Мари Бреннан
Обращая сумрак в свет
Фантастический роман

Marie Brennan

Turning Darkness into Light

* * *

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов, JABberwocky Literary Agency, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).

Печатается с разрешения Todd Lockwood (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Copyright © 2019 by Bryn Neuenschwander

All rights reserved

Cover and interior art © Todd Lockwood

© Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

ПОТРЯСАЮЩАЯ НАХОДКА В АХИИ!

Бесценный клад: ранее неизвестные драконианские письмена

Триумф лорда Гленли

«Теперь-то мы, наконец, узнаем правду о прошлом»

Пусть и почти безводные, пустыни Ахии – настоящий кладезь секретов. Год от года пески их являют людям новые и новые реликвии прошлого, новые частицы культурного наследия древних дракониан, цивилизации, изумлявшей весь мир многие сотни – нет, многие тысячи лет.

И вот сегодня они отдали в руки человечества неоценимое сокровище, сравнимое с самим Сердцем Стражей – колоссальное собрание памятников драконианской письменности, спрятанных неведомо кем в глубочайшей пещере и позабытых всеми до наших времен. Экспедиция, возглавляемая Марком Фицартуром, эрлом Гленлийским, отважилась углубиться в пустынный регион под названием Каджр, где археологи на выдающиеся открытия отнюдь не рассчитывали. Там-то сам эрл, укрывшись в пещере от полуденной жары, и обнаружил клад из многих сотен табличек, абсолютно неизвестных современным ученым.

Чьи руки захоронили их под землей, в недрах этой пещеры, так далеко от любых известных на данный момент поселений? Был ли то некий древний отшельник или просто скупец, решивший спрятать свою библиотеку от чужих взоров? А может быть, эти тексты пытались сберечь от разгула насилия во времена Низвержения, положившего конец власти дракониан? Этого нам с вами не узнать уже никогда – разве что сами тексты содержат хоть какой-то намек на их ценность либо происхождение. Но содержание табличек пока, увы, неизвестно: опасаясь, как бы к месту находки с тем, чтоб поживиться сокровищами, не слетелись грабители, лорд Гленли настоял на скорейшем их вывозе. Найденное лорд намерен перевезти в родовое поместье Стоксли, под кровом коего уже собрал одну из обширнейших в мире частных коллекций памятников драконианской эпохи.

В ответ на просьбу о комментариях Симеон Кейвелл из Музея Томфри заявил следующее:

«Мы поздравляем лорда Гленли с невероятной удачей и надеемся, что он не замедлит поделиться подробностями открытия с мировой общественностью».

Отправитель: Канцелярия куратора отдела

драконианской культуры и искусства

Получатель: Алан Престон

14 нивиса,

Музей Томфри,

№ 12, Чизхольм-стрит, Фальчестер

Дорогой Алан!

Ладно, твоя взяла. Лорд Гленли, как ты и предупреждал, несносен до крайней степени. Пришлось мне в кромешной тьме садиться за руль и ехать к ближайшей гостинице: очень уж не хотелось, пользуясь радушием этого типа, ночевать у него.

Действительно, слухи о богатстве его частной коллекции ничуть не преувеличены, но, понимая, что половина сего собрания наверняка приобретена на заокеанских черных рынках, а другая – на нашем собственном черном рынке, в Ширландии, мне лично трудно тут чем-либо восхищаться. Именно с такими клиентами и любят водить дружбу субъекты вроде Джозефа Дорака: на сами реликвии ему, очевидно, плевать, собирает он их (особенно драконианские материалы) только ради престижа. Вспомнить хоть барельефы – бесценные сокровища, варварски спиленные с изначальных мест и, вероятно, доставленные на наши берега контрабандой, дабы украсить стены сарая, который он называет родовым поместьем, – честно тебе скажу: плакать хочется. Знай ахиатские власти, что в Каджре может отыскаться хоть что-либо ценное, не видать бы Гленли разрешения на поиски, как своих ушей. И вот теперь в его руках то, что газетчики упорно зовут «величайшей археологической находкой со времен Сердца Стражей» (ха! пари держу: он сам им за эти статейки платит!), и никто ничего не в силах с этим поделать.

Каких-либо способностей к языкам он, надо заметить, лишен, но к добру это, или к худу, сказать затрудняюсь. С одной стороны, подобные знания позволили бы ему по достоинству оценить находку, с другой же – в таком случае он, вероятнее всего, взялся бы исследовать письмена сам и, несомненно, за недостатком увлеченности, необходимой, чтоб сделать дело на совесть, изрядно бы напортачил. Словом, обстоятельства таковы: находку свою лорд Гленли оберегает так ревниво, что мне пришлось пререкаться с ним битый час, прежде чем он хотя бы позволил мне взглянуть на нее целиком – а поначалу, вообрази, упорно совал под нос несколько разрозненных табличек и на основании этих крох всерьез ожидал от меня развернутого, всестороннего суждения о материале!

Но в конце концов я его убедил. Суть в следующем.

Клад состоит из двухсот семидесяти одной таблички, включая сюда фрагменты таковых. Некоторые из фрагментов, по всей вероятности, составляют единое целое – по крайней мере, в трех парах я абсолютно уверен, но остальные (а их, должен сказать, немало) требуют более тщательного изучения. На мой взгляд, конечный итог выйдет ближе к двумстам тридцати.

Сохранность их весьма различна, однако насколько причиной тому небрежение консервацией, неизвестно. Гленли – в этом следует отдать ему должное – хватило ума позаботиться о ней немедля, так что, надеюсь, солевых повреждений особо опасаться не стоит. Но часть табличек (полагаю, еще до захоронения) подверглась значительному износу, а поверхность нескольких сильно выкрошена, что, боюсь, весьма затруднит, если не сделает невозможной, расшифровку пострадавших участков.

В отношении содержания – так сказать, ассорти. Беглый обзор (на большее времени у меня не имелось) примерно таков. Несколькие, вырезанные из известняка – скорее всего, царские указы, а большая часть – самый прозаический налоговый учет. (Знаешь, порой мне думается, что налоговому учету посвящена минимум половина всех созданных драконианами текстов, а то и больше.)

Но, что до остального… да, слухи верны – по крайней мере, на мой взгляд. Четырнадцать табличек имеют одинаковую форму и толщину, и писаны, похоже, одной и той же рукой. Судя по явной архаике языка (сплошь устаревшие символы, что делает расшифровку задачей крайне нелегкой) все это единый, непрерывный текст – на первый взгляд, повествовательного свойства. Прав ли лорд Гленли, объявляя его «утраченной историей драконианской цивилизации», или нет, без дальнейших исследований сказать не могу, но находка, бесспорно, потрясающая.

И в руках этого типа пропадает зря!

Однако надежда имеется. Памятуя, с какой неохотой Гленли позволил мне осмотреть таблички, я думал, что уговаривать его перевести текст и опубликовать перевод придется не один месяц. Но, видимо, он понимает, что, если содержание текстов так и останется неизвестным, через пять лет всем на его находку будет плевать, поскольку выполнить перевод предложил прежде, чем я хоть словом о том успел заикнуться. Более того: я убедил Гленли, что достоинство его древней фамилии требует отнестись к этим табличкам с величайшим вниманием и аккуратностью. Уверен, мысли твои уже устремились в известную сторону, но тут-то я тебя и удивлю, направив их ход двумя поколениями далее. Полагаю, нам следует привлечь к этой работе Одри Кэмхерст.

Согласно моему мнению, во всем, что касается владения драконианским языком, она легко может сравниться с дедом. Мало этого, в данном случае у нее имеется немалое перед ним преимущество, а именно – пол. Как ты сам говорил, в любом появившемся рядом мужчине лорд Гленли видит либо нижестоящего, либо соперника, угрозу собственному престижу, а между тем ни то ни другое делу нашему не на пользу. Мисс Кэмхерст, будучи женщиной, на демонстрации превосходства его не спровоцирует. Ну, а если он, паче чаяния, вздумает кичиться перед ней высотой положения – что ж, имя бабушки послужит Одри и мечом и щитом. Учитывая, что все внимание ее семьи в данный момент сосредоточено на приготовлениях к Фальчестерскому Конгрессу, который откроется следующей зимой, дед ее вряд ли располагает временем и силами, потребными для решения подобной задачи, а вот Одри за такой шанс ухватится обеими руками.

Нет, лорду Гленли я ее пока не рекомендовал, так как полагаю, что наша юная леди заслуживает предупреждения, прежде чем я приведу его к ней на порог, однако, если у тебя не имеется против сего серьезных возражений, намерен написать ей безотлагательно. Миру не терпится узнать, о чем могут поведать эти таблички, и нам не следует заставлять его ждать.

Твой друг,

Симеон.

Из дневника Одри Кэмхерст

4 плювиса

Сегодня, прибыв в родовое поместье лорда Гленли, попала под проливной дождь, за время недолгого пути от автомобиля до двери превративший меня в мокрую курицу. Хватило б его лакею ума держать в кабине авто зонтик, ничего подобного бы не произошло. Небрежение службой? Или тонкий расчет со стороны лорда Гленли? Знаю, Симеон полагает, что, поскольку я не мужчина, эрл не почувствует надобности вести себя со мной вызывающе, однако сама не так уж в этом уверена. За время знакомства, пусть пока что и непродолжительного, у меня создалось впечатление, будто он откровенно наслаждается ситуацией: подумать только, в его поместье, в такую даль, ради того, чтобы взглянуть на его таблички, приехала внучка самой леди Трент! Но, исходя из сказанного Симеону Аланом, я невольно задаюсь вопросом: уж не боится ли он, как бы отныне предметом общего интереса вместо него не сделалась я? Возможно, позволив мне вымокнуть, он этак по-своему ставит меня на место?

Что ж, ладно. Если такова цена права взглянуть на таблички, я ее заплачу. Судя по всему, что я слышала о лорде Гленли, над находкой своей он трясется, будто мать-дракониха над кладкой яиц. (Кстати, отчего эта метафора у нас до сих пор в ходу, хотя гранмамá неопровержимо доказала, что большая часть драконов яиц не высиживает?) Таким образом, внушить ему столь неодолимую тягу опубликовать свое новое приобретение могло разве что только чудо, и как-то сомнительно мне: не вздумается ли ему пойти на попятную? Если вдруг вздумается… ну нет, тайком утащить с собой копии своих записей я отнюдь не побрезгую, и будь что будет. Не сомневаюсь, залог отец за меня внесет, а после я предстану перед судом этакой трогательной, целеустремленной приверженкой науки, и газетчики подобный спектакль проглотят сразу же, только подавай.

Увидев меня, лорд Гленли здорово опешил – и, полагаю, вовсе не оттого, что я до нитки промокла. Обычно люди склонны забывать, кто такова моя мать, хотя все, что бы наше семейство ни сделало, неизменно попадает на первые полосы газет, потому и ожидают, что я окажусь типичной ширландкой, потому и удивляются, обнаружив, что это не так.

Однако опомнился он, стоит отдать ему должное, быстро.

– Мисс Кэмхерст, – заговорил он, вспомнив о подобающей случаю учтивости, – добро пожаловать в Стоксли. Сожалею, что дорога оказалась для вас столь утомительной.

– Похоже, здесь настоящий сезон дождей, – сказала я, в то время как с меня вовсю текло на мраморный пол. – Но ничего. Если бы всю дорогу сюда пришлось плыть, я и на это пошла бы. Когда я могу приступить?

Тут лорд снова опешил.

– Приступить к… Девочка моя дорогая, вы ведь едва в дом вошли! Мне бы и в голову не пришло вот так, с порога, усаживать вас за работу.

«Девочка…» Мне это обращение – всегда как кость в горле. Я в свои двадцать три женщина вполне взрослая, но, видимо, так и останусь в глазах окружающих девчонкой, пока не поседею или замуж не выйду.

– Вы меня за работу и не усаживаете, – сказала я. – Я сажусь за нее сама. Сказать откровенно, мне просто не терпится взглянуть на вашу находку. Позвольте только досуха вытереться, и…

Но, разумеется, я напрасно сотрясала воздух. Вначале мне непременно должны были показать мою комнату. Затем горничная лорда Гленли пыталась настаивать на горячей ванне: дескать, я ведь, должно быть, продрогла до самых костей. Признаться, я вправду немного озябла, но это меня ничуть не заботило. Насухо вытершись, я бросила взгляд в зеркало и обнаружила, что волосы, как обычно, когда на дворе сырость, торчат во все стороны. Горничная предложила поправить дело, но, очевидно, как совладать с моей гривой, не имела ни малейшего понятия. Заколов волосы сама, я переоделась в сухое и двинулась на вылазку, чтоб разыскать хозяина и заняться, наконец, тем, ради чего явилась.

Только вот ему, конечно же, непременно потребовалось устроить мне тур по фамильным хоромам – исключительно ради возможности показать собранную коллекцию. У этого человека совершенно нет вкуса! Чувства последовательности – и то никакого. Нагромоздить вокруг койяхуакских фресок никейские фризы, а перед всем этим поставить йеланскую вазу чудовищной величины, так что за ней ничего не разглядишь – это, скажу я вам, ни в какие ворота. А что до драконианских реликвий… похоже, ему неизвестно, а то и безразлично, что стенные росписи, традиционно помещаемые над кладкой яиц, нависают прямехонько над погребальной стелой. Увидев подобное, древние пришли бы в ужас, но я, загодя предупрежденная Симеоном, лишь охала да ахала, чего от меня и ждали, а морщилась только когда хозяин повернется спиной.

Но вот, наконец, мы перешли к делу.

– Должен вам сообщить, мисс Кэмхерст, – заговорил лорд Гленли, – что к сему начинанию у меня имеется ряд требований. Если они окажутся для вас приемлемыми, можете приступать к работе завтра же.

Неудивительно, что табличек он все еще не показал! Прошу заметить, он мог бы известить меня об этих «требованиях» прежде, чем я приеду в такую даль… но нет, лорд Гленли – отнюдь не круглый дурак и прекрасно знал, что мне много труднее будет отказаться, если таблички здесь, рядом, отделены от меня всего-то парой тоненьких стен.

– С радостью выслушаю ваши требования, – как можно любезнее сказала я.

– О, они вовсе не обременительны, – заверил эрл. – Во-первых, мне потребуется, чтоб вы работали здесь, не вывозя табличек куда-либо еще. Разумеется, частью причитающегося вам гонорара будет полный пансион на весь необходимый срок. Доставку сюда необходимых вам вещей я тоже возьму на себя.

Остаться в Стоксли? Что ж, этому удивляться не стоило: при изучении материалов из чьей-либо частной коллекции подобное вполне разумно. Однако труд, по словам Симеона, предстоял долгий, а значит, мне придется провести здесь не один месяц…

Впрочем, спорить я даже не думала.

– Совершенно верно. Пожалуй, много вещей мне не потребуется: я привыкла жить на борту корабля, когда все пожитки умещаются в одном рундуке, и тот по большей части наполнен книгами.

Лорд Гленли кивнул, да так, что мне сразу же сделалось ясно: моя личная жизнь ему ни капли не интересна.

– Во-вторых, мне не хотелось бы, чтобы хоть слово о содержании этих табличек утекло на сторону, пока я не буду готов представить перевод обществу во всей его полноте. На основании разрозненных отрывков люди начнут строить всевозможные предположения и чего только не навыдумывают… Словом, я бы хотел опубликовать весь текст целиком.

Вот тут, дневник, я едва не пискнула от досады! Ну конечно, ему хочется со всей помпой представить публике полный текст, и, говоря откровенно, в этом его трудно упрекнуть. Разумеется, людям гораздо интереснее прочесть сразу все, пусть даже публикация фрагментов по ходу дела была бы много обычнее. Однако, учитывая объем основного текста, все это означает, что дожидаться возможности поделиться им с миром придется целую вечность!

Подумала я над словами хозяина, поразмыслила…

– «Утекло на сторону»? Что именно вы под этим…

– Под этим я имею в виду, что делиться сведениями о тексте вам не позволено ни с кем. Ни с кем, пока не закончите. Боюсь, мисс Кэмхерст, я должен настаивать на сохранении тайны – не сомневаюсь, вы меня в этом поймете.

О, да, понимаю. Он – алчный старый червь, это очевидно, а еще понятия не имеет, как работают над подобными задачами.

– Но что, если я столкнусь с затруднениями? Консультации с коллегами-учеными в ходе работы – практика общепринятая.

– Мне дали понять, мисс Кэмхерст, – деланно изумился эрл, – что вы – один из лучших специалистов в своей области знания. Ваш дед был пионером расшифровки драконианского языка, а ваша бабушка… ну, что ж, ее репутация известна на весь мир. Доктор Кейвелл из Томфри сказал, что вы начали изучать драконианский шести лет от роду. Но если вам не обойтись без консультаций с другими, мне, вероятно, следует обратиться к кому-либо из них.

Меня так и бросило в жар.

– Я говорю вот о чем: древние тексты зачастую очень расплывчаты. Мне может потребоваться сравнение вашей находки с другими табличками, хранящимися в том же Томфри, или в частных коллекциях.

Это была лишь одна из причин, но других, которые он не примет за признание в некомпетентности, мне на ум не пришло.

– Но вы, разумеется, можете сделать это, не раскрывая того, что удалось узнать вам, – заметил Гленли.

Да, я могла, но сколько же будет мороки! Однако… альтернатива – не работать с его находкой вообще. Между тем этот субъект прекрасно понимал, насколько его предложение для меня соблазнительно, и насколько эти условия уязвляют мою гордость.

Итак, я согласилась. Разумеется, я согласилась. Как могла я поступить иначе?

– Прекрасно! – воскликнул он с таким пылом, будто искренне волновался, как бы я не отказалась. – Тогда завтра, с самого же утра, и приступайте к делу. Я, знаете ли, даже ассистентку для вас подобрал.

Ну и двуличие! Вначале я все должна держать в тайне, затем он подсовывает мне какую-то незнакомку, сказав лишь, что с ней я увижусь завтра. И прежде, чем я успела высказать все, что об этом думаю, спросил, как скоро я, на мой взгляд, смогу закончить.

Тут я в лицо ему чуть не расхохоталась. Как я могу что-либо предугадать, не видя текста? Но, что бы ни утверждал Симеон, с самообладанием у меня вовсе не так уж скверно. Вдобавок, тот же Симеон рассказал мне и о размерах табличек, и о плотности шрифта, и об архаичности языка, и всего этого для грубой оценки было вполне достаточно.

– Как вы понимаете, многое будет зависеть от вразумительности текста. Но я бы предположила… Возможно, по две таблички в месяц.

– Великолепно, – обрадовался лорд Гленли, звучно хлопнув себя по колену. – Это, мисс Кэмхерст, меня более чем устраивает.

Видя такое довольство, я смерила эрла недоверчивым взглядом.

– Тут следует кое-что уточнить. По две таблички в месяц, если дело пойдет гладко, чего может и не случиться. И то через месяц мы получим лишь черновик, отчетливое понимание смысла текста. Окончательная шлифовка, проверка точности перевода – все это займет гораздо больше времени.

Но от моего уточнения лорд Гленли попросту отмахнулся.

– Разумеется, я понимаю: исследований потребуется еще немало, но ведь главное – понять, что там сказано, верно? А тонкости могут и подождать. Сможете вы подготовить публикацию, скажем, к ближайшему гелису?

То есть, за десять месяцев. Прибегнув к простой арифметике – семь месяцев на четырнадцать табличек – он помянул бы фруктис, а если бы говорил в общем, сказал бы что-нибудь вроде «за год». Гелис же… словно бы и случайно, и в то же время срок вполне определенный.

И я без труда догадалась, откуда он мог взяться.

Возможно, с моей стороны об этом лучше было бы промолчать. Однако, стоило только подсчитать кое-что в голове, с языка само собой сорвалось:

– Значит, к Фальчестерскому Конгрессу.

Действительно, могла бы и раньше понять, к чему дело идет. Отчего еще ему могло вдруг так захотеться выполнить перевод, если он вплоть до этих самых пор прятал свою коллекцию от всего света, кроме близких друзей? Да оттого, что следующей зимой откроется этот самый конгресс! С прибытием в Фальчестер драконианской делегации, с началом обсуждения будущего Обители все вокруг только и будут думать, что о драконианах… и перевод древних текстов, определенно, сметут с полок книжных лавок вмиг.

Лорд Гленли деликатно кашлянул.

– Да, это будет весьма кстати.

А заодно принесет весьма неплохую прибыль. Глядя, какие суммы он тратит на древности, можно подумать, что денег у него куры не клюют, однако, я слышала, в наши дни куче пэров становится все трудней и трудней содержать в порядке поместья. Может быть, он в долгах увяз? А может, просто хочет нажить еще больше денег и накупить еще больше древностей? Так ли, иначе, если перевод издать вовремя, денег нажить он сможет – не говоря уж о том, что прославится.

И я, кстати, тоже.

Да, мне бы первым делом подумать совсем не об этом. Мне бы поработать над текстом не торопясь и опубликовать перевод, лишь окончательно убедившись, что на лучшее я уже не способна, пусть даже мне к тому времени стукнет сорок. Слава – ничто, если обо мне потом скажут: «А, Одри Кэмхерст? Та самая, что пару лет назад с переводом так опростоволосилась?»

Но как же тяжело чувствовать, что все вокруг на тебя так и смотрят да подвигов от тебя ждут! Нет, не родные, конечно: те, даже если б я вдруг решила переселиться в загородный коттедж и всю оставшуюся жизнь выращивать розы – ничем не замечательные, самые заурядные, тлею изжеванные, – только обняли бы меня и пожелали удачи. Речь обо всех остальных, упорно ожидающих от меня чего-нибудь небывалого, а все из-за эпохальных открытий, совершенных папá,и мамá, и дедом, и, прежде всего, гранмамá: когда же я, дескать, докажу свое право стоять с ними рядом?

А я ничего никому доказывать не должна.

Разве только самой себе.

И знаю, что вполне на это способна. А если, чтобы управиться к сроку, потребуется трудиться, не покладая рук… что ж, для этого на свете и существует кофе.

Из записной книжки Коры Фицартур

В Стоксли новая гостья. Да, о ее приезде я знала заранее, однако о том, что она проведет у нас многие месяцы, дядюшка не предупреждал, и это с его стороны довольно-таки неучтиво. Хорошие же новости состоят в том, что она не привезла с собой вздорной визгливой собачонки, всюду роняющей шерсть, как предыдущая визитерша. (Шерсть всюду роняла, конечно, собачонка, не гостья нашего дома.) Я велела миссис Хиллек поселить ее в лиловой спальне и выяснить, что она предпочитает из блюд.

Зовут гостью Одри Изабелла Махира Адиарату Кэмхерст. Ей двадцать три, и дядюшка нанял ее для перевода тех самых табличек. Я видела, как она выходила в столовую, но она меня не заметила.

Дядюшка говорит, знать, кто с кем в родстве, очень важно, и потому прошлым вечером я отыскала ее в Уэбберовском «Альманахе пэрства и прочих выдающихся подданных Ширландской короны». Там сказано, что она – внучка Изабеллы Трент, урожденной Эндмор, по мужу – Кэмхерст, первой баронессы Трентской, натуралистки-драконоведки, весьма знаменитой и в то же время снискавшей немало скандальной славы. (О скандальной славе в альманахе, конечно, не говорится, но уж это-то мне и самой известно.) Дедом Одри по отцовской линии был Джейкоб Кэмхерст, второй сын баронета, а приемный, если можно так выразиться, дед – Сухайл, лорд Трент, ахиат по рождению, археолог и языковед. Он тоже весьма знаменит, хотя не настолько, и связанных с ним скандалов я не припоминаю. Отец ее – достопочтенный Джейкоб Кэмхерст, океанограф, а мать – Квента Адиарату Шамаде, уроженка Талусского Союза, астроном. Это объясняет, отчего Одри вся темно-коричневая, кроме волос: волосы ее черны и, распущенные, выглядят, будто облако. Ее деда и бабки по матери в альманахе не обнаружилось – вероятно, оттого, что оба они не пэры и не ширландцы.

Не понимаю, отчего так важно все это выяснять. Достойные ли они люди – такой графы в альманахе нет, а дядюшка, по-моему, таковыми их не полагает.

Мне велено помогать Одри, делая все, что она ни велит (даже если всего-навсего пошлет принести чаю), а также читать все ее письма прежде, чем они отправятся на почту, и сообщать дядюшке, не пишет ли она кому-либо чего-либо о табличках, или чего-нибудь нелюбезного или же подозрительного о нем самом. В письме на адрес Музея Томфри говорится только о том, что добралась Одри благополучно, а лорд Гленли ее ожидания полностью оправдал. Последнее может оказаться злословием – мало ли, чего она от него ожидала, – однако к вещам, которые имел в виду дядюшка, наверное, не относится. Но все-таки я, пожалуй, ему расскажу – так, на всякий случай.

Из дневника Одри Кэмхерст

5 плювиса

За завтраком лорда Гленли нет. Как это некстати с его стороны! Лакей говорит, к завтраку эрл выходит нечасто… интересно, хотя бы проснуться-то он соизволил? Правда, он много времени проводит на Континенте, где, вероятно, и приобрел континентальную привычку поздно ложиться и поздно вставать. Сама я изо всех сил старалась спать до поры, считающейся в обществе благопристойной, однако, прожив большую часть жизни на борту кораблей, с папá и мамá, избавиться от привычки подниматься с рассветом – дело нелегкое.

Однако кто-то, должно быть, уже на ногах, или же завтраком, рассудив, что есть его некому, распорядились бы в свою пользу слуги. Интересно, кто еще здесь, в доме?

Позднее

Ну что ж, вот и ответ на несколько вопросов разом, однако что о нем думать, пока не знаю.

Покончив с завтраком, я отправилась прямо в библиотеку: лорд Гленли обещал, что таблички будут ждать там, разложенные и приготовленные. Правду сказать, не удивилась бы, обнаружив, что об этом он позабыл – или «якобы позабыл»: не допустит же он, чтобы я увидела этакие сокровища без него, лишив его новой порции торжества. Однако таблички оказались готовы, выложены аккуратным рядком на бумажном листе поверх длинного стола, занимавшего всю середину комнаты. (Кстати, зачем человеку, так мало интересующемуся настоящей наукой, столь необъятная, превосходно подобранная библиотека? Тоже для престижа, наверное.)

Заколов волосы, я начала осматривать материал. Надо заметить, библиотека отчаянно нуждается в лучшем освещении, и я первым делом велела лакею раздобыть лампу на длинном шнуре, чтоб доставал, куда потребуется. Ну а для начала пришлось поднести одну из табличек к окну.

Разглядев ее, я невольно осклабилась, будто мартышка: в моих руках оказалось бесценное сокровище!

Разумеется, иметь дело с драконианскими текстами мне доводилось и раньше. Век не забуду тот день, когда гранпапá впервые вложил мне в ладони глиняную табличку и объяснил, что я держу в руках саму историю. Мне тогда, кажется, было лет пять, и люди, услышав об этом, неизменно приходят в ужас: а если бы я ее уронила? Да, конечно, налоговые записи тоже оказались бы заметной утратой, но не того сорта, из-за которой будешь после терзаться до конца жизни.

А вот урони я одну из этих табличек, казнить себя мне тогда до самой смерти и даже после. Ведь современные дракониане знают о собственных предках, аневраи, не больше, чем я – о том, как жили и мыслили древние ширландцы или уталу. В нашем распоряжении – только эти фрагменты, разрозненные тексты, случайно уцелевшие во времена Низвержения их древней цивилизации. Не сомневаюсь, восставшие против власти аневраи люди имели на то самые веские основания, но я, если бы только могла, непременно отправилась бы в прошлое и попросила их не чинить при этом особенных разрушений. Какими бы тиранами ни были их правители, что толку жечь города и дворцы? Кому принесло пользу уничтожение текстов, хранивших все знания об их жизни? Тем самым наши предки погрузили свой мир в такую тьму, что мы только-только начинаем освещать ближайшие его уголки.

Кусок глины, попавший сегодня мне в руки, мог пролить свет на очень и очень многое. В лучах солнца я повертела его так и сяк, пригляделась к краям в поисках едва различимых отпечатков пальцев, оставленных писцом, прежде чем табличку отправили в обжиг. Еще немного, и я стану первой, кто прочтет начертанные на ней слова!

По крайней мере, так я полагала в эту минуту.

Стоило мне усесться за стол, у самой его середины, чтоб набросать кое-какие предварительные заметки, как за спиною сказали:

– Это мое кресло.

Рассказывая обо всем позже, я непременно написала бы, что обернулась с достоинством, даже не дрогнув, но, если говорить начистоту, немузыкально вскрикнула от неожиданности. Голос принадлежал девчонке… ну, это я ее мысленно так назвала: пожалуй, она младше меня года на два или три. Дело в том, что одета она была очень просто – в иссиня-серое платье, по-моему, крайне скверно на ней сидевшее. Однако виноват в этом был не портной, о чем я догадалась не сразу: держалась она так сконфуженно, что платье выглядело, точно мешок. Правда, в нарядах я разбираюсь неважно, но воображаю, как скверно ей приходится, когда она выезжает в свет – если вообще выезжает.

– Это мое кресло, – повторила она, прижимая к груди записную книжку.

Очевидно, передо мною была не служанка.

– Вы лорду Гленли… дочь? – спросила я, поднимаясь.

Конечно, лорд не женат, но его дочерью эта девушка оказаться вполне могла… только вот учтивого способа спросить человека, не бастард ли он, на свете не существует.

– Я на его попечении, – ответила девушка. – А в этом кресле сижу каждый день, работая над переводом.

– Над пе…

Вопрос обернулся еще одним немузыкальным возгласом, только на этот раз, определенно, куда более возмущенным.

Я думала – Симеон на сей счет выразился вполне определенно, – что эта работа предстоит мне! Одно дело, когда лорд Гленли навязывает эту девчонку мне в ассистентки, даже согласия не спросив, но то, что он усадил ее за работу еще до моего приезда – это с его стороны просто пощечина! И почему он ни словом не обмолвился об этом вчера? Видимо, понимал, что я на это скажу, и, трус этакий, выкрутился, предоставив мне столкнуться с этой нахалкой нос к носу, пока сам еще нежится под одеялом!

К груди незнакомка, кроме записной книжки, прижимала еще увесистую стопку книг. Теперь я увидела обнаруженное в библиотеке – и лист бумаги на столе, и таблички – совсем в ином свете. Разложил их вовсе не лорд Гленли, а эта самая девушка. Она же, сидя в том самом кресле, которое облюбовала я, начала разгадывать тайны бесценной находки, тогда как сия почетная обязанность была обещана мне.

Знаю, я пишу вещи ужасные. Услышала бы гранмамá, как я веду себя, точно маленькая жадная дракониха – заперла бы в комнате без книг на неделю. Правда, она также прекрасно знает, как возмутительно, когда тебе отказывают в надлежащем уважении, и если бы меня отодвинула на задний план не эта неуклюжая девица, я, чего доброго, окончательно вышла бы из себя. (Будь это, скажем, лорд Гленли… впрочем, его я попросту, высмеяв, выставила бы за порог, так как знаю, что он в подобных вещах совершенно ничего не смыслит. А вот кто-либо еще вроде него… пожалуй, меня удар бы хватил.)

Впрочем, я и без того повела себя не слишком учтиво.

– Так покажите, – сказала я, протянув руку.

– Что показать?

Однако просьбу она вполне поняла и чуть крепче прижала к груди свою ношу.

– Перевод. Полагаю, вы – та самая ассистентка, о которой упоминал лорд Гленли, – добавила я, подчеркнув слово «ассистентка» особо. Уступать, позволять оттеснить себя на место подчиненной, я не собиралась ни при каких обстоятельствах. – Ну а раз уж вы были столь любезны, что уже начали работу, я должна взглянуть на нее.

Девица упрямо стиснула зубы, но опустила книги на стол и извлекла из папки несколько страничек. Увидев, как их мало, я мысленно перевела дух, так как не в шутку опасалась, что она уже все закончила, хоть и понимала, сколь это невероятно. Весьма демонстративно усевшись в кресло, объявленное ею своим, я принялась за чтение.

Записи ее оказались сущей мазней – сплошь вымаранные строки, словно писавшая сомневалась в себе на каждом шагу, и пробиться сквозь эти дебри мне удалось не сразу. Дочитав все до конца, я еще какое-то время переваривала только что прочитанную белиберду. Дело обстояло настолько скверно, что я едва не расхохоталась в голос, но верха этому импульсу, явившемуся на смену невероятной обиде, одержать не удалось. В результате я просто надолго замерла над последней страницей, не зная, что тут сказать, но до бесконечности так, разумеется, не просидишь. Наконец, по-прежнему не имея ни малейшего понятия, как на все это реагировать, я подняла взгляд и обнаружила, что девица замерла в ожидании, точно окаменев всем телом под простеньким серым платьем.

Любой, кому хватило ума извлечь из драконианского текста хотя бы подобный вздор, не понимать, насколько все это скверно, просто не может. В упрямо поджатых губах девицы чувствовалось нечто вроде вызова: она словно бы выжидала, что я скажу. Вежливо хмыкну, будто ее работа вовсе не кажется каракулями пятилетней девчонки? Или, наоборот, разнесу ее в пух и прах за этакий ужас?

Обнаружив, что ни того ни другого сделать не в силах, я с удивительной для самой себя мягкостью в голосе сказала:

– Вам когда-либо раньше с древнедраконианского переводить приходилось? Или хотя бы с современного языка?

В ответ она скупо, едва заметно покачала головой, а затем, прежде, чем я успела продолжить, объяснила:

– Дядюшка сказал: ты у нас любишь читать, и любишь головоломки, так попробуй вот эту.

Как будто любви к разгадыванию головоломок достаточно, чтоб разобраться в мертвом языке… однако – да, именно что-то подобное лорд Гленли бы и сказал.

– Ну, а вообще какими-либо переводами вы прежде занимались?

– Я говорю по-тьессински и по-айвершски, – отвечала она.

Если она хоть чем-то похожа на других юных леди, то языками этими владеет ровно настолько, чтобы пропеть на них пару песенок.

– Но переводами – я имею в виду длинные тексты – не занимались?

На это она опять отрицательно качнула головой.

– Переводы – задача крайне сложная, – продолжила я – и, хотя иногда на разгадывание ребусов немного похожи, по сути очень от него отличаются. Вот это… что ж, для начала вполне неплохо.

Девица снова упрямо стиснула зубы и без обиняков выпалила:

– Это просто ужасно.

Столкнувшись с подобным заявлением, сдержать моего природного чистосердечия тактичность более не могла.

– Верно, ужасно, – согласилась я. – Но даже это – уже значительное достижение.

Девица уткнулась взглядом под ноги. Уголки моих губ неудержимо поползли вверх. Тут она рассмеялась, и я, не совладав с собой, тоже, и тугой узелок внутри, в животе, разом ослаб.

Когда мы, наконец, унялись, я встала, чтобы придвинуть к столу кресло и для нее. Но, стоило мне отвернуться, она сразу же заняла мое (точнее сказать, свое – тут я, чувствую, углубилась в те воды, где это имело значение) место. Спорить из-за мест за столом больше, пожалуй, не стоило, и потому я попросту села в то кресло, которое придвинула для нее.

– Я – Кора, – представилась она.

– А я – Одри Кэмхерст.

– Я знаю, – сказала она. – То есть, догадалась. Дядюшка предупреждал о твоем приезде. Только на ширландку ты не похожа.

Обычно люди вот так, в лицо, мне этого не говорят, хотя думать – думают, я знаю.

– Ширландка я только наполовину, – объяснила я. – Моя мать – уталу. Из Эриги.

Последнее я прибавила потому, что большинство ширландцев склонны считать Эригу этакой единообразной массой, целым континентом под одним ярлыком, и Талусского Союза на карте не отыщут, хоть килеванием им пригрози. Но Кора, не дожидаясь моих уточнений, понимающе кивнула:

– Ты – внучка леди Трент. А твой дед – то есть, приемный дед – тот самый ученый, расшифровавший драконианские письмена.

– Ну, да, вместе со многими другими. Он же не просто в один прекрасный день взглянул на них и сказал: «Бог ты мой! Я все понял». Но ты права, это он выполнил перевод Камня с Великого Порога и предположил, что драконианский язык в родстве с лашоном и ахиатским. А затем гранмамá подтвердила его правоту.

– А с драконианами ты встречалась когда-нибудь?

– О да, со многими. И даже в Обители побывала…

При одном воспоминании об этой поездке меня дрожь пробрала.

– Народ они просто прекрасный, но то, что у них называется «летом», в Ширландии едва-едва сойдет за прохладный весенний день.

– А я за границей ни разу еще не была, – сказала Кора. – Думаю, мне бы там не понравилось, но дядюшка ездит туда постоянно. Чаще всего в Тьессин и Чиавору – Ахии он не любит.

Тут мне на ум пришло множество самых неблагожелательных замечаний, однако я вовремя прикусила язык.

– Если не хочешь, чтоб я тебе помогала, – продолжала Кора, – так и скажи. Дядюшка велел выполнять любые твои распоряжения.

Как будто служанке или, того хуже, рабыне!

– Отчего же, я твоей помощи буду рада, – ответила я. – Но только если ты сама хочешь помочь.

Кора пожала плечами:

– Не понимаю, чем я могу помочь. Ты ведь видела, что из моих попыток выходит. А еще тебя это разозлило, верно? Что я пыталась взяться за перевод.

Самым учтивым тут было бы соврать, однако в ответ на прямоту Коры у меня само собой вырвалось:

– Ну… да, немножко. Но мне вовсе не следовало злиться. Что же до перевода, для подготовки к нему, как правило, требуются многие годы учебы. Однако кое-какие дела ты вполне можешь взять на себя, и я, сказать честно, буду этому рада. Твой дядюшка хочет, чтобы работа была завершена очень и очень быстро, и если кто-нибудь избавит меня от сопутствующих задач, это здорово облегчит мне жизнь.

Ничуть не удивленная, Кора согласно кивнула:

– Когда эти таблички привезли к нам, дядюшка сказал, что они изменят всё.

Скажу откровенно, дневник: лорд Гленли весьма высокого мнения о своей находке, и я уже начинаю гадать, отчего. Ну, хорошо, он обнаружил длинный повествовательный текст, и для тех, кто всерьез интересуется древней цивилизацией дракониан, это просто восторг: до сих пор нам удалось отыскать несколько стихотворений, несколько коротких мифических сказок, кое-какие фрагменты хроник, но сравнимого масштаба – ничего. Не сомневаюсь, из этого текста мы сможем почерпнуть великое множество новых знаний о драконианском обществе. Но утверждать, будто он изменит всё? Как-то это безосновательно, учитывая, что о содержании нам пока ничего неизвестно.

Отсюда вопрос: может, он что-то знает? Вот только представить себе не могу, откуда! Если общий смысл налоговых записей можно уловить с первого взгляда, то повествования в этом отношении гораздо сложнее, а уж тут… Приглядевшись, поизучав текст всего пару минут, я поняла: да, это – всем задачам задача! Язык архаичен настолько, что людей, которые знают, как к нему подступиться, по пальцам можно пересчитать, причем просто пробежать его взглядом и сразу сказать, о чем речь, не сумеют даже лучшие. Я обещала лорду Гленли переводить по две таблички в месяц… и теперь всерьез опасаюсь, что не смогу сдержать обещания. На каких основаниях он, вероятно, даже не знающий, что такое детерминатив[1], берется предсказывать эффект публикации?

Уф. Что-то у меня хвост впереди дракона тут получается. У лорда Гленли просто весьма раздутое самомнение – естественно, все, что он ни отыщет, невероятно важно!

Разумеется, Коре я обо всем этом не сказала ни слова – не настолько же у меня куриные мозги. Сказала всего лишь:

– Ну что ж, поживем – увидим. Прежде, чем мы сможем составить суждение о содержании, работы придется проделать немало.

То же самое я повторила и вечером, за ужином, чтоб поглядеть, как воспримет это лорд Гленли. Увы, реакции не последовало никакой. Ужинали мы вдвоем, без Коры, а когда я спросила, отчего, он только и ответил, что Кора компании за столом не любит, после чего, всеми порами источая неодобрение, сказал:

– Я слышал, вы всю вторую половину дня провели в саду.

Решил, будто я от работы увиливаю!

– Да, – подтвердила я, – потому что сегодня начала снимать копии. И обнаружила, что лучше всего разбираю письмена при естественном освещении. Не знаю уж, отчего, но… При свете ламп просто все по-другому.

– «Копии»? – переспросил он, даже не пытаясь скрыть подозрения.

– Большая часть табличек, – со вздохом, в самом что ни на есть дипломатическом тоне заговорила я, – возможно, и в неплохой сохранности, но если я буду постоянно вертеть их в руках, это ненадолго. Работать гораздо лучше с копиями, с точными зарисовками знаков, начертанных писцом, а к оригиналу обращаться, лишь заподозрив ошибку. Покончив с этим, я транскрибирую текст…

На лице лорда отразилось полное непонимание.

– Запишу слова нашей азбукой, звуковой, – пояснила я. – Уверяю, милорд, без этих шагов не обойтись. Спросите любого переводчика, и вам ответят в точности то же самое.

На это лорд Гленли небрежно махнул рукой.

– Нет-нет, вы совершенно правы, мисс Кэмхерст. Я вовсе не ставлю под сомнение ваши методы.

(Конечно, дело обстояло как раз наоборот… однако указывать ему на это я не стала.)

Тут лакей подал суп. Одно в пользу лорда Гленли скажу: стол у него превосходный. Вот, правда, за супом я вечно боюсь начать чавкать, хлюпать и осрамиться. Сам эрл управлялся с кушаньем почти беззвучно, а после смягчился настолько, что задал вопрос:

– И как же у вас, э-э… продвигается?

– Ну, за сегодняшний день я, так сказать, неплохо продвинулась в копировании первой таблички, – со смехом ответила я. – Хотя могла бы сделать гораздо больше, если бы не мешали ваши садовники и лакеи, поминутно предлагавшие зонтик. Я же объяснила им, что для работы необходимо прямое освещение, но они продолжали настаивать!

– Они всего лишь заботились о вашем здоровье, – возразил лорд.

А также, не сомневаюсь, и о цвете лица, как будто с этим у меня, по ширландским понятиям, еще не все потеряно. Но, помилуйте, здесь же не Эрига и не пустыни Ахии! Здешнее солнце вряд ли обожжет меня даже за целое лето, а уж тем более – посреди зимы.

И тут лорд Гленли, откашлявшись, спросил:

– А что же насчет самого содержания? Помню-помню: как вы и сказали, вначале – копирование и эти… прочие предварительные шаги… но все же?

Дай ему волю – ведь не уймется, пока не заставит все перевернуть вверх тормашками вместо того, чтоб работать, как принято. Нет уж, не позволю – тем более, на то имеются веские причины.

– Трудно сказать. Как вам, несомненно, известно, – надо заметить, насчет «несомненно» я сильно покривила душой, – в драконианском письме для отделения слова от слова служит особый знак, эквивалент нашего пробела. Так вот, это новшество появилось в их письменности довольно поздно. В ранних текстах его не встречается, а наш текст, определенно, из ранних. Посему отдельные слова я изредка, кое-где, различаю, но остальные, большая часть, сливаются в сплошную строку, и что там написано – «зашу киберра» или «зашуки берра», сказать с уверенностью нельзя. Боюсь, поделиться с вами чем-то определенным мне удастся нескоро.

– А Кора не может помочь? Она над табличками трудится со дня их прибытия.

Очевидно, ее работой он до сих пор не интересовался, иначе ответ знал бы сам. Нет, рассказывать, как нас обеих рассмешили ее достижения, я вовсе не собиралась. Сказала просто:

– Посмотрим, – и на том разговор завершила.

(Перечитывая написанное, так и слышу, как гранмамá укоризненно цокает языком. «Ох, молодежь, молодежь… сразу же и по имени, и на «ты»! Трех минут не прошло, а вы уже обращаетесь друг к дружке, будто ближайшие подруги». Но нет, не собираюсь я всякий раз, упоминая о Коре, писать «мисс Фицартур» – тем более, что сама Кора, кажется, не возражает. Судя по фамилии и по тому, что зовет лорда Гленли дядюшкой, она, должно быть, дочь его брата. Надо же, а я даже не подозревала, что у него имеется брат… Нет, правда, просто потрясающе, как мало я знаю о ширландской знати – а между тем собираюсь со временем унаследовать от гранмамá баронский титул!)

Из дневника Одри Кэмхерст

6 плювиса

Будь прокляты ширландские зимы! Весь день моросил мелкий дождик. Нет, промокнуть я не боюсь – плохо, что освещение для работы с табличками не годится. Интересно, не удастся ли убедить лорда Гленли перевезти меня в Тринк-Лиранц, или, скажем, в Куррат – одним словом, в какие-нибудь солнечные края – на время работы над текстом? Нет, я же обещала Лотте быть рядом, если вдруг ей понадоблюсь, хотя чем могу помочь ее Сезону, учитывая, с каким треском провалила собственный, даже не представляю.

Нет, придется мне, видно, работать при лампах, или придумать, чем занять себя во время скверной погоды. Начну, пожалуй, транскрипцию того, что уже скопировала.

Позднее

Транскрибирование пошло медленнее, чем обычно, но это потому, что я взялась за обучение Коры. Очевидно следующее: часть ошибок в ее переводе сделана оттого, что она путает знаки «ша» и «ма», а также «гил» и «сук» – весьма расхожие оплошности начинающих; отсюда и всякие «ветви деревьев», и прочее в том же духе.

Ох, не стоило бы доверять это бумаге! Гранпапá то и дело твердит: надо-де все шаги выполнять по порядку: вначале копирование, затем транскрипция, и только затем, по ее завершении – перевод.

(И всякий раз, как он читает эти нравоучения, гранмамá отпускает едкую остроту о его «сатанинском терпении», а после рассказывает о той самой иструхлявевшей двери в Сердце Стражей, которую дед велел ей зарисовать во всех деталях, прежде чем пустил кого-либо дальше, взглянуть, что там, за нею.) Однако мое терпение далеко не так прочно, и первая часть перевода уже…

Впрочем, все остальные давным-давно спят, и этот маленький секрет, мой дневник, останется между нами.

Табличка I. Вступление
переведено Корой Фицартур

Слушайте с крыльями вашими в канавах и с камнями во всех углах.

Через меня я говорю, как была сделана глина, и грязь, и вода, и потолок, и ветер, и зерна, и животные земли, и камбалы, и неба, три сердца тростника и четыре, которые позже были тремя. Сделайте камнем слова мои на будущий год, потому что записи мысли – те, что всегда настоящие. Когда этот выводок записан, мы живем с ними, и благодать их сокровищ заставит грядущие поколения делать вещи.

Один был красен от солнца и имел форму многих железных рук.

Два были зеленой водой и росли оттого, что спали высокими.

Три были небесно-синими и бойко шли со своими ветвями деревьев.

Четыре, которые были мужчинами, покрытыми черным, были впервые записаны.

Четверо вместе разбили одно яйцо, чего никто еще прежде не делал.

Вместе они спускались и поднимались и становились тьмой через свет.

Табличка I. Колофон
переведено Одри Кэмхерст

Внемлите, расправьте же крылья и слушайте, слушайте все, в глубоких каньонах и среди горных вершин, во всех уголках мира.

Моим языком эта глина расскажет, как было создано всё: суша и воды, ветры и небеса, растения и звери, что населяют земли, и реки, и небо, и три народа, и четверо, что после стали тремя. Сохраните слова мои для грядущих эпох, ибо одна только память есть истинное бессмертие. Пока четверых этих помнят, они будут жить среди нас, и благословение ими содеянного пребудет с нами вовек.

Первая была золотой, как солнце, и руки ее крепко, умело держали оружие.

Вторая была зелена, как вода, и засеяла землю, и хлеба выросли высоки.

Третья была синей, как небо, и искусной во всяких ремеслах.

Четвертый же, брат, собою был черен и первым записал речь на глине.

Все они, четверо, родились из одной скорлупы, чего никто никогда дотоле не видывал.

Вместе они сошли вниз и вновь поднялись, обращая сумрак в свет.

Из дневника Одри Кэмхерст

7 плювиса

О, Кора в самом деле толкова! Возможно, перевод ее отвратителен, однако, обладая весьма цепким умом, она обнаружила кое-что, мною пока не замеченное.

Выше я упоминала о том, как, впервые переступив порог библиотеки, обнаружила таблички выложенными в ряд. И, с детства привыкшая к работе с текстами, которыми уже занимался кто-то другой, ничуть не удивилась, когда Кора, в ответ на вопрос о первой табличке, без колебаний мне ее подала. Однако тут, разумеется, следовало задуматься: откуда ей знать, что первая – именно эта?

Конечно, ответ – в том самом, переведенном мною фрагменте. Возможно, прочесть его верно она не смогла, но что он не таков, как все остальное, заметила.

– Эта часть была отделена горизонтальной чертой, – пояснила она, когда я спросила об этом. – На прочих табличках таких отчеркнутых фрагментов нет. Ну, а помещать подобное в конце или посреди текста как-то нелогично – тем более, что отчеркнут не нижний угол, а верхний.

– Почти как колофон, – сказала я, склонившись над табличкой, о которой шла речь. – Только на самом деле вовсе не колофон. Обычно драконианский колофон содержит всякую всячину, от краткого содержания текста или нескольких ключевых фраз до имени переписчика и сведений, кем да зачем заказана копия. Здесь же о содержании кое-что сказано, однако другой обычной информации нет. Может, она на последней табличке? Иногда ее помещали не в начале, в конце.

Но Кора покачала головой:

– Если и да, писец ее никак не выделил.

Быстрый осмотр последней таблички показал, что и в конце текста обычного колофона нет. Сощурившись и наморщив лоб, я пригляделась внимательнее.

– Ты уверена, что последняя – именно эта?

– Вполне, – твердо ответила Кора. – Таблички я первым делом, прежде, чем браться за перевод, разобрала по порядку.

Одна загадка за другой!

– Откуда тебе известно, что они разобраны по порядку?

В копировании я пока что продвинулась не слишком далеко, однако, осмотрев каждую табличку, каких-либо пометок на полях не нашла. Что и неудивительно: текст, очевидно, из самых ранних, предшествовавших идее помещения на краях табличек нумерации и выдержек из текста, дабы держать документы в порядке. Но как, скажите на милость, Кора, не располагая ни этим, ни способностью прочесть текст, смогла разобраться в их последовательности?

Стоило мне об этом спросить, Кора просто-таки засияла. Похоже, понимая, насколько умна, она по праву гордилась собой.

– Смотри, – сказала она, поспешив назад, к первой табличке в ряду. – Видишь, вот здесь, в конце? И вот здесь, в начале следующей.

В самом деле, последним символом первой таблички оказался знак «два», а первым символом на второй – знак «один». Вторая табличка заканчивалась знаком «три», третья начиналась со знака «два», и так далее, и так далее.

Вещь совершенно очевидная, если знать, к чему приглядеться, однако для девушки вроде Коры, знакомой с драконианской грамотой не лучше мальчишки-аневраи, едва пошедшего в школу, – потрясающее достижение. Тем более, что две из табличек (да спалит солнце тех, кто за это в ответе) так сильно повреждены! Вдобавок, таблички, конечно же, были исписаны с обеих сторон, но знаки нумерации имелись только в начале аверса и в конце реверса, ничем более друг от дружки не отличавшихся. Мало этого, быстрый осмотр показал, что в одном месте реверс начинался с цифры, а в другом аверс ею заканчивался, но то были просто обычные части текста, к порядку табличек никакого отношения не имевшие.

– Да, – подтвердила Кора, стоило мне указать на них, – над этим мне долго пришлось размышлять.

– Я еще никогда такого не видела, – проговорила я, лихорадочно занося наблюдения на бумагу (перевод – переводом, но и о прочих аспектах этой находки можно писать журнальные статьи и монографии до конца жизни). – Ни в одном из знакомых мне драконианских текстов такой метод упорядочения не использовался. И как же странно отсутствие колофона! Колофонами дракониане снабжали абсолютно всё, кроме документов самых уж пустяковых: только это и позволяло им содержать в порядке библиотеки. Очевидно, текст много древнее этого метода, и все же…

– А как тебе удалось понять, что он древний? – спросила Кора, собрав свои записи и упрятав их в кожаную папку. – То есть, да, все драконианские тексты древние, но ты ведь хочешь сказать, что этот древнее прочих, верно?

Согнутая спина онемела. Оторвавшись от табличек, я выпрямилась и потянулась. Как хорошо, что мать, будучи уталу, никогда не видела проку в антиопейских корсетах – даже в те времена, когда корсеты еще не вышли из моды!

– По орфографии. По манере письма. Ранние тексты отличаются дефектными удвоенными согласными – то есть, вместо двух букв писцы зачастую изображали только одну, а двойной она должна быть, или нет, приходилось догадываться. Вот, кстати, откуда в твоем переводе взялось «спали» вместо «выросли»: ты не знала, что писец имел в виду удвоенную, геминированную «м». Еще язык этих табличек столь архаичен, что многие слова записаны в виде трехконсонантных корневых логограмм, и каждая может означать любое из дюжины существительных или глаголов, образованных от данного корня.

Кора недоуменно подняла брови.

– И как же предлагалось понять, какое?

– Догадываться, – пожав плечами, ответила я.

Недоумение во взгляде Коры сменилось нескрываемым возмущением. Руку на солнце: в жизни еще не видала, чтоб кто-либо так возмущался по поводу орфографии!

– Такова уж драконианская письменность, – продолжала я, будто надеясь дальнейшими объяснениями умиротворить ее гнев. – Иногда символ следует понимать буквально, как слово – вот например, «гальбу», то есть, «сердце». Иногда его нужно читать в фонетическом слоговом значении, «лал». А иногда он служит детерминативом – то есть, совсем никак не читается, а вставлен затем, чтоб сообщить нам нечто о следующем, основном знаке. Детерминатив «сердце» указывает на то, что основной символ означает человека или людей, пусть даже с виду на это и не похоже. «Три сердца тростника» – на самом деле «три народа», в смысле рас или национальностей.

Какое-то время Кора лишь разевала рот, мыча что-то невнятное.

– Но как же такие тексты читают? – спросила она наконец.

– С великим трудом, – пожав плечами, ответила я. – Теперь понимаешь, отчего я не могу попросту взять да прочесть эти таблички, будто меню в тьессинском ресторане?

– Да, но как все это читали они? Сами древние дракониане?

– Точно так же, как и мы, – рассмеялась я. – Один из первых текстов, переведенных гранпапá целиком, оказался письмом молодого писца-аневраи в родную деревню, к жрецу, с жалобами на ненавистные его сердцу детерминативы и на наставника, нещадно бьющего его палкой всякий раз, как он не распознает дефектной удвоенной согласной при чтении.

– Абсолютно иррационально! – сказала Кора, кипя от негодования. – Столько возможностей ошибиться в понимании смысла…

– Да, но со временем оплошность, как правило, замечаешь. Владея драконианским свободно, как древние, мы ошибались бы реже, но, разумеется, постоянно пополняем словарный запас. Кстати заметить, со времен Камня Великого Порога мы проделали немалый путь вперед, и сейчас можем прочесть очень многое… однако дело все еще движется медленно.

Вряд ли все это ее в чем-либо убедило, однако, сказать по правде… а было ли, в чем убеждать? Драконианская письменность, если на то пошло, действительно крайне иррациональна. Но то была первая письменность, изобретенная кем-либо на всем белом свете, и стоит ли упрекать аневраи, если с первого раза получилось не очень?

К тому же, если подумать как следует, вышло у них так хорошо, что их тексты прожили не одну тысячу лет, и сегодня мы можем прочесть их – пусть даже с превеликим трудом. Счастье мое, если хоть что-нибудь, сделанное мной, проживет срок в тысячу раз меньший!

А между тем в зачине упоминается некий драконианин, который «первым записал речь на глине». Если далее следует мифическое сказание, оно вполне может описывать, как была создана грамота и многое другое. Интересно, во многом ли эта история будет похожа на те, что помнят в наши дни?

Табличка I. «Сказ о Сотворении»
переведено Одри Кэмхерст

Прежде городов, прежде нив, прежде железа, прежде времени, сошлись вместе трое, звавшиеся Тем, Что Без Остановки Движется, Тем, Что Стоит Незыблемо, и Тем, Что Весь Мир Озаряет; звавшиеся Порождающим Ветер, Всему Основанием и Верх И Низ Сотворившим.

Вместе они создали мир, создали небо и землю, дожди и реки, и все, что летает, и бегает, и обитает в земле. Создали трое все это, но по-прежнему было им одиноко. И сказали они друг дружке:

– Кто здесь способен познать нас? Кто станет воспевать имена наши и возносить нам хвалы? Кто, глядя на наше творение, оценит его красоту?

И вот сошлись они, трое, на высочайшей вершине, там, где Движущееся Непрестанно встречается со Стоящим Незыблемо, а Озаряющее Мир улыбается всей земле; там, где гора дышит в небеса дымом[2], в месте, зовущемся Курильницей Небосвода. Тут Порождающее Ветер и говорит:

– Я сотворю существо, что познает великолепие неба. Воспарив в вышине, узрит оно всё, посмотрит на наше творение и восхитится его красотой.

С тем ухватило оно ветер, сплело его в косу из множества прядей, множества штормов и вьюг, прибавило влагу дождя, дабы ветрам придать осязаемость, и пустило творение свое на волю. Воспарил в небо первый иссур[3], и возрадовалось Движущееся Непрестанно. Глядя на сотворенное троими с небес, его создание вправду видело все.

Однако творение Движущегося Непрестанно оказалось не без изъяна. Глядеть-то оно глядело, но ничего не постигало. Не познавало троих. Не воспевало их имена и хвалы им не возносило. Воплощение красоты, оно лишено было чувства прекрасного. Разума лишено.

Тут Всему Основание и говорит:

– Я сделаю кое-что получше. Вылеплю я существо, что познает щедрость земли. С земли оно все разглядит, осмотрит весь мир да ощупает, и восхитится его красотой.

С тем зачерпнуло оно толику глины, почвы да камня, корнями растений земных связало слепленное воедино и пустило творение свое на волю. Пошел по земле первый аму[4], и возрадовалось Стоящее Незыблемо. Глядя на сотворенное троими с земли, его творение вправду осмотрело весь мир да ощупало.

Однако творение Стоящего Незыблемо оказалось не без изъяна. Видеть-то оно видело, щупать-то щупало, а восхищаться не торопилось. Познав троих, в гордыне своей ни воспевать их имен, ни возносить им хвалы не желало. Воплощение разума, оно лишено было смирения, дабы склониться перед троими в знак благодарности.

Тут Озаряющее Мир и говорит:

– Надо нам сделать кого-то еще. Прекрасного, как иссур, и разумного, как аму. Пусть сочетается в нем все лучшее, что имеется у обоих, пусть оно обладает тем, чего каждому из них не хватает. Какой ему придать облик, я знаю, но, чтоб сделать его как следует, нужно нам потрудиться всем вместе, втроем.

С тем взяли они ветер и взяли землю, и сотворили из них существо с крыльями иссура и глазами аму. Из штормов и камня его сотворили, из влаги дождей, из корней растений земных. Пришел тут иссур и, благословляя, дохнул на него. Пришел и аму и принес ему в дар свою кровь. Ну, а напоследок Верх И Низ Сотворившее одарило творение их своим светом, божественной искрой, дабы постигло оно троих и вознесло им хвалу.

Пробудилось тогда к жизни новое существо. Пробудилось, вокруг огляделось. Прошлось по земле, взмыло в небо, увидело мир и сверху и снизу, и воспело троих имена, и вознесло им хвалы.

Случилось же все это в те времена, пока мир еще не изменился.

НАЙДЕН РАЗГРАБЛЕННЫЙ ХРАМ!

Находка в Сегайе обобрана до голого камня

Руани скорбит о невосполнимой утрате

«Сколько знаний о прошлом утрачено навсегда!»

Археологами, исследовавшими окрестности города Джедад, что в Сегайе, обнаружен еще один древний драконианский храм, вытесанный в скалистом склоне одного из Гурибских холмов – но, увы, ученые отыскали его не первыми. Руководитель экспедиции, Ормизд Руани, сообщает, что грабители уже растащили оттуда все, унеся с собою сокровища неведомой ценности.

«Что находилось там прежде, мы не узнаем уже никогда, – написал Руани в сегайскую Комиссию по охране памятников старины. – Несомненно, многие реликвии вскоре всплывут на черном рынке, однако, вырванные из контекста, они мало что смогут рассказать нам о прошлом».

Найденный храм относится к обычному, повсеместно встречающемуся типу: в своде внутреннего помещения имеется округлый проем, отверстие, ведущее наружу. Как считают ученые, в древности это отверстие обыкновенно держали закрытым, а в ходе богослужений жрецы в нужный момент убирали ставень, и храм озарялся сиянием солнца. Со временем этот проем завалило, однако случившееся в тех краях землетрясение разрушило завал, что, полагает Руани, и позволило грабителям отыскать храм.

На вопрос, не мог ли храм быть разграблен в далеком прошлом, глава экспедиции заявил:

«Не могу сказать, в каком состоянии он пребывал, когда грабители проникли внутрь. Но мы обнаружили там окурки сигарет, конфетные обертки и груду обломков в том месте, где эти варвары, пытаясь срезать со стены фреску, превратили ее в мелкое крошево. Сомнений нет: здесь побывали совсем недавно – полагаю, не более пяти лет назад».

Да, от храма остались одни только намеки на его былое великолепие. Настенные росписи (краски еще видны) изображают некую еще не опознанную драконианскую царицу за совершением ритуалов, способствующих процветанию ее империи. У дальней стены помещения обнаружен пустой «фундаментальный» сундук для хранения табличек, вытесанный из той же скалы, в которой высечен храм, и представляющий собой единое целое с полом. Судя по обломкам, найденным рядом, стенки его некогда украшали крылатые солнечные диски из расписной керамики, один из коих, изрядно пострадавший при отделении, был попросту брошен грабителями.

В последние годы разграбление памятников старины становится делом все более и более обычным: шумиха вокруг грядущего Фальчестерского Конгресса поднимает интерес широкой публики к драконианским древностям на высоту, невиданную со времен звездного часа леди Трент. По словам Джозефа Дорака, одного из виднейших ширландских торговцев антиквариатом, «даже предметы самые обычные продаются вдвое, а то и втрое дороже, чем стоили бы пять лет назад». Ожидается, что с приближением Конгресса накал страстей будет неуклонно расти.

Отправитель: Алан Престон

Кому: Симеону Кейвеллу

14 плювиса,

№ 17, Рю де Жён,

Экре, Тьессин

Дорогой Симеон!

Вот тебе курьез, над коим стоит поломать голову.

Вчерашнего дня получил я письмо из Сармизи от Рафаата ибн Хазира. Все как обычно – трудности с финансированием, плюс его бесконечные личные раздоры с ибн Фулехом – и, кстати сказать, он надеется, что я сумею заинтересовать тебя, то есть, Томфри, идеей совместной с аль-Бахатулаамом экспедиции в Рибайсах, дабы как следует, не в пример (цитирую) «тому безобразию, что Виадро устроил в Шахтри», заняться раскопками тамошних помещений для инкубации, но это мы с тобой вполне успеем обсудить на будущей неделе, по возвращении моем в Ширландию.

Как бы там ни было, он, разумеется, снова завел разговор обо всей этой истории с найденными Гленли табличками. Обстановка в Ахии тебе известна: те, кто стремится подробнее вникнуть в драконианское прошлое, по-прежнему бодаются с теми, кто беспокоится, как бы находка еще хоть одной цилиндрической печати не повлекла за собою нашествие современных дракониан – с целью, заявив о правах на весь юг Антиопы, воссоздать в границах оной драконианскую империю. В данный момент верх за последними, а это значит, что патрулей в Каджре практически нет и охотникам за сокровищами нечего опасаться.

Стоило мне об этом прочесть, письмо пришлось отложить и выйти на воздух, прогуляться, дабы слегка остудить голову. Всякий раз, как антидраконианские националисты набирают силу, подпольные торговцы антиквариатом выхватывают у нас из-под носа бессчетное множество исторических ценностей! Разумеется, конца этому не положить: драконианских руин так много, что уберечь их все удалось бы, лишь отрядив в караул всех ахиатских мужчин, годных к воинской службе, однако хоть какая-нибудь, пусть недостаточная, охрана куда лучше полного отсутствия таковой, как это заведено при националистах. Полагаю, с новостями о том храме невдалеке от Джедада ты уже знаком? А ведь правительство Сегайи предпринимает, что может, хотя это не всегда помогает!

Единственное утешение состоит в том, что западный Каджр настолько безводен и удален от населенных мест, не говоря уж о полном отсутствии очевидно заманчивых целей наподобие Лабиринта Змеев, что расхитители могут счесть набеги на эти края столь же затруднительными, сколь армия – их патрулирование.

Вновь взявшись за письмо Рафаата, я обнаружил далее лишь сетования на то, что ахиаты не могут даже снарядить собственной экспедиции в Каджр! Да, им очень хотелось бы поглядеть, не найдется ли рядом других подобных тайников, но… оказывается, лорду Гленли продано исключительное право на раскопки в той части Кадржра и все, что в ходе оных отыщется! В течение ближайших трех лет!

Однако, пока ты не искрошил всех зубов, скрежеща ими, позволь рассказать тебе остальное.

Естественно, я был до глубины души возмущен. Вероятно, ставленник националистов, ведающий выдачей разрешений с прошлого года, рассчитывал, что Гленли, по сути своей – дилетант, опустит руки прежде, чем его люди хоть что-то найдут, а может быть, просто полагал, будто там и искать-то нечего. Так ли, иначе, а пока этот срок не истечет, исследовать западную часть Каджра могут только грабители.

Да-да, эта мысль мне в голову тоже пришла. Но прежде, чем пойти на сделку с совестью, преступить закон и нанять для негласных раскопок по нашей указке соответствующих «специалистов», я решил попробовать прямой подход к делу. И посему нынче утром, прослышав, что Гленли здесь, в городе, отправился с ним поговорить.

Никакого проку от этой встречи я не ожидал. Скорее, рассчитывал с ее помощью удержаться, не подливать масла в огонь противозаконной торговли (иначе, после того, как я выбил из Томфри торжественное обязательство не покупать ничего у Дорака и прочих воротил черного рынка, ты первый отречешься от нашей дружбы). Да, я вряд ли могу в чем-либо упрекнуть леди Трент, обнаружившую популяцию современных дракониан и объявившую о сем на весь белый свет, но… это-то и положило начало бешеной гонке за драконианскими древностями, а изнуренных нищетой местных жителей, готовых сокрушить все на своем пути в поисках вещиц, которые можно продать за пару динаров, вокруг предостаточно. Одним словом, уж мне-то поощрять подобные безобразия не следовало бы ни в коем случае.

И, как выяснилось, не придется.

Права лорда Гленли исключительны, да – но это значит, что он может жаловать разрешения на раскопки в западном Каджре всем, кому пожелает. Ахиаты просили его об этом сразу же после обнаружения тайника, и им он отказал… однако, беседуя с ним нынче утром, я указал на то, что, буде позднее там обнаружится еще что-либо ценное, все сочтут его дураком – за то, что не предпринял дальнейших поисков. Между тем, поделившись правом на поиски в Каджре со мной, он будет выглядеть в глазах общества щедрым меценатом и пожнет лавры новых открытий.

Откровенно сказать, я и от этого особого проку не ждал. Я ведь многие годы пытался прикрыть лавочку Дорака, а ведь через склады этого ублюдка прошла, по меньшей мере, половина коллекции лорда Гленли. Однако его эго не уступает коллекции в величине, и, видимо, перспективы насмешек со стороны окружающих перенести не смогло.

Заметь, согласился он вовсе не сразу. Поначалу завел туманный разговор о неких планах на будущее: сейчас он, дескать, целиком поглощен работой над табличками и охоте за новыми находками уделить столько внимания, сколько хотел бы, не в состоянии. Можно подумать, он, развлекаясь в Экре, в то время как Одри корпит над табличками и разбирает символ за символом, хоть чем-то ей помогает! Кстати, и в Ахию, чему я нимало не удивлен, он возвращаться отнюдь не спешит. Думаю, та экспедиция в Каджр была его первым личным выездом в поле (если, конечно, не считать «полем» континентальные курортные городки).

Но после этой преамбулы он соизволил перейти к делу и заломил с меня немалую цену – уверен, солидную долю от суммы, уплаченной за собственное разрешение, – и я, донельзя удивленный его сговорчивостью, согласился.

Навряд ли лорд ожидает, что я там что-либо найду. Сдается мне, он, тщательно обыскав те края, знает: больше искать там нечего, потому и не против, чтоб я совал туда нос. Но не могли же его люди за сравнительно недолгий срок абсолютно в том убедиться – тем более, что западные районы Каджра сплошь изрыты небольшими пещерами! Ну, а в самом уж крайнем случае я с чистой душой смогу сказать, что постарался опередить грабителей в поисках чего-либо стоящего, как только мог.

Итак, вскоре я, по всей видимости, отбуду в Ахию. Покупка лицензии означает, что денег из собственного кармана хватит только на кратковременную экскурсию, но, полагаю, с финансами может помочь лорд Трент – в конце концов, его внучка работает с первоначальной находкой, и все такое. (Не бойся, твоему бюджету ничто не грозит. По крайней мере, до будущей недели – то есть, до моего возвращения и разговора о предложении Рафаата.)

Кстати, как там дела у Одри? Понимаю, прошло всего около недели, но я ожидал уже получить от нее, по меньшей мере, полдюжины писем с известиями о прогрессе. Лорд Гленли, часом, не велел перлюстрировать ее почту?

Твой друг,

Алан.

Из записной книжки Коры Фицартур

Сегодня Одри написала отцу. Не знаю, рассказывать об этом дядюшке, или нет. В письме говорится, что перевод на удивление сложен, что она, тем не менее, от работы в восторге, что времени это, по всей вероятности, займет немало, хотя сколько именно, ей неизвестно, и что она, прочитав часть текста, полагает, что не вправе, не должна бы работать над столь важной темой одна. И затем спрашивает отца, не знает ли тот, свободен ли сейчас некто по имени Кудшайн – на случай, если ей удастся договориться с дядюшкой еще об одном ассистенте.

Действительно, я в ассистентки ей не гожусь, хоть прямо она этого и не говорит. Язык оказался куда сложней, чем я думала, а, кроме того, очень меня раздражает. Логики в нем – ни на грош, гораздо меньше, чем даже в ширландском.

Табличек все это, по большому счету, не касается, и дядюшки тоже, а именно за этим он и просил присмотреть. Однако Одри возжелалось работать совместно с каким-то Кудшайном, а значит, рассказать обо всем, что делает, и ему. И даже если решит с дядюшкой об этой идее разговора не заводить, пожалуй, тот должен знать, что она над этим задумывалась, так как хочет сохранить все в секрете, пока перевод не будет готов.

Завтра же напишу ему.

Из дневника Одри Кэмхерст

19 плювиса

Пишу здесь об этом, чтоб не пойти на попятный и не сделать вид, будто ни о чем подобном даже не помышляла: сегодня я собираюсь поговорить с лордом Гленли о Кудшайне.

Лорд наконец-то вернулся в Стоксли. Ездил в Тьессин по делам и привез оттуда множество ящиков с новыми приобретениями – хотя одному солнцу известно, куда он намерен девать их, ведь дом и без того забит древностями до потолка. Хотите верьте, хотите нет, большая часть покупок – из Эриги, причем он говорит, будто это из-за меня. Уж не польстить ли думает? Спросил, какого я о них мнения, а я только и смогла, что не ляпнуть в ответ: «Надеюсь, все это – не из расхищенного». По большей части, это не древности, но здесь, в Стоксли, куда ни глянь – в ушах так и звучит дружный скрежет зубов Алана, Симеона и гранпапá. И речь не только о драконианских памятниках старины, хотя они, конечно, возмущают сильнее всего: уверена, добрая половина коллекции Гленли раздобыта на черном рынке.

Может, если перевод принесет ему кучу денег, он будет так мною доволен, что мне удастся убедить его больше такого не делать?

Скажу честно, без него здесь жилось чуточку легче. Конечно, я рада, что он стремится помочь мне всем, чем возможно, однако мне очень скоро сделалось ясно: лорд Гленли – из тех, кому в любую идею непременно нужно внести собственные «усовершенствования». (После того, как мне пришло на ум, что во время дождя работать над транскрибированием можно в оранжерее, он распорядился установить там зеркала. Зеркала! В хмурые дни толку от них немного, зато в солнечные я чувствую себя муравьем, брошенным мальчишкой-мучителем на сковороду.)

И всякий раз, как я с ним вижусь, он спрашивает, как продвигается дело. Да, это вполне понятно, вот только я просто-таки вижу, как в глазах его, точно в окошках счетной машины, мелькают цифры, как ход работы соотносится в его голове с названными мною сроками. Да, справляюсь-то я неплохо, но то, что он вечно (в переносном, разумеется, смысле) торчит за плечом с карманным хронометром в руке, работы отнюдь не облегчает.

Однако должна признаться, его условие насчет сохранения тайны намного упростило мой труд. Если бы я, как обычно, обо всем сообщала всем друзьям и родным, тогда за плечом (в переносном, разумеется, смысле) торчали бы они все, а их мнение для меня гораздо важнее мнения лорда Гленли. Вдобавок, сохранение тайны, как минимум, означает, что гранпапá не узнает, как я, пренебрегая его наставлениями, все делаю не по порядку и схватилась за перевод до полного завершения копирования с транскрипцией.

Вероятно, он совершенно прав, и со временем я пожалею об этом. Со временем я пойму, что у писца имелась некая причуда, которую я, переводя текст по частям, прогляжу, или совершу еще какую-нибудь подобную глупость. Но пока я, определенно, ни о чем не жалею! Обычно копирование и транскрипция уже дают неплохое представление о содержании, только время от времени встречаются фрагменты, сквозь которые продираешься, точно прошибая лбом кирпичную стенку. Этот же текст – будто целая череда кирпичных стен, отделенных одна от другой простыми фрагментами как раз такой длины, что к концу их успеваешь исполниться преждевременного оптимизма. Не переводи я его по ходу дела, выяснения, что же в нем сказано, пришлось бы ждать целую вечность! А я, между прочим, сделана не из камня (хотя, если «аму» действительно означает «человек», аневраи, пожалуй, с этим бы не согласились).

Итак, о чем бишь я?.. Да, верно, о лорде Гленли. Сегодня мы встретимся с ним за ланчем (Кора при мне до сих пор за стол не садится), тогда его и спрошу. Слегка беспокоюсь, как бы он не подумал, что я нарушаю обещание хранить тайну, однако без разрешения Гленли ни слова не скажу никому, даже Кудшайну.

Впрочем, разрешения я твердо намерена добиться, и вот почему. Из всего, что мне удалось прочесть, следует: перед нами не просто хроники, но священное писание, и если первым его прочтет человек (то есть, я), это будет попросту несправедливо.

Позднее

Сколько же дней я представляла себе, какой оборот может принять этот разговор… но ничего хоть отдаленно похожего на случившееся мне даже в голову не пришло.

Все началось, как я и ожидала: разумеется, лорд поинтересовался, как продвигается перевод. В ответ я беззастенчиво сделала вид, будто мой хаотический подход на деле – исключительно ради его блага.

– Понимаю: вам, должно быть, не терпится узнать, о чем там говорится, – сказала я, – и потому начала перевод, не дожидаясь завершения копирования и транскрипции. И только вчера покончила с первой табличкой, хотя текст еще окончательно не отшлифован.

Лорд Гленли едва оторвал взгляд от тарелки.

– Превосходно, – только и сказал он. – Весьма рад это слышать.

Ну и тип же!

– Разве вам не интересно, о чем он? – удивилась я.

Вот это меня в нем раздражает сильнее всего. С переводом табличек торопится так, что пар из ушей, но, клянусь, его ни на грош не заботит, о чем они. Ему нужна только слава того, кто нашел их, а я подобного просто не понимаю. Помилуйте, это же просто куски обожженной глины! И сами по себе, как таковые, не стоят ровным счетом ничего. Захочу – сама таких кучу наделаю, как в тот раз, когда мне было девять и мы с мамá застряли на том самом острове в заливе Трайярупти. Вся ценность их – в том, что они могут нам рассказать, однако именно это интересует лорда Гленли в последнюю очередь.

Возможно, по этой причине вопрос и прозвучал несколько резковато. Настолько, что лорд Гленли, отложив нож и вилку, сказал:

– Да, безусловно. Если угодно, я прочту это перед сном. А сейчас изложите, пожалуйста, вкратце.

– Это сказание о сотворении мира, – взволнованно (возможно, в надежде заразить энтузиазмом и лорда, слегка преувеличив энтузиазм противу естественного, но в основном вполне искренне) заговорила я. – Однако не то, что бытует среди современных дракониан! Конечно, этого и следовало ожидать: в конце концов, с тех пор минули тысячи лет, не говоря уж о значительных изменениях в их образе жизни. Нельзя же ожидать от народа, живущего в деревнях среди заснеженных гор, тех же сказаний, что и от владык империи, раскинувшейся на весь мир! И все же некоторое весьма любопытное сходство налицо. Вам ведь известно, что говорят о собственном происхождении современные дракониане?

Лорд вновь принялся за бифштекс, но жестом попросил продолжать. И я, воодушевленная предметом беседы, продолжила:

– Согласно их преданиям, солнечный жар породил ветер, а ветер, отвердев, принял облик четырех сестер-драконианок, а сброшенная ими чешуя стала горами. И горы, по-видимому, создали гравитацию или нечто подобное – дракониане так, конечно, не говорят. У них сказано: «горы совлекли сестер вниз». По-моему, на гравитацию очень похоже. Опечалились сестры оттого, что не могли больше летать – только немножко планировать, заплакали и тем самым создали все в мире воды – все реки, озера и так далее. Омылись они в воде, и от того появились на свете новые живые существа. Драконианские мужчины обычно связаны с письменностью и языком, и в сказании говорится, что первый брат получился из воды, которой они полоскали рот. Затем из воды, которой сестры омыли грудь и живот – спереди тела дракониан больше всего похожи на человеческие – получились первые люди, а из воды со спины и крыльев – первые драконы.

– Но в моих табличках говорится иное?

Это «мои таблички» слегка остудило мой пыл. Да, собственнические чувства тоже слегка затронуло, но дело вовсе не в том: такое сокровище должно принадлежать всему миру, а не только одному эрлу Гленлийскому… однако я заставила себя улыбнуться.

– Да, в табличках сотворение мира идет в ином порядке. Но еще там сказано о троице – трех божествах, хотя слово «божество» не используется – полагаю, для древних это было самоочевидно. Здесь сюжет несколько перекликается с современным сказанием, так как божества эти очень похожи на солнце, ветер и землю, однако порядок сотворения всего сущего – другой. Вначале они сотворили мир, затем – драконов, затем – людей, и только напоследок – дракониан.

О том, что в табличках и драконы, и люди объявлены неудачными попытками сотворения наилучшего существа, я упоминать не стала. Это вполне могло задеть эрла за живое – и именно в тот момент, когда он был нужен мне в добром расположении духа. К тому же, наше священное писание кое о чем тоже отзывается не самым лестным образом, и что с того?

– Как интересно, – сказал лорд Гленли. – Непременно пришлите текст ко мне в кабинет, и я, как уже говорил, ознакомлюсь с ним перед сном.

До этой минуты все шло именно так, как я и рассчитывала. Далее, согласно замыслу, мне требовалось, умело изображая досаду, завести речь о том, как я сожалею, что пока не могу рассказать ему большего, поскольку Кора, хоть и всегда готова помочь, не слишком сведуща в драконианской орфографии и поэтике, а между тем работа продвигалась бы куда быстрее, разбирай я письмена не одна…

И тут лорд Гленли сказал:

– А знаете, мисс Кэмхерст, мне сделалось очевидно, что я в стремлении сохранить тайну, совершенно упустил из виду кое-что немаловажное.

Честное слово, дневник, я чуть бифштексом не подавилась. А после, избавившись от куска не в том горле, без всякого притворства откликнулась:

– Вот как?

– Мы согласились на том, – пояснил эрл, – что перевод лучше всего опубликовать до начала драконианского конгресса, открывающегося в Фальчестере следующей зимой. Так вот… сдается мне, если выполнить подобный перевод без участия дракониан, это станет для них нешуточным оскорблением. Ну, а поскольку семья ваша славится множеством дружеских связей в их среде, не могли бы вы рекомендовать мне кого-либо из их ученых? Не с тем, разумеется, чтоб заменить вас: вашей работой я в данный момент вполне удовлетворен. Но, помнится, вы говорили, что иногда возникает необходимость проконсультироваться с другими учеными, так нет ли у вас на примете того, с кем вы могли бы работать… совместно?

Все слова разом вылетели из головы. Сколько ночей провела я в поисках лучшего способа попросить лорда о привлечении к делу Кудшайна, но ни в одном из воображаемых вариантов развития событий лорд Гленли не предлагал этого мне! Утратив дар речи, совершенно выбитая из колеи, я хранила молчание, пока лорд, нахмурившись, не добавил:

– Конечно, если вы склонны согласиться с этой идеей.

– Более чем склонна, – горячо подтвердила я. – И точно знаю, к кому следует обратиться. Слышали ли вы о драконианине по имени Кудшайн?

О ком, о ком, а о Кудшайне он непременно должен был слышать. Кудшайн известен даже так называемым «адамистам» – оттого, что олицетворяет собою в глазах широкой публики все для них ненавистное.

Лорд Гленли кивнул.

– Мы с ним дружим с самого детства, – продолжала я. – Его познания в древнем языке обширнее даже моих. Кроме этого, дракониане, не говоря уж о людях, весьма его уважают. Уверена, его вклад, даже если работать по переписке, будет бесценен.

Лорд Гленли задумался, замер, не донеся до губ бокал вина.

– По переписке? Почтой?

– Помню, вы не хотели, чтоб я упоминала о переводе в письмах, – поспешила добавить я. – Мы вполне можем изъясняться обиняками, если вы сочтете это необходимым… хотя, откровенно сказать, шансы на то, что мои письма прочтет кто-либо посторонний, очень невелики. Учитывая время плавания, его переезд сюда займет не один месяц. Если перевод нужно опубликовать до начала конгресса, позволить себе ждать так долго я не могу, а продолжение работы, пока он в пути, идет вразрез с нашей целью. Остается одно – почтовые целигеры[5].

Способ, конечно, не из дешевых, но почтовые сборы я готова была оплачивать из собственного кармана. Хотя, в конечном счете, без кармана лорда Гленли дело не обошлось бы – ведь мне-то платил именно он.

– Хм-м-м…

Отхлебнув позабытого было вина, лорд Гленли задумчиво опустил бокал. Я ведь не заставила его передумать, нет?

– Нет, это абсолютно неприемлемо, – сказал он.

Сердце мое ушло в пятки. Зачем только я упомянула о почте, зачем? Тут следовало подождать, дать ему время привыкнуть к мысли о вовлечении в работу Кудшайна, и только после напоминать, что для этого мне придется нарушить обещание хранить тайну!

Однако лорд Гленли на том еще не закончил.

– Если уж приглашать Кудшайна к участию, тратить его времени даром нельзя. Почтовая связь слишком медленна, морской же путь ведет через тропики, а тропики, полагаю, покажутся ему сущим пеклом, даже если он проведет всю дорогу в каюте. Нет, для него следует нанять целигер.

Сердце мое прянуло ввысь, словно стремясь проломить темя.

– И вы это оплатите?

Целигер, скажем, до Айверхайма – еще куда ни шло, но перелет через половину земного шара – дело совсем иное!

Лорд Гленли нахмурился. Да. Слишком долго прожившая среди моряков – иными словами, среди великого множества купцов – и в семье матери, по праву гордящейся фамильной торговлей, я до сих пор не привыкла к манере некоторых, наподобие лорда Гленли, держаться так, будто деньги для них сущий пустяк.

– Для столь именитого ученого, как Кудшайн, – назидательно сказал он, – меньшее было бы оскорблением.

Сам Кудшайн, разумеется, так не считает. Насчет денег у него все даже хуже, чем у меня, только с ним дело в том, что он вообще о деньгах не задумывается. Но это было неважно, главное – лорд Гленли согласен привлечь его к переводу!

И, вдобавок, сам это предложил, чем я просто потрясена. Учитывая его тревоги о сохранении тайны, я была уверена, что подпускать к табличкам кого-либо еще – особенно из дракониан, которых эрл, уверена, в жизни никогда не видал – он не захочет. А вместо этого… он словно бы мысли мои прочел.

Сегодня же вечером сяду писать Кудшайну!

Отправитель: Шарлотта Кэмхерст

Получатель: Одри Кэмхерст

23 плювиса,

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер

Милая моя Одри!

Как видишь, я, наконец, в Фальчестере. Прибыли мы на прошлой неделе, но с тех самых пор я была так занята, что только сейчас смогла, улучив минутку, присесть к столу и написать тебе. Разве там, где ты сейчас, нет телефона? Папá говорит, Стоксли не так уж далеко, сразу же за границей с Греффеном. Прошу, скажи же, что приедешь в гости, пока я здесь! Знаю, официальных балов и тому подобного ты не выносишь, но для меня так много значило бы, если б ты побыла со мной рядом хоть пару деньков!

Если уж на то пошло, ты непременно должна видеть платье, в котором я ездила представляться при Дворе. Страшная древность – не в буквальном, конечно же, смысле, так как шили его специально для меня, но от платья, в которое некогда пришлось наряжаться ко Двору гранмамá, не отличается почти ничем. Отчего эти скучные древние церемонии обязательно нужно посещать в скучных древних нарядах? […]

[…] Но у меня и в мыслях нет докучать тебе разговорами о людях, которых ты не знаешь и знать не желаешь. Прием у леди Коссимер я вспомнила лишь потому, что хочу рассказать о странном событии, случившемся в тот самый вечер.

В какой-то момент, вынужденная остановиться, дабы перевести дух, я услышала объявление о прибытии лорда Гленли и, разумеется, тут же ринулась туда, откуда был виден вход, так как очень хотела взглянуть, каков он собой. Что ж, думаю, если моя сестра переводит его таблички, надо бы хоть «здрасте» сказать. (Тут некоторые до сих пор утверждают, будто леди непозволительно завязывать разговор с мужчиной, если они не представлены – можешь ты в это поверить? По счастью, у меня под рукой оказалась кузина Рэйчел, иначе кто бы, согласно приличиям, смерил меня испепеляющим взглядом?)

Так вот, на лорда Гленли я полюбовалась. Но затем мне пришлось танцевать с мистером Транберри, и так – то одно, то другое – целый час миновал, прежде чем у меня появилась возможность хотя бы подумать о разговоре с ним, однако разыскать его в толпе оказалось делом нелегким. В конце концов я нашла его на галерее, что окаймляет бальный зал леди Коссимер… за разговором с миссис Кеффорд.

Удивительно? Вот и я была потрясена не меньше! И – да, я вполне уверена, что не обозналась. Вспомни, мы ведь вместе отправились встречать гранпапá перед ланчем в тот самый день, когда он уломал Синедрион проголосовать в пользу организации конгресса, а после имел тот невообразимый публичный скандал с нею под колоннадой у входа.

Тому, что она явилась на прием к леди Коссимер, удивляться не стоило. На балах ее собираются все, кто хоть что-нибудь собой представляет или желал бы представлять, а миссис Кеффорд – определенно, фигура видная, как бы мне ни хотелось обратного. Но разговаривать с лордом Гленли, причем беседа их со стороны выглядела вовсе не пустяковой? Как бы тебе объяснить… Друг друга они явно знают давно, и если разговаривали всего-навсего о погоде, то столь серьезного отношения к дождю я в жизни еще не видывала. Казалось, лорд Гленли в чем-то убеждает миссис Кеффорд – горячо убеждает, энергично, а та словно бы и заинтригована, но в то же время немного раздражена. Тут мне вправду захотелось подобраться поближе, послушать, но, увы, таких темнокожих девиц, как я, на подобных приемах негусто. Лорд Гленли вполне мог узнать во мне твою сестру, а миссис Кеффорд могла меня и вспомнить: ведь, дабы хоть что-то расслышать, к ним пришлось бы подойти вплотную.

Однако разве все это не странно само по себе? Я в жизни бы не подумала, что лорд Гленли с этой миссис Кеффорд хотя бы знаком, а он с нею, оказывается, еще и на короткой ноге! Пожалуй, с ее супругом он мог познакомиться в Синедрионе, но заседают оба в разных палатах и закадычной дружбы меж ними вроде бы не замечено. А может, они познакомились на Континенте: я слышала, лорд проводит там кучу времени, а миссис Кеффорд могла бы избавить нас от кое-какой головной боли, переехав в Экре навсегда. (И не только нас – всю Ширландию… правда, тогда за головы схватились бы тьессинцы). Еще оба коллекционируют драконианские древности, так что могли свести знакомство на этой почве. Но ведь миссис Кеффорд терпеть их не может (не древности, разумеется – дракониан), а лорд Гленли относится к ним куда лучше, иначе не приглашал бы тебя переводить эти таблички. Удивляюсь, что он пожелал хоть парой вежливых слов с миссис Кеффорд обменяться, да и она с ним – тоже. Не трать она столь солидную долю состояния на эти самые древности, я поклялась бы, что она – адамистка, пусть даже не в силах представить ее себе разгуливающей в красной маске.

Ну вот, окончательно испортила нам обеим настроение, и чем? Исключительно гнусными домыслами. Однако кроме пышных тряпок да охоты на женихов мне и рассказать тебе больше нечего, и потому закруглюсь-ка я, пока еще чего-либо не натворила.

Остаюсь, как всегда,

твоя глупая и легкомысленная сестрица,

Лотта.

Отправитель: Одри Кэмхерст

Получатель: Шарлотта Кэмхерст

24 плювиса,

Стоксли, Греффен

Милая моя Лотта!

Впредь даже не думай просить прощения за письма о тряпках да об охоте на женихов. Может быть, сама я всем этим нимало не интересуюсь, но твои успехи мне очень даже интересны – ведь они приносят тебе радость.

Сама я не испытывать к этому интереса, понимаешь ли, привыкла. Думала, будто внучка леди Трент просто обязана презирать все эти дамские штучки. И как-то раз имела неосторожность проговориться о сем в присутствии гранмамá. Как же сурово она меня осадила! Нет, даже голоса не повысила. Просто предельно спокойно объяснила: если родство с ней меня к чему-либо и обязывает, то только к признанию за каждым права стремиться к собственной мечте, а не к тому, к чему он обязан стремиться на мой взгляд. Выслушав ее, я готова была забраться под половик и тихо умереть со стыда. Однако нравоучению этому рада, потому что она, разумеется, во всем права. Гранмамá, вместо того, чтобы тихо сидеть дома, как ей надлежало по мнению остальных, пустилась в погоню за драконами, а папá, драконами не заинтересовавшись, уплыл в океан. Кто из нас истинная наследница леди Трент – так это ты, милая Лотта: это ведь ты, взбунтовавшись, бежала от нас в объятия высшего света, тогда как все мы что было духу бежали в противоположную сторону.

Вот так. Краснеешь? Надеюсь, да. Говорят, для цвета лица полезно.

Но, разумеется, я – будучи той, кто я есть – самым интересным в твоем письме нахожу рассказ о лорде Гленли. Миссис Кеффорд… бр-р-р! Хотелось бы мне искренне считать ее адамисткой – это бы целиком оправдало всю мою к ней неприязнь… хотя кальдериты в некоторых отношениях едва ли не хуже. Да, разумеется, они не объявляют дракониан демонами, не обвиняют их в стремлении восстановить империю, дабы когтистой лапой растоптать человечество в прах, и вряд ли миссис Кеффорд запустила хоть одному драконианину в голову кирпичом… однако есть в тех, кто улыбается драконианам и собирает их древности, а затем, отвернувшись, делает все, чтоб понадежнее запереть их в Обители, точно животных в зверинце, нечто особенно гнусное.

Действительно, факт их разговора я нахожу очень странным. Конечно, с драконианами лорд никогда не встречался, и кальдеритская склонность к накоплению реликвий драконианской старины (как будто у нас прав на них больше, чем у современных дракониан) в нем налицо. Пожалуй, они в самом деле могли свести знакомство через рынок антиквариата, и если так, миссис Кеффорд вряд ли окажется самой темной личностью из всех, с кем он имел дело на данной почве. Но я и вообразить себе не могу, чтоб кто-либо, хоть самую чуточку симпатизирующий кальдеритам, согласился заплатить столько денег, чтобы к нам прилетел Кудшайн (да, он прибывает в Ширландию целигером и будет работать над переводом табличек вместе со мной)! Одним словом, как знать, как знать…

Хотя кое-кто может и выяснить. Ведь, если вдуматься, ты сейчас в идеальном положении для сбора и просеивания информации. Солнце свидетель: особ вроде миссис Кеффорд в Обществе – пруд пруди. Знаю, ты к этому не слишком-то склонна, но в Фальчестере сам воздух насквозь пронизан слухами, там ими дышат. Не могла бы ты ради меня, по крайней мере, держать ухо востро? Услышишь что-нибудь, способное пролить свет на это дело, дай знать. Не нравится мне, если миссис Кеффорд, фигурально выражаясь, может к нашим табличкам хоть на сто миль подойти.

Да, телефон здесь имеется, но стоит в кабинете лорда Гленли, а когда лорд в отъезде – что случается часто – кабинет под замком. (По-моему, его домоправительница, миссис Хиллек, телефона откровенно боится.) Но в город я хоть на пару дней постараюсь вырваться, если конечно, смогу. Как бы ужасно лорд Гленли ни скрытничал насчет табличек, не запретит же он мне родных навестить, если не намерен держать меня взаперти, точно в тюрьме, до будущей зимы. Я уже поручилась перед ним словом чести, что о прочитанном тексте не проболтаюсь никому, да и как же мне не полюбоваться одним из твоих до нелепого милых нарядов? Ты мне все расскажешь о своих воздыхателях, я тебе – о разносклоняемых существительных, и обе мы будем счастливы: какая-де у сестренки веселая и интересная жизнь!

На сем прощаюсь и остаюсь,

с вечными кляксами на носу,

твоя сестра

Одри.

Из записной книжки Коры Фицартур

В словаре дядюшки о «кальдеритах» ни единого упоминания не нахожу, и миссис Хиллек даже не представляет себе, что это может значить. Жаль, я не знала об этом, заказывая книги о драконианах, иначе могла бы заодно заказать что-нибудь и о кальдеритах… правда, как искать книгу на данную тему, не зная хотя бы значения слова, остается загадкой.

Пожалуй, можно спросить у дядюшки, когда он вернется домой, а уж тогда книгу и выписать, если надобность не отпадет. Но, что бы это слово ни значило, дядюшку Одри таковым не считает – и, стало быть, к вещам, за которыми он просил проследить, пассажи о кальдеритах, наверное, не относятся. Знать бы точнее, что ему требуется… однако инструкций более четких он не оставил.

Прямо Одри этого не говорит, но, кажется, дядюшка ей не слишком-то симпатичен. Что ж, упрекнуть ее не могу: мне он тоже не очень нравится.

Принято в: № 23, Санвуд-стрит через Дарвис-стрит,

Фальчестер Экре, Тьессин, 7 вентиса

Марку Фицартуру, лорду Гленли

катастрофическая поломка машины ремонт две недели пассажир задерживается прошу указаний – Бралт

Reçu à № 68 Rue Courbée par Place des Oiseaux, Ecraie[6],

Фальчестер, Ширландия, 7 вентиса

Уильяму Бралту

бронируйте пассажиру место ближайшем коммерческом рейсе расходы мой счет – Гленли

Принято в: № 23, Санвуд-стрит через Дарвис-стрит,

Фальчестер Экре, Тьессин, 7 вентиса

Марку Фицартуру, лорду Гленли

компания перевозчик опасается волнений среди других пассажиров – Бралт

Reçu à № 68 Rue Courbée par Place des Oiseaux,

Ecraie Фальчестер, Ширландия, 7 вентиса

Уильяму Бралту

выкупите весь рейс пассажира доставьте – Гленли

РЕПТИЛОИДЫ НАСТУПАЮТ!

Полукровка нападает на честную женщину

ЛЮДИ ШИРЛАНДИИ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ! Враг-рептилоид явился на наши прекрасные берега куда раньше срока. Не пожелав дожидаться назначенного на будущую зиму всеобщего съезда, призванного решить их судьбу, противник отправил вперед ЭМИССАРА, да в каком же гротескном, издевательском стиле – в одиночку, в пустом салоне огромного целигера, предназначенного для ЛЮДЕЙ!

Но тем, кто желал бы видеть нас ГОРЯЩИМИ ЗАЖИВО в храмах чешуйчатых нелюдей, восстановить ЖЕСТОКУЮ ТИРАНИЮ над человеческим родом, НЕ СКРЫТЬ от нас своих замыслов. Получив весть о скором прибытии захватчика, наши братья и сестры сплотили ряды, дабы показать: ему не рады ни здесь, ни еще где-либо в нашем прекрасном мире. С тем, чтоб не позволить ему ступить на ширландскую землю, мы окружили здание воздушной гавани на Олтербери-Филд, требуя: пусть чудовище летит назад, восвояси! И рабов подхалимствующих пусть с собой заберет!

Однако силы коррупции велики. Та самая полукровка, внучка ВЕЛИКОЙ ИЗМЕННИЦЫ, тоже явилась туда. Явилась и, без умолку выкрикивая НЕЧЕСТИВЫЕ ПЕСНОПЕНИЯ на рептилоидском языке, бросилась на НИ В ЧЕМ НЕ ПОВИННУЮ ЖЕНЩИНУ и ЧЕСТНОГО КЛЕРКА в попытке вызволить зверя. Но не тут-то было! Наши ряды не дрогнули, нашей воли не сломить никому. Наши братья и сестры по оружию повергли злоумышленницу наземь и показали бы ей ИСТИННУЮ МОЩЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, но…

Увы, сколь низко пала наша земля! На выручку полукровке и ее демоническому возлюбленному явились эти ЛАКЕИ злокозненных рептилоидов, фальчестерская полиция. В последовавшей за сим БАТАЛИИ многие пролили кровь, а многие другие были помещены под арест, тогда как ИНОЗЕМНОГО ЗВЕРЯ отпустили на все четыре стороны!

Не заблуждайтесь, это не первая и не последняя схватка в новой ВОЙНЕ. Крылатая тварь укрылась в потайном месте, но мы непременно НАЙДЕМ ее и ВЫГОНИМ С НАШЕЙ ЗЕМЛИ ПРОЧЬ.

Тех, кто не хочет увидеть детей своих ПРИНЕСЕННЫМИ В ЖЕРТВУ ОГНЕННОМУ ИДОЛУ этих чудовищ, призываем быть начеку, ибо следом за первым, дерзнувшим переступить границу, вскоре явятся ЦЕЛЫЕ ЛЕГИОНЫ!

Сбор средств на освобождение под залог неправедно брошенных в тюрьмы состоится в Доме Собраний на Такинни-стрит вечером ближайшего кромера.

Отправитель: Джейкоб Кэмхерст

Получатель: Одри Кэмхерст

10 вентиса,

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер

Дорогая Одри!

Какого дьявола? Соображаешь ли ты, что творишь? Здоровый вкус к приключениям – еще куда ни шло, но это уже нечто совершенно иное.

Твой любящий,

однако крайне встревоженный отец.

Отправитель: Одри Кэмхерст

Получатель: Джейкоб Кэмхерст

10 вентиса,

Стоксли, Греффен

Дорогой папá!

Ладно, признаю: ситуация несколько вышла из-под контроля. Но не могла же я оставить Кудшайна в их лапах, не так ли? Особенно если вспомнить, что он прилетел в такую даль именно из-за меня.

Полагаю, тебе эта история известна из газет. Давай-ка я расскажу, как все произошло на самом деле, поскольку ни минуты не сомневаюсь: газетчики все перепутали. Мятежи! Адамисты! Внучка леди Трент! Весьма сенсационно, прекрасно подходит для первой полосы, однако лишено кое-каких подробностей, которые, не сомневаюсь, вполне объясняют, отчего мне пришлось вмешаться.

Кажется, я рассказывала, что лорд Гленли не просто устроил Кудшайну перелет через полмира, но нанял для этого частный целигер. По-моему, очень любезно с его стороны, но вместе с тем и целесообразно: появление драконианина на борту коммерческого рейса наверняка породило бы множество всяческих затруднений. В конце концов, кто из обычных людей хоть раз в жизни видел живого драконианина? И даже встреть они его не враждебно, а дружески, без жуткой сумятицы все равно бы не обошлось, не говоря уж о том, что все вокруг дивились бы на беднягу Кудшайна по четверти часа каждые двадцать минут – попробуй-ка с этим смирись!

Отсюда и частный целигер. Здесь тоже без трудностей не обошлось – разрешения на посадку и тому подобное, – ведь чужое воздушное судно, летающее где заблагорассудится и приземляющееся где придется для дозаправки, наверняка заставит людей поежиться: уж не новая ли Воздушная Война началась? Но вот со всеми формальностями было покончено, Кудшайн благополучно проделал путь до самого Тьессина… тут-то несчастья и начались.

(Нет, что там стряслось, я не знаю. Спроси у тетушки Натали, что можно счесть «катастрофической поломкой машины», требующей двухнедельного ремонта – я только это краем уха и слышала.)

Лорду Гленли, конечно же, не хотелось, чтобы Кудшайн застрял в Тьессине на две недели. Поскольку нам оставалось всего-навсего переправить его в Ширландию через пролив, эрл решил заказать для него место на коммерческом рейсе. Но, насколько я понимаю, с этим тоже возникли какие-то затруднения, и в итоге Кудшайн полетел в Ширландию один, не считая, разумеется, экипажа, так как пилотировать целигеры он умеет не лучше, чем я – кексы печь.

Как об этом пронюхали адамисты? Кто знает… Возможно, таков был побочный эффект одной нашей с лордом Гленли задумки. Я предложила устроить здесь, в Стоксли, торжественный ужин в честь Кудшайнова приезда и пригласить на него делегацию из Общества Дружбы с Драконианами, но лорд идею мою отверг. (Надо сказать, человек он не слишком-то компанейский – я даже соседям визитов не наношу, и к нам, насколько могу судить, с визитами никто не ездит – но, думаю, это из-за опасений проговориться, о чем не следует. В поместье вообще тихо, как в склепе.) Вместо этого он предложил пригласить делегацию Общества Дружбы встретить Кудшайна у летного поля, и я им о том написала. Понятия не имею, каким образом новость могла просочиться от них к адамистам, поскольку касательно драконианского вопроса эти две группы не согласны друг с другом абсолютно во всем… но иного объяснения мне в голову не приходит. Разве что телеграфист мог проболтаться.

Как бы там ни было, мы с лордом Гленли узнали об этом лишь по прибытии на летное поле, обнаружив, что, в дополнение к семерым членам Общества Дружбы, Кудшайну готовит торжественную встречу толпа из шести, а то и семи дюжин человек, полагающих его жутким чудовищем.

Если б не все эти дурацкие формальности, нам бы ничто не помешало – ведь, разумеется, оцепить все летное поле адамисты были не в силах, – однако Кудшайну, как прибывшему из-за границы, пришлось пройти в здание порта для заполнения требуемых бумаг. (Кстати, мне только что пришло в голову: а ведь графы «биологический вид» в бланках нет! Как думаешь, может, после конгресса додумаются и до этого?) Если бы он приземлился в более людном Уинтоне, где поток прибывающих и улетающих куда гуще, прочие пассажиры возмутились бы помехами из-за толпы. Но нет, лорд Гленли договорился о посадке в Олтербери, так как этот порт ближе к Греффену, а поле там небольшое, что позволило адамистам перекрыть все выходы, и Кудшайн оказался в ловушке.

Можешь представить себе, как встревожила меня эта картина: все здание окружено красными масками – безликими, обращенными к нам! Не прятать лиц хватило наглости лишь немногим, и одним из таких был их предводитель. Уверена, из газет он тебе известен – это Захария Холлмэн, и… Тут я минуты три размышляла, подыскивая к его имени эпитет, при виде коего ты не воскликнул бы «Одри!», но в голову ничего не приходит, так что, будь добр, придумай что-либо подобающее (или, может статься, неподобающее) сам.

Расхаживая гоголем вдоль строя, он кричал в мегафон всевозможную жуть – тебе их бредни прекрасно известны: человеческие жертвоприношения и так далее. Люди из Общества Дружбы тоже при сем присутствовали, но благоразумно держались в безопасном отдалении. Впрочем, числом они уступали противнику минимум вчетверо, и упрекнуть их в малодушии я не могу. Они ожидали приятной встречи с заезжим ученым, а вместо этого оказались нос к носу с целой шайкой разъяренных фанатиков.

Похоже, меж ними установилось некое равновесие, и наше появление его нарушило, так как Холлмэн меня, разумеется, сразу узнал. Это прибавило свежего ветра в его паруса, не говоря уж о том, что еще пуще распалило толпу. Лорд Гленли велел мне вернуться в автомобиль, но не могла же я усидеть там без дела! Прежде, чем ему пришло в голову втащить меня внутрь при помощи грубой силы, я твердым шагом двинулась вперед – навстречу беде.

Ты никогда не замечал, как страшен на вид этот тип, Холлмэн? Хотя подожди – когда я с ним познакомилась, ты ведь был в море и, пожалуй, в глаза его не видал. Так вот, дело не во внешнем уродстве. На свете имеется множество таких, кто лицом вроде бы и безобразен, но внешне очень даже приятен. Нет, Захария Холлмэн, пожалуй, был бы красив этакой грубой, суровой красой, если бы не злонамеренность в каждой морщинке, в каждой черте лица. Выступил он вперед и… нет, не стану писать здесь, кем он меня назвал, иначе ты непременно отправишься «поговорить» с ним и попадешь под арест. Самой мне абсолютно нет дела, что он там обо мне несет, но ты, как отец, просто обязан прийти в ярость, если кто-нибудь оскорбит твою дочь.

– Да, это я, – вызывающе безмятежно ответила я. – Если позволите, там ждет меня друг, и ему срочно необходимо ехать.

Тут лорд Гленли попытался было вклиниться между нами и что-то сказать, но я ловко обошла его. Тем временем Холлмэн и для Кудшайна подыскал сразу три отнюдь не лестных эпитета, после чего заявил:

– Как поступать с тварями вроде твоего дружка, нам известно. Давайте-ка поглядим, как им самим понравится гореть живьем во славу своего языческого идола, солнца!

– Только не говорите, что верите в эту нелепицу, будто у тех столбов заживо жгли людей, – со всем возможным презрением ответила я, надеясь спрятать за ним внезапный испуг: уж не вознамерились ли они поджечь здание порта? – Даже если у аневраи такой обычай и был, в чем признанные научные авторитеты весьма сомневаются, то современных дракониан одна мысль о подобном приводит в ужас. Они считают, что ячья похлебка куда вкуснее человечины.

Ну да, примерно так. В точности своих слов не припомню, так как все мысли были заняты поиском выхода из безнадежного положения. Адамисты взялись за руки либо сцепились локтями и образовали живую цепь, точно взрослые, решившие поиграть в «Цепи кованы». Пожалуй, их строя было бы не прорвать, даже ухитрившись мобилизовать на помощь делегатов от Общества Дружбы. Правда, вокруг собралось немало зевак, но эти только стояли в сторонке да перешептывались, а вмешиваться явно не собирались. Однако если мне удастся добраться до Кудшайна…

Отчаявшись добиться внимания Холлмэна, лорд Гленли зашипел на меня, призывая оставить глупости и подобру-поздорову вернуться в автомобиль. Но тут мне в голову пришла неплохая мысль, и я, улыбнувшись Холлмэну, насквозь фальшивым тоном заговорила:

– Бедняга… так одержим идеей человеческого превосходства, а в трех измерениях мыслить все еще не научился. Что толку в вашей блокаде, когда мой друг может попросту пролететь у вас над головой?

С этим я бросила взгляд вверх, на башню с часами, венчавшую здание порта.

Купились все, даже эрл. Разумеется, на крышу Кудшайн не полез – ты ведь знаешь, каков он. Подобная акробатика ему и во сне не приснится. Однако ни Холлмэн, ни соратники его об этом не знали. На миг их охватила паника: что, если Кудшайн вот-вот обрушится на них с воздуха, точно гнев солнца?

Вот тут я и атаковала их строй.

Жертвы выбрала со всем тщанием: средних лет женщину и тщедушного малого, вероятно – какого-то клерка. Ты был бы горд мной, папá: уроков дзю-дзюцу я не забыла. Конечно, ужасно давно не практиковалась, и потому рыбкой прыгать над ними не рискнула, а вместо этого, поднырнув под их сцепленные руки, кувыркнулась, миновала строй так, что взглянуть любо-дорого, и решила, что все вышло в точности как задумано.

Вот только, поднимаясь, наступила на подол юбки – угораздило же меня, не ожидая столкновения с митингующими адамистами, нарядиться в одно из самых приличных платьев! Юбка разорвалась, я споткнулась, и тут тот самый клерк стиснул меня, как сам, видимо, полагал, в медвежьих объятиях. Пришлось бросить его через бедро, но к тому времени Холлмэн заметил, что я проделала, и заорал, призывая своих задержать меня.

Как я оказалась на земле, точно сказать не могу – уж очень все вышло скомканно. Упав, поспешила, как научена, перевернуться на живот, по-черепашьи подобрала под себя колени и локти, втянула голову в плечи, но если на тебя налетает разом полдюжины человек, толк от этого невелик. Тут бы и пошла я ко дну, не вмешайся в дело делегаты от Общества Дружбы.

Руку на солнце: начинать беспорядки я не имела и в мыслях. План мой был таков: проникнуть в здание и изложить Кудшайну идею насчет часовой башни. Башня достаточно высока, спланировать с нее он мог бы довольно далеко, а меня унести на себе, или же, если опасается растяжения крыльев, оставить внутри и уехать в авто с лордом Гленли. Против ожидания я вовсе не возражала. Но вместо этого наступила на юбку, замешкалась, была схвачена, а после некая рыцарственная душа из Общества Дружбы решила, что не может спокойно стоять и смотреть, как беспомощная юная леди вот-вот встретит конец свой под грудой врагов, и… да, тут ситуация несколько вышла из-под контроля.

Но благодаря этому я, по крайней мере, смогла выбраться из общей свалки, утратив при сем изрядную толику юбки, и кое-как доплестись до дверей, в тот же миг распахнувшихся как раз настолько, чтоб пара когтистых рук, потянувшись навстречу, успела втащить меня внутрь.

Разумеется, это был Кудшайн. Едва утвердившись на ногах, я крепко обняла его и сказала:

– Хвала солнцу, ты жив и здоров!

На это он, высвободившись из объятий, ответил:

– У тебя нос сломан.

(В скобках замечу: да, нос действительно чуточку пострадал, но не волнуйся: за мной присматривает личный врач лорда Гленли, и, едва опухоль с кровоподтеками спадут, мои брачные перспективы вновь станут как новенькие. Не хуже, чем были. Хотя… куда уж хуже?)

Я робко потянулась к переносице… и все же коснулась ее недостаточно робко. Как, однако, болит перебитый нос! И голос зазвучал гнусаво, будто у меня жуткий насморк:

– Я пришла тебя вытащить.

Кудшайн бросил взгляд мимо меня, на суматоху за небольшим окошком в дверях.

– Вижу… и как же ты предлагаешь этого достичь?

Прежде, чем я успела рассказать ему о крыше, начальник порта принялся, размахивая руками, настаивать на том, чтоб мы немедля покинули здание – хотя здесь, возможно, уместнее сказать «продолжил», так как у меня имеется стойкое ощущение, будто он проделывал все это с первой минуты скандала. Очевидно, настоящего, живого драконианина он в жизни еще не видывал и двухметрового человекоподобного дракона, чьи крылья, хоть и учтиво сложенные за спиной, ежеминутно цепляли скамьи в тесноте зала ожидания, откровенно побаивался. В сравнении с этим появление юной женщины, наполовину эриганки, с обильно кровоточащим носом, пожалуй, могло показаться переменой к лучшему.

Кудшайн ответил на все это в обычной манере – то есть, принял облик весьма воспитанной, однако непоколебимой скалы. Я же, не будучи двухметровым человекоподобным драконом, словно бы в любой момент готовым проглотить человека целиком, вполне могла позволить себе заорать на начальника порта, требуя объяснений, как ему пришло в голову гнать ни в чем не повинного пассажира наружу, в лапы враждебно настроенной толпы. В самый разгар нашей свары снаружи раздались трели свистков и голос, усиленный мегафоном, но то был уже не Холлмэн. К месту скандала явилась полиция.

Отстав от начальника порта, я выглянула за дверь. Полисмены с ходу, не слишком-то разбирая, кто прав, а кто виноват, пустили в дело дубинки. Я тут же очень обрадовалась, что нахожусь в здании: получить трепку два раза за день – это уже чересчур. Молилась только о том, чтобы никто из Общества Дружбы не пострадал, да, пожалуй, шею чуточку вытянула, вглядываясь в толпу и надеясь, что Холлмэну достанется по заслугам.

Таким образом, надобность в прыжках с крыши отпала сама собой, и потому мы просто оставались в здании, пока снаружи не воцарился покой. Разумеется, после полицейские принялись допрашивать и меня, и Кудшайна, и лорда Гленли, и начальника порта, не говоря уж о делегатах от Общества Дружбы, и Холлмэне, и куче других адамистов, и множестве посторонних. В итоге до Стоксли мы добрались гораздо позже того часа, когда нас должен был ожидать ужин.

Как бы там ни было, сам видишь: все это просто случайность. Если б не поломка в машине целигера, ничего бы и не произошло. Однако беда, как говорится, вполне поправима, а я обещаю впредь вести себя тише воды и ниже травы.

Твоя побитая дочь,

Одри.

Из дневника Одри Кэмхерст

10 вентиса

Ох, как лицо ноет! На какой бок ни повернись, все неудобно. И никакой аспирин не помогает. Стянуть бы из кабинета лорда Гленли чуточку бренди, но кабинет он, уходя, запирает на ключ, а в доме все, кроме меня, спят.

Гранмамá рассказывала о своих приключениях весьма откровенно, но отчего-то у нее всегда получалось так, будто сломанные ребра и тропические лихорадки – сущие пустяки. Случалось ли ей когда-нибудь, не в силах заснуть от боли, лежать вот так же, без сна, и жалеть о собственной опрометчивости?

Теперь-то я понимаю, что прорываться сквозь строй было попросту глупо. В итоге это никакой пользы не принесло, а между тем один из делегатов от Общества Дружбы уже послал за полицией – на том основании, что адамисты, перекрывая проход в здание порта, нарушают общественный порядок. Таким образом, помощь подоспела бы уже через пару минут, независимо от любых моих подвигов, но я думала только о том, что гранмамá на моем месте непременно вышла бы из положения с блеском. Прокралась бы внутрь никем не замеченной, или осрамила бы Холлмэна перед всеми его соратниками, или… даже не знаю – дракона на адамистов бы натравила, в конце концов. Правда, дракона у меня под рукой не случилось – один только Кудшайн, а он слишком учен и культурен, чтобы распугивать толпы фанатиков. Я, судя по неутешительному результату, тоже.

Да и после все пошло не слишком-то гладко. Я ведь даже в лучшем виде – далеко не Лотта, а сломанный нос мне привлекательности в глазах Общества тем более не прибавит. Когда я вышла из здания порта, лорд Гленли накричал на меня, утверждая, будто «полностью контролировал положение» (да ну?), а я, дескать, «попусту подвергла себя опасности». Достойного ответа у меня не нашлось, а после, когда я попыталась представить лорда Кудшайну, он только и сказал: «Ну, по крайней мере, вы здесь», – и с этим двинулся к автомобилю.

А после еще и Кора, воспринимающая всякое нарушение привычного распорядка в штыки… Донельзя расстроенная нашим опозданием к назначенному времени, она в гневе удалилась к себе, а с Кудшайном даже не поздоровалась. Понятия не имею, как она поведет себя назавтра. Могу только надеяться, что успокоится и мы, как ни в чем не бывало, продолжим работу над табличками. Таблички, может, и неподатливы, но хотя бы не внушают ощущения, будто я – круглая дура и во всем виновата.

Тьфу. Совсем я что-то раскисла от боли и невозможности заснуть. Вырвать бы эту страницу и сжечь, но нет. Пойду лучше вниз, попробую занять себя работой.

Позднее

Что здесь, скажите на милость, мог делать Аарон Морнетт?

Я же знаю: это он! Это же у него самый безупречный, самый прекрасный на свете голос, что абсолютно несправедливо: такому мерзкому типу и голос был бы под стать только самый что ни на есть омерзительный. И именно его голос я слышала в коридоре, за дверью библиотеки…

Но – обо всем по порядку, иначе сама безнадежно запутаюсь и ничего не пойму.

Дело было вскоре после полуночи. Я, как уже упоминала, спустилась вниз. И, по причине позднего часа, а также потому, что копию очередной таблички успела закончить, включила лишь маленькую настольную лампу. Снаружи, уверена, все выглядело, будто в библиотеке нет ни души, так как двери я за собой затворила.

Первый голос принадлежал лорду Гленли. Глупость, конечно, однако я поспешила выключить лампу: очень уж не хотелось, чтоб он, заметив в дверях светлую щелочку, обнаружил, что кто-то еще не спит. После сегодняшнего скандала он пребывал в крайне дурном настроении, да и мое расположение духа было не лучше, и потому никаких бесед с ним я вести не желала.

Понятия не имею, отчего лорд еще не лег, хотя, может быть, лег, а потом, как и я, поднялся, но поначалу я решила, что он разговаривает с домоправительницей – или с дворецким, или с кем-то еще – о домашних делах. А если так, значит, вскоре уйдет наверх, и я смогу вернуться к работе либо еще раз попытаться уснуть.

Тут-то я и услышала Морнетта. И голос его узнала даже сквозь двери. А после дверная ручка дрогнула, повернулась, будто кто-то коснулся ее ладонью.

Ох, как же мне за себя стыдно! Мне следовало бы включить лампу, или встать, распахнуть двери и приветствовать их, как подобает нормальному человеку. Или прислушаться к разговору, а если войдут, сделать вид, будто как раз собиралась отворить дверь. Но разве я хоть что-то из всего этого сделала? Нет, поспешила спрятаться. А все потому, что о столкновении с Морнеттом среди ночи – босой, с распухшим лицом – боялась даже помыслить.

Как оказалось, бездействие мне тоже ничем не грозило, поскольку внутрь они не вошли… но из-за этого я почти не расслышала их разговора. Беседовали они негромко, а то, что удалось разобрать, никакой информации в себе не несло, однако Морнетт, очевидно, пребывал в нешуточном гневе. Голос Гленли звучал так тихо, что ни слова не разберешь, а вот Морнетт отчетливо говорил нечто вроде: «неприемлемо» и «если вы полагаете, будто я соглашусь на».

Если Гленли полагает, будто он согласится на… на что?

Брось, Одри, ответ тебе известен. В Стоксли Аарона Морнетта могло привести лишь одно – те самые таблички.

Выходит, он злился из-за меня? Или из-за Кудшайна? Или из-за обоих? Ведь наша работа здесь должна бы застрять в его горле не одной – сразу двумя костями! Между тем Морнетт уже довольно давно кормится с рук миссис Кеффорд… интересно, уж не упрашивал ли ее Гленли одолжить ему Морнетта во время того разговора, что видела Лотта? Можно подумать, я когда-либо соглашусь работать с Аароном Морнеттом после всего того, что он сделал!

Если этот ублюдок к табличкам хоть близко подойдет, ей-ей – сожгу его заживо, как следовало бы еще пять лет назад.

Пятью годами ранее

Отправитель: Одри Кэмхерст

Получатель: Шарлотта Кэмхерст

16 семиниса 5657 г.

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер

Милая моя Лотта!

Добро пожаловать домой! Или, может быть, ты не рада, погостив у родных мамá, вернуться в старую добрую ширландскую сырость? Я уже много недель готова была сказать, что без раздумий поменялась бы с тобою местами – тропики, тучи москитов и все такое, – вот только в последнее время жизнь приняла весьма интересный оборот. И твоему возвращению я очень рада, так как просто должна рассказать кому-нибудь о случившемся, не то, честное слово, взорвусь.

Я была абсолютно уверена, что Сезон не принесет ничего, кроме скуки. Все говорят, будто теперь он уже не таков, как когда-то, в их времена – старшие нечто подобное всегда говорят, но в данном случае это, по-моему, правда. И даже будь все так же, как в прежние дни, мне бы оно, пожалуй, радости не доставило. Ты-то, когда дорастешь, вероятно, прекрасно проведешь время, но я ведь – дело другое, подобные занятия не по мне. Танцы там, пятичасовой чай сям, верховая прогулка в парке… последнее особенно привлекательно для тех, кто в жизни не садился на лошадь! Вот будь у меня шанс похвастать умением ходить под парусом, тут – да, тут я бы себя показала неплохо. Увы, на это хоть чем-то похожи лишь гребные прогулки на маленьких весельных лодках по Иммервэй. Грести я тоже могу наравне с лучшими, однако здесь леди положено сидеть смирно, предоставив весь труд джентльменам. Да, им-то хорошо: хвалятся силой в свое удовольствие (а еще я – веришь ли, нет – видела там одного молодого человека в жилете, и плечи у него, скажу тебе, просто чудо), а вот леди на подобных прогулках вовсе развлечься нечем. Уж мне-то точно.

Однако! Мне следовало заранее догадаться, что гранмамá не станет меня ко всему этому принуждать. В первый же мой день в городе она объявила, что ей нет никакого дела, найду ли я себе жениха, если, конечно, сама замуж не тороплюсь, а когда я ответила, что с замужеством не спешу, просто кивнула и говорит: – Тогда пойдем с тобой другим путем.

Еще гранмамá говорит, что Сезон, хоть они уже и не те, все же важен как дебют, как переломный момент, когда ты, расставаясь с детством, становишься членом Общества (с прописной «о», не со строчной). То есть, теперь я, достигнув почтенного возраста восемнадцати лет, становлюсь взрослой, и мне, как взрослой, пора заводить знакомство с равными и со старшими.

Разумеется, с некоторыми я знакомство уже свела, так как быть членом нашей семьи и не познакомиться с целой уймой ученых попросту невозможно. Однако мне, то и дело уходившей в море с мамá и папá, не хватало множества связей в обществе, которыми обзавелась, оставаясь в Ширландии, ты, и гранмамá решила наверстать упущенное. Таким образом, мой Сезон состоял не столько из танцев да встреч за пятичасовым чаем (хотя без нескольких, требовавшихся для проформы, дело не обошлось), сколько из литературных вечеров и лекционных дней. Вместо того чтобы знакомить меня со всеми завидными женихами, гранмамá устроила мне знакомство со специалистами в самых разных областях знания, и далеко не только с языковедами: беседовала я и с геологами, и с натуралистами, и с физиками, и с химиками, и с адептами многих других наук, не говоря уж об историках, географах, математиках и даже о парочке архитекторов. Должна тебе признаться, Лотта, когда вокруг столько действительных членов Коллоквиума Натурфилософов, что, куда ни плюнь, непременно в кого-то из них попадешь, волшебные буквы «д. ч. К. Н.» уже не внушают былого благоговения. Да, дома, за ужином, членов Коллоквиума порой собиралось не меньше, но люди незнакомые производят совсем не то впечатление – пока один из них, несколько переусердствовав с бренди, не примется во всеуслышание вещать о неверности произношения «номер» и «ноль» (он утверждал, что правильно – «нумер» и «нуль», как в изначальных, никейских корнях).

Забавно, однако ж, что именно здесь я, кажется, случайно наткнулась на то, чего вовсе не искала, так как все утверждают, будто в этом кругу подобные поиски бесполезны.

Сегодня гранмамá, оставив меня в стенах Коллоквиума, отправилась наверх для разговора с его президентом (по-моему, тот вовсе не заинтересован в публикации ее мемуаров, так как знает, что в них о Коллоквиуме сказано немало нелестного). Я против этого не возражала, так как она устроила мне разрешение посетить библиотеку Коллоквиума, хотя сама я действительным членом пока не являюсь. В такой библиотеке я могла бы провести не один месяц, если бы кто-нибудь любезно взял на себя труд снабжать меня едой и питьем.

И вот, бродя среди книжных полок, я услышала за спиною слегка насмешливый голос:

– По-моему, для действительного членства вы удивительно молоды.

Обернувшись, я увидела в конце ряда стеллажей молодого человека. Свет из окна падал на него со спины, так что лица я не разглядела, однако сложен он был просто чудесно (пожалуй, им, орудующим веслами там, на озере, в жилетке, я бы полюбовалась с радостью), а голос, голос – глубокий, звучный, с едва уловимой своеобразной картавинкой…

– Генри Финсуорт, – не сдержав дерзости, ответила я, – был принят в члены Коллоквиума за выделение кофеина из чайных листьев в возрасте четырнадцати лет. Уж не хотите ли вы сказать, что юной леди для совершения чего-либо выдающегося неизбежно понадобится куда больше времени?

– Нет, мне этого и в голову не приходило, – со смехом сказал незнакомец.

С этим он шагнул вперед и чуть в сторону, и свет упал на него не со спины, сбоку.

– Вы по виду вряд ли намного старше меня, – заметила я.

Возможно, не самое учтивое продолжение разговора, однако он завел речь о моем возрасте первым. Вдобавок, это было наименее неловким из всего, что мне могло прийти в голову. Он обладал роскошной копной темных волос, не прилизанных, не напомаженных по обыкновению великосветских франтов, а лицо его… да, особой красотой оно не блистало, однако разумные, живые глаза искупали сей недостаток с лихвой.

– Мне двадцать два, – отвечал он, похоже, ничуть не обидевшись. – И, как вы справедливо отметили, мерить людей по возрасту в этих стенах вряд ли уместно.

Однако все это подразумевало, что сам незнакомец – действительный член Коллоквиума, а не случайный фланер вроде меня. Подумав об этом, я тут же сообразила, кто он.

– Так вы – Аарон Морнетт!

Проход меж стеллажами был так тесен, что поклониться по всем правилам он не сумел бы, и вместо этого, чуть надломившись в поясе, коснулся пальцами лба.

– А вы, надо полагать, одна из внучек леди Трент.

В начале фальчестерского дебюта я очень удивлялась тому, что меня словно бы знают повсюду. Теоретически в том суть дебюта и состоит, но на деле молодых людей в столице так много, что всех никому не упомнить. Однако очень немногие из молодежи – наполовину уталу, и со временем я поняла: обо мне, конечно же, слышали все. Но, к счастью, я догадалась о его имени первой, и это нас уравняло.

– Одри Кэмхерст. А вы в прошлом году смогли раскусить драконианскую систему мер и весов, верно?

– Да, было дело, – без тени ложной скромности подтвердил он. – Достижение не из тех, что могут привлечь внимание широкой публики, но, памятуя о вашей семье, я нимало не удивлен.

– Я тоже языковед, – с жаром заговорила я. – И в курсе всех журнальных публикаций… насколько это возможно, ведь я полжизни провела в море, с родителями. И даже сама опубликовала пару статей…

– Да, припоминаю, – сказал он, подняв кверху палец, словно затем, чтоб приостановить время, пока раздумывает. – В одной, из «Вестника Древних Письменностей», говорилось о трехконсонантных корневых логограммах, верно?

Словами не описать, Лотта, каково это – обнаружить, что твою работу заметили и запомнили! Тем более, статью, напечатанную в крохотном, малоизвестном журнальчике! Опубликуй я что-нибудь достойное внимания, скажем, в «Драконианском филологическом обозрении» или другом столь же престижном периодическом издании – еще куда ни шло, но он читал мою статью в «Вестнике»! И сказал, что она свидетельствует о глубоком понимании предмета!

Не стану воспроизводить здесь дальнейшего разговора: честно сказать, я его почти не припомню. Мы разговаривали, стоя в проходе, пока некий сгорбленный старикан не полоснул нас сердитым взглядом за поднятый шум. Тогда мы перебрались в фойе, на диван, и продолжили беседу там. Еще никогда в жизни не удавалось мне так быстро поладить с совершенно незнакомым человеком! Думаю, все дело – в удовольствии от встречи с тем, кто не просто разделяет мои интересы, но вроде бы и обществу моему искренне рад. Сидели мы на одном диване, вполоборота друг к другу, и со временем я положила руку на спинку, а вскоре его ладонь коснулась моей – легонько, всего лишь на миг, после чего он убрал руку. Знаешь, Лотта, похоже, это и был тот самый акт, называемый «флиртом», в естественной, так сказать, среде, и сие наблюдение доставило мне куда больше удовольствия, чем я ожидала.

Аарону Мистеру Морнетту настало время идти прежде, чем гранмамá покончила со своими делами (иными словами, со старым добрым скандалом с лордом Уишертом). В библиотеку я возвращаться не стала – так и сидела в фойе, снова и снова вспоминала случившееся, грелась в нежных отсветах воспоминаний, пока гранмамá не вернулась за мной.

Тут-то все и пошло хуже некуда.

Гранмамá извинилась за то, что заставила меня ждать, а я ответила, что вовсе на нее не в обиде, поскольку за это время свела знакомство с весьма приятным молодым человеком. На это она одобрительно хмыкнула, но стоило мне назвать имя… куда только подевалось ее рассеянное благодушие?

– Аарон Морнетт? – расправив плечи, вскинувшись, точно поднявшийся на дыбы дракон, переспросила она. – Ох, Одри… как жаль, что я бросила тебя здесь, с ним!

– Жаль? – опешила я. – Но он так симпатичен…

– С виду, может, и симпатичен, – мрачно ответила гранмамá, – но он не из тех, чье общество я могла бы тебе рекомендовать.

Ни разу в жизни не слышала я от гранмамá подобного тона. Говорила она, словно… словно престарелая дама, не одобряющая поведения внучки.

– Но почему? – удивилась я. – Что ж он, игрок? Или пьяница, или, может, развратник?

Остановившись посреди ступеней, ведущих от парадных дверей к мостовой, гранмамá изрекла самое страшное обвинение, на какое, по-моему, только способна:

– Он не заслуживает уважения, как ученый.

Влепи она мне пощечину – и то я была бы потрясена куда меньше.

– Но… он же – действительный член!

– Оставь, Одри, ты прекрасно все понимаешь, – сказала гранмамá, махнув рукой в сторону величественного фасада Коллоквиума. – Да, теоретически Коллоквиум существует затем, чтобы распознавать и поддерживать даровитых ученых. Но членство в нем получают также из политических соображений, или имея влиятельных друзей в Обществе, или в силу иных подобных причин, не имеющих ни малейшего касательства к науке. И, кроме этого, твой мистер Морнетт – кальдерит.

В ее устах это слово прозвучало так, будто я должна его знать, но я его, кажется, прежде ни разу не слышала.

– Что это значит? – спросила я, скрестив руки на груди.

– Еще до твоего рождения был в Гостершире проповедник по имени Сэмюэл Кальдер. А проповедовал он, будто Низвержение драконианской цивилизации свидетельствует о том, что Господь изгнал их с земли, подобно тому, как изгнал из Садов Апру с Атцамом, а следовательно… – тут мне показалось, что гранмамá вот-вот сплюнет, – следовательно, права на этот мир они более не имеют. Часть его единомышленников довела эти идеи до крайности и теперь величает себя адамистами – полагаю, уж это-то слово тебе знакомо? Они уверены, что дракониан надлежит уничтожить, закончив начатое при Низвержении и оставив мир в единоличной власти людей. Те же, кто держится изначальных его убеждений, называют себя кальдеритами, но не сочти их умеренность чем-либо приемлемым. Они просто считают, что дракониане должны обитать лишь в тех землях, которые люди соизволят им отвести – то есть, в Обители Крыльев и нигде более. И то – скорее, на правах зверей в заповеднике, а не суверенной нации.

Разумеется, с этой дискуссией я знакома. Дракониан на свете – тем более, за пределами Обители – так мало, что большинство людей никогда их не видели, а посему каких только глупостей себе не воображают. Слышат «драконианин» и тут же вспоминают жуткие сказки об аневраи, о человеческих жертвах и тому подобном. Однако Аарон Морнетт слишком умен и образован, чтоб украшать свои взгляды таким невежеством – так я гранмамá и сказала.

В ответ она только хмыкнула и двинулась по ступеням дальше, к улице.

– Послушай меня, Одри: держись от него подальше. Так оно будет лучше.

На том разговор наш и завершился, но я в ее правоте вовсе не убеждена […]

29 семиниса

Милая моя Лотта!

Не знаю, случайность это, или же нет, но после того нежданного знакомства в Коллоквиуме я довольно часто встречаю мистера Морнетта то там, то сям.

Спросить его о том, что говорила гранмамá, не решаюсь – не хочу его оттолкнуть. Что бы она ни думала насчет его познаний, об уме его я ничего дурного сказать не могу: каждая беседа с ним просто голову кружит. Я постоянно чувствую необходимость напрягать все клетки мозга до единой только затем, чтобы поддерживать разговор на равных, а после, клянусь, голова наполняется новыми – знаешь, как мускулы нарастают от постоянных упражнений. И никаких тебе великосветских сплетен, никаких пустопорожних речей о погоде! Мы говорим только о древних текстах, археологии, истории – о том, что интересно обоим.

И, что бы ни утверждала гранмамá, неприязни к драконианам он не испытывает. Да, ни с одним из них он не знаком, однако рассказ о Кудшайне и прочих моих знакомых выслушал с безупречной учтивостью. Возможно, по окончании Сезона я смогу пригласить его в Йелань или Видвату и познакомить с несколькими […]

12 флориса

[…] Сказать откровенно, аргументы Аарона вполне обоснованы. Кудшайн слаб здоровьем из-за того, что его мать произвела на свет потомство в неблагоприятном климате. Не следует ли нам порекомендовать драконианам остаться там, где им ничто не грозит, не стоит ли удержать их от подобного риска? Дракониане живут в Обители столько лет, что прекрасно адаптировались к ее холодам. Между тем для полной адаптации к климату южной Антиопы потребуются многие поколения – поколения неудачных выводков и вредных, снижающих жизнеспособность мутаций.

И все это – только ради «возвращения» на земли, которых дракониане в глаза не видели тысячи лет. Причем на земли вполне обитаемые! Не можем же мы выселить оттуда всех жителей, а ожидать, что люди вновь станут жить с ними бок о бок, памятуя о случившемся в прошлом, по словам Аарона, неразумно. Таким образом, вернуть себе эти земли дракониане сумеют, только завоевав их, а это означает новые смерти с обеих сторон, новую вражду в дополнение к напластованиям тысячелетней давности. Зачем все это, когда у них уже есть прекрасная горная долина в Дайцзине?

Но рассказать всего этого гранмамá я не могу: она непременно решит, что Аарон на меня дурно влияет, или еще что-нибудь в том же роде. Сегодня я наконец-то вытянула из нее, отчего она полагает его столь скверным ученым: гранмамá объявила его исследование касательно драконианской системы мер и весов плагиатом!

Однако она, в отличие от меня, не обменялась с Аароном и дюжиной слов. Зачем ему, при таком-то светлом уме, красть чужие идеи?

21 флориса

Милая моя Лотта!

Победа!

После колоссального множества споров гранмамá разрешила мне видеться с Аароном, признала, что доказать обвинений ей нечем, и что возражать против моего с ним общения с ее стороны было несправедливо. Не в этих, конечно же, выражениях, но я ведь знаю: суть именно такова. Да, верно, воззрения кальдеритов он кое в чем разделяет, но о драконианах как личностях я от него слова дурного не слышала!

По случаю этакого торжества я сказала ему, что он может позволить себе одну из тех глупостей, что в обычае среди наших сверстников во время Сезона, а именно – прокатить меня по Арнесси-парку в небольшой открытой коляске. Но я уверена: большинство молодых людей во время этих катаний бесед о языкознании меж собой не ведут. Вспоминаю сейчас историю, как гранмамá снискала расположение гранпапá, и думаю: пожалуй, любовь к мужчинам, считающим вещи подобного сорта романтичными, у нас, дочерей рода Кэмхерстов, в крови. (Ну, хорошо: не у нас – у меня. Знаю, ты моих вкусов не разделяешь.)

А знаешь – ты только не говори никому, что я об этом сказала – пожалуй, я поделюсь с Аароном своей гипотезой. Помнишь, той самой – я еще мамá с расчетами просила помочь? Да, прежде я вне круга семьи о ней никому не рассказывала, но, думается, ее вполне можно предложить в «Драконианское филологическое обозрение». Только прежде пусть Аарон оценит идею по достоинству: его суждению я вполне доверяю […]

Из дневника Одри Кэмхерст

18 граминиса

Этот проклятый

Поверить не могу, что

Бессердечная, вероломная СКОТИНА!!!!

Отправитель: Одри Кэмхерст

Получатель: Шарлотта Кэмхерст

30 граминиса,

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер

Дорогая Лотта!

Вот и конец последней моей надежде.

Сегодня гранпапá возил меня на встречу с редактором «Драконианского филологического обозрения». Я понимала, что это лишь жест отчаяния, однако надеялась до последнего…

Нет, все впустую. Печатать опровержение они не согласны, поскольку… да, это я высчитала, что календарь древних дракониан был основан на цикле движения солнца по эклиптике, но убедительных доказательств сему предъявить не могу. Неважно, что моя мать – астроном; неважно, что в отношении математики он не в силах хотя бы вычислить интеграл, не говоря уж о решении подобных задач; неважно, что у меня сохранился даже блокнот с черновиками! Даты на моих записях не проставлены, а если б и были проставлены – я ведь могла бы добавить их и позднее, не так ли? К примеру, уже после того, как мистер Морнетт изложил мне свою гипотезу. В конце концов, как же мне, при столь прославленных бабушке с дедушкой, не чувствовать за собою обязанности также составить себе репутацию ученого в глазах общества?..

И ухмыляется, чудовище. Знаю, гранпапá редактор «Обозрения» не любит, но все остальное я уже пробовала. Способа доказать, что это Аарон [зачеркнуто] мистер Морнетт [зачеркнуто] что это он, свинья лживая, украл мою идею, а не наоборот, просто не существует. Те, кто не доверяет ему, мне верят, но остальные только плечами пожимают. В конце концов, он – действительный член Коллоквиума Натурфилософов, а я кто? Сущее дитя! Девчонка, наполовину эриганка, ухватившаяся за спасительную соломинку: ну, как же, ведь все в моей семье знамениты, а я чем отличилась? Напечатала пару малозначительных статеек в каких-то малоизвестных журналах? Неудивительно, что пытаюсь приписать себе такое открытие!

Веришь ли, нет: вчерашнего дня он со мной даже заговорил. Уж не знаю, чего и ожидал: может, думал, что я каким-то чудом не заметила его воровства? Или простила его? Пусть скажет спасибо, что в ответ получил только пощечину – это он еще дешево отделался! Вот только публики при том присутствовало… одним словом, на репутации моей пятно, и не забавного толка, а жалкого. Его теперь навеки запомнят как ученого, блистательно высчитавшего продолжительность драконианского года, а меня – как особу, закатившую по сему поводу истерику.

Спрошу гранмамá, нельзя ли покинуть Фальчестер поскорей. И плевать, что Сезон еще не завершен: мне здесь, кроме позора, ничего более не снискать.

Одри.

Из дневника Одри Кэмхерст

11 вентиса

С утра я проснулась едва ли не в убеждении, будто голос Морнетта среди ночи мне просто почудился. Казалось, голова распухла вдвое против обычного: может быть, опухоль давит на мозг, отсюда и галлюцинации?

Ладно, всерьез я, разумеется, так не считала. Просто в глубине души очень хотела, чтоб все это оказалось сном, и потому отправилась вниз, завтракать, как ни в чем не бывало – словно, если притвориться, будто ничего не произошло, так оно на самом деле и выйдет.

Кудшайн обнаружился посреди холла, и вид имел крайне растерянный. В столовую его мог бы препроводить кто-либо из слуг, однако дом был странно пуст. Очевидно, все слуги попрятались от жуткого полудракона-получеловека, а сам Кудшайн, в Ширландии никогда не бывавший, даже не представлял себе, как устроены наши загородные особняки.

Увидев меня, он вздохнул с облегчением и в то же время пришел в ужас.

– Твое лицо, – сказал он, протянув к моему носу когтистый палец, однако до носа не дотронувшись. – Мне так жаль… ведь это случилось из-за меня.

– Вздор, – возразила я.

Вернее, попыталась было возразить. Кудшайн говорил по-дракониански, и я машинально ответила на его языке, но драконианские назальные гласные при наглухо закупоренном опухолью носе получаются как-то не очень.

– Это случилось из-за тупых узколобых фанатиков, – сказала я, перейдя на ширландский. – И скоро все заживет. Жаль одного – что твои первые впечатления по приезде оказались настолько ужасными. Идем завтракать и посмотрим, не удастся ли их загладить.

Завтракали мы вдвоем: как выяснилось, лорд Гленли с утра уехал куда-то по делам, и я о том, откровенно скажу, нимало не пожалела. Тем более, что с Кудшайном не виделась уже… о, небеса, уже больше двух лет! С того самого симпозиума в Ва-Хине, где ему было так трудно дышать, что нам и побеседовать толком не удалось.

Конечно, я – с таким-то лицом – могла питаться только овсянкой, однако домоправительница накрыла для нас целый пир. Ломтик тоста Кудшайн изучил с той же отстраненной неторопливостью, с какой изучал все незнакомое, оценил, исследовал со всех сторон, и лишь затем принял решение отправить в рот.

– Могу попросить принести все, что захочешь, – сообщила я. – Домоправительница долго ломала голову: чем, дескать, потчевать драконианина, ума не приложу! Я объяснила, что для тебя годится почти вся человеческая еда, а немногие исключения все равно вряд ли отыщутся в ее кладовых, но она, кажется, не поверила. Думаю, твои личные указания ей бы не помешали.

(Конечно же, переданные через меня: к такому гостю слуги наверняка привыкнут не сразу.)

За разговором Кудшайн сжевал экспериментальный кусочек тоста – вначале просто тоста, затем с маслом, затем с джемом, и, наконец, с маслом и джемом сразу.

– Вот это годится, – подытожил он. – Так, с маслом и фруктами, лучше всего.

Как ни болело лицо, я не сумела сдержать улыбки. Наверное, прежде солнце упадет в море, чем Кудшайн хоть на йоту изменит себе!

– Да, именно, и чем больше, тем лучше. Но, может, разыграем миссис Хиллек? Самую малость? Скажем, что тебе к завтраку требуется бифштекс тартар, или плитка шоколада без сахара?

Нет, я не так жестока, чтоб говорить ей, будто он без ума от соевого творога или другой экзотики, которой на рынке в Лауэр Стоук запросто не купить.

– Я над этим подумаю, – ответил Кудшайн.

Уверена, это было сущей правдой, и в том что, поразмыслив, Кудшайн ответит все то же самое, также ни минуты не сомневаюсь. Какой ему интерес подшучивать над домоправительницей, когда нас ждет работа над переводом табличек?

Ну что ж, плыть против течения – только время зря тратить.

– Закончим завтрак, – сказала я, – и я покажу, что успела сделать. И, думаю, ты сможешь вытащить меня из непролазной трясины.

Кудшайн вопросительно раздул ноздри, а я, вздохнув, ковырнула ложкой овсянку.

– Вторая табличка. Общий смысл мне, кажется, понятен: все это во многом похоже на наши священные писания. Как первые дракониане обзавелись семьями, отложили яйца, и далее, поколение за поколением: те-то и те-то породили тех-то и тех-то… но еще там, по-моему, объясняется, как были основаны определенные династии, да к тому же постоянно упоминаются самые разные земли, где они расселялись. Не сомневаюсь, все это очень многое значило для ваших праматерей-аневраи, однако там столько имен собственных… по крайней мере, я полагаю их именами собственными и думаю, что некоторые относятся к одним и тем же личностям или местам, но с уверенностью определить это трудно.

Кудшайн сжевал еще тост, поразмыслил и сказал:

– Опознать хоть одно из мест удалось?

– Знакомых названий – ни одного. Даже этимологических связей с современными названиями не улавливаю. То есть, предполагать кое-что могу, но все это – вилами по воде. Однако кто-нибудь из географов мог бы сопоставить их с реальными землями по имеющимся описаниям. А может, – добавила я, сунув в рот ломтик бекона, – все они попросту вымышлены. По-моему, на юг Антиопы это не слишком похоже: даже климат не тот. Хотя… мне лично трудно представить родину гранпапá поросшей густыми кедровыми лесами, но он уверяет, что в древности так и было.

Как странно сознавать, что наша работа может возыметь далеко идущие политические последствия уже следующей зимой, на Фальчестерском Конгрессе! Казалось бы, древняя генеалогия – штука скучнее некуда, но если речь идет о народах, живущих в климате, весьма напоминающем климат центральной Антиопы, тогда как прародиной аневраи все до сих пор полагают южную…

Что, если текст это опровергает?

Впрочем, если и опровергает, какая разница? Это же древнее предание, миф, а не сухие исторические факты. На самом деле всего этого никогда не происходило – по крайней мере, именно так, как сказано на табличках. Однако в любом древнем предании могут обнаружиться зерна истины, а если и нет, люди все равно примут написанное за правду. И что же тогда? Начнутся споры, не позволить ли драконианам вместо Аггада и Ахии «вернуться» в Выштрану с Ташалом (тамошний климат куда больше похож на привычный для них)? Или это послужит еще одним доводом в пользу того, что их следует оставить в Обители, и при том под контролем людей?

Но Кудшайн о том либо не задумывался, либо предпочел сохранить подобные мысли при себе.

– Да, на проделанную тобой работу я взгляну с удовольствием, – только и сказал он. – Сожалею, что лорд Гленли не позволял тебе написать обо всем этом раньше.

«Сожалею»! Это «сожалею» из уст Кудшайна равносильно «волосы на себе готов рвать» из уст любого другого. Похоже, все хладнокровие, отпущенное нам на двоих, досталось ему одному еще в скорлупе.

– Уж это точно, – согласилась я. – Я только и жду, когда ты закончишь завтракать.

Нет, я вовсе не имела в виду его торопить, но он, разумеется, счел это за призыв поспешить, почти не жуя проглотил остаток тоста, тщательно вытер руки и последовал за мною в библиотеку.

Таблички, транскрипция коих завершена, непременно нужно убрать от греха подальше. Постоянно опасаюсь, как бы горничные случайно не смахнули одной из них на пол, хотя для этого горничная должна быть на редкость неловкой. Или, скажем, вдруг адамисты в дом вломятся? Правда, прежде я о таком не задумывалась, но после происшествия на летном поле и этого начинаю бояться. Пожалуй, лишние меры предосторожности вовсе не помешали бы… но в этот момент я только радовалась тому, что таблички по-прежнему разложены на столе, так как очень хотела, чтобы Кудшайн увидел их во всей красе.

Однако Кудшайн куда воспитаннее меня. Войдя, мы обнаружили в библиотеке Кору, и вместо того, чтоб не заметить ее, пускающую слюни над табличками (в переносном, конечно же, смысле: капнуть на них слюной ни одна из нас не рискнула бы), он учтиво ей поклонился. Человеческими жестами он овладел превосходно (хотя поклон и был, скорее, похож на йеланский), и даже крылом при том ничего не задел.

– Должно быть, вы – мисс Фицартур, – сказал он, перейдя на ширландский.

– А вы, очевидно, Кудшайн, – ответила Кора. – Не вы ли накануне ночью о чем-то спорили с дядюшкой?

– Прошу прощения?

– Нет, – решила Кора. – Ваш голос заметно ниже, и акцент чувствуется, хоть и не слишком сильный. Интересно, кто бы это мог быть?

Кудшайн вопросительно взглянул на меня. Похоже, выражения моего лица не могла скрыть даже опухоль.

– Одри?

– Ты слышала, о чем они спорили? – спросила я, да так напористо, что Кора, вздрогнув, подалась назад.

– Нет, – отвечала она. – Разобрала только самый конец. Он сказал кому-то, что не желает его более здесь видеть – то есть, дядюшка не желал больше видеть здесь ночного визитера. Мне еще показалось странным, что он в первую же ночь вышвыривает долгожданного гостя за порог, но теперь все выглядит уже не так загадочно. Хотя нет, – спохватилась она после недолгих раздумий, – я ведь по-прежнему не знаю, кто еще у нас был.

– Одри? – повторил Кудшайн, не сводя глаз с меня.

Я прижала ладонь к виску, будто это могло бы унять неотвязную пульсирующую боль в голове.

– Я тоже слышала их, но о чем говорили, не поняла. А визитер… это был Аарон Морнетт.

Думаю, в таком гневе я Кудшайна еще не видала. Нет, крыльев он не расправил, ничего подобного, однако все тело его вдруг напружинилось, и тут мне сделалось ясно, отчего люди могут так бояться дракониан. В такие моменты немедленно вспоминаешь, что дракониане гораздо ближе к драконам, чем к нам… а драконы – животные хищные.

Разумеется, это вовсе не значит, что дракониане тоже хищники, ну а Кудшайн – далеко не воин… однако я ни в чем не упрекнула бы Кору, если б она с визгом бросилась наутек. Именно так на ее месте отреагировал бы почти всякий, до сего дня никогда не видевший дракониан, но вместо этого она только наморщила лоб и сказала:

– Кто такой Аарон Морнетт?

Хорошо, что она почти не знает древнедраконианского языка и совершенно не знает современного! Ответ Кудшайна был так непристоен, что с нее чешуя бы посыпалась.

– Мой заклятый враг, – ответила я. – И здесь он, думаю, объявился потому, что твой дядюшка пытался привлечь его к переводу, или сам Морнетт решил, будто у него есть шанс поработать с табличками, или… даже не знаю. Как бы там ни было, явился он сюда не с добром.

Но Кора так ничего и не поняла.

– Что значит «заклятый враг»? Что в нем дурного?

– Он не достоин уважения как ученый, – пояснила я.

О, если бы мне хватило здравого смысла послушаться гранмамá еще тогда, в восемнадцать! Сама теперь удивляюсь, как только могла купиться на его лживые речи… а впрочем, чему тут удивляться – ведь Аарон Морнетт и приливную волну уговорит повернуть вспять. Тем более, я была молода, неразумна, да еще имела неосторожность поверить, будто встретила родственную душу.

От ярости у Кудшайна гребень торчком поднялся, но сохранять спокойствие в человеческом обществе он давным-давно привык, и потому, когда раскрыл рот, голос его зазвучал абсолютно безобидно:

– Что же ты хочешь делать?

Как я могла на это ответить? Говорить, что хотела бы сделать ему так же больно, как он мне, было бы без толку: все равно не удастся, поскольку он на меня плевать хотел с самого начала. Правда, репутация у него уже не та, что прежде, и отчасти – моими стараниями, но, даже будь лорд Гленли дома, не могу же я вломиться к нему в кабинет и очернить в его глазах кого-либо на основании полночного спора, которого даже не слышала!

– Хочу выяснить, что он делал здесь, – ответила я.

– На ночь в доме он не остался, – рассудительно заговорила Кора. – Я слышала, как дядюшка вышвырнул его вон. Выходит, если он не приехал на автомобиле и не уехал на нем же посреди ночи, то должен был остановиться в Лауэр Стоук. Да, скорее всего, так и вышло. Ночной поезд из Фальчестера в Лохиалу останавливается здесь в одиннадцать двадцать одну, а, следовательно, он как раз успевал дойти сюда со станции и завершить тот разговор с дядюшкой вскоре после полуночи. Однако следующий поезд на Фальчестер отправляется только в восемь четырнадцать. Значит, сейчас он уже отбыл, но должен был где-то провести ночь, если не просидел все это время на вокзальной скамье. Я могу навести справки.

Столь рассудительное перечисление фактов помогло мне вернуться на землю – тем более, что вполне объясняло этакий поздний час.

– Сможешь? В самом деле? Планов его нам таким образом не узнать, но хоть что-нибудь да выясним!

– Конечно, – подтвердила Кора. – Но отчего бы тебе просто не спросить обо всем дядюшку, когда он вернется?

– И тем самым признаться, что подслушивала их среди ночи, – со вздохом пояснила я. – Я и над этим подумаю, просто… сама понимаешь.

Похоже, Кора так ничего и не поняла, однако направилась к двери, оставив нас с Кудшайном одних.

Шагнув ко мне, Кудшайн сомкнул на моих плечах крылья, а я в ответ обхватила его за пояс. Конечно, совсем не то, но ведь крыльев у меня нет…

– С ним нужно что-то делать, – сказала я Кудшайновым ребрам (как неудобно, что он настолько выше меня). – Не могу я жить дальше, вечно прячась от него по темным углам. Пять лет я провела в море и избегала мест, где хотела бы быть, потому что могла встретить там его.

Кудшайн сдвинул крылья самую малость плотнее, словно бы заключая меня в теплую, уютную пещерку.

– Будь самой собой, – посоветовал он. – Переведи эпос. Добейся славы, о какой ему и не мечтать. А после настанет день, и ты поймешь, что он ничего не значит – ни для тебя, ни для кого-либо другого. Вот это и будет ему лучшей местью.

Да, он прав… только месть выйдет довольно абстрактной, и дожидаться ее придется довольно долго, а посему особого утешения мысли о ней не приносят.

Как бы там ни было, к ланчу Кора вернулась и сообщила, что Морнетт провел ночь в привокзальной гостинице и отбыл в Фальчестер поездом, отходящим в 8:14, причем для столь раннего часа был удивительно бодр. Ну что ж, теперь, зная, что поблизости его нет, я могу вздохнуть свободнее.

Однако Кудшайн, услышав, что в доме был Морнетт, невольно располосовал когтями ковер в библиотеке, а будь и у меня на ногах когти, ковру, пожалуй, пришлось бы еще того хуже. Не верю я этому типу даже на ломаный грош и, не зная, что у него на уме, чувствую себя весьма неуютно. Угораздило же меня пять лет тому назад пригреть на груди ядовитого змея! Теперь, когда его нет на виду, конечно, полегче… но ненамного.

Табличка III. «Сказ о Сновидении»
переведено Одри Кэмхерст и Кудшайном

Прежде городов, прежде железа, прежде нив, прежде законов привиделся дочери рода Нинлаш, именем Пели, сон. Одну ночь лежала она в пещере своей, вторую ночь проспала, на третью же пригрезилось ей непостижимое[7].

Увидела она зернышко. Поднялся ветер, бросил зернышко на каменистую почву, однако то укоренилось среди камней, и выросло из него деревце, четыре ветви из одного корня. Поднялся ветер, дунул, пригибая растущее деревце книзу, а ветви гнутся, но не ломаются. И вот расцвели на деревце том цветы, по одному на каждую ветвь, и каждый другого цвета, и вновь дунул ветер, что было сил. На этот раз сорвал он цветы с ветвей, швырнул их наземь, но всюду, куда бы цветок ни упал, начинало расти нечто новое. Из черного цветка появилась, потекла среди глинистых берегов река. Из синего цветка появился, завертелся на месте без остановки округлый камень. Из зеленого цветка появились, заколосились зернами густые травы. Из цветка же златого появилась высокая гора, вершиной достигшая солнца, а корнями ушедшая далеко в глубину земли.

А Пели спала, и сон ее на том не закончился. Увидала она, как гора дрогнула, как затрепетали густые травы, как камень приостановил круженье, а река устремила течение вспять. Свет над миром угас. Из глубин земных донесся вой, скорбный плач из глубин земных зазвучал. Тогда в мир снова явился свет, но ветвей на дереве осталось лишь три.

Сновидения эти внушили Пели немалый страх, ибо смысл их остался ей непонятен. Посему пошла она искать того, кто сумеет их объяснить. Через равнины шла, через реки, через леса, через горы, пока не пришла туда, где жил в то время Хасту.

Пришла Пели к нему и сказала:

– Видела я то, чего не в силах понять. Одну ночь я лежала в пещере своей, вторую ночь проспала, на третью же пригрезилось мне видение. Сплю, вижу его, а умом постичь не могу. Послушай и объясни мне, что оно может значить.

И рассказала она Хасту о своем сне: о ветре, бросившем зернышко на каменистую землю, о дереве, что из того зернышка выросло, и о четырех ветвях из одного корня. Рассказала и о цветах разноцветных, сорванных ветром и брошенных наземь, и обо всем, что из каждого появилось. Рассказала и о случившемся следом за этим бедствии, и о трех ветвях, что остались на дереве после.

Рассказывала Пели о сновидении, а Хасту, мудрый Хасту, прозорливый Хасту, шикнас[8] Хасту внимательно ее слушал.

Выслушал он Пели, а, когда та умолкла, сказал:

– Нелегко, однако же, это понять.

– Мудрый Хасту может понять!

И рассказала ему Пели все с самого начала.

Выслушал он Пели, а, когда та умолкла, сказал:

– Нелегко, однако же, это истолковать.

– Прозорливый Хасту может истолковать!

И рассказала ему Пели все снова.

Выслушал он Пели, а, когда та умолкла, сказал:

– Нелегко, однако же, это объяснить.

– Мой друг[9] Хасту может объяснить! – сказала на это Пели и вновь повторила ему свой сон.

Выслушал Хасту ее и сказал:

– Сон твой – о бедствии. Породишь ты на свет четырех детенышей, четверых в одной скорлупе. Порождающее Ветер, То, Что Движется Непрестанно, покусится сразить их. Они принесут с собой перемены, множество нового, грозящего миру бедой. Река, что тебе привиделась, зальет, затопит солнце, а камень, привидевшийся тебе, сокрушит солнце в прах, а привидевшиеся тебе травы опутают солнце, точно силки, а привидевшаяся тебе гора проглотит его целиком. Выходит, дети твои ввергнут весь мир во тьму. Дабы предотвратить сие зло, по крайней мере, один из них должен умереть, но для всех нас будет лучше, если умрут все четверо, ибо тогда и беды не случится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Детерминатив – знак в идеографическом письме, употребляющийся при записи слова как дополнительный к основному, фонетическому, знаку для его более однозначного прочтения и понимания. Фонетического соответствия ни в слове, для записи которого служит, ни вообще в языке не имеет. (Здесь и далее – примеч. пер., если не указано иное).

Вернуться

2

Интересно, уж не определенная ли это гора – следует полагать, вулкан? Не удастся ли опознать ее? – О. К.

Вернуться

3

Судя по контексту, речь идет о драконе, но обычно аневраи называют драконов «умхарра». Возможно, я неправа? Возможно, имеется в виду нечто мифическое? А может быть, это просто устаревшее слово? – О. К.

Вернуться

4

Если первое слово действительно означает «дракон», то это, предположительно, указывает на человека. И снова оно необычно (обычное слово – «лансин»), посему в правоте своей я не уверена. – О. К.

Вернуться

5

От никейск. caelum («небо; воздух; атмосфера») + gerō («нести; держать»).

Вернуться

6

Принято в: № 68, рю Курбе через Пляс дез Уазо, Экре.

Вернуться

7

Здесь стиль заметно меняется. – О. К.

Да, и я рискну высказать предположение: возможно, этот длинный текст, подобно вашим священным писаниям, составлен из множества кратких, сведенных в единое целое. – К.

Ты хочешь сказать, перед нами священное писание? – О. К.

На данном этапе исследования я не готов об этом судить, поскольку здесь дело, скорее, не в самом тексте, а в его восприятии. Воспринимали ли аневраи все это как священное писание, в данный момент установить невозможно. – К.

Вернуться

8

По всем законам грамматики это – имя прилагательное, но расшифровать его значения я не могу. – К.

Я тоже. Префикс явно указывает на дупликацию и в данном случае, на мой взгляд, служит для усиления эмоциональной окраски, но… какое же неподходящее место для использования трехконсонантной логограммы вне всякого иного контекста! Согласно некоторым данным, начальное «К» в древнедраконианских словах, перешедших в ахиатский, могло мутировать в «Г», и потому, если изо всех сил сощуриться, это может означать, что Хасту очень скромен, но… Ладно. Я в этом даже себя не могу убедить, а уж кого-либо другого – тем более не смогу. – О. К.

Вернуться

9

Может быть, «шикнас» означает «истинный друг»? Хотя в таком случае я себе даже не представляю, от какого это корня и почему писец не использовал здесь, в качестве четвертого эпитета, более общеупотребительное слово. – О. К.

Если вспомнить о метатезах, непроизвольных перестановках соседних букв, корень может оказаться тем самым, который в лашоне принимает вид «Н-К-Ш». – К.

«Зеркало»… плюс дупликация? И что это может значить? – О. К.

А вспомни этимологию ширландского слова «зеркало» – «зрак, зрит». Возможно, это поэтическое выражение, означающее, что Хасту многое видит, а значит, ему многое ведомо. Для мудреца – вполне подходяще. – К.

Вернуться