Наталья Нестерова
Палата №…

Сборник

Любое совпадение является случайным, претензии автором не принимаются.

Лор-гинеколог

Дело происходило в Мексике, где мы с мужем находились в длительной командировке. Время действия – конец восьмидесятых, мне было тридцать три года.

Гуляю в парке с двумя мексиканскими подругами. Лаура как бы между прочим сообщает:

– Сдала анализ Папа-николау, все в порядке, отрицательный.

– Какому папе ты сдаешь анализы? – удивилась я и подумала, что плохо знаю испанский сленг.

Лаура и вторая подруга, Анна-Мария, переглянулись, а потом уставились на меня.

– Наталья, ты хочешь сказать, что никогда не делала Папа-николау?

– Делала? – переспросила я. – Николау? Это Дед Мороз, что ли? Девочки, на дворе июнь месяц. Кстати, в нашем фольклоре Деда Мороза сопровождает внучка, симпатичная девушка в красивом костюме…

Я рассказывала про Снегурочку, но лица моих подруг становились все более хмурыми и тревожными.

– Наталья! – строго сказала Анна-Мария. – Папа-николау – это анализ на рак.

– Может, – с надеждой спросила Лаура, – у ваших гинекологов он по-другому называется?

Родив двоих детей, отечественных гинекологов я, естественно, стороной обойти не могла. И о подобных анализах от них не слышала. Отрицательно помотала головой и робко спросила:

– Рак чего вы имеете в виду?

– Женский! – последовал обобщающий ответ.

Далее мне поведали про двоюродную сестру Лауры, тетушку со стороны первого мужа Анны-Марии, а также еще о десятке женщин, которые благодаря Папа-николау были прооперированы на начальном этапе, остались живы и теперь процветают.

– Все женщины сдают этот анализ! – утверждала Лаура.

– До тридцати лет раз в год, после сорока два раза в год, – уточнила Анна-Мария. – Пожилым после пятидесяти рекомендуют даже чаще.

– Это больно? – пробормотала я.

– Обычный мазок, – успокоили меня подруги.

Благодушное настроение напрочь пропало. Я чувствовала внутри живота противное покалывание, почёсывание – словом, подозрительные симптомы.

– Мы тебя запишем к доктору Пересу, – постановила Лаура. – Это очень-очень внимательный врач.

На «очень-очень внимательный» я тогда не обратила внимания. Решила, что это высокая характеристика профессионализма. Мне хотелось побыстрее сдать судьбоносный анализ-мазок со смешным новогодним названием, удостовериться в отсутствии страшного диагноза и жить как прежде.

В назначенный день я приехала в клинику. Сестричка провела меня в маленькую комнатку, велела полностью раздеться и выдала одноразовый бумажный халатик. В туфлях на каблуках и в этом халатике я вошла в кабинет доктора Переса. И замерла на пороге.

Это был кабинет! Не медицинский, а натуральный! С плюшевыми диванами и креслами, с книжными стеллажами, картинами на стенах, торшерами в виде статуй и деревцами в кадках. В одном углу, правда, покоилось гинекологическое кресло, кокетливо прикрытое японской ширмой.

Первой моей мыслью было – каково здесь пыль убирать! Я привыкла к отечественным, пусть убогим, но поддающимся стерильной обработке медицинским помещениям, а тут попала в любовно обставленное гнездышко кабинетного ученого.

Доктор Перес поднялся из-за стола, шагнул мне навстречу. О его внешности, возрасте и особых приметах я ничего сказать не могу. Не потому, что это было давно или я страдаю плохим зрением. Как и большинство женщин, врачу-мужчине я отказываю в половых признаках. Он врач, и точка. Специалист пола не имеет, только профессиональные знания. Ведь если посмотреть на общение пациентки-женщины с врачом-мужчиной с точки зрения обычных межличностных отношений, то получится форменный кошмар. Она приходит и быстренько раздевается, он остается одетым. Она покорно терпит, когда он шарит по ее телу, прощупывает и простукивает. Потом она одевается и уходит до следующего визита. Какая женщина позволит так с собой обращаться? Это даже не дискриминация и не извращение! Это видение из ночного кошмара!

Итак, из внешности доктора Переса я помню только то, что, когда он тряс мою руку, здороваясь, его макушка приходилась на уровне моего носа.

– Прошу! – указал доктор на кресло. – Присаживайтесь, сеньора Наталья.

Он вернулся за свой громадный стол, приобретенный не иначе как на распродаже имущества какого-нибудь старинного замка. А я замешкалась перед креслом.

Мексиканки в большинстве невысокого роста, и выдаваемые халатики придутся им аккурат до колена. Но на мне халатик был не длиннее мини-юбки. Иначе говоря, приземлиться на бархатную поверхность кресла я могла исключительно голой попой. Что мне не нравилось.

– С вашего позволения! – сказала я привычную фразу.

Вежливые мексиканцы «с вашего позволения» говорят триста двадцать пять раз на день. Когда выходят из лифта раньше других (незнакомых!) пассажиров, когда протискиваются в толпе, когда отвечают при тебе на телефонный звонок, когда достают носовой платок, когда снимают прилепившуюся на твое плечо ниточку и так далее до бесконечности.

– С вашего позволения! – сказала я, сняла халатик, постелила его на кресло и уселась.

Так мы и беседовали: я голая, но в туфлях, доктор за своим викторианским столом. Он задавал вопросы, я отвечала. Вопросов было не десятки, сотни! Сначала мы прошлись по моей женской физиологической судьбе, потом по заболеваниям моей мамы, когда дошли до половой жизни моей бабушки, я сказала:

– Доктор! Бабушка умерла до моего рождения, ее половая жизнь была крайне нерегулярной.

– Вы знаете это из семейных преданий?

– Из учебника истории. С начала века в России сплошь войны, революции, репрессии, какая уж тут регулярность, когда мужики то на фронте, то в тюрьме.

– Очень интересное наблюдение! – похвалил доктор. – А вы знаете, что в Мексике революция началась в тысяча девятьсот десятом, а закончилась в семнадцатом?

– Знаю. У нас в семнадцатом только закрутилось по-настоящему. Доктор, я начинаю мёрзнуть!

– Ох, простите, сеньора! – подхватился он. Выбежал из кабинета, принес новый халатик, который я накинула.

Вопросы не закончились, но куда клонит доктор, поначалу я не поняла. Он пространно говорил о каких-то современных теориях происхождения женских заболеваний и путях распространения. Наконец до меня стало доходить, и я уточнила:

– Вы имеете в виду мужчин? Они… как бы это деликатнее выразиться… погружаясь в… в…

– В вагины разных женщин, – пришел на помощь доктор.

– Тем самым переносят микроскопическую инфекцию?

– Совершенно верно! Наталья! Вы очень умная женщина! Поговорим о вашем муже.

– Не поговорим! Единственное, что я могу вам сообщить, – это то, что я у него жена от первого брака. Доктор! Если мы с вами поставим моего мужа к стенке и наведем на него пистолет, он всё равно ни в чем не признается. Мы можем отстреливать у него по очереди руки и ноги, он будет молчать как партизан. Контрольный выстрел в голову тоже ничего не даст, он унесет тайну в могилу. Доктор, зачем мне убивать или калечить мужа, которого я люблю?

– Ха-ха-ха! – рассмеялся врач. – Все русские женщины такие остроумные?

– Все, – кивнула я. – У нас такая жизнь, что обхохочешься.

– Ну, приступим к обследованию! – поднялся врач.

«Наконец-то», – подумала я и незаметно посмотрела на часы. Тридцать минут! Мы полчаса ерундой занимались!

Расслабилась я рано. Доктор подошел ко мне с маленьким металлическим подносиком, увидев содержимое которого я обомлела. На подносике лежали инструменты лор-врача: лопаточка, чтобы в рот заглядывать, и похожие на ножницы щипчики с цилиндриками на концах – их в нос и в уши пациентам толкают. Доктор Перес привычным жестом натянул на лоб широкую резинку с круглым зеркалом.

Не перепутала ли я кабинет и специалиста? Нет! Вряд ли «ухо-горло-нос» будет раздевать меня догола и интересоваться климаксом моей мамы. Лаура! Ее слова про «очень внимательного доктора»! Внимательнее не бывает! Ишь, с какой тщательностью в моем носу высматривает!

Конечно, меня подмывало съязвить на тему, как далеко шагнула мексиканская гинекология, до ушей, можно сказать, добралась. И какая связь, интересно, между ушами и детородными органами? Но я держала язык за зубами. Еще, чего доброго, уроню в глазах иностранного специалиста российских врачей, которые мало того что анализы Папа-николау не берут, обходят вниманием наши носы и уши, но даже не интересуются моральным обликом партнеров своих пациенток.

Удостоверившись, что по части «уха-горла-носа» у меня отклонений не имеется, доктор Перес предложил мне лечь на кушетку за ширмой. Спросил, удобно ли я устроилась. «Всё отлично», – заверила я.

И тут случилось такое! Кульминационный момент врачебного приема!

Доктор Перес подошел к выключателю и погасил свет! Кромешная темнота!

Я, кажется, присвистнула от удивления или возмущения. Вот скажите мне! Что может делать врач в темной комнате с горизонтально лежащей практически голой пациенткой? Даже если этот врач гинеколог и лор в одном лице?

Подсказываю: процедура не болезненная и не страшная. Ничего крамольного. Всё равно не догадываетесь?

С помощью маленького фонарика он осмотрел мои глаза! Проверил состояние глазного дна!

Когда доктор включил свет, я смирилась с судьбой. Пришла сдать мазок, получаю полную диспансеризацию. За те же деньги, между прочим. Сплошная выгода!

Стоит ли говорить, что доктор не оставил без внимания мои сердце и легкие, отбил дробь на спине и сообщил, что моя печень находится в положенном месте и не выступает за край рёберной дуги.

Прошел почти час с начала приема, когда мы наконец добрались до цели визита. И дернула меня нелегкая поддержать разговор о русской и латиноамериканской литературе! Я высказала несколько замечаний о влиянии Достоевского на Кортасара и Маркеса, чей творческий метод вошел в литературоведение под названием магического реализма.

Доктор Перес любил читать! Он живо развил тему, напомнил мне о Хуане Рульфо и его единственном романе – предтече магического реализма…

Картина! Я лежу на гинекологическом кресле, которое точнее было бы назвать пыточным станком, ноги задраны вверх. Доктор сидит напротив на стульчике, голова аккурат между моих коленей. Жестикулирует кошмарными инструментами и бубнит сквозь маску: ах, Маркес… о, Кортасар… в последнем эссе Октавио Паса… А делом не занимается!

Мне же, мягко говоря, не до Маркеса и не до нобелевского лауреата Октавио Паса. Поднимаю голову и, теряя терпение, сообщаю:

– Доктор! У меня богатая фантазия, но разговаривать в подобной позе о литературе мне не нравится!

– Почему? – совершенно искренне удивляется он.

Поскольку избежать физиологического натурализма, описывая гинекологическое обследование, невозможно, эту часть визита я пропущу. Мазок был взят. Но точку в истории ставить рано.

От доктора Переса я уходила, пошатываясь от усталости. Чувствовала себя призывником, которого на медкомиссии в военкомате за пару часов признали годным к обороне родины. Сравнение неточное: говорят, в военкомате ребят выстраивают в ряды, и по шеренгам быстренько бегают врачи разных профилей, один в горло заглянет, другой стетоскоп к груди приложит, третий по коленке молоточком стукнет. У меня было наоборот – я в единственном числе, а доктор многолик.

На прощание доктор Перес сказал:

– Через пять дней позвоните. Если анализ отрицательный, сестра вам скажет. А если у нас возникнут какие-либо сомнения, ни в коем случае не расстраивайтесь! Ни в коем! Мы повторим анализ, и вообще не надо волноваться и…

И еще некоторое время он внушал мне оптимизм, чем вызвал большую настороженность. В назначенный день звоню.

– Ах, это вы, сеньора Наталья, очень приятно! – здоровается сестра. – С вами доктор хотел поговорить лично. Он сейчас на операции, будет через три часа. Освободится и обязательно сам вам позвонит.

Я положила трубку на рычаг дрожащей рукой. Сам позвонит! Что бы это значило? Только одно! У меня страшная болезнь, рак!

Умирать ужасно не хотелось. И было обидно изводить себя в одиночестве. Поэтому я подключила мужа, то есть стала в мрачных красках описывать свалившееся на меня несчастье и его последствия. Слов утешения, призывов не торопиться с выводами я не слышала.

Вы видели, как самосвалы вываливают тонны гравия и песка в место прорыва плотины? Сыплют и сыплют, а реке хоть бы что, бушует, не замечая мелких камешков. Так и я была глуха к разумным увещеваниям. Мрачная фантазия разыгралась, меня несло.

– После моей смерти, – говорила я мужу, – ты, конечно, женишься второй раз. Да и почему бы не жениться? Молодой мужчина, в расцвете сил. Вот и Галя на тебя заглядывается, и Катя неровно дышит, а Ира вообще совесть потеряла и над каждой твоей глупой шуткой полчаса хохочет. Но учти, дорогой! У Гали кривые ноги, у Кати в мозгах полторы извилины, а у Иры вообще не осталось ни одного своего зуба, сплошь коронки. Про-те-зы!

– Какое мне дело до Ириных протезов?! – воскликнул муж. – О чем ты говоришь?

– Неужели не понятно? Я говорю, что ты должен выбирать жену не по смазливому личику, не по длине ножек, а по материнским качествам. У нас же дети! О, мальчики мои! – зарыдала я. – На кого я вас оставлю? Ваша мама очень плоха!

– Еще полчаса назад ты была не так уж плоха, – сказал муж. – Пожалуйста, не плачь!

Мы сидели на диване. Одной рукой он обнимал меня за плечи, в другой держал носовой платок, вытирал слезы и высмаркивал мой нос. Я продолжала перечислять и выбраковывать кандидаток на свое супружеское место.

– Хорошо! – сдался муж. – Мать Тереза! Тебя устроит мать Тереза?

Я представила маленькую сухонькую, как чернослив, монашку (она тогда была еще жива) и заплакала с новой силой – теперь уже от жалости к мужу и его горькой доле.

– Что опять не так? – спросил муж.

– Мать Тереза воспитала тысячи обездоленных детей, но нормальный мужчина согласится лечь с ней в постель? О! Какой ты благородный! Тебе срочно нужно писать статью, а ты меня утешаешь! Какой ты прекрасный!

– Порассуждай на эту тему, – поднялся муж, – я сейчас!

Он подошел к бару, достал бутылку коньяка и щедро плеснул в стакан. Среди бела дня хлобыстнул полстакана и не скривился! Шумно выдохнул, налил в тот же стакан дозу поменьше и подошел ко мне.

– Наточка! Ты должна взять себя в руки!

Я послушно кивнула.

– Милая, выпей лекарство!

Я опять кивнула.

– Три глубоких вдоха, – командовал муж. – Теперь выдохнула и – раз! – Он влил в меня коньяк. – Не дышим! Не дышим! Можно дышать! Полегчало?

Я развела руками: точно сказать не могу, но плакать уже не хочется. Хочется заняться конкретным делом.

– Надо написать завещание, – сказала я. – То есть не в полном смысле завещание, большого добра не нажили, а нравственное завещание. О детях! С первого взгляда может показаться, что наши мальчики хулиганы, оболтусы и проныры. На самом деле они обладают тонкой душевной организацией! А какие таланты! Еще не до конца мной раскопаны, но перспективы великолепны. Дорогой, мы ведь не позволим загубить таланты наших детей?

Пока я вдохновенно и пространно рассуждала о гениальности наших детей, муж курсировал от бара к дивану, наполняя стаканы. Его мельтешение мне надоело, и я сказала:

– Неси сюда бутылку, хватит маятником работать. Знаешь… – мечтательно произнесла я, – на краю могилы человек испытывает удивительное чувство легкости и всепрощения…

– После коньяка, – заметил муж, – человек испытывает аналогичное чувство.

Вовремя он меня остановил. Я уж была готова сказать ему: женись на ком хочешь, хоть сейчас…

– Наточка! У тебя язык чуть-чуть заплетается. А как у нас с испанским?

– Отлично! Я скажу доктору Пересу: «Кабальеро Перес!..»

– Лучше «сеньор», – перебил муж. – «Кабальеро» он может неправильно понять. «Сеньор Перес» или «сеньор доктор», запомнила? Или мне с ним поговорить?

– Ты ничего не понимаешь в медицине, – отказалась я. – Ты не можешь запомнить такую простую вещь, что анальгин – это метамизол натрия. Кто мне вместо анальгина купил дезинфицирующее средство, чего-то там натрия? А доктор Перес! Он! Такого широкого профиля! Даже в темноте исследует.

Как ни были затуманены мои мозги алкоголем, я всё-таки сообразила, что рассказ о «внимательном-внимательном» докторе мужу не очень понравится.

Раздался долгожданный звонок. Прежде чем я взяла трубку, муж напомнил:

– Говорить четко, ясно и ТРЕЗВО!

– Здравствуйте, Наталья! – жизнерадостно приветствовал меня доктор Перес. – Как вы себя чувствуете?

– Пока хорошо, – проблеяла я.

– Замечательно! Я хотел уточнить у вас имя того русского писателя, о котором вы упоминали и который писал об изменениях психики и восприятия окружающего мира больным человеком.

– Василий Николаевич Гоголь.

– Николай Васильевич Гоголь, – поправил меня муж, который стоял рядом и напряженно прислушивался к разговору.

– Ой, извините! Николай Васильевич Гоголь. Продиктовать по буквам? Пожалуйста…

– Анализ! Анализ! – тихо напоминал муж.

– Анализ ситуации пациентом, – говорил доктор Перес в трубку, – особенно если это писатель, человек образного мышления, представляет огромный интерес. В некотором смысле даже больший, чем ученого-естествоиспытателя. Вы не знаете, переводили Хохоля на испанский язык?

– Статьи и переписку Гоголя переводили на испанский? – переадресовала я вопрос мужу.

– Не знаю. Какого черта? Что с твоим анализом? Как его? Мама? Папа? Дед Мороз?

– К сожалению, – проговорила я в трубку, – сейчас я не могу точно сказать, есть ли полные переводы Гоголя на испанский. Доктор! – Голос мой завибрировал. – Какой у меня Папа-николау?

– Отрицательный, конечно!

– Отрицательный! – сообщила я мужу и повернулась в сторону, чтобы продолжить разговор о литературе.

Мы болтали с доктором еще минут десять. Я записала название нового романа замечательной мексиканской писательницы Лауры Эскивель, работавшей всё в том же стиле магического реализма, мы посетовали, как мало переводят русских современных писателей. Доктор сказал, что будет рад видеть меня через полгода. Я заверила, что непременно явлюсь, а сама подумала: фигушки, хватит с меня литературной гинекологии.

Я положила трубку и повернулась к мужу. Он выглядел плохо, но мужественно. Смотрел, совершенно трезво, в одну точку, на лбу появилась новая и сразу глубокая морщина.

– Так! Наши действия? – спросил муж.

– Кажется, тебе статью надо писать? – робко спросила я.

Он подошел ко мне и обнял с такой силой, что мои позвонки запели по очереди, как клавиши рояля.

– Мы прорвемся! – зло говорил муж. – Мы тебя вылечим!

От чего? До меня не сразу дошло, почему он так странно реагирует. Я уже говорила, что в области медицины мой умный муж несилён. Как всякий обыватель, он считает положительный анализ хорошим, соответственно, отрицательный – очень плохим. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот: положительный анализ – у вас есть проблема, отрицательный – никаких бяк не имеется.

Пока муж не сломал мне позвоночник, я максимально деликатно объяснила, в чем его заблуждение. Мол, я здорова, как и прежде, тревога была ложной. В том, что доктор любит литературу, моей прямой вины нет. Это всё Лаура, если бы она заранее сказала, я бы прикинулась неграмотной.

Секунды, которые муж молчал, разжав объятия и глядя мне прямо в глаза, показались мне длиной в роман Маркеса «Сто лет одиночества». Ну, куда денешься от латиноамериканской литературы?

– Уточним! – сказал муж строго. – Ты не больна?

– Нет!

– Рак?

– Упаси господи!

– Устроила представление…

– Ошибочно!

– Знаешь, как это называется?

– Не говори! Не хочу знать! А кто хотел жениться на матери Терезе! У нее наверняка обет безбрачия. Ты мне дурил голову!

– Кажется, у нас еще осталось выпить…

2004 г.

Устное народное творчество пациентов

Писатель А. М. Горький рекомендовал начинающим литераторам ездить в вагонах третьего класса, чтобы изучать жизнь и человеческие типы. Этот совет можно расширить: тем, кому не хватает сюжетов, полезно полежать некоторое время в больнице. Состояние ваше, естественно, не должно быть предсмертным, боли умеренными, а душа пребывать в режиме ожидания – вы вручили людям в белых халатах самое дорогое – свое здоровье. Посмотрим, как справятся.

Комфортабельные двухместные палаты беллетристам не подходят (равно как и вагоны люкс) – не тот охват действительности, да и контингент сытый и однообразный. Сетуют не на жидкий супчик, а на мелкий жемчуг. Через неделю вы будете знать наизусть биографию соседки, а она, соответственно, вашу. Вы сроднитесь до корешков, а потом неизбежно разочаруетесь друг в друге.

Соседка, по-свойски хихикая, вдруг заявит вашему мужу, которого видит третий раз:

– Как смешно, что вы во сне разговариваете! Увидев его вытянувшееся лицо, она «оправдается»:

– Наташа сама рассказывала, как вы однажды спросонья назвали ее чудом подколодным. А ведь подколодной только змея бывает, правильно?

Но и я, в свою очередь, в долгу не останусь. Движимая исключительно человеколюбием, я поведаю мужу своей соседки о народных способах лечения застарелого геморроя, с которыми познакомилась, редактируя один медицинский сборник.

Вы когда-нибудь видели мужчину, которому нравится, что малознакомая женщина обсуждает его геморрой? Я тоже не видела…

Палаты на десять с лишним коек, этакие военно-полевые плацдармы, – тоже не наш адрес. Попробуй услышать в постоянном вокзальном гуле душевные откровения! Тут бы уследить, чтобы тебя лечили по тому диагнозу, по которому положили. Я не уследила.

Я лежала у двери со сломанной рукой. А со сломанными рёбрами у окна лежала другая Нестерова. Мне сделали рентген руки, а потом еще три раза водили на рентген грудной клетки. Очень просто: заходит сестричка в палату (ту самую, на пятнадцать коек) и зовет:

– Нестерова?

Я поднимаюсь. Меня ведут на рентген, просвечивают рёбра. Наутро во время врачебного обхода той Нестеровой снова назначают рентген… Снова ведут меня…

Словом, только третья пара снимков (фас и профиль) попала в историю болезни другой Нестеровой. На следующий день хорошо, что я услышала, как лечащий врач возмущается, стоя над бедной Нестеровой с рёбрами:

– Вы совершенно здоровы! Никаких переломов! Даже ушибов нет! Все ваши хвори на нервной почве!

– Нет, доктор! – плачет женщина. – Не делали мне рентгенов! Я уже пять дней лежу, а никакого лечения. Ни сесть, ни лечь, ни повернуться, ай, какая боль!

– Консультация психиатра, – продиктовал врач сестре. – И на выписку!

– Минуточку! – заорала я из своего угла и подняла руку в гипсе. – Мне делают рентген грудной клетки ежедневно! Я тоже Нестерова! Проверьте!

Открывают мою историю болезни. Точно: комплекты снимков, идентичные тем, что у больной-здоровой Нестеровой. Я же еще виноватой оказалась, мне попеняли:

– Что же вы молчали? Из-за вас женщина страдает который день!

– Из-за меня?! Я, между прочим, тоже мучаюсь! Что такое у меня на рёбрах обнаружили и никак рассмотреть не могут?

– Да ладно! – сбавил пыл доктор. – Хорошо хоть, не прооперировали вам грудную клетку, правда? – благодушно рассмеялся.

Врачебный юмор, как известно, вызывает у пациентов нервную дрожь.

И всё-таки в писательскую копилку те бесполезные рентгены внесли лепту. Я могла бы написать рассказ о жизни милой сорокалетней женщины, техника-рентгенолога…

Укладывая больных под аппарат, она всех называла «мой хороший» и привычно повторяла, прежде чем скрыться за свинцовой дверью:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.