то, и Шарлотте эта шутка тогда не понравилась. В младенце, который лежал у нее на руках, не было ничего адского. Ничего дьявольского не было в рыжих волосиках, которые вначале стояли торчком, а с годами стали густыми и длинными.

Но кошмарный сон вытеснил и ощущение детских пальчиков, коснувшихся ее сердца, и зрелище рыжих волос, которые развевались над худенькими плечиками радостно скачущей резвой девочки. Сейчас Шарлотта видела эти волосы отяжелевшими от воды, колышущимися вокруг лица Сары в виде неровного ореола. Они то поднимались, то удалялись от поверхности, а под ними Шарлотта видела длинные водоросли, тянущиеся к голове девочки. Море тоже пленилось рыжими волосами ее дочери и захотело забрать их себе. В своем кошмаре Шарлотта наблюдала, как алебастровая белизна постепенно сменяется синевой, переходящей в фиолетовый цвет, а глаза девочки были закрыты, как у мертвой. Медленно-медленно она, со сложенными на животе ручками, начала вниз головой кругами уходить в глубину. Постепенно движение ее ускорялось, а когда она закружилась так быстро, что по серой воде вокруг пошли волны, зеленые руки ее отпустили. Девочка открыла глаза. Глаза были белые-белые.

Шарлотта проснулась от крика – ей показалось, что кричат откуда-то из бездны. Только узнав руки Никласа, который тряс ее за плечи, она поняла, что слышала свой собственный голос. На какой-то миг ее охватило чувство облегчения: все страшное ей только приснилось, Сара жива и здорова, и лишь сон сыграл с ней злую шутку. Но, увидев лицо мужа и прочитав его выражение, она почувствовала, как в груди у нее зарождается новый крик. Никлас предупредил его, прижав ее к груди, и крик превратился в тяжкие глухие рыдания. Его куртка была спереди мокрая, и Шарлотта почувствовала незнакомый запах его слез.

– Сара, Сара, – всхлипывала она.

Проснувшись, она по-прежнему продолжала падать в пространстве, и единственное, что еще удерживало ее на свете, были объятия Никласа.

– Знаю, знаю, – повторял он сдавленным голосом, качая ее из стороны в сторону.

– Где ты был? – спросила она сквозь слезы, но он продолжал молча раскачивать ее и гладить дрожащей рукой по волосам.

– Тсс! Я уже тут. Поспи еще.

– Мне не уснуть.

– Сейчас уснешь. Тсс…

И он продолжал баюкать ее, пока она снова не погрузилась во тьму. И опять накатили сны.

Новость распространилась по полицейскому отделению еще до возвращения Патрика и Мартина. Несчастные случаи, жертвами которых становились дети, были редкостью; иногда, с промежутками в несколько лет, происходили автомобильные аварии, и ничто не вызывало здесь такой всеобщей подавленности, как подобные происшествия.

Когда Патрик проходил вместе с Мартином мимо стойки дежурного, Анника вопросительно посмотрела на него, но Патрику было не до разговоров: он хотел как можно скорее оказаться в своем кабинете и запереть дверь. В коридоре они встретились с Эрнстом Лундгреном, но тот тоже не произнес ни слова, и Патрик молча прошел к себе. Мартин поступил точно так же. Никто специально не готовил будущих полицейских к подобным ситуациям. Извещать семью о гибели близкого человека являлось одной из наиболее неприятных обязанностей, а самое страшное было сообщать родителям о гибели ребенка. Это просто не укладывалось в голове и вообще представляло собой нечто запредельное. Ни одному человеку не пожелаешь принести людям такую новость.

Патрик сел за письменный стол, опустил голову на сложенные руки и задремал. Вскоре он снова поднял веки, потому что так перед ним все время маячило синевато-бледное лицо Сары и ее открытые глаза, невидящий взгляд которых был устремлен к небу. Тогда он взял фотографию, стоявшую у него на столе в рамке, и поднес к самому лицу. Первая фотография Майи, снятая в родильном доме! Усталая от пережитых передряг, она отдыхала у Эрики на руках, такая страшненькая и в то же время прекрасная. Как это сочетается, может понять только тот, кто сам в первый раз увидел своего ребенка. И Эрика – измученная, с усталой улыбкой, но как-то по-новому уверенная в себе и очень гордая тем, что она совершила и что не поддается никакому описанию, ибо воспринимается только как чудо.

Патрик понимал, что он впадает в сентиментальность и пафос. Но сегодня утром он в первый раз понял всю глубину ответственности, которая легла на него с рождением дочери, и всю бездну любви и ужаса, который она с собою несет. Когда он увидел утонувшую девочку на дне лодки, лежащую там неподвижно, как статуя, у него на секунду промелькнула мысль, что лучше бы Майя никогда не рождалась. Как ему жить дальше в постоянном страхе потерять ее?

Он бережно вернул фотографию на прежнее место и откинулся в кресле, запрокинув голову и подперев затылок сомкнутыми ладонями. Продолжать работу над теми делами, которыми он был занят до звонка из Фьельбаки, показалось ему вдруг совершенно бессмысленным. Лучше бы уж поехать домой, лечь в постель и пролежать остаток дня, закрывшись с головой одеялом.

Стук в дверь прервал его мрачные мысли. Он крикнул: «Войдите!» – и в дверь осторожно заглянула Анника:

– Здравствуй, Патрик! Извини, что помешала. Я только хотела сказать, что звонили судебные медики. Тело доставлено к ним, и послезавтра мы получим отчет о вскрытии.

– Спасибо, Анника! – Патрик устало кивнул.

– Вы ее знали?

– Да, в последнее время я часто встречал девочку и ее мать. После рождения Майи Шарлотта и Эрика тесно общались.

– Как это, по-твоему, произошло?

Он вздохнул и принялся бесцельно перекладывать бумаги на столе, не глядя на Аннику:

– Она утонула. Это ты, вероятно, уже слышала. По-видимому, вышла на причал поиграть, свалилась в воду и не смогла выбраться. Вода такая холодная, что у нее очень скоро должно было наступить переохлаждение. Самое ужасное, что пришлось ехать к Шарлотте, чтобы сообщить ей о случившемся…

Голос изменил Патрику, и он отвернулся, чтобы скрыть подступившие слезы.

Видя, что его сейчас лучше не тревожить, Анника осторожно закрыла за собой дверь. У нее и самой в этот день работа валилась из рук.

Эрика снова взглянула на часы: Шарлотта должна была прийти еще полчаса назад. Она осторожно посмотрела на сопящую у нее на руках Майю и потянулась за телефоном. Набрав номер, она долго ждала, слушая гудки, но у Шарлотты никто так и не взял трубку. Странно! Неужели она вышла и забыла, что они договорились встретиться? Вообще-то это было не похоже на Шарлотту.

За короткое время они, казалось, очень сблизились. Может быть, потому, что обе переживали переломный момент, а может, просто потому, что были очень похожи. Забавно вообще-то – они с Шарлоттой гораздо больше походили на родных сестер, чем с Анной. Эрика знала, что Шарлотта беспокоится о ней, и среди того хаоса, в котором она сейчас жила, это служило ей опорой. Всю жизнь Эрика о ком-то заботилась, в первую очередь о сестре, поэтому самой побыть, в виде исключения, в роли младшей и слабой было так приятно, будто с нее сняли тяжелую ношу. Но в то же время она знала, что и у Шарлотты есть свои проблемы. И дело не только в том, что им с мужем приходилось жить в доме Лилиан, которая, судя по всему, отличалась нелегким характером. У Шарлотты всегда делалось неуверенное и напряженное выражение лица, когда она начинала говорить о своем муже, Никласе. Эрика видела Никласа лишь несколько раз, да и то мельком, но по первому впечатлению ей показалось, что в нем чувствуется какая-то ненадежность. Может быть, это слишком сильное слово. Если говорить точнее, Никлас производил на нее впечатление человека, который полон самых добрых намерений, но в конечном счете поступит в соответствии со своими собственными потребностями и желаниями, отдав им предпочтение перед всеми другими. Кое-что из рассказов Шарлотты подтверждало ее ощущения, хотя в основном это были вещи, которые она узнавала как бы между строк – по большей части Шарлотта отзывалась о муже в восторженном тоне. Она смотрела на Никласа снизу вверх и не раз говорила, что сама не знает и не может понять, почему ей так повезло и он выбрал ее в жены. Эрика, конечно, заметила, что если смотреть объективно, то в смысле внешности Шарлотта сильно ему уступала. Он был высокий, белокурый и видный молодой человек – так отзывались о новом докторе дамы. Да к тому же, в отличие от жены, имел высшее образование. Но в том, что касается душевных качеств, считала Эрика, все обстояло с точностью до наоборот. На самом деле скорее Никласу следовало благодарить судьбу за подобное везение: ему досталась в супруги любящая, умная и добрая женщина, и как только Эрика стряхнет с себя нынешнюю апатию, она сделает все, чтобы Шарлотта это поняла. В настоящее время она, к сожалению, ничем, кроме сочувствия, не могла помочь подруге.

Спустя несколько минут сгустилась тьма, и буря за окном разгулялась в полную силу. Посмотрев на циферблат, Эрика поняла, что, по-видимому, задремала с Майей на руках, которая сосала ее вместо соски. Она потянулась за телефоном, чтобы еще раз позвонить Шарлотте, и тут внизу раздался стук в дверь.

– Кто там?

До возвращения Патрика оставалось еще часа два. Может быть, Шарлотта соизволила наконец вспомнить о своем обещании?

– Это я, – отозвался Патрик таким безжизненным голосом, что Эрика сразу насторожилась.

Когда он вошел в гостиную, она встревожилась еще больше. Лицо у него посерело, а выражение глаз было мертвое, пока его взгляд не упал на Майю, все еще дремавшую на руках у Эрики. В два шага он очутился рядом с женой и ребенком, и не успела Эрика опомниться, как он уже выхватил у нее спящую девочку и крепко-крепко прижал к себе. Даже когда разбуженная его резким движением Майя зашлась отчаянным криком, он не ослабил объятий.

– Что ты делаешь? Ты же напугал ребенка!

Эрика хотела успокоить плачущую дочь и попыталась забрать ее у отца, но Патрик не отпустил, а только еще крепче прижал к груди. Плач Майи уже перешел в истерику, и, не зная что делать, Эрика хлопнула Патрика по плечу:

– Очнись! Возьми себя в руки! Что это на тебя нашло? Разве ты не видишь, что она испугалась!

Тут он, словно опомнившись, растерянно посмотрел на дочку, которая от страха и обиды стала красной как рак.

– Прости!

Он отдал Майю матери, и та начала ее укачивать, отчаянно пытаясь успокоить.

Через несколько минут это удалось, и крики перешли в тихое всхлипывание. Эрика взглянула на Патрика; тот сел на диван, устремив взгляд на окно, за которым бушевала непогода.

– Что случилось? – спросила Эрика уже более спокойным тоном, но в ее голосе еще слышались отзвуки пережитого волнения.

– Сегодня к нам поступило сообщение о том, что найден утонувший ребенок. Звонили отсюда, из Фьельбаки. Мы с Мартином выезжали на происшествие.

Патрик умолк, не в силах продолжать.

– Боже мой! Как же это случилось? Кто утонул?

И тут разрозненные мысли, словно кубики, вдруг выстроились у нее в голове в единое целое.

– О господи! – воскликнула она. – Это была Сара, да? Шарлотта собиралась ко мне зайти, чтобы поболтать за чашкой кофе, но так и не появилась, и телефон у нее не отвечал. Так и было, да? Вы нашли Сару?

Патрик только кивнул, и Эрика опустилась в кресло – у нее подкосились ноги. Перед глазами возникла скачущая в ее гостиной Сара. Это было совсем недавно. Длинные рыжие волосы девочки развевались от быстрого движения, в ушах стоял ее звонкий, как колокольчик, смех.

– Господи боже мой! – еще раз вырвалось у Эрики.

Она прижала ладонь ко рту и почувствовала, как сердце тяжело ухнуло куда-то вниз. Патрик сидел, тупо уставясь в окно. Глядя на его профиль, Эрика заметила, как ходят у него на скулах желваки.

– Как это было ужасно, Эрика! Я не так уж часто видел Сару, но когда нашел ее лежащей в лодке, совершенно безжизненную… У меня все время стояла перед глазами Майя. В голове так и крутились нехорошие мысли. Только представить себе, чтобы такое случилось с Майей! А потом ехать к Шарлотте и все это ей говорить…

Из груди Эрики вырвался мучительный, жалобный стон. У нее не находилось слов, чтобы выразить огромную жалость, которую она испытывала к Шарлотте и даже к Никласу. Ей стала понятна реакция Патрика, и она сама тоже крепко-крепко прижала к себе Майю. Она ее никогда, никогда от себя не отпустит! Всегда, всегда будет держать девочку вот так у себя, в безопасности. Майя беспокойно заерзала, своим детским чутьем тоже уловив что-то неладное.

За окном продолжала бушевать буря, и Патрик с Эрикой молча смотрели на буйную игру стихий. Ни он, ни она не могли отогнать от себя мысли о ребенке, которого поглотило море.

Патологоанатом Торд Педерсен приступил к работе с непривычно удрученным выражением на лице. За долгие годы профессиональной деятельности он достиг той стадии пугающей или, если угодно, возмутительной бесчувственности, когда те ужасы, с которыми ему приходилось сталкиваться в служебное время, никак не влияли на его настроение по окончании трудового дня. Однако вскрытие ребенка несло в себе что-то, против чего восставали природные инстинкты, от этого не спасали никакая привычка и никакой опыт, приобретенный за годы работы в судебно-медицинской экспертизе. Перед детской беззащитностью рушились все заградительные барьеры человеческой психики, и рука, занесенная над грудной клеткой девочки, дрожала.

Согласно предварительному заключению, которое было дано при поступлении тела, девочка утонула. Торду Педерсену предстояло подтвердить его или опровергнуть. И из того, что можно было увидеть невооруженным взглядом, ничто, казалось, не противоречило первоначальным выводам о причине смерти.

Безжалостно резкий свет прозекторской подчеркивал синеватую бледность тела, поэтому казалось, что девочка мерзнет. Алюминиевое покрытие стола словно бы дышало холодом, и Педерсена, одетого в зеленый хирургический костюм, пробирал озноб. Девочка лежала обнаженная на операционном столе, и Педерсен, склонившийся над беззащитным тельцем с ножом, ощущал себя чуть ли не злодеем, совершающим нечто преступное. Усилием воли он прогнал от себя это чувство. Он знал, что делает необходимую работу, которая нужна и ради девочки, и ради ее родителей, хотя последние, наверное, не всегда способны это осознать. Для того чтобы они могли нормально оплакать и пережить свое горе, необходимо точно установить причину смерти. В данном деле на первый взгляд не просматривалось ничего подозрительного, но в таких случаях тоже действовали определенные правила. Как профессионал, он это знал, но как отец, у которого дома росли два мальчика, в подобных случаях не мог побороть сомнений: правильно ли с человеческой точки зрения то, что он делает?

Стрёмстад, 1923 год

– Послушай, Агнес! Сегодня у меня только скучные деловые встречи, так что тебе совершенно незачем ехать со мной.

– Но я хочу поехать. Мне так тоскливо. Совершенно нечем заняться.

– Ну а что же подружки…

– Все заняты. – Агнес прервала отца на полуслове. – У Бритты свадебные приготовления, Лайла едет с родителями в Халден[5] навестить брата, а Соня должна помогать матери. Как хорошо, наверное, когда есть мама! – с печалью добавила она. – Я бы тоже помогала…

Сама же украдкой взглянула на отца. На него, как всегда, подействовало, и он вздохнул:

– Ну что с тобой поделаешь! Ладно уж, поедем. Но обещай, что будешь сидеть смирно, а не вертеться под ногами, мешая персоналу. В прошлый раз ты так довела всех конторщиков, что они потом несколько дней не могли опомниться.

Глядя на дочь, он не мог удержаться от улыбки. Она, конечно, капризная, но другой такой красавицы не найдешь, пожалуй, во всей Швеции.

Агнес радостно засмеялась, в очередной раз выйдя победительницей в споре, вознаградила отца поцелуйчиком и ласково погладила его по круглому животу.

– Ни у кого нет такого папеньки, как у меня! – проворковала девушка, и Август откликнулся довольным смешком.

– Ну что бы я без тебя делал? – полушутливо-полусерьезно сказал он, обнимая дочку.

– Вот уж о чем тебе незачем беспокоиться! Я никуда не собираюсь от тебя уходить.

– Конечно, пока не собираешься, – подтвердил он печально и погладил ее темную головку. – Да только недолго осталось ждать: явится какой-нибудь молодец и уведет тебя от меня. Если только найдется такой, кто сможет тебе угодить, – добавил он со смехом. – До сих пор ты, признаться, вела себя как очень разборчивая невеста.

– Конечно! – в тон ему ответила Агнес. – Не могу же я согласиться на кого попало, когда у меня перед глазами такой образец! Неудивительно, что я много требую.

– Ну, будет, будет тебе ластиться, – напыжась от гордости, произнес Август. – Поторопись давай, если хочешь ехать со мной в контору. Не к лицу директору опаздывать.

Но, несмотря на его старания, прошел битый час, прежде чем они отправились в путь. У Агнес оказалось еще много дел: сперва надо было привести в порядок прическу и платье. Но уж зато когда она с ними управилась, придраться было не к чему, Август не мог не признать, что все замечательно. И с получасовым опозданием они наконец-то прибыли в контору.

– Уж извините меня за поздний приход, – начал директор, входя в приемную, где его уже ждали три человека. – Но я надеюсь, вы простите меня, когда узнаете причину задержки. – С этими словами он указал на следовавшую за ним Агнес.

Красное облегающее платье подчеркивало ее тонкую талию. В отличие от многих девушек, которые, следуя моде двадцатых годов, обрезали косы, у Агнес хватило ума удержаться от стрижки, и ее густые черные волосы были уложены на затылке в узел. Она прекрасно знала, как хорошо выглядит. Дома ей это подсказывало зеркало, и при встречах с мужчинами она этим вовсю пользовалась. Сейчас она не спеша сняла перчатки, а затем поочередно поздоровалась со всеми за руку.

И с огромным удовлетворением отметила мысленно, что должный эффект не заставил себя ждать. Все трое уставились на нее с разинутыми ртами, как рыбы на веревочке, и первые двое задержали ее руку в своей чуть-чуть дольше положенного. С третьим же дело обернулось иначе. К своему величайшему удивлению, Агнес почувствовала, как сильно у нее заколотилось сердце. Рослый, грубовато скроенный мужчина еле на нее взглянул и, едва дотронувшись, сразу же отпустил ее пальцы. Руки двух других посетителей были холеные и на ощупь напоминали женские, но у этого ладонь оказалась совсем не такая – загрубелая и мозолистая, она поразила Агнес своей шершавостью, зато пальцы были сильные и длинные. На мгновение у нее даже возникло желание не отпускать эту руку, но, одумавшись, она ограничилась сдержанным кивком. Глаза, с которыми она коротко встретилась взглядом, были карие, и она подумала, что в его жилах, должно быть, течет валлонская кровь.

Поздоровавшись с присутствующими, девушка поспешила отойти в сторону и устроилась в уголке на стуле, сложив руки на коленях. Она видела, что отец испытывает некоторые сомнения. Наверное, он предпочел бы отослать дочь из комнаты, но Агнес изобразила на лице самую кроткую мину и бросила на него умоляющий взгляд. Как обычно, он уступил ее желанию: молча кивнул, показывая, что ей можно остаться, а она решила в виде исключения сидеть тихонько, как мышка, чтобы ее ненароком все же не выслали за порог, словно маленькую. Перед этим мужчиной она не хотела подвергаться такому унижению.

Будь все как всегда, она, в бездействии просидев целый час, давно бы уже соскучилась, хоть плачь, но сейчас все было иначе. Час пролетел незаметно, и к концу совещания Агнес все для себя решила. Этот мужчина должен принадлежать ей, она никогда еще не хотела чего-то настолько сильно.

А она всегда добивалась того, чего хотела.

– Может быть, нам следовало зайти к Никласу? – Голос Асты звучал умоляюще, но на лице мужа она не обнаружила никаких признаков сочувствия.

– Я ведь сказал, чтобы в моем доме никто не смел упоминать его имя!

С гранитной твердостью во взгляде Арне упрямо смотрел в окно.

– Но после того, что произошло с девочкой…

– Это Божья кара. Я же говорил, что когда-нибудь они дождутся. Он сам во всем виноват. Если бы он слушал меня, этого бы никогда не случилось. Богобоязненных людей не постигают такие несчастья. Все! И чтобы больше об этом ни слова!

Последние слова сопроводил звучный удар кулаком по столу.

Аста мысленно вздохнула. Она всегда относилась к мужу с уважением, ведь обыкновенно он оказывался прав, но в этом случае она засомневалась. Может быть, он все-таки ошибается? В душе ей что-то подсказывало, что Господь не может осудить в человеке желание поддержать сына, когда на него обрушился такой страшный удар. Что поделать: не удалось ей как следует познакомиться с его дочкой, но, что ни говори, девочка все равно их родная кровь, и даже в Библии сказано, что деткам принадлежит царствие небесное. Конечно, это всего лишь мысли глупой женщины! Арне – мужчина, ему лучше знать. Так всегда было. И как уже не раз случалось в ее жизни, она снова оставила свои мысли при себе и принялась убирать со стола.

Слишком уж много лет прошло с тех пор, как она в последний раз виделась с сыном. Иногда они нечаянно где-нибудь сталкивались – такие встречи стали неизбежны, когда он вернулся во Фьельбаку, но она не смела остановиться и поговорить с ним. Он несколько раз пытался, но она отворачивалась и шла своей дорогой, как ей было велено. Однако она недостаточно быстро отводила глаза и успевала заметить, что у него несчастный взгляд.

А в Библии между тем ведь написано, что отца и мать нужно почитать, и то, что произошло в тот далекий день, было, насколько она могла судить, нарушением Божьей заповеди. Поэтому Аста не могла снова принять его всем сердцем.

Она поглядела на Арне. Он сидел за столом все такой же прямой, как сосна, темные волосы нисколько не поредели, хотя в них и пробивается седина, а ведь им обоим уже за шестьдесят! Как вспомнишь, в молодости девчонки ему проходу не давали, но у Арне и тогда был такой же характер, как сейчас. Он женился на ней, когда ей едва исполнилось восемнадцать лет, и с тех пор вроде бы ни разу даже не заглядывался на других женщин. Вообще-то его никогда особенно не интересовала плотская сторона брака. Ей еще мама говорила, что для женщины это составляет супружеский долг, а вовсе не способ получить удовольствие, поэтому Аста, никогда не ожидавшая в этом смысле чего-то особенного, полагала, что ей повезло.

Один сын у них все-таки родился – рослый, красивый, белокурый мальчик, с виду весь в матушку, а от отца не взял ничего. Может, поэтому все так нехорошо и вышло. Если бы он побольше походил на отца, Арне, может быть, привязался бы к сыну. Не сложилось. Мальчик с самого начала был ближе к ней, и она любила его всеми силами души. Но оказалось, что все равно мало. Ибо когда настал решающий день и ей пришлось выбирать между сыном и его отцом, она предала мальчика. Как она могла поступить иначе? Жена должна держать сторону мужа – это она усвоила с детских лет. Но порой, в темноте, когда Аста, погасив свет, лежала в кровати и, глядя в потолок, думала свою думу, тут-то и начинали приходить в голову всякие мысли и сомнения. Например, как то, чему ее учили и что она считала правильным, могло вызывать чувство, будто в этом что-то не так? Хорошо, что Арне всегда знает, как чему следует быть! Он ей много раз говорил, что на женский ум нельзя положиться, а потому муж должен во всем руководить женой. Это давало ей чувство спокойствия. Ее отец во многом походил на Арне, поэтому мир, где правят мужчины, был для нее привычен. А потом, он же такой умный, ее Арне! Так все говорят. Вот и новый пастор недавно очень положительно о нем отзывался, сказал, что Арне самый надежный работник на должности старшего церковного сторожа, какого он когда-либо встречал, и что Бог должен быть благодарен за то, что у него есть такой служитель. Арне распирало от гордости, когда он, вернувшись домой, передал ей слова пастора. Недаром он двадцать лет проработал старшим церковным сторожем во Фьельбаке. Не считая, конечно, тех злополучных лет, когда пастором тут была женщина. Арне ни за что не хотел бы, чтобы это повторилось. Слава богу, до нее в конце концов дошло, что она здесь нежеланная гостья, и она ушла сама, уступив место настоящему пастору. Как же бедный Арне страдал в то время! Впервые за все годы супружества Аста увидела тогда слезы на глазах мужа. Сама мысль о том, что кафедру в этой церкви занимает женщина, убивала его. Но он тогда сказал, что уповает на лучшее и Бог в конце концов изгонит из храма торговцев. Арне и тут оказался прав.

Она только мечтала, чтобы как-нибудь уговорить свое сердце простить сыну случившееся. Без этого ей не видать счастливых дней. Но она понимала также, что если не сумеет простить Никласа сейчас, когда пришла такая беда, то больше у нее никогда не будет надежды на примирение.

Какая жалость, что она так и не успела познакомиться с девочкой! А теперь уже поздно.

Прошло два дня с тех пор, как нашли тело Сары, и подавленное настроение, которое царило в тот день, неминуемо должно было уступить место деловому. Настало время заняться текущими заботами, которых из-за гибели ребенка никто не отменял.

Патрик дописывал последние строчки отчета по расследованию дела о жестоком обращении, когда на столе зазвонил телефон. Он посмотрел по дисплею, откуда пришел звонок, и со вздохом снял трубку. Лучше уж покончить с этим не откладывая! В трубке раздался знакомый голос судмедэксперта Торда Педерсена. Обменявшись вежливыми приветствиями, они перешли к сути дела. Первым сигналом того, что Патрик услышал нечто неожиданное, могла послужить выступившая над его переносицей морщина. Еще через несколько минут она стала глубже, а выслушав судмедэксперта до конца, Патрик в сердцах со стуком опустил трубку. Минуту он собирался с мыслями, так как в голове у него все смешалось. Затем поднялся, взял блокнот, в котором во время разговора делал короткие пометки, и направился к Мартину. Строго говоря, ему в первую очередь следовало бы пойти к Бертилю Мельбергу, начальнику полицейского участка, но Патрик чувствовал, что сначала нужно обсудить полученную информацию с кем-то, кому он доверяет. Шеф, как это ни печально, не принадлежал к вышеупомянутой эксклюзивной категории лиц, а из всех коллег в их число входил только молодой Мулин.

– Мартин?

Когда Патрик вошел в кабинет, его хозяин разговаривал по телефону, но знаками показал, чтобы тот садился. Беседа, судя по всему, подходила к концу, и Мартин закончил ее довольно загадочной и невнятной репликой: «Гм-гм, ну да, я тоже, гм-гм, того же самого», причем покраснел до ушей.

Несмотря на повод, по которому пришел, Патрик не мог удержаться, чтобы не поддразнить младшего товарища:

– С кем это ты говорил?

Вместо ответа Мартин пробормотал что-то невнятное, покраснев еще больше.

– Кто-нибудь позвонил, чтобы указать на нарушения? Кто-то из стрёмстадских коллег? Или из Уддеваллы? А может быть, это Лейф Г.В.[6] сообщает, что хочет написать твою биографию?

Мартин вертелся, как уж на сковородке, но все же выдавил из себя чуть более внятно:

– Пия.

– Ах вот кто! Пия! Надо же, ни за что бы не догадался! Погоди-ка! Сколько уже прошло времени… Три месяца? Рекорд для тебя? – продолжал подкалывать Патрик.

Вплоть до нынешнего лета Мартин славился своей склонностью к скоротечным и неудачным романам. Главной причиной неудач служил его неизменный талант выбирать в объекты своей влюбленности девушек, чье сердце уже кто-то занял, но которые имели желание затеять небольшую интрижку на стороне. Пия же не только была свободна, но вдобавок оказалась чудесной, серьезной девушкой.

– В субботу мы празднуем трехмесячный юбилей. – Глаза у Мартина блестели. – И переезжаем в общую квартиру. Она как раз позвонила мне сказать, что нашла отличное жилье в Греббестаде. Вечером поедем смотреть.

Краска, заливавшая его лицо, немного сошла, и он уже не пытался скрыть, что влюблен по уши.

Патрик вспомнил, какими были они с Эрикой в начале своих отношений. ПБ – период «пре-беби». Он безумно любил ее, но эта страстная любовь казалась теперь далекой, как упоительный сон. Как видно, грязные пеленки и ночи без сна могли заслонить и такое.

– А ты сам-то когда собираешься сделать Эрику честной женщиной? Не бросишь же ты ее с незаконным ребенком на руках?

– А вот этого я тебе не скажу, можешь гадать на досуге сколько хочешь, – хмыкнул Патрик.

– Слушай, ты пришел копаться в моей личной жизни или у тебя есть какое-то дело? – собравшись с духом, спросил Мартин и спокойно взглянул на Патрика.

Лицо того тотчас же сделалось строгим. Он вспомнил: все настолько серьезно, что тут совершенно не до шуток.

– Только что звонил Педерсен. Отчет о вскрытии тела Сары придет по факсу, но он вкратце изложил мне содержание. Суть состоит в том, что она утонула не в результате несчастного случая. Это убийство.

– Черт! Что ты такое говоришь? – От неожиданности Мартин всплеснул руками и опрокинул стакан с ручками и карандашами, но словно не заметил рассыпавшихся письменных принадлежностей. Все его внимание было приковано к Патрику.

– Сначала все сходилось с нашим заключением, что это несчастный случай. Никаких видимых повреждений на теле, девочка была полностью одета в соответствии с сезоном. Не хватало только куртки, но ее могло смыть волнами. Но самое важное: когда он исследовал легкие, в них оказалась вода.

Патрик замолчал.

Мартин снова всплеснул руками и удивленно поднял брови:

– И что же тут такого, что не соответствовало бы выводу о несчастном случае?

– Там была вода из ванны.

– Вода из ванны?

– Да. В легких у нее была не морская вода, как следовало ожидать у человека, утонувшего в море, а вода из ванны. Предположительно из ванны, если быть точнее. Во всяком случае, Педерсен обнаружил следы мыла и шампуня, а это указывает на то, что вода была из ванны.

– Так значит, ее утопили в ванне, – недоверчиво протянул Мартин.

Они уже так привыкли думать, что эта смерть произошла в результате трагической случайности, что ему не сразу удалось перестроиться.

– Да, похоже на то. За это говорят также синяки, которые Педерсен обнаружил на теле.

– Но ты ведь сказал, что повреждений не было?

– На первый взгляд не было. Но когда они приподняли волосы на затылке, то при внимательном рассмотрении оказалось, что на шее видны синяки, которые могла оставить человеческая рука. Рука того, кто насильственно удерживал ее голову под водой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Рикки Памела Лейк (р. 1968) – американская актриса и ведущая телевизионного ток-шоу. (Здесь и далее прим. перев.)

Вернуться

2

НВМВ – нарушение внимания, контролирования моторики и восприятия (ориг.: DÀMP – Deficit in Attention, Motor Control and Perception).

Вернуться

3

Бухуслен – историческая область Швеции на побережье пролива Скагеррак, в настоящее время – популярное место отдыха.

Вернуться

4

Лен в Швеции.

Вернуться

5

Халден – город в восточной Норвегии.

Вернуться

6

Лейф Персон (р. 1945) – шведский писатель, автор детективных романов, профессор криминологии.

Вернуться