# Старый дом под черепичной крышей

Пётр Петрович Африкантов

Это роман-расследование, роман-поиск, роман-сказка. В нём много мистики и очень много живых человеческих отношений. Традиционные глиняные игрушки придают произведению особую остроту и накал. Они умные, деятельные, подвижные со своими характерами и наклонностями, имеющие собственные жизненные позиции. А ещё в романе есть шпионы, новые русские, подростки и полиция. Вы не сможете лечь спать, пока не дочитаете роман до конца.

## Отверженные. и позабытые

Часть первая

Вступление

Эту историю мне рассказал профессор – Вениамин Павлович Позолотин, человек интеллигентный, большого ума и необычайной доброты. Он так мне и сказал, что если б сам не был участником тех событий, то ни за что бы не поверил в их реальность и посчитал бы всё произошедшее за досужие вымыслы и пустопорожние байки и попросил меня, за неимением времени у самого, так как улетал на симпозиум в Стокгольм, записать эту историю и изложить её последовательно и по мере сил художественно. Особой художественности в изложении я ему не обещал, а вот то, что перескажу всё в точности и даже слово в слово, за то поручился. Итак, слушайте.

Глава 1. Отверженные и позабытые

Загородные сумерки. Скоро, совсем скоро вылезет из ближайшего оврага лохматым привидением ночь и осторожно поползёт на запад.

Тихо. Всё примолкло при её приближении. Вот лохматая выпозла из оврага, ткнулась мохнатым носом в наполовину облупившийся ствол высохшей осины, что стоит рядом с покосившимся бетонным забором городской свалки, поднялась на задние лапы и тронула передними хрупкие нижние веточки. Вздрогнули ветки, потревожив сон сидевшей на суку древней горбатой вороны, на что та, ещё больше сгорбившись, втянула плешивую голову между крыл, засунув поглубже усатый клюв в перья и ворчливо выдохнула своё воронье: «Кра-ха-хе…».

Немного погодя на фоне дубового леса, ещё более тёмного, чем пространство вокруг, проявилось внушительных размеров медленно движущееся тёмное пятно. Что это, или кто? – неизвестно. Очертания пятна вряд ли могут напомнить кого из крупных диких животных, живущих в здешних краях, но это животное. Ни вздоха, ни гласа, только слышно, как приходят в движение под его могучей поступью овражные осыпи. Говорят, что это «Хранитель», но это не так, это не хранитель, это «Собиратель». Хранитель придёт позже.

Никто и никак не отреагировал на его появление, лишь одна плешивая ворона повернула в сторону таинственного пятна крючковатый нос, затем повернула этот нос в сторону мусорной свалки, откуда послышались непонятные скрипучие звуки и, не найдя в этих явлениях подлунного мира ничего необычного, задремала.

………………..

– Кр-е-х – раздался звук со стороны бетонного забора. Этот звук произнесли скрипучие петли двери сторожевого вагончика на территории городской свалки. Дверь вагончика приоткрылась и из неё высунулась по пояс голая фигура человека.

– Профессор, а, профессор!! Где эта сивая морда шляется?! – раздался из-за бетонного забора сипатый пропитой голос.– Я тебя спрашиваю – учёная харя… где ты есть? Светило науки… Иди… посвети… ни хрена не вижу… Где ты есть?.. Золотой ты наш. – Говоривший ехидно хихикнул. – Не-е-т… – ты только позолоченный, до золотого тебе далеко-о-о. Иначе твоя фамилия была бы «Золотов», а ты только По-зо-ло-тин… не шедевр… А если бы был Золотов, то был бы человек, а не бомж на городской свалке.

Обладателю голоса явно нравилось изрыгать брань на этого Позолотина. Встречаются такие люди чаще из разряда ничтожеств, которые заимеют хотя бы какую-либо над кем власть, то уж считают себя вершителями судеб и никак ни меньше.

– Подойди, объясни диспозицию,– продолжал голос,– иначе я тебя урою…

Взвизгнула раскрывшаяся, теперь уже настежь, дверь вагончика, служащего на свалке караулкой, диспетчерской и бог знает чем ещё; жёлтое пятно света вывалилось в дверной проём, упало на землю и замерло. Так ничего и не осветив вокруг, оно просто лежало на земле, как пупыристая большая жаба с выкаченными глазами, которые невидяще смотрели в такое же пустое, чёрное и бессмысленное над головой ночное пространство.

На пороге раскрытой двери вагончика появился заспанный, с взлохмаченными редкими волосами, слегка покачивающийся человек. Эти слова принадлежали ему. Видно он накануне изрядно набрался, и теперь пытался привести себя в чувство и выяснить обстановку, так как в голове его перепуталось не только время, но и место его нахождения. Единственное, что этот человек знал, это то, что профессор должен быть всегда рядом и обязан являться по первому его зову, а тут его нет. Это непорядок. А кто, тогда ему, Симе – главному распорядителю, одновременно сторожу и диспетчеру городской свалки разъяснит, какое сейчас время суток: утро, вечер или ночь и укажет час?

Немного погодя, в световом пятне появился маленький худенький старичок, Он шагнул в световое пятно из темноты. Жёлтая световая жаба под его ногами недовольно квакнула, пошевелилась и ещё больше выпучила лупоглазое око, с целью получше рассмотреть того, кто смел нарушить её покой и нельзя ли употребить этого бедолагу в поздний ужин. Жабий глаз поворочался туда-сюда, посмотрел, хлопнул раза два морщинистыми одутловатыми веками и тут же закрылся недовольный худобой и костлявостью старичка. Пришедший человек в порванной и через край зашитой рубахе и штанах, застёгнутых на одну пуговицу, с лямкой через плечо, мог только испортить аппетит и ничего больше. «Фу! Неинтересно и даже противно», – подумала жаба и недовольно съёжила пупыристую кожу.

Хотя одежда старичка была и зашарпана, лицо же и манеры говорить, выдавали человека культурного и образованного.

– Я здесь, – проговорил старичок немного испуганно и чуть склонил голову набок. Во всей его фигурке: в склонённой седенькой голове, в немного растопыренных в коленях ногах и обвислых плечах сквозила абсолютная покорность.

– Вижу что здесь!.. не слепой!.., – раздался опять тот же голос, – а вот ты, наоборот, у меня сейчас ослепнешь… Это тебе Сима говорит, а у него слово с делом не расходится, сам знаешь…!! Что, не видишь, что Сима встал и ему надо уяснить диспозицию!?

– Да, хозяин, – вкрадчиво сказал старичок, ещё больше склонив голову, тем самым показывая свою уже не абсолютную покорность, а сверхпокорность; такую покорность, которую только можно умозрительно представить, но описать уже никак нельзя, потому как имеющиеся образы никоим образом не идут с ней ни в какое сравнение.

– Не правильно отвечашь! – надменно пробасил Сима. – Я тебе не хозяин, я твой начальник, а хозяин у нас один – сам Фома Фомич! – и, назвавшийся Симой человек, поднял палец к верху, как бы указывая, на особое величие этого Фомы Фомича, а может быть его перст указывал на небо, в знак особой богоизбранности этого Фомы Фомича, который, в общем-то, являлся ни кем иным, как директором городской мусорной свалки.

– А чтобы ты, учёная каналья, впредь понимал перед кем стоишь, а стоишь ты, повторяю, перед самим Симой, то тебе за это следует долбан, – и он, приставив к лысине профессора три пальца, оттянул средний и резко отпустил, больно ударив профессора в затылок, после чего на голове несчастного сразу появился малиновый рубец. – Это тебе не Рио-де-Жанейро, за непочитание старших положено, а теперь пошёл вон, рваная черепаха, а ещё говорит, что лекции в Сорбонне читал, падаль… Ха-ха-ха!! Ещё скажи, что ты в Рио-де-Жанейро был…

– И в нём тоже…, – тихо сказал пришедший.

– А это ты, братец,,.. загну-ул. Удивлённо произнёс Сима. – За враньё положен долбан, но я сегодня добрый, иди, откуда пришёл, кочерыжка плешивая.

Старичок поклонился и, не разгибаясь, стал пятиться, через несколько секунд ступил в темноту и исчез, а Сима продолжал ругаться и посылать вслед старичку нелицеприятные слова:

– И помни, что ты давно не профессор!! – громко говорил Сима в пространство ночи.– Кхе… кхе… кхе… Я тебя разжаловал. Ты господин – «никто», понимаешь? «Ни-кто» и звать тебя ни-как. – И человечек, затрясся в неудержимом хохоте, затем дверь с тем же противным визгом захлопнулась и вместе с её закрытием в вагончик, облизнувшись и громко чмокнув губами, впрыгнула грязно-жёлтая световая жаба.

....................

– Вот мразь, – проговорил профессор, втискиваясь в тесную дощатую хибарку, приютившуюся в дальнем углу территории свалки о двух ржавых кроватях, стоящих одна на другой и маленьким оконцем, в стене, в которое был вставлен осколок зеленоватого стекла.

В этой хибарке Вениамин Павлович Позолотин живёт вместе с таким же бедолагой как и он – художником Крокычем. Оба они приживалы городской мусорной свалки. Семён Ваганович Крокыч в отличии от профессора высок, красив, статен, с вьющейся шевелюрой чёрных как смоль мягких волос, которые всегда спадают вниз и красиво обрамляют его тонкое с необыкновенно живыми глазами лицо. Главным украшением этого, как я уже сказал, «необыкновенно живого лица» является очень изящный чуть-чуть длинноватый с горбинкой по средине аристократический нос. Этот нос показывал, что его обладатель – человек чувственный, эмоциональный, тонкий, а высокий лоб говорил о его недюжинных мыслительных способностях. Внешне он немного походил на писателя Гоголя.

Семён Ваганович всегда очень следит за своей внешностью и хотя, одежда его была с той же свалки, но костюм на нём сидит всегда очень аккуратно, ботинки не стоптаны, он их вовремя подколачивает какой-нибудь резинкой, не давая им окончательно изорваться и по внешнему виду он мало походит на бомжа, а точнее сказать, в его внешнем виде не было даже следов бомжевания. Про него можно даже сказать, что в обстановке, в которой он находится, по сравнению с другими бедолагами задворков сегодняшнего мира, – он эстет. Слово «эстет», отображает не только его манеру говорить, следить за своим внешним видом, но относится и к образу его мыслей, которые всегда проявляются в разговоре с профессором самым изысканным и деликатным образом. Поговаривали, что он и не бомж совсем, а имеет в городе квартиру, только отдал её какой-то беженке с горячей точки из ближнего зарубежья с многочисленным семейством, а сам переселился сюда, сколотив себе эту дощатую хибарку без какого -либо комфорта и даже без элементарных жизненных условий и стал рисовать. Возможно всё это и враки, только на него это очень похоже. Именно человек высочайшей культуры и внутренней самоорганизации так и мог поступить. Мир денег, золота и гламура мстил художнику за добровольный уход на задворки от сверкающих прелестей мира, но он не обращал на это внимания. Крокыч всегда был весел и только, когда садился за мольберт, то сосредоточившись, уходил в себя и становился таинственно угрюм, а в часы наивысшего напряжения даже жёлчен. Кровь как бы отливала от его лица, а глаза уходили глубже в синету подбровных дуг. Рисовал же он с упоением, иногда днями просиживая за этюдами. Выберет какую- нибудь заплесневелую кадку из – под рыбы, прикрепит на неё планшет и рисует, рисует, рисует.

Вениамин Павлович, как никто другой, понимал своего друга и нередко буквально приволакивал его с «натуры» и приводил в чувство холодной водой и настойкой валерьянового корня, укоризненно говоря: «Зачем же вы, дружище, паритесь на солнце, да ещё около этой вонючей кадки? Это, право, не полезно ни вам, ни вашей картине. Вы должны жалеть себя, потому как ваше тело – это храмина божия и Создателю совсем неприятно, что вы, созданное им тело, разрушаете… Вы не имеете никакого права разрушать то, чего не создавали. Вы, милейший, вандал.

– Это я вандал!! – возвысил голос Крокыч.

– Так чему вы удивляетесь, дорогой!? Вы хотите сказать, что художники не могут быть вандалами?

– А вот тут вы, уважаемый профессор, не правы и решительно не правы! – начинал, как всегда, оспаривать Вениамина Павловича художник. Глаза его при этом загорались и он тут же начинал объяснять профессору с жаром, что он не маляр, а художник: «Я должен реализовать данный мне Творцом талант и он меня простит за чрезмерное рвение, этим рвением я увеличиваю славу Создателя… Чем же я плох? Разве только плох тем, что не закопал свой талант в мусор, а пытаюсь его умножить?»

– И для этого обязательно нужна тухлая бочка на солнцепёке? – Без тени насмешки и с любовью спрашивает профессор.

– Это только маляр рисует то, что видит, – запальчиво начал объяснять Крокыч, – а я художник и должен при помощи красок передать не только видимое, но и невидимое, например запахи, а не просто нарисовать воздух, хотя и воздух тоже, но обязательно наполнить этот воздух живыми запахами, звуками… Да, да, любезный,… именно живыми запахами и звуками и тогда картина становится иным миром, а её рамка просто преддверием в него. Но и это не всё, дорогой друг. Рисуя, я всегда имею в виду, что воспроизвожу только частичку мира, но через эту частичку я стремлюсь показать весь мир.

– И через рваную галошу на переднем плане вашей картины, с изношенной матерчатой подбойкой, с невыцветшей тканью на отогнутом уголке? – спрашивает совершенно серьёзно профессор.


Надо сказать, что они никогда не высмеивали друг друга и ко всему, казавшемуся простому человеку обыкновенной глупостью, относились весьма серьёзно, потому что знали – за этой «глупостью», стоит, пока неосознанная и ими до конца непонятая реальность. Спорили они иногда подолгу, но всегда, даже в непримиримом споре относились друг к другу весьма уважительно. Вот и теперь они опять выясняют взгляды на мир и искусство.

– Вот именно… вот именно, – заулыбался Семён Ваганович, – а я ведь знал, что вы заметите этот чистенький лоскутик на старой рваной галоше… знал… Добрейший мой человек, а не кажется ли вам, что жизнь в миру сродни этой многотерпеливой обуви? И нет на ней уже ничего, чего бы не коснулись камни, гвозди, зной и грязь и только, уже в выброшенной на свалку и совершенно искалеченной, в ней ещё теплится её оголённый, трепещущий и никому не подвластный дух и новизна, которые и выражаеются через этот удивительно чистенький, можно сказать, первозданный матерчатый уголок подбойки.

– Что-то сударь очень глубоко, для обычного понимания, – мягко проговорил профессор.

– Ни сколько… – взволнованно сказал художник,– это только частичка рисунка, и она, оторванная от картины, требует пояснения, а на большом полотне это будет не только не непонятно, но просто будет резать душу своей бесконечной правдивостью. Торжество пошлости современного мира будет повергнуто!.. Между прочим чрезмерное накопительство и мода это тоже пошлость…

– Да… да… я, кажется, понял идею… вы меня, Ваганыч, простите…

Вдруг художник схватил профессора за руку, прижал её к своей груди, от этого могло показаться, что он сумасшедший. Возможно, и мелькнула бы такая мысль у обывателя, но только не у Вениамина Павловича, потому что и он относился к такому же разряду людей, чья переполненная страданиями душа тоже нередко искала выход в таких же необъяснимых всплесках энергии и торжествах провиденья. Только в такие моменты Позолотина уже поддерживал и этой поддержкой успокаивал и ободрял Семён Ваганович. Это действовало на обоих отрезвляюще. Вот и сейчас художник, почувствовав заботу и понимание, разом пришёл в себя, точнее перешёл из своего глубинного мира духа, в котором только что пребывал, в этот мир и сказал немного укоризненно, обращаясь к профессору:

– Зачем вы пьяному Симе на глаза показываетесь, – покричит… покричит и бросит, а..?

– Так выгонит отсюда и этого крова лишимся, а тут, крыша над головой, какая никакая еда находится, дровишек насобирать можно, печку протопить, когда холодно…

– Он же Фомы Фомича шавка, этот Сима,– поясняет Семён Ваганович, – сам боится, что его хозяин турнёт, вот и служит верой и правдой и неправдой тоже. По сути, он такой же бездомный как и мы, у него кроме этого, казённого вагончика ничего нет.

– Бездомный-то он бездомный, а власть имеет, приближённый, так сказать, к телу, – докончил профессор.

– Сволочь он порядочная, почище своего хозяина, гнида кусучая, – зло сказал Крокыч. Меня он старается не трогать, а вас не боится, потому, как вы позже меня появились на свалке, а я помню то время, когда он сам сапоги Митяю лизал и на вашем месте спал.

– А кто такой Митяй?

– Был тут до Симы, такой же, как и он хмырь, Митяем звали. Он Симе долбанков отвешивал, за непочтение старших. Сима эту систему с обворовыванием бомжей придумал, а не Митяй. Раньше тут так не было. – Что человек на свалке нашёл, то и его, а Сима другие порядки завёл – мзду с каждой найденной бутылки берёт, а не дашь – в шею. А если кто чего утаил, так или оброк наложит, или на неделю от свалки отлучит. Что вам говорить, вы и сами это хорошо знаете… При Митяе было вольготнее, хотя гнида была ещё та. Вспоминать то, как с ним расплачивались неимущие, стыдно. У того были свои тараканы в голове.

– А куда Митяй делся?

– Опился и умер на мусорной куче, а этот на его место, в прихлебатели махнул. Он меня за это не любит и побаивается, что я его подноготную помню. Других, кто его раньше знал, он всех со свалки выкурил, разбрелись кто куда.

– А чего он на меня взъелся? – спросил Позолотин.

– Так он терпеть не может тех, кто грамотнее его. Вы – профессор, а у Симы семь классов школы и восьмой коридор, куда его постоянно выставляли, да срок на зоне в придачу.

– А чего вы ему не скажете?

– Я сам по себе живу, в чужие дела не лезу, вот он меня и терпит.

– Послушай, Крокыч, может Симу поставить на место?

– Не поставишь, – заметил Семён Ваганович. – У них сила. Ты думаешь, он бы так издевался, если бы не директор свалки? Тот всю эту пирамиду выстроил. – Семён Ваганович помолчал и продолжил. – А что, удобно, сам в городе офис имеет, а Сима вроде управляющего здесь. Не будет же Фома Фомич на свалке гниющим смрадом и дымом дышать? Так заедет иногда со своей молоденькой красоткой, – всё в порядке, – и прочь, а та ещё носик пальчиками зажмёт, чтоб дух от свалки в нос не шибал и стёкла у машины поднимет… – что, не так?.. Так, – и он тряхнул шевелюрой. – Сам знаешь, что так, а говоришь.

Колеблющийся свет свечи слабо освещал хибарку с одним столом и стянутым проволокой стулом. На стене, повыше оконца, была сделана большая полка, куда профессор складывал, найденные на свалке, книги. Он всегда ворчал, когда находил то или иное раритетное издание и говорил, что люди сходят с ума, выбрасывая на свалку книги, что им нет цены. Остальное место в хибарке было заставлено планшетами, сделанными из картонных коробок. Это – эскизы Крокыча. Если же отодвинуть на стене почти незаметную картонку, то за ней откроется небольшая ниша. В нише лежат две стопки листов бумаги – это рукопись Вениамина Павловича. Одна стопка – черновой вариант, а другая – беловик.

«Интересно – что же он пишет?» – спросите вы. Поверьте мне на слово, что не может солидный учёный, историк, искусствовед, этнограф просто прозябать на свалке и не вести по мере сил и возможностей никакую научную работу. Эти рукописи в нише – плод размышлений профессора, это самое ценное, что у него есть в этой жизни. Нишу для профессора устроил Крокыч, после того как Сима, застав Позолотина за рукописью, со словами «Это тебе не Рио-де-Жанейро», выхватил листы, порвал их в мелкие клочки и бросил в лицо растерявшегося профессора. Причём здесь Рио-де-Жанейро – никто не знал. Наверное, Сима и сам не объяснит этого изречения, но автору мнится, что Сима представляет город Рио-де-Жанейро неким на земле раем. Только вряд ли он в нём когда-либо был.

Из сказанного же нельзя делать вывод, что Сима совершенное ничтожество и что в его сердце нет ничего святого. Как правило, напившись водки, он садится на пол своего вагончика или на мусорную кучу и, обхватив голову руками и раскачиваясь, начинает протяжно издавать один звук, похожий на плачь. «Ы-ы-ы…».

– Надо сходить, – как всегда говорит в такие моменты профессор, слыша Симин вой.

– Не ходите, – обычно жёстко отвечает Крокыч, – повоет, повоет и бросит; не первый раз.

– Не могу, у человека душа плачет, – как всегда отвечает художнику Вениамин Павлович и направляется к двери, говоря на ходу – не клоп же какой, а человек. Душа его у зла в затворницах пребывает, а её бог создал.

– А по мне он хуже клопа, – парирует Крокыч. – Клопу простительно, он не понимает того, что кровь человеческую пьёт, а этот… И вы тут ещё со своей жалостью… Не понимаю… – и дёргает плечом.

Но Вениамин Павлович всё равно в такие минуты уходит к Симе, садится около него и начинает говорить ни к кому не обращаясь; говорит про культурные слои, про исчезнувшие цивилизации, про Христа и человеческую вечно живую душу. Профессор рассказывает, а Сима, сжав зубы и, раскачиваясь воет. Иногда он бросает выть и, в упор глядя на профессора, бросает: «Не надо про цивилизации, хрен с ними… ты мне лучше про Му-му скажи… За что собачку утопили?.. А?.. Зачем!?.. безвинное существо… сволочи… все сволочи… Это мы звери, а они люди… Ы-ы-ы…

Сима всегда выл, крепко стиснув прокуренные желтоватые зубы, отчего лицо его принимало страдальческое выражение. Кончалось это всегда одним и тем же. Бросив выть, Сима всегда, как после пробуждения, устремляет взгляд на профессора и кричит: «Сволочь… Ненавижу и цивилизации все твои ненавижу и тебя ненавижу. Да что ты!!! Я себя ненавижу-у!», – и начинает бить себя в грудь кулаком, после чего падает, скрежещет зубами и затихает, а профессор уходит к себе, ложится на кровать и тоже, глядя в потолок, начинает вздыхать и вслух рассуждать о несовершенстве земного мира. На это художник реагирует всегда одинаково и без какой-либо иронии.

– Что, убедили мразь сволочью не быть?

– Зря вы так, – выслушав Крокыча, говорит профессор. – Ему больнее чем нам.

– Это отчего же?

– Наши тела, хоть и в яме, но свет Божий видят, звёзды на небе, а его душа во тьме мается, но и она в часы смятения способна к состраданию.

– Кому же интересно она у него сострадает? – с скептическим прищуром спрашивает Крокыч.

– Герасиму… Кому ж ещё? Ему эта история в детстве видно сильно в душу запала. Вот ему он и сострадает… Герасиму и его собачке Му-му. – Уточнил Позолотин. – Если человек хоть кому-то сострадает, значит, он не совсем потерянный, хотя до пропасти один шаг, и может даже висит над ней, судорожно вцепившись в какую-нибудь палку, а он вцепился в этот рассказ про Му-Му и рассказ Тургенева его удерживает.

– Сомневаюсь… глюки, наверно, пьяные…

– Это не глюки, Ваганович, это душа обделённая любовью плачет. Без любви никто на земле не может жить, даже самый отпетый мерзавец. В такие минуты я в Симе человека вижу. Только в такие минуты его душа милосердие принимает, а в другие – это же человеческое милосердие жжёт его как калёным железом, что за это милосердие он и убить может, потому как оно ему ненавистно.

– Почему ж ненавистно? – спрашивает, пытаясь понять друга, художник.

– Изобличает оно человека, его противление мироздателю показывает… В такое время человек становится хуже зверя лютого, весь мир убить готов в ненависти своей…

Такие споры продолжались каждый раз, с одним и тем же концом – оба ложились на свои скрипучие ржавые кровати с повизгивающими растянутыми пружинами, тушили свечу, так как в их хибарке электрического света не было, и долго ворочались, издавая вздохи и непонятное бормотание.


Велик русский человек в кротости своей. Многое вмещает это слово, но многого и не вмещает, потому, как не достаёт ему полноты, чтобы вместить в себя, то принижение своих сил и достоинств, на которое способна только русская душа. Ан, смотришь, другой народец пухнет от высокомерия, стелет под себя газетный лист, чтобы быть хоть на малую толику выше и уже смотрит с презрением, и уже мнит себя чем – то, высоким и недосягаемым. И невдомёк ему в гордой ущербности своей, что не рассмотрел он гору, уткнувшись в неё носом, и не увидел он, сидя на острове, океан с многоэтажными волнами. Как огромен океан, так и необозрима русская душа. Ибо только в чрезмерно великом океане, есть сверхглубокие океанские впадины, в которых укрощается буйство океанских вод, равно, как успокаиваются и врачуются силы души в принижении своём. Ибо, как из океанских впадин затем поднимаются водяные глыбы неимоверной величины и силы – точно так же поднимается и возрастает дух русского человека, заживо закопавшего себя в презрении к своей немощи. И, вот уже радуются о похоронившем себя, нетерпящие его, и пляшут самозванцы на его могиле, и уже положили огромный камень, придавив место, и уже ставят столы, чтобы отпраздновать долгожданное событие. И невдомёк тлетворным, что как, напитавшись соками земли, разверзается закопанное семя и, произрастая, рушит все преграды на своём пути, и никто не может остановить этого движения, так происходит и с русским человеком в восставании его. Вот, уже вздыбился евразийский материк, давая проход великому и незнаемому. Рассеклись молниеподобно степи, раскололись словно ореховая скорлупа вечные горы, разорвались голубые жгуты рек, пресеклись, низвергающиеся со скал, водопады. С испуганным удивлением смотрит всё живое на происходящее, не имея возможности дать должной сему оценки. И произрастает из материка русский дух, и достигает неба, и сторонятся звёзды, чтобы дать проход исполину. И если б жили люди в других галактиках и мирах, то и они не смогли бы не увидеть возрождения русского человека. Звёздный народ, космическая его душа, необъятно его сердце; безмерна, велика страна Россия, в которой он живёт. Радуйтесь, люди, ликуйте, знающие его народы и трепещите, высокомерные.

Глава 2. Незваные гости

Пока Крокыч спал, а Позолотин ворочался на своём соломенном матрасе, пытаясь забыться, в городе, на улице Большая Горная, что тянется от моста через Волгу, до самого Сенного базара, в большом старом доме, крытом красной черепицей, с полуподвальным помещением и слуховым окном на крыше, происходит не менее значительное событие. Да-да. Это событие, может быть, даже важнее эпизода на мусорной свалке и рассказ надо было начинать с него, да зацепила меня профессорская судьба, не удержался. В общем, к Позолотину и Крокычу мы ещё вернёмся, и не раз, так, что ничего страшного не произошло, другие события заслуживают не меньшего внимания.


Вокруг дома на Большой Горной улице сгустились сумерки. А если быть абсолютно точным, то не на самой улице, широкой и длинной, а в закоулке, примыкающем к Большой Горной и граничащем с Глебучевым оврагом. Этот тупичок с одноэтажными домами убирает дворник Никита, который он важно называет двором, потому как столпившиеся здесь домики и образуют этот своеобразный двор, где не только все люди друг друга знают, но и кошки, и собаки тоже. Посреди этого закоулка-тупичка стоит столб, на котором висит и светит, засиженная ночными обитателями, электрическая лампочка. А за абажуром лампочки сразу начинаются сумерки. Только здесь, среди мало-мальски освещённых домов, они не столь густы как на свалке и жёлтые световые пятна на земле от отворяющихся дверей совсем не похожи на грязных световых жаб, а более походят на нечаянно пролитое у дверей топлёное с хрустящей корочкой молоко. Это молоко при закрывании двери быстро слизывается с земли вечерними сумерками, похожими на серого пушистого котёнка. И не успеет дверь закрыться, как шмыгнёт непоседа в последнюю секунду за порог и, изумляясь его прыти, удивлённо промурлыкает коваными петлями дощатая дверь.

Закоулок, как закоулок, тупичок, как тупичок. На первый взгляд, ничего необычного. «Не-е-е, – скажет с улыбкой знатока читатель, имеющий какое -либо отношение к этому месту. – Не та-а-к… – Потому как он лично наблюдал за таинственными явлениями, происходящими в этом месте, и не во всём закоулке, а в небольшом дворике старого одноэтажного дома, крытого красной черепицей, стоящего рядом с Глебучевым оврагом и огороженного подгнившим дощатым забором.

Ну как, например, объяснить тот факт, что во дворе этого дома отродясь не бывало никакой живности, а соседи нередко слышат как за дощатым забором нет-нет да и прокукарекает петушок, заблеет овечка или раздастся топоток конских копыт? Но и это пустяки. А как вы смотрите на то, что вдруг ни с того, ни с сего открывается калитка, а во дворе никого нет, никто не выходит… и во дворе пусто? Люди-то не слепые. Дверь вот так открытой постоит, постоит, да и захлопнется сама собой и щеколда щёлкнет. Или как вы отнесётесь к тому, что из чердачного окна на головы добропорядочных граждан вдруг проливается сонм звуков, похожих на средневековое сражение? Сейчас, правда, в век всевозможных музыкальных устройств это не сложно сделать, но ведь и задолго до появления компьютеров, когда на весь закоулок имелся только один патефон с единственной ржавой иглой и ободранной пластинкой, происходило то же самое. Столкнувшись с такими явлениями, даже закоренелый атеист, возьмёт да и перекрестится на голубой купол церкви и, робостно, с оглядкой, пойдёт своей дорогой… Загадочный дом. Странный дом. Непонятный…

А может быть в нём живут привидения, которые нет-нет да и заявляют о себе подобным образом? Если вы так подумали, то будете не единственными в своём мнении. К такому же мнению склоняется большинство жителей близлежащих домов, но так ли это на самом деле? – никто из них не знает. В лучшем случае соберутся соседи, сядут на скамеечку, подумают, поскребут затылки, повздыхают, порассказывают всякие страшилки на сон грядущий и разойдутся, вот и всё. А привидения, сами знаете, от лукавого, тут и рассуждать, и догадки строить нечего.

Возьмите, например, такой случай. И не какой-то там закомуристый, что мозги от его анализа закрутятся, а самый, что ни на есть рядовой. Зашёл как-то во двор один человек, среднего возраста и на вид никакой не бомж; возможно, ему взгрустнулось, а может быть и ещё какая напасть с человеком приключилась, что ему выпить захотелось чего покрепче. И деньги у человека были. Взял он бутылку водки и сел под сливой в тенёчке. Сидит этот человек в тенёчке и совершенно ничего худого никому не делает, просто сидит и сидит. Перед ним бутылочка уже наполовину опорожнённая и сам он не то чтобы пьян, а можно к нему применить слово «навеселе». Так вот сидит этот человек этак тихохонько, а когда решил ещё из бутылочки отпить, да к губам её поднёс и даже один глоток сделал, тут всё и началось. Мужичок после глотка вдруг стал подозрительно осматриваться, вроде как непонятно ему что-то? на бутылку глядит обалдело. А что на неё смотреть, когда она около ног его как стояла, так и стоит. Мужичок этот дворника зовёт. Подошёл дворник с метлой в клеёнчатом фартуке, с редкой бородой. Спрашивает, дескать, что надобно? А тот ему тоже так деликатно, мол, не обессудь, не мог бы ты попробовать, что в бутылке? Дворник попробовал, «вода» говорит. После этих слов мужичок стал ещё больше озираться, да и как даст со двора дёру, только его и видели.

Аналогичные факты можно приводить и ещё, только от простого их перечисления толку не будет, одна развлекаловка, а вдумчивый читатель обязательно автору попеняет, дескать, байки мы и сами горазды рассказывать, а ты нам суть копни, да на всеобщее обозрение, да так, чтоб ни тени сомнения ни у кого не осталось…

Тут я забегать вперёд не буду, потому, как тоже столкнулся с этой проблемой, а точнее – непонятностью и по опыту знаю, что во всяком деле нужно время для размышлений, вот так.

....................


В сторонке от покрытого черепицей дома, ютятся крытые ржавым железом или рваным от времени рубероидом покосившиеся, подгнившие и почерневшие от времени дощатые сараи. Их среди навалившейся темноты почти не видно. В этом месте, где двор заканчивался обрывистым спуском в Глебучев овраг, неожиданно появились двое. Щуплые силуэты выдают подростков. Они крадучись подходят к дощатому сараю, и, так же крадучись, обходят его кругом. Говорят вполголоса. Длинный и тонкий пощупал замок, толкнул плечом дощатую дверь. Дверь не поддалась.

– Тут, Пегас, не выйдет, – заметил маленький и кругленький, переходя на полушёпот. – Давай посмотрим на крепость стены, может быть доску какую оторвать удастся. – Они юркнули за сарай и вскоре с тыльной стороны раздался скрежет отдираемой доски. После того как доска была оторвана и звук от вылезавших гвоздей угас, и никто из жильцов тупичка по существу происхождения этого звука не встревожился. Маленький пролез в сарай, а длинный остался поджидать его снаружи. Немного погодя длинный просунул голову в прогал между досками и сказал тому, кто внутри:

– Осторожно ходи… не свали чего… – и немного погодя. – Так есть там чего-нибудь или нет? – Ты, Муха, по стенам смотри, может чего под крышей подоткнуто? Антиквариат бывает на видном месте лежит. Может самовар или часы столетние; мобильником подсвечивай.

– Сам знаю, – раздалось из темноты, – ты бы, Пега, помолчал, а то неровен час споткнусь, не видно ничего… Какие-то большущие ящики стоят. Много ящиков.

– Чего в них?

– Не знаю, хрень какая-то. То ли песок, то ли цемент, и всё разного цвета? Вот в этом – жёлтое что-то насыпано. Может быть золотой песок? Хозяин дома мог на золотых приисках работать?

– Дурак ты, Муха, поэтому и в школе еле телепаешься.

– Меня по болезни на осень оставили, пропустил много, а ты, отличник, молчал бы. Сам в следующий раз полезешь, – огрызнулся Муха.

– Мне нельзя, – парировал длинный. – Я мозговой центр.

– Вот и думай, что это в ящиках лежит, раз мозговой центр? Я тебе из разных ящиков по камешку прихвачу. Тут ещё какая-то машинка, типа кофемолки стоит, с ручкой и большое сито. Может быть, здесь старинный подпольный цех по промывке золота находился?

– Машинка тяжёлая? – спросил тот, кто был снаружи и кого назвал маленький «Пегасом».

– Не-е-е, вдвоём донесём.

– Тогда вытаскивай.

Они с трудом протиснули, так называемую, кофемолку в отверстие. И только Муха хотел прихватить и сито, как вверху что-то зашуршало и прямо на спину Мухе свалилось нечто, больно ударив между лопаток. Это нечто с шипением прокатилось по Мухиной спине, а в углу в это время кто-то зашевелился, затем мальчишка почувствовал, как этот из угла протопал прямо к Мухе, вцепился ему в штанину и зарычал.

– А-а – а!!! – закричал испуганным голосом Муха и, бросив сито, пулей вылетел из сарая, чуть не сбив с ног своего подельника. Муха не помнит как добежал до оврага, скатился под откос и только там его догнал Пегас с кофемолкой.

– Ты чё, драпанул? – спросил Пегас тяжело дыша, усаживаясь рядом с товарищем и обирая со штанин репьи.

– Чё-чё, в следущий раз сам полезешь… вот чё!– нервно и зло проговорил Муха.

– Ладно, – примирительно сказал Пегас, – бывает. Со мной тоже такое поначалу было.

– И с тобой было!? – удивился Муха.

– Ещё как было!.. пока не обвыкся. Во всяком деле привычка нужна. А больше всего – голова на плечах. Без головы, даже в такой гнилой сарай, как этот, лезть нельзя.

– Раз ты такой умный, то, что в тех ящиках лежит? – обиженно сказал Муха. – Они во!.. какие большие, – и он показал величину ящиков, разведя руки в стороны.

– Вот и опять твоя неучь наружу лезет, – усмехнулся Пегас, – это не ящики, а лари. В этих ларях в старину хранили зерно и муку.

– Так, там же не зерно, я чё… совсем по-твоему дурак?

– Не кипятись. Посмотреть надо и подумать – сказал Пегас. – Хорошо бы на чердак дома прогуляться. Чердаки старинных домов – кладезь антикваров. Только сейчас нельзя. Жилой он, видишь, одно окно светится, – и Пегас кивнул в сторону дома.

– Вижу, – и Муха посмотрел туда же. – А почему одно только окно светится и тускло так?

– Раз задаёшь вопросы, значит, начинаешь соображать, это обнадёживает, – ответил Пегас. И, помолчав, сказал: – Просто, Муха, живёт в этом доме какая-нибудь старушенция – божий одуванчик, пенсия небольшая, вот и экономит на электричестве. А в свой сарай уже лет десять не ходила. Замок ржавый, его с ходу даже ключом не откроешь. Нет у неё, Муха, сил в сарай ходить.

– Всё ты, Пега, подмечаешь…

– Голова дана не для того, чтобы волосы носить, – поучительно сказал тот в ответ. – Пошли отсюда.

– А как же сито?

– Вставай давай… сито. После того как мы тут нашумели, соваться нельзя.

На этом разговор в овраге закончился. Дружаны поднялись, отряхнулись и направились по едва заметным в ночи ориентирам по склону в сторону моста через Глебучев овраг, что располагался ниже, ближе к реке.

– А как ты, Пега, додумался до такого, чтобы антикварным бизнесом заниматься? – спросил Муха, когда они, сделав небольшой крюк, вышли на дорогу и пошли уже по тротуару.

– А просто, – и вдруг спросил: – Ты зачем в школу ходишь?

– Не знаю, – откровенно сказал Муха.

– А я знаю. Я думаю, что если б мать тебя из дома не выгоняла, то ты б и в школу не ходил, так?

– Без слов,– утвердительно кивнул Муха.

– А я хожу в школу, чтоб знания получить, а потом этими знаниями пользоваться, – спокойно и уверенно сказал Пегас. – Вот ты споткнулся о машинку. Для тебя это хлам, а если б ты историю учил и немного интересовался прошлым нашего края, то знал бы, что такими мельничками зерно мололи лет сто назад. А сейчас, стало быть, это уже антиквариат. Вот так. Эту мельничку мы на базаре сбудем, денежкой обзаведёмся. А чтобы мельничку сбыть, надо для неё легенду придумать.

– Какую легенду?

– Легенда, Муха, это правдоподобная история, ну как в фильмах про разведчиков. Только легенда должна быть яркой, насыщенной, типа, например, что эта мельничка самому Григорию Распутину принадлежала или что-то в этом роде.

– Это Гришке что ли? – с ухмылкой спросил Муха. – Слышал про такого, по телеку квакали. Кадр ещё тот. В журнале статейку читал…

– А ты не всё читай, что под руку попадается… – перебил дружана Пегас.

– Так написано же!? – возмутился тот.

– В одной напишут так, а в другой – прямо наоборот. Сейчас это так принято.

– А я тут причём? – Муха опешил.

– А ты притом, что собственными мозгами должен шевелить. Я сказал для примера, а ты «хи-хи», да «ха-ха». И потом, в нашем деле неважно какой он человек, главное, известный, по-современному сказать – раскрученный. С биографией любая вещь ценнее… – Пегас немного помолчал и нравоучительно продолжил. – Книги для чего нужны? Чтобы читать и от чтения пользу иметь. Понял? Читать надо больше, если хочешь человеком стать. Вот я все труды Саратовских краеведов проштудировал и Валеева, он по церквам специалист и Максимова и других. Я, брат, хочу культурологом стать. Если с умом, тут можно хорошие деньги иметь. Ты что-нибудь о доценте Забродине знаешь?

– Не-а… – отрицательно мотнул головой Муха.

– Ну и дурак. Эдуард Аркадьевич известный человек, доцент, кандидат наук. Он как раз по этим штучкам-дрючкам большой специалист. Культуролог. Если б к нему в ученики попасть, вот было бы здорово… Вон видишь вдали, на набережной высотка окнами светится?.. его хата.

– А ты откуда знаешь?

– Вещь ему одну носил на оценку. Он сам оценил, сам же и купил, а потом я её в каталогах видел.

– Он что, обманул тебя? – поинтересовался Муха.

– Не то слово. Так тысяч на пять долларов. Но я на него не в обиде. Обижаются только дураки, а умные на этом учатся.

– И чему ж ты научился? – недоверчиво спросил Муха.

– Уму-разуму… С Забродиных надо брать пример… и учебников не гнушаться.

– Так он по свалкам и старым сараям не шастает, – возразил Муха.

– У меня идёт период первоначального накопления знаний и опыта, это вроде производственной практики, понял, вот так-то, дурка вяленая? – Со значением в голосе сказал Пегас.

– Чего, накопление… капитала или пыли в штанах? – усмехнулся Муха.

– Знаний, говорю… А знания всегда легко конвертировать в монету. Знания, они никакой девальвации не подвластны. Ты даже над этим, поди, не задумывался?


– На троллейбусе поедем или на газели? – спросил Муха, когда они, миновав мост, вышли к старой церкви с покосившейся колокольней, где была конечная остановка разных маршрутов общественного транспорта.

– Ну, его, этот троллейбус, – сказал Пегас, – трястись в рогатом… долго. Давай в газель.

Они забрались в газель № 36 и плюхнулись на заднее сиденье, там как раз было два свободных места.

– Успели, – сказал Пегас, усаживаясь поудобнее.

– Куда с мешком-то, – заворчала сидевшая напротив полная тётка, явно недовольная соседями и особенно их не совсем чистым мешком из под сахара.

– Сиди и закрой коробочку, – огрызнулся Муха, протаскивая мешок с мельницей между ног пассажиров.

– А ты чего хамишь… «закрой коробочку…»,– передразнила Муху соседка, – я тебе закрою…, шкет несчастный.

– Это я шкет?… Я!.. Я!..– пошёл в атаку Муха. Он не на шутку разозлился. – Пегас, эта дурында меня шкетом назвала!! Ты слышал?!

– Это я дурында!? – захлебнулась слюной соседка. – Граждане! – обратилась обиженная дама к пассажирам, – меня прилюдно оскорбили, прошу быть свидетелями… вот этот смогляк с мешком.

– Совсем распустились,– поддержал женщину усатый пенсионер с палочкой с переднего сиденья.

– Выставить его… пусть пешком идёт раз в опчественном транспорте себя вести не умеет, – вступилась за оскарблённую пасажирку дама в шляпке.

– Кого это выставить!? – вступился за Муху Пегас. – Да он с мешком места меньше занимает чем вы; вон на одном сиденье не умещаетесь, лучше заплатите водителю за второе место, раз два сиденья под себя подмяли.

– Да они над нами издеваются, – взвизгнула та, которую назвали «Дурындой» и вцепилась в Мухин мешок.

– Муха было потянул мешок к себе, но разъярённая женщина вырвала мешок из рук Мухи и передала его даме в шляпке, а та передала дальше. В результате чего мешок благополучно, но не очень деликатным образом очутился за дверью на асфальте. Ругаясь и отвешивая нелицеприятные эпитеты в адрес дурынды, дамы в шляпке и усатого пенсионера, Пегас с Мухой пошли к выходу. Их места тотчас заняли другие пассажиры и газель уехала.

–Вот дурында… Вот дурында… – злился Муха,– взваливая мешок на плечо и направляясь к троллейбусу.

– Сам хорош, – буркнул Пегас, – нечего было задираться…

– Так она сама в бочку полезла…

– Сама… не сама… Теперь вот трясись в рогатом, – зло сказал Пегас, а затем добавил. – Среди людей живёшь, в психологии надо разбираться… С тётками ругаться вздумал… с ними даже милиция лишний раз не связывается.

Усатый пенсионер всё же успел на прощание сунуть Мухе палочкой в бок, от чего ребро немного саднило. Они благополучно зашли в троллейбус №4, сели на заднее сиденье, поставили мешок между ног, чтоб никому не бросался в глаза и стали насчитывать деньги на билет. Ещё две остановки они, разгорячённые случившимся, спорили о деталях произошедшего события в газели. И спорили может быть бы до конечной остановки, если бы не Пегас. Он схватил Муху за руку и, пригнувшись за впереди сидящего пассажира, зашипел: «Кончай базар…».

– Почему я должен молчать, если я заложник вопиющей несправедливости, – сказал Муха и тут же получил кулаком в бок, отчего неожиданно ойкнул, так как Пегас попал в то самое место, куда ткнул палочкой пенсионер.

–Чё разойкался как баба, – прошипел Пегас и указал взглядом в направлении средней двери. Муха посмотрел, куда ему указал Пегас и тут же, втянул голову в плечи и стал втискиваться в сиденье. Через несколько секунд он втиснулся в сиденье так, что его совершенно не стало видно. Около двери на боковом сиденье ехала небезызвестная обоим Мария Васильевна Сорокина, женщина лет сорока, миловидная с грустными большими серыми глазами и совершенно седыми волосами, которые она почему-то никогда не красила, как большинство её сверстниц.

– Откуда тут эта рептилия? – спросил шёпотом Муха.

– Кабы знать? – ответил Пегас. – Да не прячься ты как школьник от двойки, чтоб училка к доске не вызвала.

– А чё? – часто моргая рыжими веками спросил Муха. Рыжая голова его при этом ещё больше покраснела, а яблоки глаз, казалось, втиснулись и углубились в подбровные впадины настолько, что уменьшились почти в два раза.

– Внимание лишнее привлекаешь, – буркнул Пегас. – Закрой коробочку.

Ехали молча, каждый думал о своём. За окнами проплыл кожзавод, затем самолёт на пьедестале, сверкнул большими витринными стёклами магазин «Сказка» – они подьезжали к четвёртому жилучастку и женщина, – которую они оба знали как капитана милиции Сорокину и инспектора по несовершеннолетним, встала и направилась к выходу.

– В отделение собирается идти, – прокомментировал Муха.

– Совсем не обязательно, она живёт тут рядом. Я знаю, – ответил Пегас.

– Может быть за нами следила? –

– Так, Муха, не следят… случайность… Если б следила, то ты бы её не заметил.

– Нам ведь тоже выходить пора.

– Сиди, не привлекай внимание, проедем до «Радуги».

– Чё…, – удивился Муха, – на целую остановку дальше ехать?.. а потом назад топать? Да ещё с грузом…

– Так пойди, встань рядом с инспекторшей с мешком, да ещё поздоровайся, – съехидничал Пегас. – А она, по-твоему, не обратит внимание ни на поздний час, ни на твой мешок? нашёл дуру со стажем.

– Кстати свет в её кабинете всё ещё горит, – заметил Муха, глядя в окно на дом, где размещалось отделение милиции.

– Значит, пойдёт в отделение, раз свет горит, – предположил Пегас.

– А чего свет горит? Не знаешь?..

– Я откуда знаю… – проговорил Пегас.– Может быть новый сотрудник появился… рвение проявляет, под собой землю роет, чтоб звёздочку заработать… – не подозревая того, что угодил своим предположением в яблочко.

И друзья, поругивая инспекторшу, проехали лишнюю, но довольно длинную остановку, вышли на остановке «Радуга» и потопали обратно на четвёртый жилучасток.

Глава 3. Фома Фомич

Над свалкой поздний вечер, почти что ночь. В стороне, над лесом, в небе, бело-серым туманом висят отсветы от городских уличных фонарей. Сам город внизу, под горой, его не видно. Здесь, у Саратова, ночью всегда так. – Поднимутся над домами и улицами снопы блёклых лучей, остановятся в подоблачной дали и висят над городом, словно привязанные за ниточку детские шары, мерно плавая и колыхаясь в ночной свежести. Они – то соединяются в одну светлую мглу, то рассасываются по всему небу, делая его на время, обманчиво, более утренним и вдруг разом, всколыхнувшись, будто испугавшись своей смелости, сбегаются стайками на прежнее место, переталкиваясь и перешёптываясь.

А здесь, над свалкой, иное небо и иная ночь. И, сдаётся мне, что забрался на это небо ученик, да и пролил в нерадивости своей из непроливайки чернила, да ещё, ради озорства, наставил там и тут паучьих клякс по всему тёмному необъятному небосводу, да и спрятался за старой бочкой, чтобы посмотреть, а как отреагируют на его художества люди.


На улице заурчала машина. В малюсенькое оконце было видно как Сима выскочил из вагончика и, высоко задирая ноги, побежал на звук мотора, стал отворять широкие, обшитые ржавыми, кровельными железными листами ворота.

– Лёгок на помине, – сказал Крокыч, кивнув на окно. – Фома Фомич, собственной персоной.

– Что?.. Тараканов в такое время?.. – удивился Позолотин.

На территорию свалки, высвечивая фарами мусорные кучи вполз чёрный ««шевроле»» и остановился около столба с фонарём. Сима поспешно закрыл ворота, подбежал к въехавшей на территорию свалки машине и подобострастно раскланялся, хотя из ««шевроле»» никто ещё не вышел. Издали казалось, что он раскланивается перед этим чёрным лимузином с поблёскивающими, полированными боками-дверками, и что этот лимузин и есть сосредоточие власти и силы на этом маленьком, отгороженном от остального мира, отрезке земли, и что всё живое тут обязано этому чванливому господину из металла, никеля, краски и лака. Вот он, подсвечивая глазами-фарами, выжидательно осматривает свои владения, чуть подрагивая от работающего мотора. Тонированное лобовое стёкло выглядывает выпуклыми тёмными очками, впереди которых величественно, точно в роговой оправе выступает с горбинкой нос-капот, а чуть ниже вытянулись одутловатые губы бампера со скошенной бородой подмоторья.

Он не спешит. Он знает себе цену. Он хозяин.

За тонированными стёклами автомобиля не видно ни одного человека. Казалось, что никакой свет не может проникнуть внутрь этого существа и даже яркие лучи солнца меркнут и тускнеют прикасаясь к нему. А точнее, эти лучи, их свет и теплота с неудержимой прожорливостью поглощаются чёрным телом этого монстра, чем и поддерживается его жизнь и благополучие. Этот монстр на дорогах России не один, но этот, кажется, выше и чернее других. Благодаря чему, способен принимать более них благодатную теплоту лучей. Эго чернота является главным и самым совершенным его собственным эволюционным приобретением, потому, как только абсолютно чёрный цвет может впитать абсолютно большое количество тёплых лучей. И чем чернее и больше монстр, тем холоднее становится вокруг, ибо лучи, предназначенные для всего живого, притягиваются и поедаются им одним. При свете дня и при свете луны и звёзд всё живое шарахается от него в сторону, дабы не быть к нему притянутым, чтобы это существо не высосало из них оставшиеся теплотворные силы.

Приоткрылась, похожая на крыло ворона, дверка. Из ««шевроле»» выкатился маленький кругленький человечек, а за ним вылезла длинноногая девица, с синими волосами и сморщила носик:

– Опять эта свалка, куда ты меня привёз, милый, – проговорила она гуттаперчевым голоском. – Я же тебе сказала, что о твоей свалке слышать не хочу, – и она капризно топнула ножкой.

«Барби, кукла Барби»– подумает всяк, кто увидит эту картину и, в общем, не будет далёк от истины, однако отвлекаться не стоит.

– Терпи, ладушка, – проговорил толстячок, – это не свалка, а золотоносный рудник. Надо это понимать, дорогая. Подожди в машине, милая, а я пока дам некоторые указания Симе.

И если сказать о девице больше ничего нельзя, даже если б и очень захотелось, кроме как раз того одного слова, которое мы уже произнесли, то толстячок заслуживает гораздо большего внимания, и красок, в этом случае, жалеть не стоит. Здесь главное подобрать точное сравнение, чтоб не возникало при чтении никакого двоемыслия.

Вот-вот… Вы уже догадались… Правильно. Только облицовка на господинчике, в виду одетого светлого костюма, иная, а так я бы даже и не различил господинчика и его машину, а, вернее, попросту бы спутал: кто в кого влез, и кто из кого вылез? А, в общем, это не так уж и важно.

– Слушаю вас, Фома Фомич, – проговорил Сима, вырастая перед Фомой Фомичём.

Лиц, приехавших на свалку, было из хибарки не рассмотреть, но по поведению Симы было ясно, что прибыло высокое начальство, а для него самым высоким начальством был, конечно, директор и больше никто.

Фома Фомич отвёл Симу в сторону и что-то ему сказал. Тот в ответ закивал головой. Фома Фомич было направился к машине, затем остановился и спросил: (к тому, что сейчас говорит директор Симе надо обязательно прислушаться).

– А этот, как его,… – Фома Фомич поводил круглой головой из стороны в сторону, будто галстук теснил ему шею, – ну… этот… профессор с художником здесь ещё?

– Да, хозяин, а что, согнать? – и Сима подобострастно немного наклонился вперёд, говоря этим движением, что он весь само внимание.

– Нет, нет, не стоит этого делать, – махнул пухленькой ладошкой директор, – возможно, они нам скоро понадобятся. – Помолчал немного и задумчиво добавил, – есть некоторые задумки… Ты тут с ними полегче…

– Как скажете, – сказал услужливо Сима. Образовалась длительная пауза. Заговорил директор:

– На большие дела, Сима, переходим. Ой, на большие!! Ты что-нибудь про «Изумруд» слышал?

– А как же, грамотные, на чём и повязали, – самодовольно проговорил Сима и пропел:

Кольца и браслеты…

– Довольно, всё не то, – остановил его Фома Фомич поморщившись, – ты мне это брось. Сколько около меня, а всё из тебя старый дух прёт, как со старой свалки. Закопают её бульдозерами, скрейперами земли плодородной навозят, цветы посадят или ещё что, а она, милая, всё равно фонит, как радиоактивная… Если не слышал – это хорошо. Это даже очень хорошо… Изумруды… камешки… – процедил он. – Всё правильно…

Фома Фомич относился к тому, сейчас довольно распространённому типу людей, которые в удобное для них историческое время сумели благодаря не отягощённости своего «Я» моралью, добиться высокого положения, а, стало быть, и материального благосостояния. Эти два понятия в России существует как бы неслиянно и нераздельно. И, конечно, выбившись, как говорят в народе – «из грязи – в князи», наш герой иногда очень хочется прихвастнуть особым талантом и эта, можно сказать, единственная слабость, которая не то, что ему мешает, а может даже иногда и осложнить его жизнь, хотя из всех сложностей он всегда выходил целым и невредимым. Зачем он сказал Симе об «Изумруде»? Кто его за язык тянул? – Вот то-то и оно… Этого он и сам сейчас не объяснит, секретная инфрмация, а поди ж ты… взял и сказал… А сказал потому, что слаб человек и хочется этому человеку, в собственной слабости прихвастнуть, чтобы ещё более повысить свою значительность.

– А, что…, Фома Фомич!? – спросил Сима, – что-то намечается?

– Скоро всё сам узнаешь, – смотря поверх Симиной головы, проговорил директор, – Сказал бы тебе по дружбе, только раньше времени не говорят, плохая примета. Скоро думаю и ты себе «Жигули» заведёшь. Тебе, для начала семёрки хватит. Потом, думаю, отсюда съедешь; ты мне в городе будешь нужен. – Фома Фомич помолчал и раздумчиво добавил. – Большое, Сима, я строительство затеваю. Уже и участок со старым домом присмотрел. Коттедж строить буду. Вид – закачаешься, пол-Саратова видно, мост, пляж и вдалеке город Энгельс виднеется.

– Ух, ты! Здорово… – восхитился Сима, предвкушая, что он скоро переберётся в город и будет ни больше ни меньше как смотрителем на стройплощадке, то есть будет там глазами и ушами Фомы Фомича.

– Через месяц, другой… начнём…, – вглядываясь в ночные блики, над тусклыми фонарями на столбах, – проговорил мечтательно Фома Фомич.

– Да я хоть сейчас… – Сима почесал за ухом и, на лице его проявилась премного довольная улыбка.

– Сейчас нельзя. Я бы и рад. Пока старуха дуба не даст, что в этом доме живёт, нельзя, слово дал, а уж как отойдёт, тогда и начнём.

– А мы ей поможем, – хохотнул Сима. Фома Фомич нахмурился.

– Ты мне эти свои разудалые замашки брось. Нам спешить не надо. За домом дворник следит, я его уговорил.

– Нанял по-нашему? – уточнил Сима.

– Не нанял, а уговорил, говорят тебе… Таких людей не наймёшь, они из другого теста сделаны. – Затем философски сказал: – Сколько их знаю и всё никак эту породу понять не могу… Иногда думаю: «Небожители они, что ли в человеческом обличье? Вроде как за мной, Фомой Фомичом, посланы на землю приглядывать»… загадка, – и директор пожал плечами.

– Разгадаем, – сказал Сима. – Небожители будут там жить, где им и положено – на небе, а мы здесь на земле, всё по науке…

– А вот этого не надо. – Заметил Фома Фомич провидчески, – Пусть он своё дело делает, а мы своё. Каждый на своём месте, так и сгодится. Понял?.. По – нашему он конечно лох, но хозяйство ведёт исправно… – Помолчал. – Всё схвачено, Сима, всё… – опять помолчал, немного, добавил. – А, ты потихоньку присматривай на своё место человека. Ты знаешь какого? Хваткого, в первую очередь, и чтоб умел язык за зубами держать… Может быть этого, как его, Кор… кор…

– Крокыча? – подсказал Сима.

– Да, да, Крокыча…

– Не-э-э…, – отрицательно покачал головой Сима, – интеллигент… душекопатель… Такие всё дело завалят…

– Тогда присмотрись…

– Я присмотрюсь, Фома Фомич… Обязательно присмотрюсь.. Как же не присмотреться…

– Во-во… присмотрись, Симушка, присмотрись. А уж о тебе я позабочусь.

– Да что вы, Фома Фомич, разве я это заслужил, мне даже и неловко как-то слушать это, – с довольной улыбкой на лице, проговорил Сима…

– А ты слушай, Сима, слушай и на ус мотай. Своего, знаю, не упустишь, да всё это мелочи…

– Понял… всё будет сделано… – взял под козырёк Сима.

– Не фиглярствуй… не люблю, – поморщился Фома Фомич, – хотя преданность твою ценю.

– Как скажете… – уже обычным тоном сказал Сима.

– А может быть тебя директором свалки сделать? А-а-а… – рассуждающее проговорил Фома Фомич и посмотрел на Симу испытующим взглядом. – Я тебе, Сима, тут домик поставлю со всеми удобствами, смекаешь?

– А, что такое, Фома Фомич, я и так не в обиде, мне и вагончик гож, – не зная как реагировать на сказанное, проговорил Сима, но директор на эти его слова никак не отреагировал, он продолжал думать и говорить о своём.

– Намечается, Сима, ох… намечается… Так что, наверное, скоро свалку передам полностью в твои руки. Холдинг образуется. Меня хотят поставить директором холдинга, а уж тут ты полным хозяином будешь, человек проверенный… Стройка тоже под твоим оком будет, потому и о колёсах говорю. Везде надо будет успевать, а надёжных людей не густо, измельчали людишки, ох, измельчали…, а большинство, так из-за жадности погорели, да в междуусобицах себя погубили, дурачьё. Свобода, она многим боком вышла. Тебе повезло – ты в это время на казённых харчах «отъедался», а был бы на свободе, то и сгорел бы как мотылёк в костре.

– А что такое холдинг? – спросил Сима.

– Ну это, когда много свалок объединены, это и есть холдинг, – и директор сел в машину.

– Желаю удачи, Фома Фомич, – проговорил Сима.

И вдруг в это время где-то не очень далеко, но и не близко раздался, похожий на рокот прибоя, звук.

– Что это? – спросил, немного встревожившись, директор.

– Не обращайте внимания, Фома Фомич, – стараясь придать голосу безразличный тон, проговорил Сима, – какой только нечисти вокруг свалок не крутится.

– Что-то аж не по себе, заутробное что-то, до кишок пробирает. Я тебе завтра ружьё привезу, – сказал директор и заторопился.

– Фомушка! Я боюсь, вези ты меня поскорее из этого места с его свистами, рыками, гоготаниями…– раздался из машины голос синеволосой девицы.

– Гоготаний нет, – поправил Сима, – вы, Зинаида Михайловна, зря беспокоитесь, – обратился он к синеволосой.

– Нет, так будут, – нервно произнесла синеволосая.

Хлопнула дверка. «Шевроле»», глубоко, чисто по человечески вздохнул и, переваливаясь на неровностях с колеса на колесо, выкатился со двора свалки. Сима не спеша стал закрывать ворота. Сердце его колотилось от радости. Одна мысль не давала ему покоя – «зачем хозяину понадобился этот старый сморчок – профессор и художник? На всякий случай надо ввести некоторую корректировочку в отношения» – подумал он и заспешил в вагончик.

...................

– Укатил, – сказал Крокыч, выглядывая в окошко, с верхней кровати.

– Голова болит, – простонал профессор, – здорово он меня долбанул. Семён Ваганович!… За что? Ведь я же профессор, в Сорбонне лекции читал, моё имя во всём мире известно, а со мной обращаются хуже, чем с шелудивым псом…

– Потому и обращаются, что ваша учёность отражает их безграмотность и человеческую ущербность… Потерпи, Вениамин Павлович, бог даст, всё образуется.

– Чего же у вас не образовывается? Что, разве бог не видит, что вы талантливый художник, и вам не резон здесь быть.

– И опять не правы, Вениамин Павлович. Бог, он всё видит, только он не на мои картины смотрит и не на ваше профессорское звание, а на душу.

– И чем же, например, не нравится ему ваша, Ваганыч, душа? – спросил Позолотин.

– Гордая она очень, моя душа, – вздохнул Крокыч. – Гордыню здесь свою усмиряю, она меня и на свалку привела. Гордость, Вениамин Павлович, – порок. С гордостной душой ничего путного не напишешь ни ручкой, ни кистью… Вот я на свалке, на дне жизни и цивилизации, а в голове крутится, что я великий художник, а это неправильно. Смирения в душе нет, оттого и крутится. Я это и до свалки чувствовал и понимал, что если не переборю в себе гордостное состояние ума, то ничего и из моего таланта не получится, потому что гордым бог противится… Вы, например, думаете, хоть чуть-чуть, о том, что вы великий учёный?

– Такое как-то в голову не приходило… – смутился Позолотин. – Да и какой я великий, прости господи…

– Вот видите, а у меня не так – у вас в голову это не приходит, а у меня из головы не выходит. Хотя, скажу вам, что отступать от меня стали эти мысли, но всё ещё докучают раз от разу.

– Получается, что и я,… раз я на свалке, то и у меня… так же… – начал было говорить Вениамин Павлович.

– Этого я не знаю, – перебил профессора Крокыч, – тут уж вы сами со своей душой разбирайтесь, а я со своей. Может быть, вы здесь для снискания венца. Ведь те, кто незаслуженно мучаются, и не гордецы без награды не бывают… Ладно, спите…

Приживалы довольно долго лежали не разговаривая, но сон ни к кому не шёл.

– Не спится, Крокыч. Рад бы уснуть,– проговорил Позолотин. – В голову всё институт лезет, студенты, моя кафедра. Как глаза закрою и видения начинаются: то экзамены, то зачёты.

– А что вам институт-то не помог, а?– спросил художник.

– Институт он ведь тоже коллектив, – проговорил тихо профессор, – в коллективе разные люди. Так завёлся у нас один, сейчас уже доцент, по фамилии Забродин. Я его в люди вытащил, аспирантом у меня был, защитил диссертацию… – Вениамин Павлович глубоко вздохнул. – Гнилой человек оказался. Особо знаниями не блистал, а вот по части интриг, да продвижения по служебной лестнице мастер большой оказался. После того, как со мной беда случилась, он этим и воспользовался. Потом моё место занял… Я ведь по его милости и бомжем стал, ни жилья, ни прописки, а значит и «никто». Приютила меня на время ассистентка, так он на неё косо стал смотреть, я сам и ушёл от неё, чтоб человека от неприятностей избавить. А куда я могу уйти? Тут и подвернулся мне Фома Фомич. Сначала к себе взял, обещал прописать, потом сослался на ремонт и отвёз меня временно на свалку, поселил в вагончике. Ну а потом и вовсе обо мне забыл. Точнее, не забыл, а как увидит меня здесь… – профессор помолчал, – сначала здоровался, спрашивал о житье, даже первое время привозил кое-чего из еды, одежды. Потом перестал не только здороваться, а и замечать. Пройдёт и даже в мою сторону не посмотрит. Я уж думал, что он меня совсем со свалки прогонит, чтоб бельмом на глазах не был… Потом Сима… Меня из вагончика выгнал, а вы приютили и даже кровать свою уступили, а говорите: гордый… гордый. Какой вы гордый. Душекопательством занимаетесь, наговариваете на себя.

– Бросьте, не поминайте… не люблю, – бросил Крокыч.

– Ладно, не сердитесь, это я так, к слову… Я так понимаю, Ваганыч, что всё это не было случайностью. Мой аналитический ум связывает это всё в одну схему. Тогда не связывал, не до этого было, а теперь связывает.

– В какую же? – поинтересовался Крокыч.

– Думаю, Забродин каким-то образом знает Фому Фомича, вот и попросил того проявить заботу, а заодно и отправить меня подальше с глаз долой и из института, и из города, больно уж он быстро мне тогда подвернулся…

– Может быть и так…, – ответил художник.– Может быть и так… Только постарайтесь не думать больше о кафедре, а усните… Гоните от себя эти мысли.

– Не могу я от них освободиться, Семён Ваганович. Их на свалку не выбросишь, они не стул сломанный.

– Всё, Позолотин,… спите, – твёрдо сказал Крокыч. – Дискуссия закончена и я спать буду, – и он дунул на горящую свечу. Хибарка погрузилась в темноту. И вдруг в эту минуту в отдалении повторился тот самый тяжёлый заутробный звериный рык. Это был тот самый звук, которого так напугалась Барби и к которому сейчас прислушивались обитатели хибарки.

– Что это? – спросил Крокыч, – первый раз слышу… Ни на что не похоже в наших местах. Ладно бы дело было в Саванне, там для европейцев экзотики хоть отбавляй.

– Я тоже, признаться, не слышал таких звериных воплей, – проговорил Вениамин Павлович.

– Как, как вы это назвали? – переспросил художник. – Вопли, говорите?..

– Так и рыком не назовёшь, – отозвался Позолотин. – Точнее – это рык, переходящий в вопль. Только рык интересный: не угрожающий и не милосердствующий, более предупреждающий что ли? или предсказательный какой-то; звук не в полную силу идёт, на полутоне…. Слышите?

– Слышу… – отозвался Семён Ваганович, – правда, вы меня этим полутоном нисколько не успокоили, если от полутона мурашки по телу поскакали, то, что будет, если оно полный тон возьмёт, соображаю, что наша хибарка останется без крыши.

– А вы что же, думаете, что живёте в этом мире одни? – спросил профессор. – Человек видит и слышит только совсем незначительную часть звуков издаваемых обитателями планеты и в определённом диапазоне волн.

– Вы хотите сказать, что этот пришелец существует и что это не наши с вами слуховые галлюцинации от, например, здешних запахов!?

– Я этого, как учёный не утверждаю, только всегда держите в голове, что нас кто-то слышит, видит, хотя мы и заперты на крючок, и даже читает наши мысли, оставаясь совершенно для нас невидимым. Привыкните к этому… Вот учёные сейчас считают, что человеческий геном мельчайшая структура в деле управления человеческим существом и передачи наследственности. Вздор. Хотя является и правдой сегодняшнего дня. Завтра найдут ещё более мелкую частицу, которая способна вместить и управлять всеми на сегодня известными генами, вот и получается всё вздор. Такое уже ни раз повторялось, то молекулы открыли, то атомы…

– Я, Вениамин Павлович, часто размышляю над тем, как диковинно наш мир устроен и не перестаю этому удивляться. А это ведь и раньше всё было.

– Что всё? Всё – это в общем, или как?

– Вы вот этнограф, объясните мне, пожалуйста. Эти мифы, заговоры, народные приметы, сны – вы этому верите, или это творчество народа?

– Вы, Семён Ваганович, задали такой вопрос, что на него вот так сразу не ответить. Много здесь чего и напридумано, но дыма без огня не бывает. Вот сейчас рык звериный услышали, а ведь природы его мы не знаем. Вот вам и цивилизация, и в космос летаем, а что рядом не видим, а если видим, то не разумеем. А рык, это не горбатая ворона, хотя одно от другого, мне кажется, недалеко стоит.

– Что за горбатая ворона? Вы что-то о ней никогда не говорили.

– Поверье среди людей есть – если кто горбатую ворону встретит, то быть всякого рода неприятностям.

– Она что, действительно горбатая?

– Не знаю. Мистика, она ведь тоже не на пустом месте появилась. А проще сказать – есть бог и есть дьявол. Каждый на человека влияет по-своему.

– Вы о вороне не досказали… – напомнил Крокыч.

– Я её никогда не видел… Не берите в голову. Живите проще.

Потом Позолотин стал говорить о древних манускриптах, а затем снова перешёл к молекулам и атомам.

– Вы согласны, Семён Ваганович? – спросил профессор, закончив длинный монолог о древних цивилизациях. – Вы слышите меня, а…, Семён Ваганович? – спросил профессор громче. Но Крокыч не ответил, он спал.

Луна медленно стала покидать хибарку, уходя за кусты разросшегося шиповника и, то ли тень от кустов, то ли ещё что, только нечто неизвестное большое, лохматой громадой прошло мимо засыпающей хибарки. Нечто сунуло в маленькое окошечко клыкастую морду, как бы удостоверяясь, что в помещении всё спокойно, и оставив в колеях от колёс самосвалов большие когтистые следы, удалилось. Кто это был, осталось тайной. Только опытный охотник, разглядев глубокие вдавленины от страшных когтей в колее, растопырив пальцы и смерив величину отпечатка лапы невиданного существа, только бы покачал головой и обязательно свернул с ранее намеченного пути.

Глава 4. Стажёр

Мария Васильевна, как и предполагал Пегас, шла в отделение, где её ждал молоденький младший лейтенант Юра Митин, которого недавно прислали в отделение на стажировку. Митин, после окончания педагогического института, пошёл по приглашению работать в милицию, где и был определён заниматься с малолетними нарушителями общественно порядка, а короче – хулиганами.

– Ты чего всё здесь? – спросила Сорокина Юру, – не ожидая увидеть своего подопечного в это время на рабочем месте.

– Заинтересовался одним делом, – ответил, смущённо Юра. – Читаю дело и думаю: «Ну, живите как люди, что вас всё на подвиги тянет? То кого-то побьют, то оскорбят…»

– Это ты о ком?

– Какой-то Мухаев.

– Он не какой-то, – поправила младшего лейтенанта Сорокина.

– Не понял? – и Митин с недоумением посмотрел на Марию Васильевну.

– Мухаев по кличке «Муха», он не какой-то,– твёрдо повторила Сорокина. – Это Санчо Панса самого Лёни Пегасова, по кличке «Пегас». Вот так-то. Кстати, легки на помине. С ними я сейчас ехала в одном троллейбусе.

– Откуда это они? – недоумённо спросил Юра и посмотрел на часы.

– Понятно, Юра, что не с танцплощадки, а вот откуда они и куда? это было бы знать очень интересно. Кстати, проехали одну лишнюю остановку, чтоб со мной не встречаться.

– Откуда вы знаете? – удивился Юра.

– Поработаешь, младшой, с моё, и ты знать будешь, – улыбнулась Мария Васильевна. При этом, глядя на Юру, её грустные глаза несколько повеселели. – Кстати, Юра, меня никто не спрашивал в моё отсутствие?

– Майор Городец заходила.

– Муза Карповна? – удивлённо спросила Сорокина, – чего же молчишь?

– Я думал…

– Не надо думать, милейший, надо исполнять, а, исполняя надо думать, – отчеканила капитан, – я же говорила, что обо всём докладывать мне и о таких приходах тоже…

– Она ничего не сказала? – ответил смущённо Юра и пожал плечами.

– Она своим появлением уже всё сказала, – заметила Сорокина. – Во-первых, она начальник следственного отдела, во-вторых, она не тот человек, кто просто так ходит по кабинетам и, в-третьих – если зашла сама, то дело не только важное, но и весьма деликатное и Мария Васильевна, взяв телефонную трубку, набрала номер.

С того конца телефонного провода ответили и Сорокина спросила:

– Муза Карповна, мне зайти?

– Я вас жду, уважаемая Мария Васильевна… – донеслось из трубки. Сорокина, положив телефонную трубку, встала из-за стола.

– Вот видишь…, она меня ждёт… так-то, учись стажёр, – и добавила, – то, что сказано словами – любой поймёт, а твоя задача научиться понимать то, что не сказано, но подумано, это в нашей работе ой как важно, – и она вышла из кабинета. Юра, после её ухода, подошёл к окну. В открытую фрамугу свежо тянул летний вечерний ветерок, неся с собой травной запах лугов Кумысной поляны, густо перемешанный с запахом недавно уложенного асфальта. Вся эта незамысловатая сдобь подавалась под ленивую перебранку автомобильных клаксонов и пугливые вскрики редких трамвайных звонков. Город спешил довершить незаконченные дневные дела, чтобы через два часа, широко зевнув открытыми дверями последних трамваев и троллейбусов, начать готовиться ко сну. Юра улыбнулся вечернему городу и подумал: «А всё-таки хорошо». Что хорошо? И почему хорошо? он не сказал, да это и неважно. Хорошо всё: и то, что он закончил вуз и получил диплом, и то, что провёл свой первый рабочий день и что стоит вот так перед окном свободный и счастливый и много чего ещё может вместить это слово. Хорошо – оно ведь всегда хорошо.

....................

На обратном пути Пегасу и Мухе пришлось идти мимо здания милиции. Только шли они по другой стороне улицы, просто Лёне надо было на минутку заскочить к приятелю, что жил на четвёртом жил-участке, в доме, где расположен магазин «Сказка».

– Вон Сорока сидит, – проговорил, – вглядываясь в окно на втором этаже, Муха, а рядом ещё кто-то мельтешит. Гляди…. К окну подошёл, в нашу сторону смотрит. Сорока встала и куда-то слиняла, а этот стоит. – Ну, смотри… смотри… глаза выпадут,– проговорил Муха и показал Митину язык. Это был он. Только Юра этого не видел. Просто он стоял и смотрел на проходящих по тротуару людей, думал об их судьбах и, конечно, видел, остановившихся на другой стороне улицы, двух подростков нисколько не предполагая, что именно с ними столкнёт его судьба в самое ближайшее время.

Глава 5. Загадочные камешки

Только я собрался описать события в старом доме, а тут бах и Муха с Пегасом во дворе, да ещё потемну, пришлось отложить. Не зря же они пришли на Большую Горную на ночь глядя. Дом-то он не куда не убежит, а ребята наверняка не просто так появились. Так оно и вышло. И для нашего рассказа очень даже кстати; новая информация она не мешает. Оставим пока Юру Митина и Мухаева Вадика в покое, с ними ничего особенного в ближайшее время не произойдёт. Юра пойдёт со службы домой, а Вадик покатается ещё в свете фонарей на велике около пятиэтажки и пойдёт спать. Интересно другое – что сейчас делает Пегасов? А Пегасов сейчас сидит дома за столом и рассматривает, то машинку с выбитыми узорами на корпусе, то разноцветные камешки, что вытащил из сарая Муха. С машинкой ему всё ясно – обыкновенная крупорушка, только с резным рельефом по деревянному корпусу. «Умели раньше люди украшать предметы первой необходимости,– думал Лёня, – вон как любовно всё выведено». Геометрическая вязь строчкой шла от одного угла корпуса до другого и пряталась на другой стороне. Лёня пощупал выемки, погладил рукой, задумался. И тотчас мысли унесли его в далёкое прошлое. В голове возникали то кочевники с шатрами и вьючными верблюдами, то небольшого роста лохматенькие калмыцкие степные лошадки, не боящиеся ни стужи, ни степных волков, добывающие себе еду копытами прямо из-под снега, то вдруг он видит телегу с поднятыми оглоблями, а на телеге мужик в лаптях, товар продаёт. Телегу люди обступили, торгуются. У мужика в телеге товару много всякого резного: ложки, рубели, скалки, донца, но красивее всех мельничка-крупорушка с резным геометрическим узором. Мужик держит на одной ладони крупорушку, а другой крутит узорчатую ручку и приговаривает: «Подходь, православные… Дорого не беру… Дешево не отдаю, потому, как если дёшево, то я и сам у себя куплю!» и широко открыв рот, весело смеётся, показывая щербатые зубы. Люди подходят – одни посмотреть на товар, а другие послушать крикуна.

Представляет себе судьбу крупорушки Леонид, а сам её бок, отполированный пальцами гладит, потом камешки, что Муха вынес из сарая, стал рассматривать. Вот он послюнявил палец, потёр один камешек, потом другой. Растёр между пальцами образовавшуюся кашицу, понюхал, попробовал на язык, улыбнулся и стукнул себя пятернёй по лбу. Это означает, что ему в голову пришла интересная мысль. Он быстро встал, накинул ветровку, направился к двери.

– Куда, на ночь глядя? – спросила его мать.

– Тут рядом… сказал Лёня и уточнил, – в клуб «Спутник».

– Чего это приспичило?

– Проконсультироваться надо.

– Ну-ну… – сказала мать и вздохнула, проводив взглядом сына. Её всегда настораживали его похождения в позднее время. Лёня рос без отца, отец погиб в Афганистане, а мать очень боялась, как бы сын не спутался с какой плохой компанией. Об этом ей не раз говорила и Мария Васильевна: «Следи, следи, не упускай из виду, возраст такой». Вот Варвара и следит, а разве уследишь…


Проконсультироваться Пегасу надо было по этим самым разноцветным камешкам, которые напоминали обыкновенную землю, а точнее глину. Он знал, что в детском клубе по улице Марины Расковой 9 работает Пал Палыч, ведёт кружёк керамики. Сам когда-то к нему бегал. Он-то должен точно знать, что это за камешки? Пегас понимал, что перед ним не простая земля. Стали бы люди землю в ларях хранить? Значит, эта разноцветная масса представляла для хозяев какую-то ценность. Но, какую? Похожи камешки на глину, муслякаются, скользят, только он тогда, занимаясь в кружке, лепил из глины одного цвета, а тут целая цветовая гамма, странно.


Клуб находился неподалёку, Пал Палыч был на месте и Пегас, поздоровавшись, выложил перед ним на стол свои камешки.

Старый, седой педагог молча повертел камешки в руках, проговорил:

– Давненько, Лёня, ты у нас не был,… а способности у тебя к лепке есть, – и он кивнул на рельеф на стене. – Вот видишь, не снимаю, твоя поделка. Оставил в качестве учебного пособия. Это ты делал в пятом классе, а теперь уже поди в седьмом?

– В восьмом, – уточнил Лёня, –

– Ну вот, на годок ошибся.

– Другие интересы появились, – ответил Пегас уклончиво. Ему не нравилось, когда кто-либо напоминал ему о прошлом.

– Ну-ну, ответил старый учитель, рассматривая принесённые камешки.

– На что похоже? – спросил Пегас.

– Это, Леонид, разноцветная глина. – Сказал Пал Палыч. – Такой вокруг Саратова немало.

– А для чего она нужна? – поинтересовался мальчишка.

– Да мало ли для чего, – сказал Пал Палыч, – кто сараи обмазывает, кто печки кладёт…

– А если помалу, но много разных оттенков?– продолжал допытываться Пегас?

– Загадку ты мне загадал, с ходу и не ответить, подождать придёться, я подумаю,.. Ты, Лёня, заглядывай, тут одного слова «глина» – маловато для ответа. Важно – где это найдено, в каком состоянии, что ещё рядом находилось? Вот в старину из глины делали косметику, маски всякие накладывали, сочетания глин подбирали. Возможно и в этом случае, все эти камешки древнему парфюмеру принадлежали? Здесь, я повторяю, на окружающую обстановку ориентироваться надо и от неё отталкиваться.

Пегас смутился. Не в его интересах было рассказывать про подломанный сарай на Большой Горной, про сита, мельничку, которую они с Мухой удачно стырили. Он больше ничего не стал говорить учителю и, попрощавшись, направился к выходу, пообещав, что как только появится дополнительная информация, обязательно известить. Уходя, он вдруг, на пороге остановился и спросил:

– А вы Эдуарда Аркадьевича Забродина, культуролога не знаете случайно?

– Нет, – покачал головой учитель. – Я профессора Вениамина Павловича Позолотина знал, приходилось у него консультироваться, а Забродина нет, не знаю. Он-то тебе зачем?

– В институт буду поступать, меня эта сфера интересует.

Пегас специально сказал Пал Палычу про Забродина и про свои намерения: «Пусть знает, что я не фигнёй занимаюсь, – подумал он, направляясь к выходу,– а то рельефчик на стене… память…, тоже мне, ценность нашёл…»


Выходя из кабинета, Пегас столкнулся с братьями Пчелинцевыми – Костей и Антоном. Они шли в кружок на занятия. С Костей он учился в одном классе, а Антон был года на три младше.

– А-а… пчёлки прилетели, – сказал он немного заносчиво.

В классе Леонид с Костей были тайными соперниками, но никогда даже видом и взглядом этого не показывали. Оба хорошо учились, только с одной разницей – Пегасов всё, как говорится, хватал на лету. При феноменальной памяти, он почти не готовился к занятиям, надеясь, что на четвёрку всё равно ответит, а если не будет в задании непредвиденной заморочки, то и на пять вытянет. Некоторым учителям такой его подход к учёбе не нравился и они его в оценках немного ущемляли, надеясь, что тем самым активизируют ученика. Надо сказать, повод к таким ущемлениям всегда находился: то Лёня не тем способом задачу решит, то не надлежащий вывод сделает и даже обоснует по-своему, заумно. Только Пегасов на такие выпады не отвечал, а только хитро улыбался со своим знаменитым прищуром, да языком поглаживал щёки во рту, вот и вся активизация. Тем самым он как бы говорил: «наживку не заглатываю, господа педагоги, листаем страницы дальше, этот пункт проехали».

Косте же никто оценок не занижал. Он всегда был крепкий середняк. У него была своя беда – в учёбе он относился к разряду тугодумов. Соображал он хорошо, но медленно. На контрольных он, как правило, не успевал записать решение задачи в чистовик. Сидел, пыхтел, уши у него краснели, а рядом стоял учитель со стопкой тетрадей и терпеливо ждал. Ему всегда учитель математики говорил: «Долго, Костя, запрягаешь, долго, быстрее надо, в наше время тугодумство не приветствуется».

Но, не смотря на такую особенность мышления Пчелинцева старшего всегда посылали на различные конкурсы и олимпиады и на этих конкурсах он неизменно занимал третье место, а если чуть-чуть повезёт, то и второе. И, неважно по какому предмету, был бы конкурс. Пошли Костю – будет результат; пошли отличника – может вернуться ни с чем. Если же посылали на конкурс Пегасова, то результат был, как правило, непредсказуем, он или с блеском брал первое место, или оставался ни с чем, запутавшись в собственных задумках и предположениях.

Лёня не был в классе лидером, хотя лидерские качества у него, как говорится, были на лице написаны – умён, дерзок, немного высокомерен. Классная руководительница Анна Ивановна Кулакова говорила про него на педсовете, что Лёня умело и как бы непринуждённо от всего дистанцируется. Он вроде бы в классе и вне класса, он вроде бы делает со всеми стенную газету и даже подаёт интересные мысли, но в самый последний момент отходит в сторону, уступая место другим, которые будут потом кричать, что газету сделали они и только они. Если же в классе замечали, что в структуре газеты воплощена идея Пегасова, то многие откровенно удивлялись – «А он-то тут при чём?».

Лёня одевался всегда щеголевато, но неброско; очень следил за своим внешним видом: обувь его всегда была вычищена, рубашка тщательно выглажена, пиджак сидел безукоризненно, хотя все вещи были достаточно дешевые.

Костя никогда не был в классе лидером и этих качеств ни от кого не унаследовал. Он был по натуре капун, аналитик, с его мнением считались и стремящиеся к лидерству, для утверждения своего положения в коллективе, не прочь были заручиться Костиной поддержкой, выкрикивая на классных собраниях, что Костя по тому или иному спорному вопросу тоже «за».

– Ты чего, Леонид, к нам? Снова лепить захотелось? – спросил Костя, ероша пятернёй копну тёмных густых волос и строго смотря на сверстника. Пегасов был гораздо выше Кости и потому последнему приходилось смотреть на него немного снизу вверх.

– Это ты, Костян, лепи, у нас дела поважнее, – ответил Лёня и, сдвинув Антону фуржку на глаза, ушёл.

– Пал Палыч, – обратился к педагогу Костя, – чего ему было надо? – и Костя кивнул вслед Пегасову. – Вряд ли он собрался снова лепить?

– Не знаю, Костя, не знаю,… вот камешки глиняные разноцветные принёс, сказал, что нашёл, но явно чего-то не договаривает. Консультация ему была нужна по этим камешкам.

– А вы что?

– Чего я?.. Сказал, что одних камешков мало, чтобы объяснить их принадлежность к какой-то деятельности. Сказал, что возможно в старину из этих глин делали на саратовщине косметику. Вот и всё… Скрытный он какой-то, не договаривает… Ушёл, а у меня двойственное ощущение от его прихода осталось. С одной стороны парень с головой, а с другой – мутный какой-то…

– Он, Пал Палыч, и в школе такой же, скрытный. За ним Муха, то есть Мухаев Вадик таскается. Вадик у него как оруженосец, – пояснил Костя.

– Не думаю, что бы Леонид боролся с ветряными мельницами, – заметил Пал Палыч серьёзно, – не тот человек, донкихотство – не его стезя.

– Нет, он с ними не борется. Он их ищет, чтобы подороже продать, – засмеялся Костя. – В классе говорят, что частенько его видят на свалках, в домах, что идут под снос, да на базаре, около нумизматов трётся, хотя по учёбе, ничего не скажешь – почти отличник.

– Что сделали дома? – перевёл разговор Пал Палыч на другую тему. И мальчики с жаром стали рассказывать учителю о том, как ездили на дачу, ходили в лес и нашли там коричневую глину. Просто пошли за водой в овражек, а там глины целый карьер и экскаватор работает, – и они подали Пал Палычу перемятый кусок тёмно-коричневой глины.

Пал Палыч повертел глину в руках, смял, растёр кусочек между пальцами и сказал:

– А не на повороте ли на Александровку этот экскаватор работает?

– Точно, там, – переглянулись братья. А как вы узнали?

– А мне глина сказала, – улыбнулся Пал Палыч.

– Вот это да, – протянул Антон, – мне она чего-то ничего не сказала?..

– А ты её и не спрашивал, – заметил Пал Палыч. – Вот походишь на занятия подольше и она тебе будет говорить.

Антон посмотрел на Пал Палыча недоверчиво, соображая – шутит он или нет, а Костя стоял и улыбался. Он-то знал, что это опытные руки мастера, сказали учителю о местонахождении глины, Пал Палыч все окрестные овраги излазил и знает где и какая глина находится.

Антон, как мы уже сказали, был года на три младше брата, белолицый и русоголовый, с голубыми ясными глазами, он верил всему, что говорил Пал Палыч, потому что учитель был у него непререкаемый авторитет.

– А вы, Пал Палыч, чего делаете? – спросил Антоша и кивнул на кусок серо-белой глины на столе учителя.

– Знаете, ребята, – учитель заговорил доверительно, – было это очень давно. Я был такой же мальчишка как и Антоша. Делали в Саратове и по деревням вокруг мастера глиняную игрушку. Игрушка уникальная и по красоте и изяществу не уступит даже Дымковской. Исчезла эта игрушка, прервалась традиция. Вот я и решил эту игрушку, а заодно и традицию восстановить. И очень надеюсь на вас. Если вы – молодёжь, меня в этом деле не поддержите, то все мои усилия тщетны. Тогда эта работа только на музей, а я рассчитываю на большее. Вон, Ярославцы, восстанавливают свою игрушку, а мы что, хуже. Хочу, чтобы снова в городе продавалась местная традиционная глиняная игрушка. Жаль только, что игрушка не сохранилась, разве только в памяти. Но это ничего, люди по памяти дворцы воссоздают.

– Храм Христа Спасителя в Москве восстановили, – вставил Костя, он любил историю и следил за новинками.

– Молодец, – похвалил педагог. – Храм восстановили, а мы должны игрушку восстановить. Игрушка – тоже храм, только храм особенный без входа и алтаря. На земле игрушка самое великое изобретение человека.

– А космические корабли!? – удивился Антон.

– Игрушка для человечества позначимее космического корабля будет, – сказал Пал Палыч.

– Ух, ты! – удивился Костя, – так и важнее?

– Важнее, важнее, – подтвердил педагог. – Игрушка хоть глиняная, хоть деревянная, любая, сотни поколений людей воспитала и всегда только доброму учила. Доброта, воплощённая в этом изделии, и есть её главная составляющая, её вечная молодость.

– Сложно это Пал Палыч восстанавливать? – спросил тихо Костя, – представить сложно, а восстановить, думаю, ещё сложнее…

– Сложно, но можно. – Утвердительно сказал Пал Палыч. – Сам игрушку помню, и люди рассказывают. Люди – они многое знают, их надо только уметь разговорить, особенно стариков, кому за семьдесят… Когда я был такой как Антон, наша семья жила в деревне, мы с отцом в Саратов ездили и в один дом заезжали, там игрушечница жила, доводились по отцу родственницей. Я, разумеется, за давностью лет почти ничего не помню, но кое-чего в памяти сохранилось.

– А что сохранилось? – спросил с любопытством Антон. Он любил всякие загадочные истории и сейчас, открыв рот, уставился на Пал Палыча, надеясь услышать от него нечто такое, от чего захватывает дух. Очень впечатлительная натура.

– Маленький я был, ребята; куда заезжали? к кому заходили? – убей, не помню. Запомнилась крыша красной черепицей крытая, голубки из дерева, выпиленные по карнизу дома. Больно уж они мне приглянулись. Ребёнок ведь что запоминает? – Всё броское, необычное. Вот я и запомнил этих голубков по карнизу… – и он пожал плечами, – вот так… Может быть, и ещё чего вспомню.

– Это и всё?? – Удивился Костя.

– А что бы вы хотели?

– А вы, Пал Палыч, в дом разве не заходили? – спросил Антон.

– Меня пить водили, пить захотел.

– И что же? – допытывался Антон.

– Да ничего, попил из ковшика, да назад пошёл. Ах, да, ещё сейчас припомнилось – у дверей встал как вкопанный, в жизни такой красоты не видал… В углу, ближе к двери, печь стоит. Печь, не печь, сказка какая-то, вся изразцами глазурованными покрытая. В Эрмитаже был, у царей и то такой красоты не видел.

– Может быть, чего запомнили из деталей? изразцы какие? Творило или труба, возможно, особенные? – допытывался Костя.

– Много там было чего накручено, разве всё упомнишь, а вот на центральном изразце печи, по центру был зверь вылеплен и так был интересно сделан, что когда печь нагреется, то у зверя во рту всё начинает светиться, вроде как пламенеть, а глаза тоже огненные становятся и как бы гудение появляется. Я пока стоял, да любовался хозяйка кричит дочурке: «Алёнка! закрывай трубу, зверь злиться начал!». Когда домой возвращались, отца спросил об этой печке. Он рассказал мне, что особо даровитые печники такие вот подсветки устраивали в изразцах, чтоб издали было видно, что печь нагрелась. А если гудение идёт, это значит тяга хорошая. Если же другой зверь просыпается и глаза открывает, то это очень даже опасно, значит тяга плохая. Таким образом, эти два зверя работу печи контролируют.

Пал Палыч замолчал, потом встрепенулся и спросил: – как я понимаю, вы лепить пришли?… О старинной игрушке поговорим потом, я вам образцы покажу, а пока за недоделанные работы принимайтесь. Потому, что недоделать – это самое плохое дело в творчестве, потом может и аппетит к работе пропасть. – И ребята начали вынимать из шкафа свои поделки.

«Поделки – несомненно интересное дело, – размышляли они,– но и рассказ Пал Палыча из головы нейдёт, про изразцовые печи, звериные головы, здорово. Только это всё было так давно. Пал Палычу шестьдесят, а он был как Антон, даже меньше, вот и считай. Нет, прошло всё интересное в жизни мимо них, ничего не успели, даже Пал Палыч опоздал родиться. Но ведь всё равно, что-то, а происходит, не может не происходить, просто они мало чего знают».

Глава 6. Таинственные жители

Правильно рассуждают братья Пчелинцевы. Происходили, происходят и будут происходить в городе разные события, потому как жизнь не прекращается, а раз жизнь не прекращается, значит, и события тоже будут происходить. Как же им не быть, вот и сейчас в это самое время, на дворе вечер, время позднее, братья Пчелинцевы, налепившись в «Спутнике», домой пришли, спать ложатся. У них на двоих одна кровать, деревянная двухярусная, отец ради экономии площади соорудил. Костя спит на верху, а Антон в низу; Пегас, позёвывая, на четвёртом этаже за столом сидит, рассматривает камешки; Вадик Мухаев спит; Пал Палыч дома дочитывает газету; Юра Митин никак уснуть не может, ворочается с боку на бок и лезут ему в голову разные мысли и больше о том, как он проработал первый день в милиции? Хорошие мысли, только и спать тоже надо. А в это самое время на Большой Горной улице, в большом старом доме под черепичной крышей с голубками по карнизу, с большой изразцовой печью в углу, которые сохранились только в очень старых домах, на большой дубовой кровати лежит старая женщина. И прав был Пегас в том, что у неё была маленькая пенсия, и ей приходилось экономить на электричестве. Только экономить ей осталось совсем недолго. Сегодня ночью она умрёт, а точнее – незаметно уснёт вечным сном с тихой улыбкой на губах, а завтра дворник Никита отвезёт её в Елшанку на кладбище и по доброте душевной сунет могильщикам пару сотен, чтоб похоронили по – человечески, а не абы как. В общем, он отдаст могильщикам не все свои деньги. Сотенка у него в заначке останется. На неё он и помянет новоприставившуюся Елену Никаноровну или мамушку.

Почему мамушку? И одна ли она живёт? Не торопитесь, ещё узнаете. Всему своё время.

Сейчас в просторной мамушкиной комнате никого не видно и не слышно. Мерно тикают ходики на стене. Серебристая гирька на цепочке опускается всё ниже и ниже. Когда она опустится до конца и, вздрогнув, стукнется о пол, тогда и не станет Елены Никаноровны. А вот когда её не станет, то и перестанут светится рот и глаза изразцового зверя на стенке печи, а это значит, что угли прогорели и печь будет постепенно остывать, как и их хозяйка. У другого же зверя глаза даже и не откроются, потому что трубу в печи никто не закроет. А подтапливает даже летом печь хозяйка потому, что всё время мёрзнет, мало тепла осталось в её теле.

Скажу вам по секрету – Елена Никаноровна знает об этом. О своём смертном часе знают очень редкие люди. Таких людей в народе богоугодными называют. Мамушка знает, что её сегодня не будет и улыбается, глядя на божницу в углу комнаты. И только иногда лёгкая грусть покрывает её лицо, но это не надолго. Ей не страшно умирать. За всю долгую свою жизнь она никому ничего не сделала плохого: не обидела, не укорила, по силе возможности помогала нуждающимся и за всё, что с ней случалось, а было разное на её долгом веку и хорошее, и плохое, – всегда благодарила бога. За хорошее, замечу, кто же откажется поблагодарить, даже у неверующих, и то с языка срывается. За хорошее – это можно. А вот за плохое! Получил ты, например, по контрольной хорошую оценку, как тут не сказать «Слава богу!». А если получил двойку? Тут как-то и язык не поворачивается бога славить. А вот мамушка и за плохое благодарила, потому что знала, раз господь попустил испытания, значит, их надо перетерпеть, а он тебе за твоё терпение воздаст. Она знает, что в невзгодах душа закаляется и терпеливее становится, а в терпении христианском православном – главная сила человека.


Однако, около умирающей никого не видно!? И это обстоятельство наводит на грустные размышления.

Ты, наверное, подумал, что это очень несчастная и очень одинокая женщина? Не-ет, это не так. Старушка хоть и жила одна, но одинокой и тем более несчастной её не назовёшь, да и больной тоже. Она просто занемогла последнюю недельку, вот и всё. И потом, она прожила очень долгую жизнь – ей недавно исполнился 101 год, и до последней недели она всё ходила и хлопотала по дому, журила и наставляла своих многочисленных деток, которые зовут её просто мамушка, с ударением на втором слоге. Единственное, с кем ей было жаль расставаться и о ком она беспокоилась, это о детях. Как-то они будут без неё? Что с ними станется?

Потом, это только на первый взгляд, кажется, что сейчас дома кроме старушки никого нет, а если внимательнее приглядеться, то можно увидеть, что от подушки Елены Никаноровны даже на минутку не отходит молоденькая и очень красивая девушка – это Дуня, – Дуня тонкопряха. А за подушкой разместился, усатый кот – Мурлотик. Елена Никаноровна гладит его за ухом и тот в знак благодарности мурлычит, потому и Мурлотик. Только все обитатели дома настолько маленькие, что их сразу и не заметишь. Самый большой из них – Заступник и тот не больше двадцати сантиметров роста, а уж про Мурлотика или Пустолая и говорить нечего.

Дуня – тонкопряха – девушка скромная, заботливая и очень аккуратная. А не аккуратной она и быть не может, потому как тонкопряха и золотошвейка. Дуня прядёт очень тонкие нити, шьёт красивые платья и расшивает их золотом – очень сложная и кропотливая работа, скажу я вам. И делает она эту работу на загляденье умело, потому и заказов у неё никогда не убавляется.

– Ты бы, Дуняша, пошла, отдохнула, – говорит мамушка ласково. – Уж, какой день, доченька, от меня не отходишь и глаз не смыкаешь. Позови ка мне Васеньку и непременно сейчас, чтоб пришёл с гармошкой, пусть моё сердце порадует, да скажи Катерине, что уж очень хочется перед смертным часом её калачей испробовать и не столько поесть, сколько их запахом насладиться. Пусть напоследок за столом все соберутся, а посреди стола, чтоб калач наш Саратовский жаром дышал, потом уж будете без меня собираться.

– Да, что вы такое говорите мамуша? – немного укоризненно и с азартом сказала тонкопряха, вы у нас ещё сто лет проживёте.

– А ты не сердись, Дуняш. Я ведь знаю, что говорю. Вот ты меня жалеешь, это хорошо, значит сердце у тебя чуткое и отзывчивое. Меня, Дуня, бог пожалеет, а я вот о вашей судьбе думаю, одни вы у меня остались неопределённые, не успела я вам место найти, вы уж простите старую. Только я больше думаю не о вашей неопределившейся судьбе, а о тех детках, кого не успела образовать… Это я о Васеньке говорю. Но и это ничего, бог ему поможет…, руки мои ослабли и не сделали положенного.

– Он у нас и так славный, – зарделась Дуняша.

– Я знаю, что он славный и душа в нём хорошая, только душа не закалённая, неустойчивая, а значит и соблазняющаяся, трудно ему будет…

Дуня хотела ей возразить, но мамушка опередила её. – Нет,… нет…– ты мне ничего сейчас супротивного не говори, а лучше пойди и передай Катерине-калачнице, чего просила.

– Хорошо, мамушка, сейчас же иду к Катерине. Калачик будет самый отменный, ведь лучше нашей Катерины в целом городе никто калача не испечёт,– сказала Дуня и, не скрипнув ни одной половицей, вышла в соседнюю комнату. На место Дуни тут же передвинулся Мурлотик. Он как будто только и дожидался, чтобы занять Дунино место.

– А кто это там у нас на чердак забрался? – спросила кота Елена Никаноровна, вслушиваясь в доносившиеся с чердака стуки.

– Там Свистопляс с Гуделкой учения устраивают, говорят, что их учения приближённые к боевым.

– Приближённые к озорству значит, – добавила Елена Никаноровна.

– Сегодня у них учения ночные, с ограниченной видимостью, – пояснил Мурлотик.

– Озорство да ещё при ограниченной видимости, это что-то уже хулиганством попахивает, – опять, чуть улыбаясь проговорила Елена Никаноровна и добавила. – Шучу я, шучу… Шалунишки они, это пройдёт, только повзрослеть чуть-чуть надо.

– Свистопляс с Гуделкой дружбу водят, – не понимая глубинного смысла сказанного мамушкой, продолжал объяснять Мурлотик, – прямо друзья неразлучные.

– А почему ты его Гуделкой зовёшь? Я его, как он на свет появился, Глиней назвала, – строго сказала старушка.

– Это мы его между свобой Гуделкой зовём, он не обижается… – объяснил кот и, помолчав, спросил: – я их, мамушь, не пойму – Свистопляс всем дедушка, а Глиня мальчишка маленький, а целые сражения разыгрывают и на самом серьёзе спорят… Свистопляс из ума что ли совсем выжил? – свистит да скачет, свистит да скачет, только усы да борода развеваются, а то вдруг улюлюкать начнёт. От этого свиста, да поскока на нашу трубу даже галки не садятся. А про воробьёв и говорить нечего. Уж, какой день хочу воробьятинкой побаловаться, а они наш дом за версту облетают.

– Вы на этих закадычных друзей не обращайте внимание, – сказала улыбаясь Елена Никаноровна и погладила Мурлотика между ушей. – Свистопляс старый. В народе же говорят, «что старый, что малый», а у Глиняши возраст самый игручий, фантазёр он у нас и придумщик.

– Вот-вот. Два сапога – пара. – Проговорил, а больше промурлыкал, кот.

– Галки и вороны не знают, что Свистопляс совершенно безвредное создание, – сказала старушка. Это он только с виду грозный, а внутри – младенец… пусть играют. Игры, Мурлотик, это прообраз взрослой жизни. Кто в детстве научился по-серьёзному играть и в хорошие игры, хотя и понарошку, тот и во взрослой жизни этого правила не нарушит… Если он в играх к добру и правде стремился, то и в жизни с добротой в сердце за правду будет горой стоять. Это, Мура, такое неписаное правило. Вот вы играли в игру «Гуси» и никто из вас волком не хотел быть, и это правильно, потому что волчьи принципы идут против души, стало быть, вам и не хочется быть волком даже понарошку. Дети должны играть в добрые игры.

– Никита говорит, что в магазинах из игрушек много страшилок продают, – заметил Мурлотик, – А наш Никита не врёт. Почему это? – мы неопределённые, а там страшилки, а… ?

– А потому, – ласково молвила Елена Никаноровна, – что люди искушаются всякой неправдой: кто роскошью, кто самовосхвалением, кто присвоением чужого. Неправды на земле много и одна из неправд – это желание людей в своей жизни обойтись без бога, вот и придумывают всяких монстров для своей защиты…, а к богу не обращаются, отсюда и страшилки.

– Понятно, – сокрушенно сказал Мурлотик, – разве я кого защищу такой маленький и не клыкастый.

– Я тебя, Мура, в свет пустила и жизнь дала не для того, чтобы ты клыками сверкал, да когтями воздух сёк, твоя помощь людям не в этом заключается.

– А в чём же? – и Мурлотик с любопытством посмотрел на мамушку.

– Твоя обязанность мир нести в человеческие души… Вся беда людей от того, что в их душе мира нет: друг на друга злятся, завидуют, наушничают, кляузнечают, наговаривают друг на друга чего и не было и всё для того, чтобы возвыситься, денег много иметь, да побольше всякого добра себе накупить, богатыми стать. Богатство же не спасает, а только увеличивает ненависть и злобу, а они этого не понимают.

– Так как же я им мир-то в душу принесу? – продолжал докучать мамушку вопросами Мурлотик.

– А тебе его и не надо никому нести, – улыбнулась мамушка, – потому, что ты и есть тот самый мир и правда божия. Потому как делала я тебя с любовью. Взял тебя человек к себе в дом – правду взял, частичку любви внёс. И при помощи этой любви и правды воцаряется в его душе мир. И этот мир проливается и на взрослых, и на детей в его доме и начинает царить в этом доме благодать.

– Почему же вы нам всем об этом не скажете, а только мне?

– Потому, Мура, что не все из твоих братьев и сестёр это вместить могут, понять. А тебе это говорю, потому что ты создан мной с особыми мыслительными способностями и всё что я сказала – понять можешь, только этим в себе не кичись и не зазнавайся, потому как это в тебе не твоё, а моё, понял? Я это тебе дала, а не ты трудами приобрёл.

Мурлотик в знак понимания сказанного Еленой Никаноровной кивнул головой и спросил:

– Мои способности – от тебя, мамушь, а у тебя от кого?

– Вот видишь, как ты умеешь осмысливать сказанное… молодец, Мура,… радуешь… А мои способности, скажу я тебе, тоже не мои.

– Разве и выше тебя кто-то есть? – удивился котик.

– Обязательно есть. Мне талант бог дал.

– Это кто?

– Это тот, кто меня сотворил и мне жизнь дал.

Мурлотик покрутил шерстяной головой. Видно это плохо укладывалось в его сознании, потому как он считал мамушку началом всех начал, а тут оказывается ещё кто-то есть.

– А насчёт Свистопляса я тебе так скажу, – продолжила Елена Никаноровна. – Ты, котик, запомни, он очень древний наш Свистопляс. Вы его берегите, это можно сказать семейная реликвия. Он старше нашего дома, улицы и даже целого города. Когда города и в помине не было, может быть даже и самой древнего поселения в наших местах – Увека, а Свистопляс уже был.

– Не понимаю, – сказал Мурлотик, – то говорите, что он ребёнок этот Свистопляс, а то уже древний? А, как же вы, мамушка, ему мать, когда его младше? Так не бывает. Он старше, а тебе сын? Это любой первоклассник знает. Дети старше родителей не бывают.

– Бывают, Мура,… бывают, – любовно проговорила мамушка. – Вот и наш Заступник. Он старше всех из вас, и меня старше, но младше Свистопляса.

– В мою голову это не вмещается, – сказал кот и пошевелил ушами, – это что-то очень философское. Я люблю пофилософствовать, но что говоришь – никак не вмещу.

Вместо ответа Елена Никаноровна только улыбнулась, проговорив:

– Дуня обещала Васеньку прислать, а чего-то всё нет…

Не успела она докончить фразы, как дверь, что ведёт в сени, открылась и в комнату ворвалась весёлая музыка, а вместе с звуками задорной музыки в комнату не вошёл, а буквально вкатился такой же маленький, не выше четверти от пола, вихрастый паренёк в до блеска начищенных хромовых сапогах и закружился посреди комнаты, растягивая меха Саратовской гармоники приплясывая и припевая:


С моей милкой сладу нет

Её любит мой сосед,

Я ведь тоже ничего,

Не смотри ты на него.


Пропев частушку, он пустился вприсядку, наигрывая и припевая.


Наша мамушка Елена

Взяла в руки два полена

Один точно для меня,

А другим побьёт тебя…


И он кивнул на Мурлотика. Это, понятно, был тот самый Васёк, разудалый гармонист и частушечник-прибауточник, сочиняющий свои припевки сразу и с ходу.

– Это за что же меня бить, тем более поленом, – запротестовал кот, – и потом наша мамушка совсем и не дерётся, она хорошая, а твоя припевка плохая и он обидчиво отвернулся.

Но гармонист и не стал оправдываться. Он лихо нажал на лады, рванул меха и прошёлся по кругу, выделывая коленца и припевая:


Не суди меня, Мурлотик,

Не суди меня родня,

До веселья я охотник,

Без гармошки же ни дня. У-у-у-х!


Он ещё сильнее растянул меха и вдруг ударил в колокольчики. Ах, как он играл…! Как играл!? Гармоника в его руках трепетала как живая и звуки, вылетая из этого, казалось, живого инструмента, летали по комнате, ища выхода и, наконец, устремились в печную трубу. Тотчас вылетели из неё, встрепенули воздух над крышами и разбудили придремавшего под вишней дворника Никиту. Тот открыл один глаз, потом другой и проговорил ворчливо, но добродушно: «Хорошо играет, бестия». Слово «бестия» – у него в этом случае выступало как одобрительное и даже ласковое. И вообще дворник Никита был очень добрый и чувствительный человек, хотя с виду грубоватый и даже может показаться чёрствым. Он знал всех обитателей старого дома, по-своему заботился о них и они отвечали ему взаимностью.

– Растрогал до слёз, – проговорила, вытирая счастливые слёзы мамушка, умильно глядя на плясуна… – На славу удался. Не всё же грустить. Да он действительно мёртвого поднимет…

А Васятка решил выдавить из гармошки всё, что она может и не может и произвёл такие аккорды с колокольчиковым перебором, отчего казалось, что гармошка уже не выдержит и развалится на части, а гармонист под встряхивание кудрей залихватски вывел:


Мама Лена… мама Лена

Говоришь, что щас помру…

Я Саратовской гармошкой

Даже мёртвых подниму…


После последнего исполненного куплета, раздались аплодисменты. Оказывается, пока Васятка веселил мамушку, в комнату на звуки его разудалой музыки пришли Заступник, Дуняша и Пустолай. Заступник поставил в угол дубину с железными острыми набалдашинами, с которой он никогда не расставался и опёрся о косяк, скрестив руки на своей широкой груди, строго смотрел на Васятку.

Дуня смотрела на артиста влюблёнными глазами, а она действительно была влюблена в Васятку даже и без этой музыки. Пёс, Пустолай, же только одобрительно вилял хвостом и, пытаясь подпеть гармонисту, поскуливал.

Тут прибежали, сшибаясь лбами и подпрыгивая, овечка Смуглянка и козочка Белянка. Эти две неразлучницы и соперницы, до того были увлечены боданием, что по началу не услышали музыки. Они прибежали и замкнули круг. Не было только Свистопляса и Глини. Свистопляс, наверное, ещё не прорвал оборону противника, а Гуделка не проиграл ему победный марш.

Напоминаю, что Гуделка – это не новый персонаж, а тот же самый Глиня. У этого смекалистого, шустрого, неимоверно ловкого, весёлого, удачливого малыша с самого рождения два имени. Гуделка – это по предназначению. Потому как малыш умеет очень красиво гудеть. Надует щёки и гудит, потому и Гуделка. А ещё он умел своим гудением наигрывать победный марш и другую строевую музыку. Музыка у него получалась, когда он зажимал поочерёдно то одни, то другие отверстия на животе, расположенные в два ряда, будто пуговицы на его комбинезончике. За мение наигрывать военную строевую музыку и ценил его Свистопляс. Сойдутся они с ним на чердаке под крышей и такие баталии разыгрывают, да с имитацией барабанного боя и ударами сабель и копий, просто ужас. И не один ужас, а два. Один ужас означает – Ах, как интересно! А второй ужас означает – ой, как страшно! Эти-то звуки иногда и слышат около мамушкиного дома прохожие.

Но и это не всё. Это, можно сказать, даже не самое главное. Главное состоит в том, что Гуделка и Свистопляс – большие борцы за справедливость, правду и за здоровый образ жизни. Только борются они с несправедливостью по-своему, по свистоплясовски – очень серьёзно и очень наивно, потому все их начинания, кроме улыбки ничего не вызывают и их акции похожи на самую обыкновенную шалость. Хотя Свистопляс с Гуделкой так не считают. Они даже создали тайную организацию и назвали её «Лига борьбы за справедливость и порядок», сокращённо ЛБСП. Что это за такая тайная организация, которую создали друзья-товарищи я сказал только потому, чтобы вы сами, даже случайно, не задали им самим этого вопроса, потому как непременно наступите на их больную мозоль. Если чего-то не поняли, то спросите меня, рассказчика, а не инициаторов этого ноу-хау. Если же ненароком спросите их, то они вам такого наговорят, разумеется, перебивая друг друга, то, во-первых – будет ничего непонятно – это раз, и совсем будет ничего непонятно – это два. Я уж лучше вам сам как понял, так и объясню.

Гуделка и Свистопляс очень много спорили, когда встал вопрос о названии организации. Как они её только не называли, пытаясь вместить в название всё многообразие задач. Называли они её и «Щипцы», и «Стоматолог», и «Крючок». Наконец согласились, что организация должна называться просто, понятно и содержательно, потому и назвали её «ЛБСП». Как видите – коротко и со вкусом. Называя организацию, они имели в виду, что её члены должны подобно гвоздодёру вытаскивать из общества «ржавые гвозди» пьянства, табакокурения, нецензурщины и другие негативные человеческие пристрастия и слабости. Название «ЛБСП» предложил Свистопляс. Гуделка с ним согласился, но, тут же предложил буквенно уточнить направления деятельности, чтобы не было никаких разночтений. А вот тут я остановлюсь поподробнее и покажу обстоятельства этого переговорного процесса в лицах и деталях.

И так, Свистопляс и Гуделка находятся на чердаке дома и обсуждают животрепещущий вопрос:

Гуделка (сидит на старом письменном приборе с синим фломастером в руке, перед ним вырванный листок из ученической тетради). Я предлагаю записать слово «Справедливость», потому как борьба с несправедливостью есть фундамент нашей организации.

Свистопляс (поглаживает усы и бороду). Э-э-э, брат Гуделка. Это будет несправедливо. Не можем же мы ратовать за справедливость, а начинать дело с несправедливости.

Гуделка (недоумённо). Помилуй! В чём же несправедливость?

Свистопляс. А в том, что я тоже хотел предложить это слово, а ты меня опередил, пользуясь тем, что у тебя в руках этот пишущий прутик и ты знаешь азбуку.

Гуделка (нервно). Так и говори своё слово, кто тебе мешает?

Свистопляс. Вот я и называю, а ты записывай,– и произносит:– «Справед-ли-вость».

Гуделка (недоумевая). Так я уже это слово написал?

Свистопляс. А ты ещё раз напиши, тебе что трудно!?

Гуделка (сердито). Это же безграмотно? (Пишет слово ещё раз, нервничает и прорывает фломастером тетрадный лист, бурчит). Как будто от этого справедливости больше станет, если я это слово два раза напишу?

Свистопляс (хитро). Зато будет справедливо.

Гуделка. Принимается. Тогда давай и слово «Разумность» запишем, потому, как мы стоим за разумную достаточность в потреблении.

Свистопляс. Это не обсуждается.

Гуделка. Пишу слово «Сплочённость». Ты как?

Свистопляс. Без сплочённости, мы ничто, в ней наша сила.

Гуделка. Я думаю сюда надо ещё «Сознательность» записать.

Свистопляс. Правильно. Вот я иду сегодня по двору. Его Никита с утра подмёл, а посреди двора уже бутылка из-под пива валяется. Так, где же сознательность? Выходит, мы к каждому человеку должны Никиту с метлой приставлять. Где же мы этих Никит наберём и мётел тоже?

Свистопляс. Читай вслух, что у нас получилось из написаного?

Гуделка (читает): справедливость, справедливость, разумность, сплочённость; сознательность.

Свистопляс (умиляясь написанным). Красиво ка-ак! Может, брат Гуделка, каждому в квартиру повесить, а?.. и заживут люди счастливо.

Гуделка. Послушай! Что же это получается? Назвали организацию «Лига борьбы за справедливость и порядок», то есть ЛБСП, а если мы к абривиатуре ещё буквы добавим от новых слов, то, что же получится? абракадабра какая-то (ЛБСПССРСС), в этом даже мы не разберёмся. Давай прежнее название оставим, без добавлений, ЛБСП и всё, а новые буквы будем в уме держать.

Свистопляс. Так не годится. Пусть будет одно название праздничное, а другое – будничное. Будничное это – ЛБСП, а ЛБСПССРСС пусть будет названием праздничным или будет предназначено только для внутреннего употребления.

Гуделка. Ты не прав…

Я здесь не буду приводить их спор дословно, потому как он весь будет состоять из таких слов как «Ты не прав» и «Нет, это ты не прав». Спорили они спорили, а затем всё же согласились в главном, что основа основ их деятельности – учить людей жить по совести, потому как если жить только по закону, то люди, что без совести, тотчас насочиняют кучу бессовестных законов и им будут следовать и других к этому принуждать. Одним из главных зол они посчитали – роскошь и неразумное потребление, имея твёрдое убеждение в том, что разумная достаточность должна быть главным ориентиром в жизни людей. Правда, они такую философию не сами придумали, а почерпнули из рассуждений дворника Никиты, но это неважно, хорошее надо перенимать. Вот такой вышел с названиями коленкор.

Штаб-квартира, понятно, у друзей была на чердаке. Дымоходная труба служила им доской объявлений. На этой трубе они синим фломастером писали для самих себя разные объявления, которые и читали тоже сами и строго друг за другом следили и проверяли, чтоб каждый обязательно прочитал, что там написано. Встретит, например, Свистопляс Гуделку и спрашивает: «А читал ты, друг-Свистопляс, объявление на трубе?». «А как же,– отвечает Свистопляс, – как прохожу мимо, так как не прочесть, раз написано». «То-то, – одобрительно говорит Гуделка, я тоже почитываю».

Таким образом, вы уже поняли, что чердак для друзей был и штаб-квартирой, и местом размышлений, и полигоном, где они оттачивали боевое искусство, готовясь к сражениям с предполагаемым противником. А ещё у них была тетрадь, спрятанная в старом кирзовом сапоге, в которой они записывали все акции справедливости, которые им удалось совершить. В ней друзья намечали и планы на будущее.

Понятно, как и в каждой приличной организации у них составлен строгий график мероприятий. На печную трубу под крышей они повесили расписание своей деятельности и строго этому расписанию следовали. И только одно разногласие было между её организаторами. Они не знали, какой свою организацию считать: подпольной или подкрышной. Гуделка настаивал на том, что их тайная организация – есть организация подпольная, а Свистопляс был не согласен и считал её подкрышной, так как они находились под самой крышей, а не в подполье. В общем, это мелкие разногласия, они не в счёт, так как во всём остальном друзья были едины и неколебимы.

Почти все обитатели мамушкиного дома подшучивали над ними, кроме Катерины. А, впрочем, вот и она… В комнату входит Катерина с подносом в руках, на котором пышет жаром большой румяный калач. Замечу, что Катерина ростом разве только чуточку повыше Дуни, но дороднее.

– Люблю саратовские калачи, – проговорил, облизываясь, кот, занимая место за столом, повязывая под горло салфетку и вооружаясь вилкой.

Васятка же, увидев, входящую с калачом Катерину, пошёл ей навстречу, наигрывая что-то приветственное и припевая:


Мне жениться захотелось

Ну, ни встать, скажу, ни лечь,

Я жену найду такую

Чтоб калач умела печь…


Дуня, услышав частушку, смутилась. Катерина, была уже женщиной не молодой, но и то, услышав припевку, зарделась и, поставив калач на средину стола и поклонившись в пояс, прижав руку к груди, сказала:

– Прошу, мои дорогие к столу. А ты, прохвост, уже за столом? – нахмурила она брови и строго посмотрела на Мурлотика.

– Я не прохвост, – сказал кот, – я просто сообразительный, а хвост у меня действительно есть, хотя и кроме меня в нашем доме тоже некоторые не лишены этого украшения, который, кстати, придаёт котам элегантность и законченность формы. Правда, Смуглянка? – обратился он к овечке.

– Совершенно верно, – проговорила Смуглянка и добавила, – только это к Белянке не относится, потому что у неё хвостик крохотный и торчком. Эта не хвостик, а насмешка. Хи-хи-хи…

Белянка не могла вынести такой иронии и тут же наставила на Смуглянку свои маленькие рожки. Бац! – раздался хлопок, это овечка Смуглянка и козочка Белянка стукнулись лбами.

– Да вы хоть за столом не бодайтесь, – проговорил Заступник, – нашли место. Выйдите в чисто поле и меряйте силу и ловкость, как все честные и славные воины делают. В нашем богатырском сословии так заведено…

– Да им лишь бы лбы почесать, – заметила, улыбаясь, Дуня. – Они не по правде бодаются, а понарошку, так, мамушь? – обратилась она к Елене Никаноровне.

– Шалунишки они, – проговорила Елена Никаноровна.

– Давайте пододвинем стол к мамушиной кровати, – сказала Катерина, – будет, вроде мы все вместе за столом сидим, как всегда, правда?

– И то верно, – проговорил Заступник и одним движением руки пододвинул стол к кровати мамушки.

– Предупреждать надо, – сердито проговорил Мурлотик, запрыгивая на стол и вместе со столом переезжая на новое место.

– Наклонись ко мне, Дуняш, – сказала Елена Никаноровна, – что спрошу? Дуня наклонилась к старушке и та, взглядом указывая на Васятку, спросила, – любишь его?

– Очень, – сказала девушка и покраснела. – Только он на меня никакого внимания не обращает, ему лишь бы на гармошке играть, да в веселье беззаботном жизнь проводить… Почему так?

– Это, Дуняш, потому, что не успела я из него настоящую игрушку сделать, не рассчитала своих сил. Остался он без обжига. Жизненный обжиг – он каждому требуется, от него мозги на место встают и правильно работать начинают.

– А как же Белянка и Смуглянка необожженные?

– Они были задуманы так. Им обжиг не нужен.

– Что ж, Вася такой и останется ни туда, ни сюда на всю жизнь? – горестно спросила Дуня.

– Ты, Дуняш, не беспокойся, вот его жизнь опалит и будет он голубок самостоятельный, а не вертопрах. Ты жди, Дуня,… всё образуется.

Дуня поклонилась мамушке и отошла в сторону.

Только успели рассесться, как в комнату ввалился Свистопляс с Гуделкой на спине. Свистопляс шёл весело помахивая кудрявым лошадиным хвостом и перестукивая копытами. Он нёс в руках трезубец, а мальчишка держал его щит. Свистопляс улыбался во весь рот и всклоченная борода его, говорила о том, что сражение удалось на славу.

– Так не честно, надо всех звать! – громко проговорил со спины Свистопляса Гуделка.

– А где вы шляетесь, мои дорогие?! – спросила Дуня.

– Всем известно, что мы стережём границы нашего государства…, то есть двора…, то есть дома, – смутившись, проговорил Свистопляс.

– То есть чердака, – вставила Дуня.

– А ты что делал? – спросил Мурлотик Гуделку.

– Как что? – удивился мальчишка. – Так, я же брату Свистоплясу помогал.

– Один ничего не делал, а другой ему помогал, – проговорил Пустолай, – здорово у вас получается.

– Игра это тоже очень большое дело, только если в правильные игры играть, – заметила старушка.

– А какие это, правильные? – спросил Пустолай.

– А такие, – сказала Дуня, – вот ты зачем на воробья на заборе полчаса лаял, а он на тебя ноль внимания? – спросила она Пустолая.

– И что тут неправильного? – удивился пёс, – я отрабатывал технику лая. А воробей – это так, как боксёрская груша, не лаять же мне в пустоту. Потом, этот воробей – Крошкин, мой старый знакомец, попозировал немного. Художникам всегда кто-нибудь позирует.

А ты разве художник?

– Это смотря в чём, если в лае, то – да.

– Ты смотри, чтоб твой Крошкин нашего Федю не склевал, – вечно во дворе отирается, то же мне – позёр, – укоризненно вставила Катерина.

– Вот-вот, – увидев поддержку, накинулась на пса Дуня. – Смотри-ка… художник нашёлся, ты должен охранять вверенную тебе территорию, по запаху врага чуять, – заметила Дуня.

– Воров даже очень хорошо чую, – сказал Пустолай. – Вот недавно нас решили ограбить. Пришли двое подростков, зашли за наш сарай, оторвали доску и залезли. Я сразу учуял и вцепился в штанину маленькому, это он в сарае шастал, а Мурлотик сиганул на него сверху. Спасибо, брат Мурлотик, помог, а то бы мне туго пришлось.

– Это мне бы туго пришлось, если б ты не помог, – парировал Мурлотик.

– Здесь вы молодцы, – сказал Свистопляс, – только это видимый враг, а мы с Гуделкой боремся с врагами скрытными, то есть невидимыми или почти невидимыми.

– Как это? – удивилась Дуня.

– Мы, например, сегодня вели борьбу с вещизмом. У нас так в графике и записано: «Борьба с потребленчеством».

– Это что, с барона Мюнхгаузена пример берёте? – заметил Заступник, – Может быть вы и войну Англии объявите?

– А почему бы и нет, – парировал Гуделка, – Хорошие примеры надо перенимать. Потребительством заражён почти весь мир и Англия в том числе. И если мы объявили войну потребительству, то и Англия в этот список войдёт, если не вошла ещё. Кто не по уму ест, пьёт и одевается, все будут там.

– Как это «не по уму?»– спросил Пустолай.

– Очень просто. – Вот у тебя, брат Пустолай, шуба есть?

– Я без неё просто не могу, – не понимая, куда клонит Гуделка, проговорил Пустолай.

– А ты бы хотел иметь ещё одну такую шубу? – хитро спросил Гуделка.

– Зачем она мне? – недоумённо ответил Пустолай. – Ты чё, шутишь?

– Я не шучу, – заметил Гуделка, – а вот находятся «шутники», которые желают иметь много таких шуб как у тебя и это для одного. Ты подумай об этом на досуге…

– Зачем они нужны, меня, слава богу, одна шуба и греет, и от зноя спасает, и постелью служит, да ей сноса нет, её на всю жизнь хватит, тут и думать нечего.

– Э-э-э, брат Пустолай! Как ты далеко отстал от жизни и «прогресса»,– поглядывая на окружающих, проговорил с хитрецой в голосе Гуделка.

– Это почему же я отстал?

– А потому, что продвинутые псы имеют несколько таких шуб, – и Гуделка стал на руке загибать пальцы.– На прогулку идти – одна шуба, на воробья лаять – другая шуба, – с миски еду лакать – третья, в гости к Мурлотику, например, идти – четвёртая…

– Ты говори, да не заговаривайся, – перебил Гуделку Пустолай. – Зачем мне ворох этих шуб, мне их и деть некуда… да и потом, если в каждой блохи будут водится и все голодные, аки волки??…

– А ты, про блох не думай, а лучше для этих шуб дом построй, – усмехаясь посоветовал Гуделка, горничную найми, чтоб блох из твоих шуб гоняла.

– Это что же, – не понимая куда клонит Гуделка, упорствовал Пустолай, – это даже ни с чем не сообразуется, правда, мамушь?– обратился он к Елене Никаноровне. – Ты ведь нас всегда учила довольствоваться малым, делиться с неимущими, а он что говорит – десять шуб иметь, да ещё для них отдельную конуру построить… Ты что, Гуделка! С ума сошёл?

– Я то, не сошёл, – заметил Гуделка, – и Свистопляс не сошёл, и мамушка правильно нас воспитывала, а вот за нашим забором у людей столько шуб и прочих вещей образовалось, что в одной конуре не помещаются, и они всё новые и новые дома для них строят.

– Они что, с ума посходили? – недоумённо спросил пёс Пустолай. – Не знаю как у людей, а у нас бы давно ветеринарный карантин установили…

– Правильно, Пустолаюшка, – заметил Гуделка, – видишь и до тебя наконец-то дошло…, умница, правильно мыслишь. А мы что с Свистоплясом делаем? Мы помогаем людям бороться с ужасным заболеванием, типа шизофрении, когда, сколько не имей – всё мало кажется и хочется больше и больше, поэтому, и объявили войну… этой болезни. Что сделаешь, уважаемый, Англия тоже входит в карантинную зону и Америка. По-хорошему, согласно ветеринарных норм и правил, эти страны надо колючей проволокой огораживать, тамбур при входе делать с обязательной дезинфекцией, чтоб болезнь дальше не распространялась, на другие страны.

– Так, у Мюнхгаузена там же сплошная гипербола… преувеличение значит! – проговорил Заступник и посмотрел по сторонам, ища поддержки.

– Интересно и как это вы боритесь с вещизмом? – спросила серьёзно Катерина.

– А очень просто… смотрим на бельевую верёвку и если там не три, а пять платьев висит, то два экспромприируем.

– Не «экспромприируем», а «эскпроприируем», грамотеи… Вы хоть знаете, что означает это слово? – сказала и сдвинула брови Дуня.

– Так это же воровство… – возмутилась Катерина. – И куда же вы их деваете?

– Свистопляс их просто прокалывает трезубцем.

– Значит не воруете, а просто портите!?

– Если без идеи и для себя, то воровство или хулиганство, а если ради идеи, то это акция, – сказал с напышенной важностью Глиня,

– Я вам покажу акцию… – погрозила пальцем Дуня.

– Дайте же им поесть,– проговорила мамушка,– набросились. Вот поедят и спрашивайте на здоровье. Они вам про все свои подвиги и расскажут. Что было и какие наперёд запланированы.

– Правильно, – сказал Гуделка, – он сел за стол и придвинул к себе калач.

– Так не годится! – хором проговорили Смуглянка и Белянка. – Ты, Глиня, обнаглел. – Они сразу забыли про свои споры и дружно потянули калач к себе.

– Дайте я его рассеку, – сказал Заступник и потянул из ножен богатырский меч. Он не терпел несправедливости. И всегда во всех спорах его слово было самое веское.

– Калач ножом разрезают, а не мечом секут,– сказал Пустолай. – Катерина, ты сделаешь это лучше всех.

Заступник смутился и спрятал меч в ножны.

Катерина взяла нож и разрезала калач на одиннадцать равных частей. Первый кусок дали Елене Никаноровне. Та прислонила кусок калача к лицу и стала вдыхать его запах.

– Мамушь, ешьте, – попотчевала Катерина.

– Чудесный запах. – Сказала старушка. – Цветы прекрасно пахнут, духи всякие, а вот лучше хлеба ничего не пахнет. Его запах за сердце берёт, а те запахи только в нос шибают.

К калачу сразу потянулись все сидящие за столом.

– Так куда ты со своими вилами лезешь! – озлился на Свистопляса Пустолай, – все как люди, а ты?

Свистопляс действительно в это время пытался на трезубец нанизать кусок калача.

– Это не вилы, а трезубец, – поправил его Свистопляс, – боевое оружие, между прочим.

– Вот и скачи со своим оружием где угодно, а то сядут за стол и копыта на стол.

– У меня, как у всякого уважающего себя кентавра, копыта под столом и хвост тоже, а чтоб калач откушать у меня и руки есть, а не то, что у некоторых.

– Это ты на что, на мои лапы намекаешь!? – озлился Пустолай.

– Ни на что я не намекаю… И потом, братец Пустолай, я попросил бы уважать мои седины.

– Ой! Ой!… Только вот этого не надо,.. древность твоя на воде трезубцем писана, у нас у всех одна мама, зовут её – Лена и родились мы все совсем недавно. Нашей мамушке 101 год, значит самому старому из нас не более девяноста годов, если учесть, что она кого-то слепила в десятилетнем возрасте.

– Где это видано, чтобы кентавру сто лет было?!– сказал Заступник. – Историю надо знать господа хорошие.

– А что, меньше? – спросил Мурлотик, – я так и знал… – желая этим обострить разговор.

– Не меньше, а больше, – поправил его Заступник.

– Правильно, брат Заступник, – проговорил сердито Свистопляс, – правильно что за меня заступился, а тебя я, Мурлотик, как лягну копытом, будешь знать, усатая скотина. Кентавр, даже если он только что родился, всё равно старше всех по определению.

– Скажите на милость, кто же это определил?.. – изумился кот.

– История определила… А тебе, как вижу, история не указ!

– Если уж кто и скотина, так это ты, – возразил кот. – Ты хоть на себя в зеркало когда-нибудь смотрел? Половина у тебя от лошади, а другая от человека…, хи… хи.

– Это что же такое? – возмутился Свистопляс, – чего это он издёвки строит. Я что ли в этом виноват? Правда, мамушь?

Следя за перебранкой, старушка глубоко вздохнула и проговорила спокойно и твёрдо:

– Слушайте мой последний наказ дети мои. – Все притихли. – Мне уже совсем ничего осталось, – и она посмотрела на опускающуюся гирьку часов,– вы останетесь жить одни. Будьте умненькими, не ссорьтесь. Вы все братья и сёстры и не кичитесь ни сединами, ни силой, ни ловкостью, ни обонянием, ни зоркостью глаз, ни цепкостью, ни быстротой. Каждый из вас имеет в жизни свои особенности и способности, но у всех у вас одно предназначение – дарить детям радость и учить их жить, а взрослым людям помогать избавляться от прилипшей к их душам скверны, не забывайте об этом. Живите в мире и согласии. Это вы сейчас наскакиваете друг на друга и ершитесь, а вот придёт лихое время, нагрянет беда, так роднее вас никого в целом свете не будет. Вы уж мне поверьте. – Она замолчала.

– Мамушь, расскажи сказку…, – тянет Глиняша.

– Не приставай к мамушке, – сердито посмотрела на Глиню Катерина.

– Не одёргивайте его, – сказала старушка, – он маленький. – Она немного помолчала, а потом проговорила: – Я расскажу, дети мои, вам сказку, – и погладила Глиню по головке. – Эта сказка для вас всех и для тех кто помладше и для тех, кто постарше. – Она помолчала и, собравшись с мыслями, начала говорить:

– Давным-давно жил в окрестных лесах отшельник.

– А кто такой отшельник? – спросил Глиня.

– Отшельником называют человека, который ведёт уединённый образ жизни, вдалеке от людей. Понял? – Глиня понимающе кивнул. – Так вот жил этот отшельник в лесу в самом глухом месте среди высоких деревьев и диких трав. Была у него там избушка махонькая на одно оконце, да высокое крылечко. А чем он занимался, спросите меня? – так молился богу и в свободное от молитв время лепил из глины игрушки и ставил их край просёлочных дорог и троп. И кто такую игрушку из людей находил, то вместе с игрушкой получал дар.

– Какой дар? – спросил Гуделка. Он любил сказки и смотрел мамушке буквально в рот.

– Так, если кто находил дикого вепря, то становился охотником и была ему всегда в охоте удача. –Продолжала говорить старушка. – Если кто находил глиняных домашних животных, то становился скотоводом, а если находил такого мальчика как ты, то быть значит тому, кто нашёл, игрушечником.

– А ты, мамушь, глиняного мальчика нашла, такого как я, да?

– Не перебивай мамушку, – урезонил Гуделку Мурлотик.

– И вот однажды слепил отшельник двух диких страшных зверей, которых люди не видывали и даже голоса их не слыхивали, – продолжила рассказ Елена Никаноровна. – И были эти звери лохматы, зубаты и поскокаты. И велел отшельник этим зверям являться только неправедным людям. И беда была тем, кто их встречал, видно человек этот был неисправимый и закоренелый во зле. Бежит этот человек прочь от страшной находки, да убежать не может. Ибо оживают глиняные звери, становятся больше волка и вепря. Бежит человек и слышит за собой шум лап и стук больших когтей и ужас обнимает бегущего, не спасут его ни стены толстые, ни заборы высокие, ни решётки на окнах кованые.

– А зачем они показываются людям? – спросил Гуделка.

– А затем, что может быть устрашаться неправедники и встанут на путь исправления, упадут на колени и от всей души раскаются в злых делах. Только они не сразу к человеку подступают, а вначале они этому человеку голос подают, а затем уж и себя показывают. А если и после этого человек творит неправду, то приходят они к нему и их приход для того человека страшен.

– Чем же страшен, а? – теребит старушку Глиня. Он среди всех самый впечатлительный и потому смотрит на мамушку широко открытыми не мигающими глазами. Жмётся Глиня к Дуне, а у самого слёзы на глаза наворачиваются.

– Ты что?.. испугался?.. – спрашивает Дуня, чмокая Глиню в затылок.

– Нет, не испугался. Просто человека жалко.

– Сердечко у тебя мягкое, – говорит мамушка,– что ж ты его жалеешь, когда он сам себя не жалеет, потому как зло и неправду творит?

– Всё равно жалко, – всхлипывает Глиня. – Он хоть и закоренелый неправедник, так всё равно по образу и подобию божьему создан, сама рассказывала, потому и жалко.

– А если звери хорошему человеку случайно встретятся, то тогда как? – спросил Пустолай.

Мамушка улыбнулась.

– А хороших людей они никогда не трогают и даже им помогают, но так, что человек и не знает, кто ему помог?

– Что? И добрые, и злые их голос могут услышать? – не унимался Глиня.

– Могут, – ответила мамушка, – только каждый его по-своему воспринимает. Недобрый человек со страхом и трепетанием в душе, а добрый – как знак божий.

– К чему же знак то? – спросил, начав пугаться Глиня.

– Знак этот может быть и предупреждением, и назиданием, а то и поддержкой. Всякому своё.

– Вот бы мне этих зверей увидеть… – проговорил Мурлотик.

– Что ты…, деточка…, что ты! Испуганно сказала старушка. Не надо об этом и думать.

– А что люди делали, когда другие игрушки находили? – спросил Свистопляс. Он внимательно слушал мамушкину сказку и тоже находился под большим впечатлением от услышанного.

– «Что делали?»,– спрашиваешь. Как найдут, так обнимают их, целуют, несут в селение, поднимают над головой, чтобы всем было видно и говорят: «Смотрите чего мы нашли… Будет теперь радость в нашем доме.». И бегут к ним люди, и смотрят на находку. И тот, кто радуется с нашедшими, то и его дом не остаётся пуст, ибо отступают от них невзгоды и болезни, потому как сорадуются души чистые и открытые и радость их совершенна, а тот, кто завидует в душе, а внешне радуется, то радость его показная, не настоящая. Учитесь, дети мои, разделять чужую радость и горе, вот мой вам наказ.

– Я устала, – проговорила старушка ослабевшим голосом, откинулась на подушку и прикрыла глаза. Все на цыпочках потихоньку встали и стали выходить в соседнюю комнату, даже кентавр-Свистопляс при этом умудрился не стучать копытами. Один только Васёк хотел растянуть гармошку, но на него так шикнул Заступник, что он опять повесил гармонику на плечо. Мурлотик же, повернувшись к Дуне, спросил: «Свет выключить?».

– Сам знаешь, – сказала Дуня.

Кот быстро вскарабкался по косяку, дотянулся до выключателя и нажал кнопку – электрическая лампочка погасла.

_____________


После того, как все вышли и мамушка осталась одна, в комнате стало так тихо, что даже за печкой сверчок, привыкший к разговорам, присмирел и уже не почёсывал своих музыкальных лапок, а только водил усами. В этот момент, когда всё успокоилось и наступила тишина, в этой, объявшей комнату тишине и сумеречности вдруг послышался осторожный скрип. Это у печи скрипнул изразец с изображением зверя. Затем изразец пошевелился и из него, вытянув лапу и вытащив голову вылез некто. Этот некто отделился от изразца, стал расти, расти и вскоре превратился в большого невиданного страшного зверя. Зверь втянул в себя воздух и принюхался. Затем по стене к мамушкиной кровати скользнула его тень. Вот тень остановилась. На стене тень походила на большое лохматое тёмное пятно с львиными ушами и клыкастой пастью, но это был не лев. Большой, страшный зверь с лохматой гривой и большими светящимися как два оранжевых блюдца, глазами подошёл к постели умирающей и обнюхал мамушкино лицо, как бы желая понять, жива она или уже нет.

– А-а-а… это ты, собиратель. Жива, я, милый…, жива, – проговорила Елена Никаноровна чуть слышно и, подняв руку, опустила её на широкий лоб зверя. – Как же я могу умереть, не попрощавшись с тобой. – В ответ зверь лизнул мамушкину руку и сел около кровати на задние лапы. – Я думала о тебе, – продолжила говорить старушка, – Я хотела передать своё мастерство добрым людям, особенно детям, но видно не судьба. Ты тоже не нашёл никого из людей, кто бы мог этим заняться? – спросила она зверя.

Зверь в ответ отрицательно покачал лохматой головой. Он видимо понимал человеческую речь, и старушка знала, что он понимает её, но только зверь не говорил, возможно, он не хотел мешать Елене Никаноровне высказаться в этот последний час.

– Храни тебя бог, – сказала мамушка. – Правду отшельник говорил, что всему свои сроки. – Тут ей стало трудно говорить, и она замолчала.

– Я буду стеречь твой дом, когда в нём уже никого, никого не будет, – проговорил зверь человеческим голосом похожим на скрип большого дерева.

– Этого не требуется, – поспешно сказала Елена Никаноровна, – будь свободен; пока я жива, то никому не нужна, кроме моих деток, то разве что изменится после смерти. Уходи… Скоро сюда придут страшные люди и не оставят здесь камня на камне… Спасибо тебе, милый, послужил. Передай отшельнику от меня спасибо, что не забыл старую игрушечницу. А теперь, собиратель, посиди ещё чуток и когда дыхание моё остановится, закрой мои глаза и ступай. Да, кстати, а брат твой, хранитель, не возвратился из дальних стран? уже должен быть здесь. – Спросила мамушка, – что-то его изразец недвижим?

– Этого никто не знает, – проговорил зверь и лёг около мамушкиной кровати на полу, положив косматую голову на передние лапы и прикрыв глаза.

– Ты собиратель, – сказала старушка почти шёпотом, твоя задача собрать всё, что осталось от сделанного умельцами, как повелел тебе отшельник, и передать собранное хранителю.

– Я помню об этом, – промолвил зверь. – Я много чего в его отсутствие успел. Огромная пещера, скрытая в Соколовой горе от человечесчкого глаза, заполнена; в ней не хватает только твоих изделий. Я сделаю всё, что мне поручено.

– Жди хранителя, – прошептала старушка. Больше Елена Никаноровна не сказала ни слова.

Ночью старушки не стало, гирька опустилась до пола и старая добрая игрушечница, умерла. И люди в окрестностях, аж до самого Сенного базара, услышали полный горести громкий звериный рык. От этого рыка взлетели с карнизов, близ находившейся церкви, в ночное небо испугавшиеся голуби. Звуковая волна от рычания достигла колоколов на звоннице, ударилась о них и те отозвались тихим одновременным гулом. Прснувшийся звонарь, выглянул в окно и, взглянув на часы, перекрестился, лёг на другой бок и сказав только одно слово «почудилось», уснул, а дворник Никита, ночевавший во дворе под вишней, вдруг сел, покрутил взлахмаченой головой, прогоняя остатки дрёмы, поскрябал бороду, подошёл к калитке, выглянул на улицу, думая, что просигналила какая-то большая машина, но ничего не увидев, снова лёг под вишню.

От этого рыка проснулся и вошёл в комнату мамушки мальчик Глиня. В комнате никого не было. Глиня стоял рядом с кроватью и не понимал, почему мамушка не шевелится и не гладит его рукой по голове. Он даже не заметил, как прямо к изголовью умершей спустился на паутинке паук Федя. Мы о нём уже упоминали, когда говорили о воробье Крошкине. Федя повисел над Еленой Никаноровной, погладил двумя паучиными ножками мальчика Глиню по голове и глубоко и горестно вздохнув, медленно, перебирая лапками по паутинке, стал подниматься к потолку. Ножки его скользили, так как паутинка была мокрой от горьких паучьих слёз.


Я думаю, что ты читатель, уже догадался, что всё многочисленное семейство старого дома по Большой Горной улице были игрушки. И были они сделаны из самой обыкновенной глины, которую Елена Никаноровна хранила в сарае в больших ларях. На эту-то глину и наткнулся в потёмках Муха.

Ах! Если бы знал Пал Палыч, что Леня Пегасов принёс ему на экспертизу именно глину из сарая, когда-то известной и забытой игрушечницы. Если бы он знал, что именно в этот дом завозили его в детстве к дальней родственнице попить воды? Если бы он это знал! Впрочем, кажется, он стал о чём-то догадываться.

Глава 7. Непризнанная болезнь

На следующий день, после обеда, к дому, крытому красной черепицей, на Большой Горной подъехала машина с крупной надписью «РИТУАЛ». Из неё вышли одетые в чёрное сотрудники похоронной фирмы, положили Елену Никаноровну в гроб и унесли. Сторож Никита ещё походил немного по горнице старого дома, поскрипел половицами, похмыкал, поглядел на испуганных глиняшек и сказал: «Вот мы и осиротели… Нет вашей мамушки…, нет моего лучшего друга… То-то и оно… Что теперь со всем этим будет? – Он помолчал и добавил, – Просил меня один господин, вроде добрый, позвонить, когда Никаноровна преставится. Дом этот он намеревается купить, отремонтировать. Я его попрошу, чтоб вас не забыл…».

Никита ещё немножко посидел, взял молоток и пошёл забивать гвоздями ставни.

Как только Никита заколотил ставни и в доме образовался полумрак, игрушки сразу зашевелились, послышались вздохи. Обитатели старого дома под черепичной крышей без Елены Никаноровны сразу почувствовали своё одиночество и беспомощность. Они ходили по комнатам, не зная чем себя занять. Каждый думал о своём, но вместе, если соединить их разрозненные мысли, они думали об одном и том же – «что будет?». Свистопляс тыкал трезубцем в стык между половицами, бороться с недугами человечества ему как-то не хотелось. Пустолай подошёл к двери в сенях, поцарапал её лапой, но дверь была плотно закрыта дворником, выйти во двор было нельзя. Мурлотик лежал с закрытыми глазами, но не спал и даже не дремал, просто, лёжа с закрытыми глазами, ему удобнее было отдаваться своим философским размышлениям. Овечка и козочка присмирели и не стукались лбами, а отрешённо смотрели на Заступника, который ходил взад и вперёд по столу, держа на плече дубину. И если бы он не ходил взад и вперёд, то наверняка бы расплакался. Откровенно плакали, обняв друг друга руками, только двое – Дуня и Катерина. Их лица были мокры от слёз. Куда-то подевалась весёлость Васи. Он сидел на маленькой скамеечке, сделанной специально для него, чтобы было удобно играть, но не играл, а только нажимал на клавиши, да теребил ремни гармошки.

Через некоторое время за окном раздался звук подъезжающего автомобиля, послышались голоса, заскрипели ступеньки крыльца, щёлкнул замок. Игрушки быстро спрятались за зеркальные половинки трельяжа, занавешенные, как и полагается в случае покойника в доме, материей и стали оттуда наблюдать за происходящим.

В комнату вошёл Никита, он щёлкнул электровыключателем, комната осветилась и игрушки увидели маленького жирненького господинчика с круглой головой, мясистыми ушами, двойным подбородком и смеющимся, одним, видным игрушкам, глазом. Господинчик стоял к игрушкам боком «Добрячёк» – подумали разом игрушки, подсматривая за вошедшими. Вслед за добрячком в комнату вошла длинноногая молодая девица с синими волосами и выражением удивления на хорошеньком личике.

Глядя на маленького добренького господинчика и на девицу с приятным выражением лица, у игрушек немного отлегло от сердца. «Этот добрячёк не сделает нам ничего худого, – подумали они, – и «Барби» (так они прозвали синеволосую милашку), очень даже прелестное существо и тоже не сделает нам ничего худого». И они уже хотели выйти из-за трельяжа, как вдруг миленькая барышня увидела паука. Это был, уже известный нам, паук Федя. Федя спускался с потолочины, чтобы посмотреть, что за люди пришли в дом и как ему к этому относиться? Особенно ему хотелось рассмотреть красивую молодую женщину с синими волосами, потому как он за свою долгую жизнь в доме Елены Никаноровны никогда не видел синих волос и потому он спускался прямо к ней, а точнее к её синим волосам, чтобы поближе их рассмотреть. И это желание в Феде было столь сильно, что он забыл про присущую паукам осторожность.

Мамушка знала Федю, и Федя её знал и потому никогда не развешивал паутину на видном месте, чтобы не досаждать хозяйке и не заставлять её снимать паутину веником. Это была негласная договорённость и обе стороны её неукоснительно соблюдали, поэтому Федю можно назвать пауком очень деликатным. Феде, конечно, очень хотелось дотронуться до синей волосинки хоть одной лапкой, ну хоть самый чуток и потому он спускался всё ниже и ниже, пока не повис на паутинке напротив синей чёлки.

– Ах! Что это за гадость!!! – вскричала девица, увидев Федю и её хорошенькое личико, вдруг исказилось в брезгливой гримассе, которая одновременно выражала испуг, презрение, возмущение и гадливость, густо замешанные на нескрываемой возмущённой злости.

Ах, уж эта возмущённая злость, как она искажает лица! Делает их безобразными и в этом безобразии отталкивающими. Как правило, эту злость, у большинства людей, первыми проявляют и выказывают глаза. Они загораются нестерпимым огнём ярости. Так происходит у многих людей, но только не у этой Барби. Взгляд её стал отчуждённо ледяным. От этого взгляда будто тысячи снежных игл пронзили горницу. Паук Федя тотчас решил убраться подальше и быстро,… быстро заработал всеми ножками, поднимаясь к потолку, где в выпавшем сучке у него был устроен очень приличный домик.

Игрушки, таким изменением в синеволосой, были просто ошарашены. Взгляд её был высокомерен, поза вызывающая, мимика презрительная.

– Что здесь смотреть, – сказала Барби, сморщив носик, – обыкновенный хлам. Неужели, милый, ты этот дом собираешься ремонтировать? Это не формат. Он же от древности провонял пауками и тараканами. А может быть в нём даже водятся клопы?… Это ужасно, дорогой. Говорят, клопы могут столетиями пребывать во сне, а потом, при благоприятных условиях, просыпаться, бегать и кусать. Это ужасно. Тут дурно пахнет, – и она зажала носик пальчиками.

Слово «Не формат» эта особа употребляла в каждом случае, если она хотела отстоять своё мнение и при этом не показаться обыкновенной симпатичной глупышкой.

– «От этой Барби добра не жди», – разом подумали игрушки, втискиваясь подальше за трильяж и стараясь не попасться ей на глаза.

– Хорошо, Зинуля, я не буду ремонтировать это старьё, мы его снесём, а на его месте выстроим коттедж. Ты довольна, милая? – Уступчиво проговорил добрячёк, явно не желая спорить с синеволосой.

– «Добрый, но подкаблучник», – подумала Катерина, наблюдая за сценой в доме.

– Как же так, – сказал недоумённо дворник, – вы же говорили, что будете ремонтировать? В таком разе я бы и дел никаких с вами не имел, и деньги ваши мне не нужны…

– Он тебе говорил это для того, чтобы ты караулил дом, берёзовый пень, а не для того, чтобы задавал сейчас глупые вопросы, – взвизгнула Зина, повернувшись к дворнику Никите, и вперив в него мышиные глазки.

– Да,.. да, разумеется, – проговорил толстячёк и вдруг игрушки увидели, что у «добрячка» один, левый глаз совсем добрый, а другой, правый – совсем, совсем злой. И когда он стоял к глиняшкам левым боком, то казался очаровательно добрым и милым, а когда поворачивался правым боком, то игрушки старались на него не смотреть, потому, как им было страшно. «Злюнчик» – подумали они разом.

Конечно, Барби-Зина очень рассердилась, увидев в непосредственной близости от своего носа серенькое волосатое брюшко Феди. И тут в гневе она увидела высунувшуюся из-за трельяжа часть Дуниного платья и трезубец Свистопляса. Барби-Зина подошла к трельяжу и со словами, – «кто же здесь прячется?», вытянула сначала из укрытия Свистопляса, рассмотрела, близоруко приблизив его к кукольному личику, и со словами: «Уродина» и «Тьфу», отложила горемычного в сторону, а вот Дуню стала с интересом оглядывать со всех сторон.

– Ах, какая милашка, – проговорила она. – У этой старушенции был не дурной вкус.

– Оставь, Зина,… ну что ты, право, как маленькая.

– Да нет, ты посмотри на эту кукленцию, Фома Фомич! Не будь букой – обратилась она к «добрячку». – Может быть возьмём?.. забавненькая штукенция… (разумеется глиняшки слово «добрячёк» уже воспринимали в отрицательном смысле, то есть «Злюнчик» И если они в дальнейшем и произносят слово «Добрячёк», то с прямопротивоположным пониманием его значения).

– Гм… Интересная поделка, – проговорил «добрячёк», названный синеволосой Фомой Фомичём. – Надо показать Эдуарду Аркадьевичу, он специалист, возможно, всё это и представляет какую-то ценность?

– Я возьму? – сказала синеволосая.

– Сейчас, Зина, ничего не бери, вот приедем с подрядчиком, тогда.

– Хорошо, милый, – и синеволосая, поставив Дуню на стол, вытерла носовым платочком кончики пальцев.

Потом «добрячёк» и синеволосая девица уехали, пообещав Никите приехать с подрядчиком и окончательно решить судьбу дома. После их отъезда, Никита запер дверь и ушёл, ворча под нос: «Люди жили, жили, и на тебе, ломать. Этот дом ещё сто лет простоит и не покосится. Ошалели. Истинно ошалели. Вон сколько в городе негодящих построек, сноси не хочу, а они крепкий ещё дом на снос… Для них он, видите ли, не формат. Вот людишки-человечишки. Слово-то придумали… «не формат»… тьфу… вот гад-паразит. Эх, грехи наши тяжкие, – и он отправился на своё излюбленное место под вишню. Устроившись под вишней на старом ватнике, сунутом под голову, он долго ворочался и всё ворчал, – Не формат, не формат. «За это слово удобно подлость прятать, – думал он. – Это слово подлости значительность придаёт и чем больше подлость, тем выше значительность». «Есть же простые русские слова, – рассуждал он, – нет же, накрутят… навертят. Изъясняться понятно разучились и всё это от того, что мысли свои не хотят показывать, потому и прячутся за такие слова-паразиты. Вот Никита изъясняется понятно и ясно, а почему? Да потому, что ему скрывать от людей нечего».

Добродушный Никита ощущал всем телом несправедливость в отношении дома и обман в отношении самого себя. Потом, он никак не мог понять, почему достаточно крепкие постройки, которые ещё можно отремонтировать и они смогут служить десятилетия, надо непременно ломать? В конце концов, их можно отдать неимущим, тем же бомжам, не имеющим над головой крыши, зарегистрировать их в этих домах? Только почему-то никто об этом не думает? Вот он, Никита, думает, а кому положено об этом думать – не думают.

Его размышления прервали доносившиеся от сараев звуки. Никита скосил глаз и увидел, как какая-то незнакомая ему шавка, грызёт под кустом сливы старую выбеленную ветрами и морозами кость. И снова в его голову пришли мысли. Он подумал: «Даже для бродячих собак сделали в городе приют, а люди скитаются по подвалам. Так нельзя. Собака хоть природно защищена: от стужи шерстью, от голода всеядностью, а человек никак. Желудок собаки приспособлен и она может есть всякие отбросы, а у человека желудок не приспособлен, но он их ест, потому, как надо поддерживать в теле жизнь…».

Так думал Никита и старался найти ответ на заданный самому себе вопрос. Точнее вопросы. Этих вопросов у Никиты было много, ну, например такие: зачем человеку наживать миллиарды долларов, когда нескольких десятков тысяч ему достаточно, чтобы безбедно жить до самой смерти? И ещё – зачем человеку иметь несколько домов в городе и квартир, когда и одного дома девать некуда? «Это от жадности, – думал Никита, – а жадность от чего?». Не знает Никита от чего жадность в человеке пребывает. «Наверное, это болезнь такая, – думает он,– забирается в человека и заставляет его копить безудержно, а остановиться он не может и становится вроде пьяницы – пьёт вино до тех пор, пока не свалится в канаву. Если это так, то тогда не надо писать в газетах, что в стране столько-то миллиардеров, а надо так и написать, что в стране столько-то больных жадностью людей, а столько-то больных гриппом или скарлатиной. Только вот как вылечить этих людей от страшной болезни накопительства, дворник не знает». Потом он стал опять думать о бездомных людях и ему их было очень жалко – так бы и взял их всех в свою комнатёнку. Только куда он их возьмёт, когда в ней и так помещается только кровать и стол с двумя табуретками?

Нет, Никита знал ответ на этот вопрос, но этот ответ годился в том случае, если бы в городе жили люди все похожие внутренне на Никиту. Просто они поделились бы с неимущими, вот и всё. А вот бездомный Валет, которого Никита хорошо знает, не согласен с Никитой и говорит, что так не бывает. У дворника есть и запасной вариант ответа, он правда немного фантастический, но вполне приемлемый. Он заключается в том, что если бы люди в городе немного подумали и избрали бы в парламент одних Никит и они придумали и написали справедливые «Никитины законы», а законы эти бы защищали бедных, то тогда бы все были счастливы. Затем его мысли перешли на другое, потом на третье и так далее и он в конце-концов задремал.

Под вишней Никита проводил всё своё свободное время, которое ему выпадало после наведения порядка во дворе и на улице. Только наводить порядок становилось всё сложнее. Особенно Никиту мучил всякий упаковочный материал, который жители двора валили около мусорных баков, потому как баков не хватало. Раньше у Никиты был всего один мусорный бак и хватало. Теперь пять баков и не хватает. «Это куда же движется человечество, – размышлял Никита, глядя на коробки и коробчёнки, пакеты и пакетики, – эпидемия какая-то? Если так дело пойдёт, то скоро люди совсем не будут думать о смысле жизни, а будут только есть, менять хорошее платье на лучшее и хорошую мебель на ещё более лучшую и конца и края этому не будет. А конец и край всё-таки будет, он наступит тогда, когда съедят всё, а из этой вишни, применив новейшие технологии, сделают прекрасный стул, на котором можно будет сидеть, а вот лежать в тени под вишней и предаваться мечтам будет уже нельзя.

С этим двором дворника связывало очень многое. Во-первых, здесь он прожил всю свою жизнь. Во-вторых, расположение двора было таково, что с его территории была видна бескрайняя водная гладь Волги и с двух сторон виднелись купола церквей, что Никиту толкало на философские размышления. Во-вторых, будучи человеком по натуре добрым, он не терпел всякой несправедливости. А несправедливость вся исходит, как он полагал, от богатства одних и бедности других. Лёжа под вишней, он и пытался разрешить этот сложный социальный и экономический вопрос. Для себя он экономический вопрос более-менее решил, устроившись по совместительству дворником к одному состоятельному человеку, таким образом, пополнив свой скудный заработок, а вот с человечеством и мирозданием было сложнее. Теперь, правда, он не считал, что ему повезло с приработком, потому как устроил его на эту работу небезызвестный Фома Фомич в то самое время, когда нанимал сторожа присматривать за домом. Теперь Никита мучился угрызениями совести по поводу добавочной работы с подачи Фомы Фомича. Здесь он тоже почему-то теперь стал ожидать подвоха. «Где один подвох, – думал он,– там жди и другого, крапива, она не одним кустиком растёт». Правда, к Эдуарду Аркадьевичу он никаких претензий не имел, человек аккуратный, не в пример другим, сам никогда не сорит и другим не велит, к тому же настоящий учёный. Правда, в его жизни Никите тоже было не всё ясно: построил дом большой, хороший, а живёт один. В его дворе, который подметает дворник, хорошо детям играть, а их нет. Это неправильно, неразумно.

А ещё Никита очень любил игрушки, которые делала Елена Никаноровна; помогал ей, когда старушка ослабла и совсем не могла крошить и просеивать глину, колол дрова для обжига. И всё это он делал по доброте душевной, а не за деньги, хотя Никаноровна не раз предлагала ему деньги с выручки, когда приезжала после продажи игрушек с Сенного базара или с Пешки. Никита же всегда отказывался, говоря: «Вот если бы я не имел должности и мне бы за моё дворничество не платили зарплату, то может быть я и взял бы малость на продление жизни, а так, Никаноровна, не могу, совесть не позволяет, потому как исповедую самый главный закон мироздания – «довольствуйся малым». И тут же объяснял этот закон, как он его понимает. – Вот лев, вроде бы хищник и тот задавил косулю, наелся и других косуль не трогает, хоть они около него табуном ходят, а человек? С десяти косуль кожу сдерёт и ему всё мало, скоро даже репьи будем в Красную книгу заносить, и то браконьеры найдутся. Зачем это, Никаноровна? как понять? Мне одних ботинок на пять лет хватает, а тут совсем новые, сезон проходили и их к мусорному баку,.. а? Я вот беру эти добротные ботинки и ношу и не потому, что у меня на новые денег не хватает. Я, сама знаешь, одинок, мне хватает. Только зачем хорошую вещь выбрасывать? «Не модная», – вставила тогда Никаноровна.

«Мне кажется, что эти все моды придумали для того, чтобы людей совращать, – сказал Никита в ответ. – Моды эти из года в год меняются, заставляя людей совсем новое выбрасывать, богатство земное расточать, ресурсы земли, они ведь не безграничные эти ресурсы».

Елена Никаноровна знала, что Никита никогда не покупает одежды, а всё донашивает, что выносят к мусорным бакам, то, что добротно, а, заработанные за дворничество, деньги не копит, а отдаёт неимущим. Об этом большом Никитиным секрете она узнала случайно, от одной нищенки. Однажды Никаноровна как-то ему сказала об этом, а он нахмурился и ответил: «А ты хочешь, чтобы я их пропивал, да?» и больше они к этому разговору не возвращались.

Ещё об одном Никитином секрете Никаноровна не успела узнать. Секрет этот заключался в том, что заработанные у Эдуарда Аркадьевича деньги дворник отдавал в похоронное бюро для ухода за брошенными могилами, потому как считал, что кладбище – это лицо общества и если это лицо не умыто, и не ухожено, то, что говорить о его внутреннем содержании.

Только это было в жизни Никиты всего один раз, потому как он получил у учёного человека всего одну зарплату. Сейчас же Никита просто спит под вишней и даже не догадывается – в какую круговерть скоро попадёт его маленькая, вызывающая у многих недоумение, жизнь.

Дворник Никита так бы всю ночь и проспал под вишней, но произошло непредвиденное. Поздно вечером к нему зашёл уже упомянутый нами знакомец, по прозвищу «Валет», выражаясь юридически – лицо без определённого места жительства, а по -простому – бомж. Валет был среди бездомных человек известный. Среди бомжей он был ходячим радио и информационным газетным вестником тоже. Не было ничего такого, чего бы не знал Валет. По натуре живой и очень подвижный, с искрящимися чёрными как смоль глазами и густой, вьющейся, с мелкой проседью цыганской шевелюрой, он и впрямь походил на цыгана, если данному портрету ещё прибавить постоянную на лице улыбку и поблёскивающие сахарной белизной ровные красивые зубы. Из его рта постоянно сыпались то шутки, то анекдоты, он всегда был душой любой компании; товарищей по несчастью он называл пилигримами или странниками, а бомжацкую жизнь – задворками. Как он попал на эти задворки, никто не знал, да и Валет не любил об этом распространяться. Только слово «задворки» всем полюбилось и как-то незаметно прижилось.

Сейчас Валет был одет нарочито неряшливо и даже по сравнению с другими жителями задворок – вызывающе неряшливо. Единственным светлым пятном во всей его внешности был, повязанный на грязную шею, ослепительный белизны платок.

Любил Валет в таком виде ходить по вокзалам и другим общественным местам и подсаживаться к прилично одетым гражданам и наблюдать за тем, как они начинают от него отодвигаться, а потом, сделав презрительную мину, уходят, совсем не желая иметь такое соседство. Вёл он себя при этом немного вульгарно, но, не выходя за рамки дозволенного.

– Всю жизнь проспишь под своей вишней, – сказал Валет, присаживаясь рядом с Никитой. – Чего здесь лежишь, а не в хоромах? – так он называл Никитину комнатёнку.

– Опять за старое взялся, – пробурчал Никита,– посмотрев на одежду Валета. – Доведут, Валя, тебя твои похождения до непоправимого.

– Я и сам знаю, что доведут, – тряхнул кудрями Валет.

– А чего же не бросишь? Решил весь свет перевоспитать.

– Не могу бросить. – И вдруг Валет горячо заговорил. – Не могу я вот так. Рядом ходят, чванливые, морды воротят. Для них пилигримы не комфорт, понимаешь? Они были бы рады, чтоб нас совсем не было; рассядется, вся в кисеях, а тут раз и я: «можно, дамочка, я рядом присяду и скрашу ваше вопиющее одиночество…?» – Ах, как презрительно и негодующе сверкнут её глаза, как закусит симпатичные губки, как смеряет ненавистным взглядом?.. «Да, – говорю я своим появлением, – мир не одинок. Нашу планету заселяют и такие существа как я и мне подобные. Зачем же от нас шарахаться и морщить носик. Вы же не морщите носик, когда гладите вашу, завитую в парикмахерской, собачонку…».

– Чего ты этими похождениями добиваешься? – прервал гостя Никита.

– Совесть пробуждаю, Никита, совесть. Если так дело и дальше пойдёт, то совесть только у одних пилигримов останется, её и сейчас хоть в красную книгу заноси.

– Убьют тебя когда-нибудь за эти штучки, – укоризненно сказал Никита. – Прошлый раз собаку на тебя натравили – кое-как после этого твою шкуру залатали, потом избили… Ты что, забыл, как две недели в себя приходил?

Такое действительно с Валетом было по осени. Тогда он решил осчастливить своим присутствием некоего господинчика. Откуда было Валету знать, что он был не один, и что в сторонке за его безопасностью наблюдали двое телохранителей. Тогда Валет действительно две недели, если не больше отлёживался в комнатке Никиты на его кровати, а Никита спал рядом, положив на стулья доски и выхаживая Валета травами.

– Не забыл я, Никита, ничего. Что нервы рвёшь?

– Не забыл, а опять туда же… Убьют они тебя… Зря ты так. Вон, опять вырядился.

– Убьют, конечно, – мотнул согласно головой Валет, – но не сразу. Я живучий… Ты меня не переубеждай. Я может быть и на земле живу только для того, чтобы совесть в людях пробуждать, может быть в этом вся ценность моей жизни и состоит? Спасибо, Никита, за заботу.

– Ты не обижайся… – ласково сказал Никита, – я сам такой, но нельзя же вот так… раз – и на тебе. Белый платок зачем повязал?

– А … этот, – и Валет оттянул платок кончиками пальцев. – Он у меня вроде сигнального элемента. Я его специально крахмалю, наутюживаю, а затем уж бантом повязываю, чтоб издали было видно и глаза резало. На затрапезном он очень хорошо выделяется.

– Расшифруй задумку.

– Платок этот обозначает душу живую, чистую, которую бог создал, и никто не имеет права на эту душу ногой наступать.

– Ты думаешь, что тебя поймут?

– Не все, Никита, не все, но находятся. Один господин долго на меня смотрел, а потом подошёл и заговорил, и даже работу и крышу предложил.

– А ты что?

– Я поблагодарил и отказался, потому что я не о себе стараюсь. Ты думаешь, Никита, что я у них на свою бедолажную жизнь клянчу?… Ты думаешь, что я для пилигримов место под солнцем выторговываю?.. Нам надо, чтоб нас за людей почитали…, пусть мы на задворках, но люди, а не отбросы общества, которые можно в ведро да в помойную яму. Это, Никита, главное. Тот господин даже прослезился, но не то, чтобы слёзы текли, а веки покраснели. Это означает, что у него совесть пробудилась, что он вновь человеком стал, а виной тому этот платок. Ты думал, что это я для понта бомжацкого платок повязываю?..

– Ничего я так и не думал… – буркнул дворник.

– Нет, думал и думаешь… По глазам вижу, что думаешь… А я, Никита, не о себе, а о них, о буржуях, забочусь. Вот избили они меня, собаками потравили, и ты думаешь, что это вот так, без следа? Нет, Никита… Одним своим появлением я только один слой коросты с души человеческой сниму, а второй раз – другой слой, так глядишь душа-то и солнышко на небе увидит, и сама засверкает, как лучик солнечный.

– Я ему про Фому, а он мне про Ерёму, – проворчал Никита дружелюбно. – Ты лучше скажи, почему и за какой надобностью пришёл?.. поздно уже. У меня ночуешь или как?

– Братишки послали, – ответил Валет, – насобирали тут малость, а хранить негде. Решили, что надёжнее, чем у тебя места не сыскать…

– Я вам что, банк что ли? – проворчал Никита.

– Люди доверяют…, ты уж, Никита, не отказывайся, – просяще проговорил Валет.

– Ворованные? – спросил Никита строго. – Тебе верю, а за всех не ручаюсь.

– Говорю тебе.., насобирали.., а ты.., ворованные.. Так нельзя. – Сказал Валет обиженно.

– А по какому случаю деньги? Сами ведь живёте – день прошел, и слава богу…

– Потому и отдаём, что так живём… Ты уж, Никита, схорони, не обижай… Люди от всей души…

– Объяснил бы, что к чему? а то с пылу, с жару,… на, храни… С какого собачьего лая я их доложен хранить? Вот людишки-человечишки…

– Я сам мало что знаю, – начал Валет, – только средь бомжей слух прошёл, что среди нашей братии один уважаемый человек оказался, учёный, профессор, книгу пишет, а издать эту книгу не на что, вот мы и решили помочь.

– Учёный, говоришь,… книгу пишет… Славненько…, – встрепенулся Никита и от удивления поднял брови.

– Чему удивляешься? Тут удивляться нечему. Среди нашей братии кого только не было: и артисты, и музыканты. Поэт даже один был… Стихи проникновенные писал… с собакой большой пушистой спал, она его своим теплом грела… Благодаря этой собаке только бедолага и жил… Так что мне, Никита, людям сказать?

– Раз такое дело, то и мои в этом деле не лишние будут. – С этими словами Никита полез в карман и приложил к принесённым деньгам свои, он как раз получил зарплату.

– Вот и хорошо… Это по-совести, – заулыбался Валет, – не зря тебя наши уважают.

– А учёного как зовут?.. – спросил дворник.

– Не знаем, – пожал плечами Валет, – зачем нам это? Всех как-то зовут, но не все книги пишут. А в этой книге, говорят и о нас, бомжах написано.

– А денег здесь сколько? – спросил Никита указывая на пачку купюр.

– Мы с тебя расписку не просим, и кто сколько положил тоже не знаем… – ответил уклончиво Валет.

– А передать кому?– спросил Никита.

– Я и приду, или кто из наших, только пока не знаем куда нести и кому отдавать, и где этот учёный обретается?

– Может купюры посчитать, – сказал вкрадчиво Никита.

– Кому надо, тот и посчитает, – ответил Валет.

– Твоя правда, – сказал Никита и сунул сумку с деньгами под голову.

– Вот и хорошо, вот и ладненько, – сказал, улыбаясь, Валет и, повернувшись, быстро пошёл со двора. А Никита продолжил дремать под вишней и не заметил, как из-за вишни протянулась чья-то рука и осторожно вытянула из-под головы Никиты сумку и исчезла. А когда Никита проснулся, то в первую очередь пошарил рукой в том месте, где должна была находиться сумка, но так как её на месте не оказалось, то он подумал, что её и не было, и что Валет ему просто приснился. В общем, так он будет думать до тех пор, как Валет снова придёт за сумкой, но это будет ещё не скоро.

Глава 8. Перестань пошлить

Как только посетители из дома, крытого черепицей, ушли, игрушки заволновались и стали обсуждать сложившуюся ситуацию.

– Я не хочу, чтобы меня брала эта синеволосая ведьма, – проговорила Дуня. Я и сейчас чувствую холод её рук…

– А кто ей не понравится, она того просто выбросит, – добавил Мурлотик.

– Они не чтят историю, – сказал Заступник.

– Им наплевать на древность, – буркнул Свистопляс, они, верно, плохо учились в школе и не понимают кто я такой. Это я-то уродина!? Сама уродка и мозгов с выеденное яйцо…

На Гуделкином лице тоже мелькнула минутная тень озабоченности.

– Гуделка, ты бы хоть сейчас не улыбался, – сказала укоризненно Катерина. – В таких ситуациях твоя голливудская улыбка раздражает…

– Я разве виноват, что мамушка оттиснула мне так рот, что я вынужден постоянно улыбаться,– обиделся Гуделка. – И потом моя улыбка не голливудская, а самая что ни на есть простосердечная, а не показная, зубная, и не надо путать, а надобно отличать, – после чего они, пошептавшись с Свистоплясом, ушли.

– Опять в войнушку играть направились, и как им только это не надоест? – сказала Дуня.

– Что вы приуныли, – проговорил весело Васёк, – люди эти, добрячёк и его дама – есть новые хозяева жизни, состоятельные, при деньгах. А это самое в жизни главное. Не печальтесь, возьмут они нас к себе и мы, как ещё заживём в своё удовольствие, по европейским стандартам. Вон у них какая машина шикарная, правда, Дуняш? – И он в подтверждение своих слов бросил пальцы на лады гармошки, пропел:


Не грустите вы игрушки

Будет вам что есть и пить,

Будут мягкие подушки,

Мы гламурно будем жить…


И затем бесшабашно добавил:


Шопинг, шопинг, шопинг, шопинг…

Почему ж не пошопеть,

Только б денюшки водились

Ну, а там, брат, куролесь…


– Перестань пошлить, – сказал Пустолай, – одному тебе весело, а нам что-то не очень… И потом, мне твои частушки не нравятся.

– Это почему же?

– Мысли у тебя в них неправильные. А я эти неправильные мысли слушать не хочу.

– А ты и не слушай.

– Как же я не буду слушать, когда ты играешь и поёшь прямо над ухом?

– Имею право играть до установленного законом часа, – гордо сказал Васёк.

– До установленного законом… эх, ты…, Васюта-законник! Право, Васюта – законник. – Укоризненно сказал Пустолай. – Закон он в душе должен быть в первую очередь, а у тебя его там нет. Если б он был, то и другого бы закона не понадобилось. Если в душе закона нет, то другие законы его не заменят. А всяк, кто не имеет закона в душе, даже хороший и правильный писаный закон старается обойти, а не соблюсти.

– А я по писаным законам жить желаю, – гордо сказал Васёк. – Что написано пером, то не вырубить топором, – так ведь люди говорят!?

– Писаные законы должны подтверждать совестные, – резюмировал Мурлотик, – это аксиома. Писаные законы должны быть совестными. Эти совестные законы должны писать самые совестливые люди.

– У нас самый совестливый это Никита, – заметила Катерина.

– Ха! Нашли писателя!.. – иронично улыбнулся Васёк.

– Бестолку с ним говорить, – сказал Мурлотик. – Наш Вася – жертва рекламы.

– Сам ты жертва, – парировал Васёк. Всё ваше зло на меня потому, что вы жить не умеете, вы за этот гнилой дом готовы душу отдать. А почему? А потому, что вы жизни настоящей не видели кроме гнилого сарая во дворе и то видите через открытое окно. А я так жить не хочу. Я птица вольная, хочу жить с притопом и прихлопом, а не вздыхать и лить слёзы по родному дому или по жалкому пепелищу.

– Пепелища пока никакого нет, – отрезал Мурлотик.

– Так будет, – брякнул Василий. – Вот приедет синеокая русалочка и всё здесь снесёт к едрене фене.

– Ни синеокая русалочка, а синеволосая ведьма, – зло сказала Дуня. – И полюбовник её – улыбающийся боровичок, ходит и хрючит от удовольствия. Я-то сначала думала, что он подкаблучник, дурёха.

– Ревнуешь, – сказал Васёк, издевательски глядя на Дуню. – И не смотри на меня так, как будто я глупый… Красиво, Дуня, жить не запретишь! Верно, рогатики! – и он обнял Белянку и Смуглянку за талии и притянул к себе, – полюбил бы я вас, да только мне русалочка синеволосая мила!

– Ой…ой…ой… – жеманно заойкали овечка и козочка.

– Тебе лишь бы об удовольствиях думать, – урезонила Васька Катерина.

– Краси-во-о жи-ть не запрети-и-шь,– пропел Васёк в ответ и стал смотреть в щёлку на улицу.

– Васёк мечтает о красивой жизни в богатом доме, – сказал Пустолай, – может быть тебя с гармошкой и примут, они любят веселиться, а я с Мурлотиком им зачем? Мы же с ним беспородные…. Нами даже среди друзей не похвастаешь.

– Почему же? – сказала Катерина. – Никита рассказывал, что есть такая страна – Англия. В ней богатые вельможные люди заводят беспородных собак и гуляют с ними.

– Вот это да-а-а! – изумился Пустолай. – Надо Никиту порасспросить…

– Что… в Англию захотелось? – съязвил Васёк.– Желудок-то не тётка. Только на меня критику наводить мастера, а как у самого на горизонте косточка замаячила, так сразу чуть к Никите не побежал. Скажешь, в Англию не захотелось?

– Ничего не захотелось, – обиженно сказал Пустолай, – просто интересно, как там, в Англии, вот и всё.

– Конечно…, ты у нас из идейных… – съязвил Васёк.

– А ты нет?

– Я-а-а-а? Я, не из идейных. Я из тех – кому, где хорошо – там и Родина, кто приголубил и пожалел – та и мать родная, а кто обнял и поцеловал – та и невеста любимая.

– Пофигист, значит, – не открывая глаз, проговорил Мурлотик, – не ново.

– А меня волнует собачий вопрос, – проговорил Пустолай.

– А меня – кошачий, – добавил Мурлотик, приоткрыв глаза. – У нас богатые заводят породистых собак, похожих на бегемотов. На меня раз натравили, так я еле на заборе спасся.

– Родина – где родился, а не там, где удобно,– заметил молчавший и слушавший разговор Заступник. Он стоял, опершись на дубину и склонив в раздумье голову, отчего седые пряди его волос упали на лицо. Пустолай и Мурлотик сразу прекратили говорить о собачьем и кошачьем вопросах и стали слушать.

Когда говорил Заступник, то все всегда замолкали. Так среди игрушек было принято. – Если так рассуждать, – продолжил Заступник, – то Катерина должна уехать в Германию и готовить за хорошие деньги их бюргерам гамбургеры, а не печь Саратовский калач; золотошвейка – Дуня тоже что-то наподобии этого, моди-поди шить для синеволосых и тоже желательно за границей; Смуглянке с Белянкой прямой путь на подиум или куда хуже; мне тоже придётся в наёмники податься, чужие земли охранять, или в охранники к вот такому «Добрячку». И как это всё будет называться?! – возвысил он голос, а потом, помолчав, тихо добавил. – Родину, как и матерей, не выбирают, от кого родился – та и мать, где родился – та и Родина, а кто тебя любит по -настоящему, а не болтает об этом – та и жена верная.

Дуня при этих словах бросила на Заступника благодарный взгляд и с укором посмотрела на Васька, сказав только одно слово:

– Верно.

– Вы посмотрите на малых детей, – продолжал говорить Заступник, – они не бегут в объятья к разнаряженным дамочкам, а жмуться к лохмотьям своих мам. А почему? – И он серьёзно посмотрел на Васька и оставил этот вопрос без ответа, для того, чтобы на него ответил каждый себе сам. После сказанного Заступником наступила гнетущая тишина. Только она длилась недолго. Развеял её тот же Заступник.

– Да, – сказал он, – сидим мы в запертом доме, слушаем Васькину проповедь о жизни по европейским стандартам, а о том ли мы мечтали совсем недавно. Помнишь, Катерина, – Сенной базар, море огней, прилавок и множество детей с папами и мамами, бабушками и дедушками. Нас трогают руками, нами восхищаются и десятки детей уходят с улыбающимися лицами, держа в руках одни свистульки, другие гуделки. Весело было. И мы были уверены в завтрашнем дне, потому что знали, что попадём обязательно в любящие руки, что за нами будут ухаживать, а некоторые детишки даже будут укладывать нас на ночь с собой в кроватки.

– Верно, друг, – сказал Мурлотик. – Много наших тогда раскупили и унесли по домам, а мы остались… Видно не судьба.

– Кто же знал, что мама Лена заболеет и больше на базар не пойдёт. А теперь нас разлучат, кого возьмут, а кого выбросят, – сказали с грустью в голосе Смуглянка и Белянка.

– Разлучение – для игрушек дело привычное, мало кому удаётся жить вместе целые десятилетия в одном доме, переходя от повзрослевших детей к молодому потомству, это, можно сказать, счастье, – сказала Катерина.

– Нам надо держаться вместе, – твёрдо сказал Заступник, мы должны помнить, что мамушка говорила. «Вместе – мы сила», – и он сжал пятерню в увесистый кулак.

– Ну и держитесь вместе, – настырно сказал Васёк, – мне с вами, глиномозглые, не по пути.

– Чего ты удумал? – спросил Мурлотик.

– У меня план есть, – как в хорошие руки попасть? Только я вам его не скажу, сами увидите.

– Ну-ну, вольному воля, – сказал Заступник.– Насильно мил не будешь…

– Ступай, Вася, ступай. Только как бы тебе такое пресмыкание перед чужим богатством и чужим жизнепровождением боком не вышло, – добавил Пустолай.

– А ты меня, Пустолаюшка, не пужай! Мы пужаные. – Гордо ответил Васёк. – Хорошая музыка, она везде нужна, для неё границ нет, – и, растянув гармонику, пропел:

Не суди же меня строго–

Глиномятая родня.

Я хочу пожить немного

Только лично для себя…

И он, припевая и балагуря пошёл в другую комнату. За ним увязались Белянка и Смуглянка.

– Вы-то куда, безмозглые? – укоризненно сказала Катерина.

– А мы только посмотреть, – сказала овечка.

– Мы только одним глазком хотим увидеть Васькину жизнь, ну, совсем чуть-чуть, – добавила козочка.

– Какую такую Васькину жизнь? – спросила Катерина строго и даже нахмурила брови.

– Так он же говорит… – захлопали ресницами козочка и овечка.

– Вот и ещё две дуры нашлись, – сказал Пустолай, опустив виновато хвост.

– Если дурак, то это неизлечимо, а я-то думала… – сказала Дуня и закрыла лицо руками, стараясь скрыть слёзы.

– Не расстраивайся, – сказал утешительно Заступник, – гладя ладонью Дуню по волосам, – он думает, что его припевки за границей нужны? Послушают разок другой, поаплодируют, а потом скажут: «Хватит, паря, хорошего помаленьку, ты нам свою культуру здесь не насаждай, а пой о том, что нам нравится».

– Что у нас за родня такая… – проговорила, всхлипывая Дуня,– у одних от блеска чужого добра голова вскружилась, другие в самый страшный и ответственный момент занимаются невесть чем – скачут на чердаке, свистят и улюлюкают, да ещё чужие вещи портят, дурдом какой-то, да и только. – Это был явный выпад в сторону Гуделки и Свистопляса.

– Я думаю, что у Свистопляса и Гуделки мозги правильнее, нежели у Васька, – заметил Заступник. – Только они ведут себя наивно. В результате из их серьёзных дел один смех получается, а если по-научному выразиться, то это наивный патриотизм.

– А мне Васю жалко, – проговорила Дуня. – Мамушка говорила, что он такой оттого, что она его не успела доделать, что он операцию обжига не прошёл… – она хотела ещё что-то добавить, но не успела. Вдруг в окно ворвались ритмичные звуки, напоминающие удары палкой по барабану у диких племён. Эти звуки приближались и усиливались.

– Опять Чугунихин зять приехал, – сказала Катерина, – как включит свою музыку – хоть из дома беги.

– Молодёжь…, нравы,– проговорил Мурлотик, взбираясь на окно и закрывая форточку.

Предпринятые меры особо не спасали. Этот звук удара палкой по барабану, кажется, проникал сквозь стену и как язычок в духовом инструменте заставлял вибрировать воздух в доме. Так продолжалось недолго. Вдруг музыка резко оборвалась и раздался всеоглупляющий мат и ругань со словами: «Сволочи!!! Я всё равно дознаюсь кто это сделал». Рядом послышался голос Никиты.

– Ты чего, Николай, ругаешься?

– Как же не ругаться… Вон взял кто-то и два колеса проколол, завидно, что на иномарке катаюсь что-ли? – Никита осмотрел колёса. Два из них, с левой стороны, передний и задний стояли на ободьях.

– А что это у тебя на лобовом стекле прилеплено? – спросил он Чугунихина зятя.

– Где?

– Вон… – и Никита кивнул на бумажку на лобовом стекле.

Николай сорвал бумажку и прочитал корявые буквы. Было видно, что писал ребёнок: «Дядя! Все устали от твоей музыки диких племён. Если нечем заняться – клей колёса» и внизу подпись «ЛБСП».

– Что это за хрень такая? – удивился Чугунихин зять.

– Это ответ на твою беспредельщину, – сказал дворник.

Мордашов, он же Чугунихин зять, схватил бумажку и стал метаться по двору в поисках написавших. – «Борцы нашлись! – кричал он, – да что хочу, то и делаю, свобода, урою поганцев!!!» И вдруг он увидел, как кто-то вроде мелькнул у окна полуподвального помещения старого дома. Николай, схватив камень, бросился к дому, но никого там не увидел. Рассерженный, он вернулся к машине и в сердцах включил музыку на всю мощь. Удары в барабан заглушили всё вокруг, а две вороны, пролетавшие над двором, резко поменяли курс.

Никита подошёл к открытой дверце и повернул ручку – музыка прекратилась.

– Ты! Дворовый! Тебе что, жить здоровым надоело? – взревел Чугунихин зять. И он хотел было снова включить магнитолу, но Никита крепко взял его за плечо и сказал спокойно и твёрдо:

– Николай, не зли людей, не надо. Самому же дороже будет, поумерь пыл и гнев, не толкай людей на преступление.


Как только музыка прекратилась, Дуня, Катерина и другие игрушки увидели – дверь, что ведёт в сени резко открылась и в комнату влетел, перестукивая копытами, аллюром Свистопляс, а на его спине стоял, подняв торжественно руку вверх, возбуждённый и радостный Глиня. Они, не останавливаясь, скакнули под стол и притихли.

– Опять что-то натворили? – сказала сердито Катерина, заглядывая под стол. – От кого прячетесь?

– Тут и без вопросов понятно, – сказал Мурлотик. – Прокололи Мордашову у автомобиля трезубцем колёса, вы что не слышали как он распалялся?

– И правильно сделали, – сказала Дуня, а то от его музыки в голове стреляет.

– Неправильно, – возразила Катерина. Потом они долго говорили с Дуней, о случившемся, отстаивая каждая свою позицию по поводу революционных и эволюционных методов. Говорили они и о методе Свистопляса и Гуделки и соглашаясь в едином, что такого безобразия больше терпеть нельзя и что в данном случае как раз и подходят революционные методы, потому как, пока ждёшь эволюционного преобразования в мозгах Чугунихинского зятя, все от мигрени помрут вместе с Мордашовым, потому как у того от своей же музыки крыша поедет, если уже не поехала.

– Да, ждать, конечно, резона нет, – заметил глубокомысленно Мурлотик. – Так можно прождать целое столетие, ведь неизвестно на каком эволюционном уровне находится Чугунихин зять. – Это было мудро. Потому что никто из присутствующих не знал, на каком спиральном витке эволюции находился Мордашов, тем более, Мурлотик высказал мысль, что спираль от музыки может свиваться или развиваться, а это плохо не только для человеческой цивилизации, но и грозит природными катаклизмами.

Во время такого обсуждения Свистопляс и Гуделка, крадучись, вылезли из под стола и отправились на свой любимый чердак, а Дуня с Катериной стали обсуждать другую тему – приезд нового хозяина и чем им этот приезд грозит? но так ничего не решив, притихли и уснули, прижавшись к широкой груди Заступника. Заступник в это время сидел в задумчивой позе на старом отрывном календаре, глядя в сумрак комнат, пытаясь понять, что же происходит на свете? и кого от кого и как ему защищать? Можно, конечно, дубиной разбить блестящий автомобиль новых хозяев дома, но разве это выход из положения и что это даст? Нет, он не порицал Гуделку и Свистопляса, он просто не знал, что делать ему – Заступнику, призванному защищать малых и сирых? Вот если бы инородцы напали – тогда понятно, а тут… свои, а ведут себя хуже всяких супостатов иноземных.

Глава 9. Я бы тоже колёса проколол

Капитан Мария Васильевна Сорокина, готовя отчёт за квартал, изредка бросала взгляды на младшего лейтенанта Митина. Моложавое лицо Юры, как-то не совсем сочеталось с милицейской формой. Вернее шло-то оно шло, только часто казалось, что это шалунишка сын надел отцовскую форму, чтобы казаться совсем взрослым; и этот пушок над верхней губой. И потом, он явно старается быть совсем взрослым и независимым, это свойственно только детям. Мария Васильевна улыбнулась про себя и совсем серьёзно спросила:

– Ты, Юра, систематизировал папки?

– Не совсем…, вернее и то и другое, – сбивчиво и краснея, сказал Юра. – Я, товарищ капитан, хотел узнать, есть ли среди подростков бандитские группировки? – но Сорокина его прервала, – понятно, ты бы лучше меня спросил, а то время зря потерял.– А сама подумала: «Желает до всего сам дойти… похвально, однако приказы надо выполнять. За это я его пожурю, но не сейчас», и продолжила, – Прямой информации на этот счёт, младший лейтенант, нет. У меня есть информация другого рода. Звонило начальство. Одним словом, на Большой Горной, от неё какая-то улочка отходит, там на месте разберёшься, во дворе, кто-то прокалывает у дорогих иномарок шины. Почерк, совершающих хулиганские действия, явно детский, но задержать пока никого не удалось. Вот только вчера, приехал один из потерпевших. По его словам, он поставил машину во дворе и отлучился-то не более как на три минуты, а вернулся – колёса проколоты. Что ты на этот счёт думаешь? – испытующе спросила Мария Васильевна.

– А мотивы…, какие мотивы у преступников? – вспомнил один из постулатов сыска Юра. – Должны же быть причины?…

– Должны, Юра, должны. Только этот механизм прекрасно срабатывает на взрослых преступниках, а у детей это сложнее. Они живут в своём мире – мире ассоциаций. Детская душа чувствует всё гораздо резче, она восприимчивее. Дети часто совершают проступки необдуманно, действуя по принципу «ложь – правда – расплата». У вас, что, в школе никто кнопки на стул никому не подкладывал что ли?

– Подкладывали, – расплылся в улыбке Юра. – Я тоже подкладывал.

– Вот, это и есть наглядный пример детской мести, а точнее, суда. Тут тебе и суд, и приговор, и моментальное исполнение приговора. Тем более, кнопка в портфеле всегда найдётся. Ты вспомни, почему ты это делал и будет всё ясно, – и, помолчав, она добавила уже задумчивым тоном. – Знаешь, Юра, как это помогает. Когда я была такой как ты, то есть не имела опыта практической работы, мне моя начальница и наставница говорила: «Сумеешь мысленно возвращаться в детство, сумеешь ставить себя на место малолетнего преступника – будешь работать, и будет толк. Не сумеешь – можешь сразу уходить из этого отдела, в охранники…, в паспортистки…, куда угодно». Вот так вот. С её лёгкой руки, а точнее, с подсказки, всю жизнь и работаю с детьми. Кстати, поезжай на Большую Горную, это для твоей практики полезно, поспрашивай, может быть, что и узнаешь интересненькое, свежий взгляд – всегда хорошо. Я, может быть тебя и не послала бы, но Муза Карповна меня попросила. Не могу ей отказать.

Сорокиной младший лейтенант определённо нравился. Она к нему относилась как к сыну, потому что своих детей у нее не было, вернее были и муж, и дочь, и сын, так похожий на Юру, и звали его тоже Юрой, а потом было землетрясение в Спитаке, где они тогда жили. Хорошо это или плохо, но Мария Васильевна была тогда в командировке, а когда вернулась, то увидела на месте их дома руины, да дочкин пионерский галстук висит на дереве, зацепившись за ветку. Она его собственными руками обвязывала, чтобы края не распускались. В общем, это всё, что у ней осталось от семьи. Тогда и волосы её побелели. Её прекрасные, волнистые каштановые волосы, которые так любил муж, побелели за одну ночь.


Юра не стал, откладывать дело в долгий ящик, и к обеду был уже на Большой Горной улице, около старого дома, крытого красной черепицей. Он походил по улочке, желая встретить кого-нибудь из жильцов этого закоулка и, разумеется, наткнулся на дворника Никиту.

– Кто таков? Чего шляешься? – спросил Никита строго. Он как раз сжигал упаковочный материал.

– Я из милиции… – сказал Юра и показал удостоверение.

– По какому случаю? – помягчел Никита.

– Поступила жалоба, что в вашем дворе прокалывают у дорогих иномарок шины и уже не первый раз.

– И в четвёртый раз жди, если голова не соображает, – сердито проговорил дворник.

– Как это понять? – поинтересовался Юра, – сообразив, что дворник чего-то знает и это «чего-то» неплохо бы из него вытянуть.

– А просто, милейший, – продолжил дворник. – Есть законы писаные и есть неписаные. Писаные законы сплошь и рядом нарушают, а уж о неписаных, так и речь не идёт.

– А поподробнее можно? – спросил Юра, не совсем понимая куда клонит собеседник.

– Можно и подробнее, – согласился тот. – Вот, если включить музыку племён Мум-бу и Юм-бу, да погромче. Вам как это, понравится?

– Что за музыка, какого племени? – переспросил Юра.

– Эта музыка модная сегодня у отморозков, да у людей со скрюченными мозгами. Вспомните, вспомните…, слышали, чай, где палкой по столу или по забору бьют. Одно другого не лучше. Автомобиль едет, а из окна это стучание на весь квартал…

Юра, конечно, знал эту модную среди автомобилистов музыку, но, подумав, сказал:

– По закону человек может слушать любую музыку.

– Вот и ты туда же, – безнадёжно махнул рукой дворник. – А тут от неё мозги вылетают…

– Если очень громко – это хулиганство… – поправился Юра.

– Вот…, вот и я о том же. А господин Мордашов или по-дворовому Чугунихин зять, так не считает. Он говорит, что в его автомобиле музыка играет в разрешенном шумовом диапазоне. Слова-то находят, паразиты, всё хотят повитееватее выразиться, чтобы прикрыть вопиющее хамство в отношении других.

– Так, включает он музыку, а дальше… – полюбопытствовал Юра.

– А дальше ему шины прокалывают… вот и вся арифметика.

– Он пишет, что ущемляются права граждан, – добавил младший лейтенант.

– Это он ущемляет права граждан, – сказал зло Никита. – Я ему об этом говорил. Недавно он решил изловить тех, кто ему шины прокалывает, специально включил музыку погромче, ту самую, где в барабан дикари палкой бьют, а сам в окно подглядывает. Долго наблюдал и никого, а подошёл – два колеса проколоты.

– Так не бывает, чтоб никого?.. – удивился Юра.

– Оказывается, бывает, – и в глазах дворника запрыгали хитрые огоньки, – может быть ему эти самые аккорды шины прокалывают, что из магнитолы его выпрыгивают, – и дворник засмеялся открыто и искренне. – Знаете…, полетают, полетают и рикошетом в колесо бабах, а?.. каково?!

– Материализация музыкальных звуков! Это из области фантастики, – сказал Юра и тут же подумал: «Наверняка чего-то знает или догадывается, а про аккорды хорошо сказал, даже художественно, умница». – А вы что об этом думаете?

– Я ничего не думаю. Я этому Мордашову говорю: «Не зли народ, а то будет тебе и закон, и порядок и каша с изюмом. Думаешь, если на мешке с деньгами сидишь, так тебе всё можно?». – И Никита стал развивать мысль о попранной социальной справедливости, но Юра его прервал.

– Значит, никто не подходил к машине, а колёса проколоты, говорите?..

– Проколоты, – утвердительно сказал Никита и кивнул головой.

– Это невозможно… – опять сказал Юра. – Сами посудите – никто не подходил, а правонарушение совершено.

– Я тоже так же думал поначалу. Оказывается, возможно, молодой человек. Если человек – загадка мирозданья, то и само мирозданье самому человеку тоже преподносит загадки.

– А вы философ…

– А у нас в России в какого дворника не кинь шапкой – всё в философа попадёшь, – ответил Никита. – Кстати, Мордашов два раза караулил злоумышленников и оба раза с одним и тем же результатом – шины проколоты, а никого нет. Он даже на меня думал. Для чистоты эксперимента он и меня рядом с собой посадил и ничего.

– Нечистая сила что ли? – недоумённо сказал младший лейтенант.

– Нечистая сила нечистой силе козни не строит,– заметил Никита.


– Это кого вы нечистой силой называете, Мордашова что ли?

– А кого ж ещё. Эти Мордашовы сейчас и есть самая что ни на есть нечистая сила на Руси.

– Так в каком доме Мордашов живёт? – спросил Юра.

– Вон в том, из красного кирпича,– кивнул дворник на большой кирпичный дом с мансардой и высокой крышей.

– Спасибо вам за информацию, – сказал Юра дворнику, – пойду у Мордашова поспрашиваю, что он об этом думает?

– Поспрашивайте, поспрашивайте, – сказал Никита, – отчего ж не спросить. Только вряд ли он вам чего умное на этот счёт скажет.

– Это почему же?

– Мозгов нет. Дальше лобового стекла своей машины ничего не видит.

– А дорогу? – пытаясь спровоцировать дворника на более откровенный разговор, сказал Юра в шутку. – Так можно и врезаться куда-нибудь, если ничего не видеть.

– Вот и врезался. У него своя дорога, особенная, зелёными купюрами означенная.

Поняв, что дворник больше ничего не скажет, Юра направился к Мордашову.

Мордашов Митину тоже ничего разумного не сказал. Он только ругался, а под конец дал Юре записку, которую нашёл на лобовом стекле своего автомобиля. Юра взял записку и прочитал:

«Дядя! Все устали от твоей музыки племён Мум-бу и Юм-бу. Если нечем заняться – клей колёса». Ниже стояла подпись «ЛБСП».

– Ну, вот и мотив преступления, – сказал Юра.– Не нравится людям твоя музыка, господин Мордашов…, не нравится.

– А вы приехали зачем?.. мне нравоучения делать или должностные обязанности исполнять?– спросил Мордашов.

– Мы реагируем на ваше заявление.

– Вот и реагируйте как положено, а нечего вину за произошедшее на меня переваливать. Это легко сделать. Вы лучше преступников поймайте, или кишка тонка?

Юра понял, что виноват в проколах сам потерпевший, но человек он колкий и скользкий, с ним надо вести себя поосторожнее. «Странно всё это,– думал Юра, возвращаясь в отдел, – и этот дворник странный, явно чего-то знает или догадывается, но молчит и случай, какой-то из разряда небывальщины».


– Как, Пинкертон, нашёл злоумышленников?– спросила Мария Васильевна, как только Юра вошёл в кабинет, но увидев, что Юра не в духе, добавила снисходительно, – мотивы преступления хотя бы есть?

– Я бы тоже ему шины проколол, – сказал хмуро Юра, садясь за стол. – Заведут музыку аж стёкла дребезжат, а потом бегают с заявлениями, что им шины прокалывают, – молодцы, кто это сделал, – и он со зла стукнул ладонью по ручке дырокола. «Звань-ь!» – проговорили пружинки механизма.

– С мотивами значит всё ясно, – а исполнители кто? – понимая состояние сослуживца, спросила, незаметно улыбнувшись, капитан.

– А исполнители, – развёл руками Юра, – некая невидимая виртуальная сила, товарищ капитан. – Тут хоть что думай…

– Если следователь начнёт всё сваливать на невидимую, виртуальную силу, то это плохо, – спокойно сказала Мария Васильевна.

– Не подкоп же они сделали, Мария Васильевна, под эту машину, там даже люка канализационного нет рядом.

– А это хорошо, что ты такой наблюдательный. Люк – это молодцом.

– Молодцом – если результат есть, – а это так… – хмуро сказал Юра.

– Это рабочая версия, младший лейтенант. А чтоб её выдвинуть, надо тоже думать. За версию ставлю тебе пятёрку, а за то, что не раскрутил как надо дворника – неуд. Но это так, для порядка… Ясно, что просто так он тебе ничего не скажет. Подумай над этой задачей…

– Вы, товарищ капитан, считаете, что дворник чего-то знает?..

– Всё, Юра, зависит от личности дворника. – Кто этот дворник: личность или деградирующий от водки элемент с метлой?

– Он философ, соседи говорят, не употребляет, я интересовался, работящий…

– Философ… это хорошо, – проговорила задумчиво капитан, – но хлопотно… Не свой ты ему, потому он тебе и не раскрылся. Если бы он в тебе увидел человека, разделяющего его взгляды, то может быть сказал или намекнул на что. В разговоре с людьми – это весьма важный фактор. Многие люди живут эмоциями, не перенося моментальные впечатления глубже – это такой сорт людей

– Дворник не такой… – заметил Юра.

– Вот я тоже думаю, исходя из информации, что он к такому сорту людей не относится, а вот об эмоциональной составляющей советую подумать… – Мария Васильевна немного помолчала, а потом как бы саму себя спросила: – А на расстоянии прокалывать шины нельзя?

– Если из винтовки с оптическим прицелом, только это исключено, со стороны прокола глухая стена дома, – уточнил Юра. – Я, Марь Васильевна, даже про маленьких роботов думал – подбегут незаметно, ткнут острым и убежали…

– А это лишнее, – нахмурила брови Мария Васильевна, – шины не директорскому автомобилю крупного банка прокалывают, а средней руки бизнесмену… тут всё проще… О простом думай. Исходи из того, что этот злоумышленник – простой дворовый хулиганистый мальчишка. Поставь себя на его место и подумай, что бы ты сделал? Они, эти пацаны, на выдумки большие мастера. Сколько работаю, столько этому удивляюсь. Было в моей практике и такое, – и она, смахнув слезу, засмеялась, – его в колонию надо оформлять, а я бы ему за выдумку орден повесила, да к какому-нибудь наставнику с золотыми руками в НИИ пристроила. Сколько их вот таких несмышлёнышей с золотыми руками по зонам мыкаются… – она не договорила, отвернулась, стала смотреть в окно. – Где наши Макаренки…, где?

– Злоумышленники ему на стекле записочку оставили, – вспомнил Юра и протянул Марии Васильевне тетрадный листочек, с написаными синим фломастером буквами.

– С этого надо было Юра и начинать… – поучительно сказала капитан, – и, взяв тетрадный листочек, стала читать, а, прочитав, сказала: – Записка младший лейтенант – это факт.

– По почерку видно, что прокалывают шины ребятишки из младших классов, буковки корявые, так только в первом или во втором классе пишут, – сказал Юра.

– Почерк, конечно, свидетельство важное, но меня тревожит подпись – «ЛБСП». Подпись – дело серьёзное; значит прокол спланирован. Записку эту не на капоте писали, а заранее заготовили, с указанием причины.

– Наверняка «ЛБСП», это начальные буквы фамилий ребятишек, – заметил Юра. – Например: Лукъянов, Борисов, Сидоров, Петров.

– Не скажи, младший лейтенант, не скажи. – капитан покачала головой. – Не попахивает ли это тайной детской организацией?.. вот что меня беспокоит. Насмотрятся или начитаются и пример берут.

– Если это тайная организация, Марь Васильевн, то тогда первой буквой должна быть буква «С».

– С чего ты это взял?

– «Союз борьбы…» с тем-то и тем-то… – предположил Юра.

– Необязательно «Союз». Это может быть «Товарищество», «Объединение»…

– Или «Лига», – добавил Юра. – «Лига Борьбы…»… А?

– Возможно, Юра…, возможно, – и Мария Васильевна побарабанила пальцами по крышке стола. – Только это всё у нас похоже на гадание на кофейной гуще, хотя наличие детского объединения в нашем случае – несомненно. Это плохо…

– Чем же плохо? – Не поняв смысла сказанного, произнёс младший лейтенант. – Дети борются за социальную справедливость, они растут активными гражданами отечества…, – с азартом стал говорить Митин. – Не одним же бандформированиям существовать. На всякое, как говорится, действие – есть противодействие.

– Я тебя, Юра, понимаю, беспредел и у меня в печёнке сидит. Только ты проигрывай и другую ситуацию. Например, этот Мордашов ловит ребятишек на месте преступления, обзаводится свидетелями из братков, это им не сложно организовать. На доброе дело свидетеля не найдёшь, а тут… Подлость подтвердится подлостью, а закон суров. И ни вы, ни я уже ничем не сможем помочь этим правдоискателям-патриотам. Подлость всегда хорошо организована, это сто раз практикой проверено. И запомни, младшой, именно это – самое неприятное в нашей работе. Возможно, оно и самое главное, но…, но…, но…, но…

– Не понял… – Юра изучающе посмотрел на

капитана.

– Что ж тут непонятного?.. Всё очень даже просто. Самое скверное, когда сволочизм берёт верх, и ты это видишь, а поделать ничего не можешь. В этом трагедия каждого, имеющего душу, а не набор предписаний, милиционера. Ты на досуге об этом подумай…, полезно.

– Хорошо, я подумаю, товарищ капитан… И, считаю – надо ещё раз съездить на место преступления и всё хорошенько осмотреть, имея ввиду технологию прокалывания. Я, когда там был, больше о мотиве преступления думал…

– Только с пустой головой кататься не следует, – заметила капитан, – продумай варианты. Всё может быть гораздо проще, чем мы думаем. Кстати, приглядись к дворнику, очень тебе советую.

– Вы что, на него думаете? – удивлённо спросил Юра.

– Не думаю, Юра, не думаю, точнее не хочу думать. Долг наш такой – всё проверять.

На этом у Юры разговор с заведующей отделом закончился.

Глава 10. Муха признался

Пал Палыч пришёл на следующий день на работу в клуб необычно рано. Он был взволнован, ходил по кабинету взад и вперёд, качал головой и иногда проговаривал: «Вот пустая голова…, как же я до этого сразу не додумался?.. Он даже не заметил, как в кабинет вошли Костя с Антоном. И хотя они не должны были приходить с утра, но их тоже что-то подняло пораньше и они побежали в клуб.

Когда Пал Палыч увидел ребятишек, – он очень обрадовался.

– Антоша!.. Костя!.. Вот молодцы! А я – то старый и не понял сразу, что это за камешки мне Лёня принёс.

– Что случилось, Пал Палыч!? – спросил Костя.

– А вот что, ребята, – сказал учитель, усаживая детей на стулья и садясь напротив них, – сдаётся мне, что Лёня, не простые глиняные камешки приносил, а особенные. Я-то подумал сначала, что это косметикой в старину кто-то занимался, а утром проснулся, так меня другая мысль… Знаете, как кипятком ошпарила.

– Какая!? – взволнованно, почти одновременно спросили ребята.

– А вот какая? Помните я вам рассказывал, что в городе в старину делали глиняную игрушку?

– Конечно помним… – подтвердил Костя.

– Так вот… Эту игрушку раскрашивали разноцветными глинами…

– Вы нам тоже это говорили… – сказал Антон.

– Что?.. не догадываетесь?.. – и он взглядом впился в лица детей. В первую очередь он ждал ответа от Кости, так как считал, что он способен к более глубокому анализу и исходя из возраста тоже.

Антон, по сравнению с братом, был натурой более эмоциональной и строил часто свои предположения не на анализе, как это было у брата, а на догадках. Им больше правили эмоции и впечатления. И его занятие в студии больше походило на игру застрявшего в песочнице малыша. Ему нравилось лепить сказочные замки, населять их сказочными зверями. Зачастую он настолько отдавался своей фантазии, что в игровом азарте начинал разговаривать с им же слепленными героями.

Иногда Пал Палычу методисты пеняли на то, что в его студии дети засиживаются неимоверно долго и что это противоречит не только медицинским требованиям, но и здравому смыслу вообще. На что Пал Палыч всегда очень серьёзно отвечал, что он проводит уроки согласно расписания, а если некоторые дети после занятий сидят и лепят, то это уже не урок, а игра и что такое их поведение не может сопровождаться переутомляемостью и так далее. Разумеется, такие замечания педагогу делались чаще всего из-за Антошкиных игровых увлечений.

– Верно, Пал Палыч, – возбуждённо сказал Костя, догадавшись, куда клонит учитель, – я понял… вы думаете, что эти камешки и есть набор глин для раскрашивания игрушек?

– Вот именно, так я и думаю…, разлюбезные. Только долго думал. С возрастом полёт фантазии поуменьшился. Время из её крыльев пёрышки повыщипало, надо бы было мне этого Лёню расспросить осторожненько, где он их взял. Я, как мне эта мысль пришла, было вознамерился к нему домой идти, пришёл пораньше, поднял свой архив по детям, кто и когда меня занимался и осечка. Против каждой фамилии адрес домашний значится, а против фамилии «Пегасов» стоит прочерк.

– Почему? – спросил Антон.

– А то, что не стал он в кружок сразу записываться, дескать, денёк, другой полеплю, а если понравится, то запишусь. Вот и не стоит против его фамилии домашнего адреса, я потом забыл записать, а немного погодя он ушёл из кружка, так получилось, что и записывать незачем стало.

– Он на нашей улице живёт, – проговорил Антон. Я его там вижу, а раньше на Астраханском шоссе жил, – уточнил Костя, – в высотке.

– Давайте так ребятки договоримся, вы там мальчишек поспрашивайте и уточните его адрес.

– Хорошо, Пал Палыч, – сказали дети, – это пустяки. Его Михан знает, – уточнил Костя, – в дружбе они.

– А Михана знает Кирюша, – добавил Антон. – С Кирюшей мы приятели…, выясним.

– Ну, давайте, ребятки, давайте…, действуйте. И если что узнаете – сразу ко мне, – и Пал Палыч от удовольствия потёр руки. Ребячья активность его подбодрила и вдохновила, хотя он не переставал мысленно бранить себя за оплошность.


Как только дети вышли из клуба Костя сказал:

– Зря Пал Палыч к Пегому засобирался. Осторожный он. Если не честным путём добыл, то ни за что не скажет.

– Так Муху можно спросить, он точно знает, где Лёня эти камешки достал, везде с ним шляется,– заметил Антон.

– Точно, Тоша, молодец… Мухаева надо искать, а не Пегаса.

– Вадика я частенько на пруду вижу, он на плоту катается, – добавил Антон.

– Пошли к пруду, – предложил Костя, – и они, свернув с дороги, пошли мимо десятого дома по улице Марины Расковой напрямую к кустам за которыми виднелась полоска воды.

Мухаев действительно был на пруду. Он стоял на небольшом круглом, сбитом в несколько рядов из толстых досок, плоту и, отталкиваясь длинной сучковатой палкой от дна, правил к противоположному берегу. Его лохматая рыжая голова блестела на солнце. Вадик усердно толкал шест. Уши его покраснели от напряжения, а по вискам струился пот.

В качестве пояснения надо сказать, что плот этот, не что иное, как боковина большого деревянного барабана для намотки кабеля. Это строители, прокладывая кабель к строящемуся спортивному комплексу, оставили на плотине два пустых деревянный барабана. Вот ребятишки и приспособили их под плоты.

Около камышей покачивался на волнах другой такой же круг.

– Муха! Греби к нам! – крикнули братья вразнобой.

– Надо было… – отозвался Вадик.

– Греби, чего скажем… – попытался заинтриговать Костя.

– А я и так не глухой, – отозвался тот, – говори,… услышу.

Пруд был действительно небольшой, так что если сказать чуть погромче, то и на другом берегу обязательно услышишь.

– Ты так! – сказал зло Костя и прыгнул на второй круг. За ним последовал и Антон. Плот хорошо держал мальчишек и они, дружно орудуя, Костя длинной палкой, а Антон осколком доски, поплыли к Мухе. Тот, заметив погоню, хотел уплыть, но его плотик оказался на глубоком месте, а палка дно почти не доставала. Он попытался грести руками, но было неудобно. У Антона же был обломок доски и он действовал на глубоком месте им как веслом. Плоты быстро сближались. Муха видя, что встреча неминуема, уже не грёб, а просто стоял и ждал развязки. «Чего им от меня надо? – думал он, вроде бы никакой вины моей перед ними нет, а на тебе привязались. Хорошо посмотрим чего им надо?».

Муха братьев Пчелинцевых не очень жаловал, больно они уж правильные какие-то, не интересные, вечно чем-то заняты, фамилия особенно им подходит, точно пчёлки. Вот Лёня Пегас, это другое дело. Он и знает много, и фартовый.

– Муха, ты не бойся, – сказал Антон, мы тебя не тронем. Мы наоборот хотим, чтобы ты нам помог! – крикнул Антон, видя испуганное Мухино лицо.

– Чего-о-о?..

– Помощи от тебя хотим… вот что?

– Какой помощи?.. – удивился Муха.

– Ты про Лёнины камешки разноцветные чего-нибудь знаешь?

– Муха тут же сообразил, что раз камешками интересуются, значит, кто-то видел, как они в чужой сарай лазили и доложили. Он ещё не знал, что Пегас ходил к Пал Палычу за консультацией и потому насторожился.

– Никаких камешков я не видел, и он мне их не показывал, – хмурясь, ответил Муха.

– Ой-ли!… – перебил его Костя. – А с какими тогда камешками Пегий к Пал Палычу приходил за консультацией?

– Не знаю никаких камешков, – отпирался уже больше по привычке Муха, – Лёня приносил, его и спрашивайте.

– А он сказал, что их ты ему дал, – взял на пушку Муху уже Антон.

– Вот трепло, – проговорил Муха, – соображая, что сказать. – «С одной стороны, – думал он, – получается, что он, а с другой стороны, как бы и не он. Ведь Пегас доску отдирал, и забраться в сарай, тоже его идея. Ещё говорил, что этот сарай ничейный, что в него сто лет никто не ходил. Вот тебе и «не ходил». Даже вон «пчёлки» и то знают. Он, Муха, в жизнь бы в этот сарай не полез, с его паутиной, пылью и голубиным помётом, к тому же трико какая-то шавка порвала, да ещё ухо кот ободрал. Хорошо же, Пега…, на меня сваливаешь… Только Муху просто так не съешь. Понятно, что Лёня отвертится и ему ничего не будет, а меня одного загребут только так. Завтра Сороке позвонят, та родителей вызовет, класснуху… и завертится, а Пега в стороне… Скрывать, значит, нечего; не в его, Мухином интересе скрывать. Надо валить всё на Пегаса» – решил он.

– А ты говори, мы слушаем, свидетелями будем, – проговорил выжидающе Костя.

– Мы ведь можем и уплыть, – проговорил Антон, – от милиции ты на пруду не спрячешься, если только под плот нырнёшь, а вода в этом месте холодная, ключи бьют, сам знаешь.

– А вы подтвердите, что я с вами вчера вечером был и никуда с Пегасом не ходил? – поставил условие Муха.

– Это, смотря что ты нам скажешь? – проговорил Костя, глядя в упор на испуганного Муху, – вдруг вы человека убили или ларёк с мороженым подломали. Мы что, и тогда должны тебя у капитанши откашивать?

– Ты меня седовлаской не пугай, пуганый.

– Я тебя и не пугаю, сам знаешь, – и Костя пожал плечами. Дескать, вольному-воля, поступай как знаешь.

– Да никакого ларька мы не подламывали, а залезли в один старый сарай, у него сзади доски оторванные были, – соврал Муха, – там, в ящиках я и нашёл эти злополучные камешки.

– Сарай-то где находится?

– Где… где..? На Большой Горной, во дворике. Там, такой аппендикс к улице примыкает.

– Далеко же вас занесло, – присвистнул Костя, – это, аж на том конце Саратова, около Соколовой горы…

– Около неё. Вы только Лёне не говорите, что я вам сказал… – молящее проговорил Муха.

– А приметы того сарая назвать можешь? – спросил Антон.

– Сарай как сарай, там их вокруг полно и все одинаковые, дощатые, облезлые, какие с крышами, какие без.

– Что-то рядом приметное есть? – допытывался Костя.

– Рядом дом большой старый с полуподвальным помещением, крыша вроде черепицей красной крытая и слуховое окно в крыше… больше ничего не знаю. Темно там было. Это-то увидел, потому что от фонаря на столбе свет на крышу падал.

– Точно больше ничего не скажет, – тихо сказал брату Антон.

– Согласен, – сказал Костя и подумал: «со страха всё, что знал, рассказал. Видно из него больше ничего не выжмешь».

– Ты нас к этому дому проводи, – предложил Антон.

Костя укоризненно посмотрел на брата, Этого ему говорить не следовало.

Муха, после сказанных слов понял, что не грозит ему никакая милиция, что это братья сами на него наехали и, оттолкнувшись от их плотика палкой, резко отплыл и громко сказал:

– Здорово я вас разыграл с сараем, а вы и поверили… ха!… ха!… ха. Вы что, меня за лоха приняли?

– Поплыли к берегу, – сказал понуро Антон, осознавая свою промашку.

– Ты не переживай, Тош. Может быть, это и к лучшему. Муха сейчас побежит к Пегасу. И если у них есть к этому сараю интерес, то они обязательно к нему поедут. Говорил-то он искренне, от испуга. Правда, по этим приметам мы вряд ли чего сразу найдём, но попытаться сыграть на опережение можно. Главный ориентир – старый дом с полуподвальным помещением, да ещё крытый черепицей, да ещё слуховое окно имеется… вон сколько примет, можно попробовать поискать.

– Ну, и что?– не веря в успех, буркнул Антон.

– А то, что улицу мы знаем – это раз, аппендикс этот найдём, дом старый – это два, крытый черепицей – это три, плюс слухач есть и полуподвал. По этим приметам стыдно не найти, только фотографии шесть на девять не хватает.

– На этой улице может быть сто домов таких? – засомневался Антон.

– Нет, Тош, не сто, не преувеличивай. Ты много в городе видел домов крытых черепицей?

– Сколько угодно сейчас кроют…

– Это кроют металло-черепицей, ноу-хау. А тот дом старый, наверняка покрыт настоящей глиняной черепицей, понял. Таких домов во всём городе раз, два и обчёлся.

– Сарай во дворе, с выломанными сзади досками, тоже факт, – добавил, улыбаясь, Антон. – Если два дома поблизости одинаковых стоят и сараи есть, то у одного из сараев обязательно доска должна быть оторвана.

– Вот видишь, сколько у нас примет, – Улыбнулся Костя, – по этим приметам стыдно не найти…

– Что ты предлагаешь? – спросил Антон.

– Предлагаю идти к «Радуге» на остановку, садиться в троллейбус и ехать до конечной, там поднимемся до Большой Горной и будем искать, улица от Волги начинается, как говорится – не заблудимся.

– А нас, того…, дождиком не намочит? – спросил Антон, глядя как со стороны Волги поднимается иссиня-багровая туча.

– Не дрейфь, – громко сказал Костя, – не сахарные, не растаем, – и ребята дружно заработали доской и палкой, стараясь как можно быстрее достичь берега.

Глава 11. Приживалы

Утро. Дневная духота вчерашнего дня вроде и не уходила. На свалке в овраге, кое-где дымятся тряпичные и газетные костерки, пахнет гарью. Этот запах перемешан с запахом матерчатой гнили и ещё с чем-то приторно-сладковатым.

– Вениамин Павлович! Вениамин Пав-ло-вич! Позоло-ти-н!… А-у!… раздаётся голос Крокыча. Он ходит край оврага, куда сталкивают бульдозером мусор, и ищет профессора.

– Я здесь! Семён Ваганов-и-и-ч! – послышался голос профессора, как бы из-под земли.

Крокыч подходит к краю оврага, и, заглядывая в него, говорит укоризненно, – вы, профессор, как обычно, на своём рабочем месте… Придавит вас здесь ненароком какой-нибудь бочкой или старым комодом «времён Очакова и покоренья Крыма»; был профессор и не станет профессора… Вы хотя бы предупреждали, что идёте в этот чёртов овраг… Не провалитесь там куда-нибудь.

– Здесь, Семён Ваганович, большущая плита из железобетона, так я на ней как на столе и всё моё со мной… Она у меня здесь как рабочий стол с тумбами, поперёк водотёка лежит, вроде мостика, очень удобно. Я как чего найду, так сразу на плиту.

– Вы бы туда лучше не ходили… Дышите там этим смрадом, что за выгонка идти, когда горит?..

– А это единственное место, где меня Сима не тревожит, – весело сказал профессор, поднимая палкой какое-то тряпьё и пристально его рассматривая.

– Сима ещё не вставал, – пояснил Крокыч. – после вчерашнего перепоя, до обеда будет валяться. Тем более, сегодня воскресенье, мусор на утилизацию не привезут.

– Это, Семён Ваганович, хорошо что не привезут, а то я не успеваю обследовать… Вы бы, любезный, мне подали верёвку, а то отсюда к вам трудновато выбираться, а обходить далеко.

Крокыч бросил профессору конец верёвки, которую предусмотрительно захватил с собой, зная, что Вениамин Павлович в исследовательском азарте обязательно куда-нибудь забредёт, откуда и выйти- то нельзя. Профессор поймал конец верёвки и Крокыч стал его тянуть вверх.

– Не так быстро, дружище, тут ноги можно поломать, да и дыхание подводит, – повторял профессор, выбираясь на край оврага.

– Кажется, вы сегодня с уловом, – проговорил Крокыч, кивая на перекинутый у профессора через плечо мешок с верёвочной лямкой.

– Интереснейшие, знаете, вещицы я сегодня нашёл,– говорит загадочно Вениамин Павлович, направляясь с Крокычем к хибарке. – Не знают люди, что выбрасывают в мусор бесценные для науки вещи. Сегодня, дорогой художник, я счастлив особенно – нашёл деревянный, окованный медными пластинами сундук. И знаете, совершенно целый, правда, медь отодрали, но кое-где чуточку осталась. Правда, чтобы в него заглянуть, то есть приподнять крышку, пришлось её освобождать от всякого не имеющего научной ценности хлама. На это всегда уходить масса времени. Сами подумайте – внизу сундук, на сундуке диван, на диване бочка, на бочке и диване ещё куча всякого хлама… зато труд не пропал даром… В сундуке старинные вещи, которые носили два, а то и три века назад.

– Неужели!? – удивлённо воскликнул художник, – Тогда надо туш играть, – и Крокыч стал импровизировать мелодию. – Прам – па – рам…

– Кажется, сегодня дождь будет, – проговорил улыбаясь профессор и кивнул на восток.

Там из-за Волги поднималась, заполнив собой весь край неба иссиня-багровая туча. Пепельные её обводы, как приспущенные крылья у курицы-наседки, охватывали горизонт справа и слева, стараясь как можно больше захватить земного пространства. Из этих крыл, то тут, то там появляются белёсые всполохи, напоминающие собой цыплят, которые высунув голову из-под крыла сердобольной курицы с любопытством оглядывают местность и снова прячутся, испугавшись собственной смелости и решительности. Восток потемнел и притих.

– Мимо пройдёт, – вглядываясь в горизонт, произнёс Семён Ваганович. – До реки дойдёт и прольётся.

– Дождика бы не мешало, – сказал профессор, а с другой стороны, жаль – намочит необследованные кучи.

Они вошли в хибарку и профессор стал выкладывать из мешка найденное, художник хотел ему помочь.

– Нет… нет… я уж сам, – проговорил Вениамин Павлович. Лицо его просто светилось от счастья. – С этим, Ваганыч, надо вести себя предельно осторожно, вещи старые и могут поползти…

– Знаю…, знаю… Вы мне всякий раз, Вениамин Павлович, говорите одно и тоже, как будто вы из этого оврага вытаскиваете вещи совершенно новые и крепкие…, удивляюсь…

– Вы, Семён Ваганович, не обижайтесь, это я так, для порядка, больше по привычке и вовсе не хотел вас обидеть…

– Так и я ворчу, дорогой профессор, для порядка. «Вот, – думаю, – бросила человека судьба на дно, а он и на этом дне человеческой жизни, без каких- либо условий, зачастую голодный и холодный продолжает своё научное дело, это, можно сказать, героический поступок.

– Что вы!.. До героизма тут далеко, Семён Ваганович. Это вы так…, подбадриваете старика. Как я знаю – вы ведь тоже без дела не сидите… и то же не в специализированной мастерской с кондиционерами свою картину пишете.

– Только не надо вспоминать о вонючей кадке из-под рыбы, – улыбнулся художник, зная, о чём сейчас скажет профессор.

– Нет-нет, больше не буду. Раз вам эта кадка доставляет удовольствие, то ради бога…, сколько угодно.

– Хочу вас поблагодарить, Вениамин Павлович, за краски. Помните, на прошлой неделе вы нашли их в своём овраге.

– И что?.. подошли?.. – заинтересованно спросил Позолотин.

– Очень даже подошли… Я их разбавителем, а они и разошлись, не успели до конца высохнуть. Вы мне так помогаете своими находками, то разбавитель, то скипидар, то краски. Особенно для меня ценна изумрудная зелень. Краплак, тоже заканчивался, а тут целый тюбик, надолго хватит. Его ведь у меня не так много идёт. Вот сиена – это другое дело. Сиена у меня в ходу. Ой! – всполошился он, – Что это я о своём, да о своём. Наверняка вы что-то, профессор, не договариваете…Что там у вас ещё в мешке? Глаза-то вон как поблёскивают.

– Как и следует художникам, вы проницательны!… – торжественно сказал Позолотин и с этими словами вытащил из мешка несколько тряпичных кукол. – Ну, как? – и он восторженно посмотрел на Крокыча.

– Объясните, Вениамин Павлович…, чтоб я знал чему радоваться? по мне – куклы, как куклы, – и Крокыч с недоумением посмотрел на профессора.

– А вы, любезный, на материал посмотрите из которого они сделаны…, на материал…

– Материал, как материал, – проговорил Семён Ваганович, ощупывая кукольные платьица, – в чём секрет, говорите?

– Да как же вы не видите!? Это же самотканка… ну что вы, право!.. – расплылся в улыбке профессор.

– Чего в этом особенного? Ну, самотканка… Скажите толком. Всё равно я не догадаюсь…

– А здесь, Ваганыч, и догадываться нечего. Тряпичные куклы позднего периода в развалах нет-нет да и встречаются. Материя машинного производства, она сразу о позднем периоде говорит, а это самотканка. На этих куклах одежда из особой ткани сделана. Её дома на деревянном ткацком станке в зимнее время хозяйка дома вырабатывала, а это уже бросай на полтора – два века назад. Вот так дорогой, – и Вениамин Павлович радостно засмеялся.

– Много ли человеку для счастья надо? – сказал шутя Крокыч, – нашёл тряпичную игрушку и рад.

– Рад! И очень рад!… – подхватил Вениамин Павлович, – за такую находку я готов простить Симе все вчерашние издевательства… – Профессор помолчал, глубоко вздохнул, и задумчиво договорил. – А если бы нашёл, то чего я пытаюсь всё время найти, то я бы и Забродина расцеловал.

– Так это уж слишком, – насупившись заметил Крокыч, – имейте к себе уважение, милейший. Они вас в яму, а вы из ямы им говорите, что вы их любите и готовы простить. – Кстати, чего это вы пытаетесь всё время найти? Чего-то раньше вы мне об этом ничего не говорили…, видно сейчас проговорились. Не так ли?

Профессор немного сконфузился, поняв, что проговорился и, не желая обидеть друга какой-то личной тайной, чего меж ними, за годы, прожитые на свалке, не водилось, сказал:

– Есть малость. Но, не потому молчал, что не доверяю, а более потому, что собственным голосом собственную мечту боялся спугнуть…

После этих слов профессор помолчал, видно не зная, как и с чего начать, затем собрался с мыслями и сказал:

– Знаете, Семён Ваганович, – тряпичная игрушка – это хорошо, даже очень хорошо. Только не она доминировала среди игрушек нашего края… Коренной игрушкой была глиняная…, а её нет.

– А что это была за игрушка? – спросил с интересом художник.

– Игрушка, как игрушка, не хуже и не лучше тех, что лепили в других краях. Только с одной особенностью – на ней была расточка.

– Что?.. Как-то непонятно?.. можно, профессор, с расшифровкой, как для нерадивого студента?..

– Это такой штампиковый рисунок, оттиск на глиняном теле, в виде штришков, точек, оставленных палочкой, потому и расточка. Оттиски эти подкрашивались глиной, как краской. В моей монографии, ну в книге которую я пишу, есть глава, в которой я говорю об этой игрушке. Эта книга сейчас не может быть опубликована потому, что главный вывод не подтверждён доказательством. Доказательством может служить только найденная игрушка, а её нет. Раз её нет, – значит и книги нет. Понимаете вы меня?!

– Не расстраивайтесь, Вениамин Павлович,… всё будет. Я вот докончу эскизы к картине и сразу примусь за поиски игрушки… Мы её обязательно найдём. – Успокаивающе сказал Крокыч.

– Когда это вы приметесь, любезный?.. – строго и сердито проговорил Вениамин Павлович. Видно было, что он рассердился. – Нет-нет, такие царские подарки я не принимаю. – Замотал отрицательно головой Позолотин. – Он, видите ли, картину бросит писать!! – сказал профессор. – Эк, куда хватил! Так не пойдёт. Я, милейший, только описываю то, что создано, а вы создатель, художник. Вам писать надо, картину создавать, а такие как я, описывальщики, всегда найдутся…

– Ой!.. не скажите, Вениамин Павлович… Вашу игрушку до вас описали?.. Нет. Так что с описанием тоже не всё гладко выходит.

– А что, Семён Ваганович, с эскизами? – профессор перевёл разговор в другое русло.

– Дописываю последний, – сказал Крокыч, улыбнувшись, – Я сегодня, пока вы в овраге сундук освобождали, все окончательные наброски к картине в один рулон свернул, чтоб не путаться. Немного передохну, силы внутренней поднакоплю и за дело. Не потому что я устал, а для того, чтобы волнение в груди улеглось.

– Отделили, значит, зёрна от плевел?

– Не от плевел, Вениамин Павлович, а просто отделил здоровые и полновесные зёрна от некондиционных.

– Да, да. Я неправильно, Ваганыч, выразился… Так, как назовёте свою картину?

– Как назову?.. Название давно есть. Называться она будет «Вершина мира». Сюжет картины – свалка.

– А почему «Вершина мира», а не «Дно» или «задворки мира»? В чём же пафос?

Крокыч улыбнулся. Улыбка выдала его внутреннее волнение.

– Все эти годы я только шёл к картине. Нарисовать не сложно. Главное её выносить.

– А пафос!? Пафос!?

– Что, пафос?.. Борьба со злом и преображение человека. А если точнее – когда слабеет тело – наступает торжество духа… – Крокыч помолчал и добавил. – Только я тоже не могу закончить своей работы без вашей, профессор, игрушки. Мне эта мысль пришла только что. Именно игрушка, старая добрая игрушка под гусеницами бульдозера на первом плане будет фокусирующей точкой на полотне. Так называемой точкой схода. Да… да…, все линии будут сходиться в этой точке. Игрушка будет олицетворением старого, доброго. Будут ещё два вспомогательных подплана справа и слева со своими точками схода…? Я решил, я её вижу… да, да два подплана… И потом туча, что мы только что видели с этакими расчёсами дождя и ржавыми подпалинами на фоне причудливых солнечных пятен на земле и в небе…, а… каково?! Гроза!! Раскаты грома!! Омовение человечества!!

Глаза Крокыча горели. Лицо его было восторженным, взгляд устремлён на профессора, но наверняка в этот момент он его не видел, потому как в душе его рождалось полотно, рождалось прямо сейчас на глазах Позолотина со всеми его планами и подпланами. Оно ещё не материализовалось в краске и лаке, но оно уже было, и этот взгляд художника подтверждал рождение нового и доселе в искусстве невиданного.

– Этот эскиз я буду писать прямо сейчас… я его вижу… мне его надо только перенести из души на холст.

– Как вы это видите?.. – робко спросил профессор, глядя на взволнованного Крокыча.

– Я его вижу, так же как и вас, даже лучше.

– Как это лучше? Теперь вы мне растолкуйте, как нерадивому студенту, – удивлённо сказал Позолотин.

– Вас я вижу глазами, то есть материя осязает материю. Здесь на достоверность увиденного влияют и погода, и освещение, и видовой план, а картину я вижу душой, вижу без каких либо помех. Там, во мне, внутри, всегда и нужное освещение, и ракурс, и световые подсветы прорывющихся солнечных лучей сквозь тьму и хаос, и многое другое, как бы в колбе…

– А в этом месте, Ваганыч, можно поподробнее?

– Я закрываю глаза, и передо мной появляется полотно. На этом полотне я вижу чётко передний план общечеловеческой свалки, вижу вещи, которые выброшены людьми…, много вещей, профессор, и вас вижу, вы в очках на дне свального оврага, а в кабине бульдозера Сима, и людям не нужны эти вещи, равно, как и вы со всеми вашими знаниями…, и самосвалы, самосвалы, самосвалы. В овраг летят вещи, упаковочный материал, и с ними книги, которым в здоровом обществе нет цены, иконы, они людям не нужны. В обществе другой дух, другие ценностные ориентиры… Приобретательство и вещизм главенствует в душах! – Глаза Крокыча были широко раскрыты. Он говорил и, казалось, не видел ни профессора, ни хибарки, ни бочки из под рыбы у оврага. Он, это было понятно, видел само полотно.

– Вы что, уже отказались от рваной галоши?– спросил профессор.

– Почему отказался?.. просто она на другом видовом плане. Она, как и игрушка, своей точкой схода заостряет внимание, аккумулирует внутреннее состояние, будит духовные силы в человеке…!

– Видите, милейший, вам надо писать, – тихо сказал Позолотин, – и я не могу допустить того, чтобы вы не писали. Ведь надо спасать гибнущее человечество, надо спасать соотечественников от этого, вторгшегося в сознание людей монстра вещизма, приобретательства, роскошества, этой благодатной почвы для разврата и прочих мерзостей. А кто это сделает как не вы своей картиной. Вы её обязательно напишите и мир вздрогнет, глядя на неё, а точнее, увидев самого себя на этом полотне.

– И вы, профессор!!!… и вы!!! – восторженно, любящими глазами, глядя на Вениамина Павловича, – почти выкрикнул художник. – И ваша книга…!

– Я ведь тоже, любезный художник, когда пишу монографию, немало представляю. Тоже внутренним зрением вижу и старый Саратов с его позванивающей конкой, и фонарщиков, зажигающих фонари, и разговаривающих купчих в старинных одеждах, даже слышу, как запряжённые в пролётки лошади цокают подковами на Московской улице…

– И у вас такое же!.. вот здорово… Это просто необыкновенно здорово, профессор! – выкрикнул Крокыч.

И не успела улечься возбуждённая радость на лице Крокыча, как в оконце робко постучали.

– Кому надо? – спросил художник.

– Это Сима, – испуганно сказал профессор шепотом и схватил Крокыча за руку…

– Нет. Он бы матерился, – ответил Крокыч, открывая дверь лачужки.

В лачужку ввалился, заполнив оставшееся в ней пространство, ещё далеко не старый, гладко выбритый, что не всегда бывает у бездомных, с густой искрящейся проседью шевелюрой улыбающийся человек.

– Кажется, успел до дождя, – проговорил он,– наше вам.

– Наше тоже вам,– ответил недоумённо Крокыч.

– Это я, Валет, – проговорил вошедший,– вы, что меня уже не помните?

– Как не помним…, помним, – сказал Крокыч, припоминая вошедшего. – Тебя как Сима прогнал, так ты и глаз не кажешь. Уж, больше года не видели. Чего к нам?… нужда какая? – спросил знакомца художник.

– Нужды нет, а просьба есть, – ответил Валет усаживаясь на чурбак, который служил верстаком для изготовления Крокычем рамок для картин.

– Дело в том, что мы, то есть пилигримы, решили помочь своему брату по несчастью, – немного смущённо проговорил Валет.

– Ты конкретнее можешь? – спросил, перебивая гостя художник.

– Дело то уж больно деликатное, – проговорил, сбиваясь Валет. – Прослышали мы, что среди нас бомжует учёный, книгу пишет, а живёт не лучше других… Вот мы и решили помочь… только, где этот учёный обретается? – не знаем. Меня братухи к вам послали узнать, может чего слышали? «Сходи, говорят, Валет, на свалку, там тоже наши кочевники прозябают, может чего прознаешь?»

Крокыч с Позолотиным переглянулись и дружно рассмеялись.

– Чего я такого смешного сказал? – спросил, немного обидевшись, недоумевая, Валет.

– Ты правильно пришёл, – сказал Крокыч, обнимая Валета, – найдём мы твоего академика, кое-чего слышали…

– Правда, – обрадовался Валет.

– Конечно, правда,… знаем такого…

– И куда же мне идти дальше? Говорите… – обрадовано спросил Валет.

– Уже пришёл… – сказал Крокыч.

– Так это ж уже другое дело,– изумился и тут же засуетился Валет… – а я, знаете, не с пустыми руками. На сходе пилигримов постановили, профессора этого подкармливать всем миром. Мне тут насобирали… Вы этому профессору еду не передадите?

– Обязательно передадим, – сказал Крокыч.

– Не обманите, а то вон как лукавые зайчики в глазах прыгают…, съедите сами и спасибо скажете.

– Да как же не съесть, обязательно съедим, дорогой,… так перед тобой самый и есть твой учёный, – и Крокыч кивнул на Вениамина Павловича. – Прошу любить и жаловать – Вениамин Павлович Позолотин, доктор наук, профессор, лекции в Сорбонне читал.

Валет от неожиданности открыл рот, да так не закрыв и остался стоять некоторое время, а потом вдруг засуетился и стал выкладывать из сумки съестное, приговаривая:

– Вы не гнушайтесь…, братухи старались…, всё свежее. Просроченное – ни-ни. Мы от всей души, кто чего мог… с мира по нитке, как говорится.

На столе в хибарке вырастала куча съестного, а Валет всё вытаскивал и вытаскивал, казалось из бездонного мешка свёртки, свёрточки, кулёчки…