Геннадий Тарасов
Призрачный мой дом

Еще Александр Сергеевич Пушкин говорил: «ДУШИ прекрасные порывы».

Надо правильно расставлять акценты, товарищи офицеры.

Контр-адмирал В. Г. Доброскоченко

© Геннадий Тарасов, 2025

© Денис Косов (обложка, иллюстрации), 2025

© Малышева Галина Леонидовна (ИД СеЖеГа), 2025

Глава 1
Проникновение

Штаб тяжелого бомбардировочного авиационного корпуса возвышался над рослым сосняком, будто гора Килиманджаро над саванной. Памятник прежней эпохи, когда великая архитектура соответствовала великим замыслам.

Располагался штаб несколько на отшибе от гарнизона, носившего название Сосновый Бор, ближе к летному полю, у развилки дорог. Песочного цвета многоэтажное, а точней – многоуровневое здание в стиле конструктивизма под красно-коричневой железной крышей, утыканной похожими на тотемы антеннами. Там, на самом верху, располагался КП – командный пункт Корпуса. Бо́льшая часть антенн принадлежала ему, им возбуждалась и использовалась для связи с внешним миром и выдачи целеуказаний летящим по разным маршрутам бортам. КП наполнял эфир своим дыханием, своими живыми флюидами, не позволяя самолетам затеряться в небесном океане, заблудиться, пропасть, не выполнив приказа. Зона ответственности КП была огромна.

Сегодня весь его личный состав, включая дежурную смену, собрался в конференц-зале на ежемесячную читку приказов. Мероприятие проводил лично Командующий корпусом, генерал-лейтенант Горынин, поэтому присутствовать на нем полагалось всем, без исключений. Читка продолжалась недолго – от силы пятнадцать минут.

Едва дежурная смена открыла деверь КП, в лица их ударил сильный поток ветра, что само по себе было странно. В режимном помещении работали кондиционеры, и окна не открывались, по определению – секретность документации не позволяла. Сделать все окна конструктивно неоткрываемыми, однако, было нельзя, пожарная безопасность… аварийный выход… Понятно, что чушь собачья, но требования есть требования, поэтому одно из окон теоретически можно было открыть, на нем был установлен специальный запор с датчиком, который срабатывал при общем сигнале пожарной тревоги и отпирался принудительно. Имелась даже специальная веревочная лестница для эвакуации… И вот сейчас это окно было открыто.

Пожара, однако, не было, даже дыма не наблюдалось, сквозняком тянуло так, что забивало дыхание, а за открытым окном, словно торчащий восклицательный знак, свешивалась откуда-то с крыши толстая альпинистская веревка. Розовая. Она мерно раскачивалась, и сверху вниз по ней пробегала волна.

– Что за черт! – удивился Главный штурман КП Корпуса полковник Владимир Раужев, которого за возраст и опыт все запросто звали Лукьянычем. Он бросился к окну и, глянув вниз, убедился, что веревка не достает даже до предыдущего этажа. Это означало, что использовали ее для проникновения с крыши именно сюда, на КП. Лукьяныч, запрокинувшись, посмотрел вверх. Прикрывавший его лысину боковой начес седых волос при этом отвалился в сторону острым бликом, сияющим серпом на фоне неба, точно крыло верткой крачки. Веревка свисала с карниза крыши, он ухватился за нее и несколько раз с силой дернул. И, отзываясь на его действия, кто-то невидимый потащил веревку на себя, попытавшись втянуть ее наверх.

– Эй, эй! – закричал Лукьяныч и, намотав канат на руку, не позволил ему ускользнуть. – Кто-нибудь, на крышу, быстро! – скомандовал он.

Усилия с противоположной стороны немедленно прекратились, и он привязав веревку к трубе отопления под окном и, поправив прическу, приказал:

– Ну, а теперь внимательно смотрим, у кого что пропало.

Достав из кармана большой красный платок в крупную клетку, он вытер моментально покрывшийся испариной высокий лоб. Тонкие губы его при этом презрительно кривились, но в прозрачных серо-голубых глазах сквозила тревога. Лицо постепенно наливалось багрянцем. Старый вояка знал, что шуток в ближайшие дни не предвидится.

По КП, несмотря на сквозняк и прямой ток воздуха из сосновой рощи, разливался отчетливый кислый запах дерьма. Пока – в переносном смысле. Было ясно, что теперь они все в нем, и даже не по уши, а по самые макушки, и отмыться быстро не удастся.

Пока нашли ключ, пока совладали с ржавым замком, никого на крыше уже не застали. Только веревка, привязанная к основанию антенны, свидетельствовала, что прискорбное событие имело-таки место.

– Скорей всего, ушел по той лестнице, – указал зажатым в руке пистолетом в сторону спуска на нижний уровень крыши дежурный по части. – Знал, гад, как и куда, – сунув пистолет в кобуру, он лично спустился по узкой металлической лестнице на уровень ниже. – Точно! – закричал оттуда. – Здесь дверь открыта.

Дверь, которую имел в виду дежурный, выводила в вечно пустой коридор в боковом крыле. Конечно, там никого уже не было, и никто ничего не видел. Тем более, что мероприятие в конференц-зале еще не завершилось.

Как и предполагал Лукьяныч, на КП вскоре обнаружились пропажи.

– Маргаритка! Маргаритка пропала! – заметил пустое место на стойке с аппаратурой Серж, он же – капитан Таганцев, один из штурманов дежурной смены.

«Маргариткой» назывался БШД, блок шифрования данных. Блок был новейшим, предсерийным и, по сути, опытным образцом, потому и статус имел совершенно секретный. Еще и месяца не прошло, как шифратор поступил с завода, но за это время он уже прекрасно зарекомендовал себя в работе. Благодаря ему надежность канала связи с самолетами и защищенность его от подслушивания и помех многократно повысилась. Во всяком случае, тех трудностей при общении с бортами, которые наблюдались при первых боевых вылетах, они больше не испытывали. Если БШД попал в чужие руки, использовать его дальше бесполезно. Придется все менять, схему, алгоритмы, программное обеспечение, а это не за один день делается, и кучу денег стоит. Короче, серьезное дело, можно сказать – катастрофа. На тормозах такое никто не спустит, будут искать виновного.

Подлил масла в огонь, а на самом деле бросил гранату в пороховой погреб, Юра Хостич, по прозвищу Отто, удостоенный им благодаря большому шраму на правом виске. Шрам он заработал в обстановке, можно сказать, приближенной к боевой, когда в ходе короткого, но жаркого словесного спарринга с женой, возникшего при обсуждении полезных свойств отдельных спирто-водяных смесей (СВС), решил, что с него хватит, и вышел из кухни вон сквозь закрытую стеклянную дверь.

– Компьютер взломали, – сообщил он, и бледный шрам его на пунцовом лице отчаянно запульсировал.

– Ты его что, не выключил? – спросил зачем-то Лукьянович, хотя и сам знал ответ.

– Мы его никогда не выключаем, – пожал плечами Отто, – тем более на пятнадцать минут. Но все защищено паролем, так просто не войдешь…

– Почему ты решил, что кто-то вошел?

– Потому что вошел… Кто-то… Комп разблокирован…

– Херассе, – выразил общее мнение майор Марлинский.

– Это еще слабо сказано, – отозвался маленький и верткий, как пуля, начальник дежурной смены подполковник Дукшта-Дукшица.

Вскоре выяснилось, что взломщик, кто бы он ни был, отлично знал, что ему нужно и где искомое взять. История посещений свидетельствовала, что скорей всего была скопирована, видимо, на флэшку, секретная база данных – частоты связи, пароли, позывные, цели… Компьютер подключался только к внутренней локальной сети и выхода в большой интернет не имел, поэтому взломать его извне не представлялось возможным. Кто-то неизвестный нашел способ подобраться к нему непосредственно. Сюда, на КП, лично.

В общем, присутствующие сразу почувствовали, как распахнул им свои объятия трибунал. Кого из них, правда, он удушит, было пока не ясно, но выбор был достаточно ограничен, и в том, что подходящий человечек вскоре найдется, не сомневался никто.

Для начала же, как водится, подозревались все.

Организованные по горячим следам поиски, чрезвычайный режим пропуска, досмотр и проверки не принесли желаемого результата. Никого постороннего, или чужого, в штабе не выявили. Что было совсем уж плохо, ибо означало, что кражу совершил кто-то из своих. Тот, кто знал все входы и выходы, режим охраны и внутренний распорядок штаба, тот, на кого никто не мог подумать, кто вне подозрений.

После завершения собрания в конференц-зале о происшествии было доложено начальству. И начальство незамедлительно прибыло на место инцидента – Командующий Корпусом, собственной персоной, в сопровождении начальника штаба и группы офицеров.

Генерал-лейтенант Горынин, которого подчиненные любовно звали Горыныч, был немногословен, справедливо полагая, что все, что мог, он уже сказал раньше, за штурвалом боевого самолета, и этого достаточно.

Среднего роста, с ладной, крепко сбитой фигурой, с орлиным взглядом и сединой в жестких волосах, в генеральской форме из особого материала для высшего комсостава, с дубовыми листьями в петлицах, Иван Владимирович был похож на епископа, такой же ухоженный и недоступный. Окруженный аурой небожителя и ароматом особого генеральского одеколона, Командующий прошел прямо на середину штурманского отдела, сразу заполнив как бы само собой освободившееся перед ним пространство. Утвердившись в центре, он заложил руки за спину и медленно обвел всех присутствующих взглядом. Потом кивнул в сторону окна:

– А это что за кишка там болтается?

– Веревка, товарищ генерал-лейтенант, – дал пояснения Лукьяныч. – По ней сюда и проникли, так сказать…

– Ясно… Развели бардак!

С этим спорить было сложно, поэтому никто и не ответил.

– Ну, и кто, по-вашему, это сделал? – продолжал допытываться генерал.

– Пока не знаем, – понимая, что отдуваться, прежде всего, придется ему, снова ответил Лукьяныч.

– Не знаете? А я вам скажу: это вы все сделали.

Командующий объединил всех присутствующих круговым жестом.

– Вы все.

Повисло гнетущее молчание. Возразить было нечего.

– Разбирайтесь! – кивнул Горынин начальнику штаба и направился к выходу.

– Есть! Так точно, товарищ Командующий, – подобравшись, закивал красной физиономией полковник Дахно. – Разберемся, будьте уверены.

На пороге генерал остановился и, повернувшись, бросил свинцовое:

– Вы все, все здесь преступники! – чем добил присутствующих окончательно.

– А ты зайди ко мне, – неожиданно сказал генерал майору Мурманскому, чем заставил того вытянуться в струнку. – Когда тут разгребетесь немного…

– Есть, товарищ Командующий!

После того, как генерал Горынин удалился, Дахно обвел офицеров дежурного расчета тяжелым взглядом, и, кивнув старшему по званию, полковнику Раужеву, хрипло бросил:

– Докладывайте!

– Так, что тут докладывать? – пожал плечами Раужев. – В соответствии с вашим распоряжением, все убыли в конференц-зал на читку приказов. Вернулись через четверть часа, а здесь вот это, – он кивнул на открытое окно. – Что интересно, когда мы вошли, там, на веревке, еще кто-то барахтался, и потом попытался втянуть ее наверх. Этого мы ему не позволили…

– Ну, хоть этого вы не позволили, – саркастически прохрипел Дахно.

В должности начальника штаба Корпуса Михаил Кириллович Дахно состоял недавно. И, как многие считали, незаслуженно. В список возможных кандидатур он даже не входил. Но Командующий выбрал его, и доверял ему вполне. Михаил Кириллович оказанное доверие старался оправдать. Особенно после небольшого происшествия.

По случаю назначения на должность начальника штаба полковник Дахно, как водится, накрыл поляну, то есть, выставил угощение. Выпить-закусить-отметить, если кто не понял. Мероприятие проходило в сауне, устроенной в подвале штаба по личному распоряжению Командующего, большого любителя банных процедур. Приглашен был узкий круг лиц, чином не ниже полковника – не считая упомянутого уже майора Марлинского, Петра Петровича, отвечавшего за сервировку стола и наполненность посуды. У Петра Петровича имелся прирожденный талант к организации и проведению застолий, поэтому очень часто начальство, да и не только оно, использовало его в этом качестве. Особенно же в неофициальной, банной обстановке и при полном неглиже. Тут кстати нужно заметить, что отец Петра Петровича, Петр Петрович старший, вышел в отставку в звании генерал-майора. Он был давним другом и сослуживцем нынешнего Командующего, генерала Горынина, не удивительно, что Марлинский-младший был знаком с ним с самого детства. Вот смотрю я на тебя, не раз говаривал ему Иван Владимирович, дядя Ваня, ну вылитый Петька! Вылитый!

Вернувшись с банного мероприятия домой довольно поздно, домашние все давно спали, Михаил Кириллович испытал вдруг сильную жажду, отягощенную адской сухостью во рту. На кухне он, пребывая в несколько эйфорическом состоянии, схватил с раковины стакан с, как он почему-то думал, водой и, не ожидая подвоха, сделал большой глоток. Он ошибся. Подвох имелся, и не маленький. А заключался он в том, что в стакане была не вода, а слабый раствор аккумуляторной кислоты, которую полковнику принесли намедни. Михаил Кириллович совсем забыл, что в воскресенье, которое, похоже, уже наступило, он собирался той кислотой прочистить от накипи теплообменник газовой колонки. Кислота обожгла горло, но дальше не прошла, потому что была немедленно извергнута обратно, как и содержимое плотно набитого желудка. Горло пострадавший тут же прополоскал настоящей водой, однако это помогло лишь отчасти – голосовые связки уже были обожжены кислотой. Не исцелил их и принятый внутрь по горячим следам, в терапевтических и антисептических целях, стакан спирта, характерная дребезжащая хрипотца голоса осталась и стала своеобразным фирменным знаком полковника Дахно. А у личного состава он заслуженно получил почетное прозвище Хрипатый.

– Так, что дальше?

– А что дальше? Дальше забрались на крышу, но там уже никого не было. Похититель по внешней лестнице спустился на нижний уровень и через открытую дверь вошел в штаб. Срочно организованные розыскные мероприятия результата пока не дали, никто посторонний в штабе замечен не был.

– Вы хотите сказать, что это кто-то из своих? Предательство?

Раужев только вздохнул и пожал плечами.

– Что пропало? Из того, что вы уже обнаружили?

– «Маргаритка» исчезла. Это БШД, блок шифрования данных…

– Я в курсе, что это такое! Я в курсе! Что еще?

– Проникновение в компьютер, в базу данных…

– Час от часу не легче! Что-то похитили? Скопировали?

– Навскидку – все. Шифры, пароли, частоты… Позывные… Состав сил и средств…

– Но ведь это же чертова куча данных! Разве нет?

– По объему не много, скачать можно быстро. Если знать, что в какой папке хранится.

– А преступник, надо полагать, знал? Так… Трибунал… Точно вам говорю, всех нас ждет трибунал. Вас, господа офицеры, он точно ждет. Особый отдел?

– Уже работаем, – откликнулся неприметный подполковник у него за спиной.

– Хорошо… В смысле, хоть это… А что у нас с окном? С окнами? Помещение режимное, почему на окнах нет решеток?

– По правилам пожарной безопасности решетки ставятся не выше второго этажа.

– А вот были бы здесь решетки, никто бы и не залез.

Раужев развел руками:

– Так и так не должен был. Стекла бронированные, окно открывается только это, единственное, причем на нем, на защелке, датчик инфракрасный стоит, срабатывает только при пожарной тревоге или от пульта. Пульт у меня в сейфе.

– Покажите.

Лукьяныч открыл сейф и достал из него пульт, по форме похожий на телевизионный, только с тремя кнопками.

– Вот он, на месте.

– Так. Ничего не понимаю. Как же ему удалось открыть окно?

– Неизвестно, – Лукьяныч снова пожал плечами. – Я не знаю, правда. Возможно, датчик можно заставить сработать, облучая его снаружи.

– Проверяли?

– Мы нет. Но при установке системы проверяли. Кажется. Да здесь такой слабый луч, что сквозь лист бумаги не пробивает.

Дахно оттянул галстук и повертел шеей, ему явно стало трудно дышать.

– А что у нас с режимом? – проскрежетал он, будто пружина.

– За режим подполковник Дукшта-Дукшица отвечает. Захарий Львович…

– Из германских, что ли? По фамилии? – полюбопытствовал Хрипатый у подполковника.

– Из прибалтийских, – разъяснил тот. – А что вам в моей фамилии не нравится, товарищ полковник?

– Да все мне нравится. Я в восторге, если честно. Просто хотел уточнить.

– Не надо просто уточнять! В личном деле все есть.

– Ну, вы мне тут не указывайте, что надо, что не надо, товарищ подполковник! Сам разберусь! Докладывайте, что у вас с режимом!

– С режимом у нас все в порядке, товарищ полковник. Согласно инструкции действуем. Уходя закрыли дверь на ключ и опечатали, вот со старшим лейтенантом Хостичем, два человека, как положено, согласно приказу. Пришли – печать цела, дверь закрыта. Никаких замечаний. Открыли, как обычно, а здесь – окно, канат… Сразу поняли, что-то не так.

– Сообразительные!

– Да уж, какие есть!

– Такие и есть, я говорю!

– Хорошо, товарищ полковник!

– Что, хорошо? Что тут вообще, хорошего? Может, вам еще медаль дать за то, что произошло?

– Давайте медаль, если заслужил!

– Ты, подполковник, такую медаль заслужил, что шея сломается ее таскать!

– Ответственности не боюсь, только скажите, в чем моя вина?

– Захарий, перестань залупаться, – вклинился в разговор Раужев.

– А я не залупаюсь!

– Залупаешься, тебе говорят.

– Я могу и уйти…

– Стоять! Что значит, могу! Что значит – уйти? Куда уйти? Сейчас в камеру пойдете, подполковник. Остыть и подумать! Потому что совсем не лучшее время выбрали для залупания. Всем сейчас тяжело, стойте и терпите, молча. Он всегда у вас такой, задиристый, или только по обстоятельствам.

Лукьянович пожал плечами, получилось не убедительно, жест трактовался двояко, и так, и эдак. Дукшта-Дукшица побледнел, и губы его мелко задрожали, видимо, готовы были сорваться с них некие слова, которые бы и расставили все точки над всеми «И». Но тут, прервав перепалку, вошел дежурный по части.

– Разрешите? Нашли, товарищ полковник.

– Что нашли? – Дахно всем плотным телом, по-волчьи, повернулся к вошедшему.

– Пути отхода нашли. То есть, каким образом преступник ушел отсюда, так, что никто его не видел.

– И как же?

– Через подвал, товарищ полковник. Мы обыскали весь штаб, и в подвале нашли открытую дверь. Рядом с сауной, там…

Михаил Кириллович крякнул, гася внезапные воспоминания, закашлялся.

– Что там за дверь еще?

– Подземный ход, товарищ полковник.

– Я знаю про подземный ход. Это запасный выход, для экстренной эвакуации личного состава штаба в случае необходимости. Но почему открытый? Должен запираться. Вы проверяли, при смене?

– Так точно, всегда проверяем. Дверь была закрыта на запор и опечатана. Теперь открыта, а печать рядом на полу валяется.

– А тот, другой выход? В лесу? Вы прошли до конца?

– Так точно. Он тоже открыт…

Дахно снова завертел шеей, ослабляя воротник. Дышать ему становилось все трудней, лицо сделалось цвета вареной свеклы.

– Это что же получается? Что мы имеем? – он принялся перечислять известные факты. – Преступник, будем называть вещи своими именами, по веревке с крыши проник в режимное помещение штаба и похитил секретный блок и такую же секретную информацию. При этом очевидно, что он отлично знал, что ему нужно, и где что находится. Более того, вломился он сюда через то единственное окно, через которое это можно сделать. И он знал, как его открыть, подготовился! Выбрал краткий момент, подчеркиваю, краткий момент, когда в помещении никого не было, действуя быстро и четко, как и мы все действовать должны, совершил свое преступление. Затем, не встретив фактических препятствий, ушел тем же оконным путем. После чего незамеченным спустился в подвал, откуда через подземный ход вышел в лес. И был таков. Кстати, собаку по следу не пускали?

Неприметный подполковник наклонил голову.

– И что?

Отрицательный жест.

– Понятно… В общем, как, какими красками не рисуй эту картину, а получается, что это кто-то из вас, господа. Первое, что на ум приходит. Ну, кто еще мог все знать и так ловко все обставить? Только кто-то из вас, из личного состава КП. А у вас здесь офицерский коллектив, правильно? Все офицеры, насколько я помню, в чинах не ниже капитана… хорошо, пусть старшего лейтенанта. Что это меняет? Сколько всего людей получается? Здесь шесть, плюс…

– Ночные смены, еще шесть.

– Вот, всего двенадцать. Пусть – пятнадцать. Вы все фиксируете? – снова обратился он к особисту. Тот кивнул.

– Ну, думаю, разберутся. Не рассчитывайте, что удастся легко отделаться. Не тот случай. Не то, что шапки – папахи полетят. Каждый получит свое, кто что заслужил, сполна. Кто-то на пенсию до срока выйдет, кто-то в академию не поедет, у кого-то свадьба может не состояться, кто-то звания очередного не получит, а кто-то отправится в тундру, на медведей охотиться. Последнее касается любителей препираться. Молчите! Слушайте, что вам говорят. Так, сейчас немедленно перейти на резервные каналы связи, продублировать все, что возможно, сменить позывные, частоты. В общем, все знаете, что делать. Кто не знает, зайдите ко мне, я объясню. В индивидуальном порядке. Под роспись в книге приказов!

Он направился к выходу. На пороге остановился, так же, как перед этим Командующий, и, усиливая слова резким категоричным жестом указующего перста, скрипучим голосом, словно ворон прокаркал, вынес оценку случившемуся:

– Архихерово! Архихерово!

– Так точно, товарищ полковник!

– Тьфу!

Глава 2
Макиавелли

Еще полдня, наверное, на КП толпились посторонние – те, в чьи обязанности входит во всем разбираться. Специалисты особого отдела проводили положенные в таких случаях следственные мероприятия, что-то измеряли, считали, проверяли, фиксировали на видео, фотографировали, брали отпечатки пальцев, для чего в срочном порядке были вызваны на службу даже те, кто после предшествующего дежурства отдыхал в это время дома. С надлежащими предосторожностями отвязали от антенны и упаковали в полиэтилен веревку – вещдок и единственный материальный след преступления. Сняли со всех вовлеченных показания и взяли подписки – о невыезде и о неразглашении. А когда следователи, наконец, ушли и личный состав КП остался сам, без посторонних, все почувствовали себя во взвешенном состоянии и буквально не знали, за что хвататься, что делать.

– Давайте, за работу! – призвал подчиненных полковник Раужев. – Дел невпроворот. Сами знаете, кому что делать. Что там начальник штаба говорил? Резервные каналы, частоты, позывные… Открывайте инструкции, и читайте. Внимательно читайте, и чтобы буква в букву! Нам теперь доверия нет никакого, поэтому проверят всех, в восемь глаз каждого. А то еще и камеры слежения здесь установят, все записывать станут…

– Да мы в основном уже все сделали, товарищ полковник, – отозвался Дукшта-Дукшица. – Все же в курсе, что и как, натренированы…

– Смотрите еще! Проверяйте и перепроверяйте! Все должно работать, как часы!

На какое-то время КП погрузилось в рабочую тишину, разбавляемую лишь пощелкиванием контакторов и гудением аппаратуры, да еще шуршанием бумаги листаемых документов. Казалось, даже кондиционер затаил дыхание. Все молчали, склонившись над столами. Напряжение ощущалось почти физически, оно не рассеивалось, не вытягивалось прочь, а, напротив, сгущалось и концентрировалась под потолком, подобно беременному грозой облаку. И она вскоре разразилась.

– И все же, я не понимаю! – первым не выдержал, как обычно, Захарий Львович. Он оттолкнул от себя рабочую тетрадь, которую делал вид, что читал внимательно, и, откинувшись на спинку, развернул стул к центру зала.

– Что вы не понимаете, Захарий Львович? – чтобы удерживать импульсивного Дукшта-Дукшицу хоть в каких-то рамках, Лукьяныч обратился к старому приятелю на «вы».

– А ничего я не понимаю! У меня в голове просто не укладывается! Вся эта история. Это что же получается? Воинскую часть обокрали? Штаб ограбили? Ерунда какая-то. А что взяли? Секретный блок взяли и файлы с компьютера скачали. Это, я вам доложу, ни черта не ограбление. Это…

– Диверсия!

– Верно, диверсия это, – Дукшта-Дукшица кивнул высказавшемуся Хостичу. – Классическая шпионская операция. И произошла она, между прочим, не в романе какого-то там Ле Каре, а здесь, у нас. А это значит, что без участия кого-нибудь из присутствующих не обошлось.

Он обвел пальцем по кругу, поочередно указывая на всех находящихся в зале.

– Львович, ты все-таки как-то не очень… Не драматизируй раньше времени.

– А зачем юлить и самих себя обманывать? Легче-то от этого не станет. Те ребята, которые это дело раскручивают, вопросы поставят правильно, будьте уверены. И прямо в лоб. Каждому. А отвечать придется каждому за себя. Поэтому, я считаю, между собой нам лучше все говорить, как есть, называя вещи своими именами. Операция эта, как мне представляется, готовилась тщательно, вне всякого сомнения, и, я уверен, без определенного слива информации здесь не обошлось. Не мог кто-то посторонний, человек с улицы, все равно, что с другой планеты, это обстряпать. Ну, сами посмотрите, все на тонкого прошло, по ниточке, по лезвию бритвы. Ни на полминуты раньше, ни секундой позже. Знали досконально что, где и когда.

– Знали, за чем шли…

– Именно!

– И что же это значит? Договаривайте, раз уж начали.

– А ничего хорошего для нас. Это означает, что здесь, среди нас находится, или – осторожно, чтоб не нагнетать – может находиться предатель. Враг. Как минимум – пособник. Сам не участвовал физически, это тоже понятно, но посодействовал в планировании, сто процентов. Чем смог, тем и помог. Я так считаю.

– То есть, ты хочешь сказать, что кто-то из нас… Ну, и кого же ты подозреваешь?

– А никого! У нас же у всех алиби, мы вместе все на собрании были. Ситуация такова, что должен подозревать каждого. И я подозреваю, честно признаюсь, всех – кроме себя самого. Лишь про себя единственного я знаю все, себе доверяю полностью и поэтому могу сказать, даже гарантировать, что к этому делу не причастен. Чист я! За Владимира Лукьяновича еще могу поручиться, начальника нашего. Вам я верю, как себе, а вот про других – не знаю…

Подтверждая свои слова жестом, Дукшта-Дукшица поднял руки открытыми ладонями перед собой, – будто индульгенцию продемонстрировал.

– Какой вы, Захарий Львович, благожелательный, однако, приятно с вами общаться, ей Богу! Проблема в том, что ровно то же самое каждый из присутствующих может сказать про себя, – возразил ему Лукьяныч. – И про вас, кстати, тоже.

– Это верно, – согласился Дукшта-Дукшица. – Но кто-то один обязательно солжет.

– Возможно, возможно… Как же, по-вашему, события будут развиваться дальше? Ваш прогноз…

– Боюсь, что ждут нас трудные времена. И камеры слежения здесь точно повесят, как вы, Владимир Лукьянович, и предсказывали, вот увидите, дойдет и до этого. Сначала нас, а потом – камеры. А если кто-то переживет события и к тому времени еще останется здесь, и вообще, тот попадет на пленку. В кино, в историю. А я лично, как Дахно сказал, поеду на медведей охотиться, в тундру. А то и в Особый Легион. Плевать…

– Да ладно тебе! Не занимайся фанфаронством, молодежь смущаешь.

– Почему фанфаронство? Нет, правда. Вы же знаете, что мне кроме охоты ничего больше не надо. До пенсии немного осталось, продержусь, я думаю. В тундре к ней еще и проценты набегут…

Помолчали, все словно примеривались к будущим трудностям, которые предрек Захарий Львович. Прервал паузу снова полковник.

– Соглашусь тут с подполковником Дукшта-Дукшицей, – сказал Раужев, – времена нам действительно предстоят тяжелые. Мы ведь, что греха таить, совсем не воспринимали всерьез, как должно, эту странную войну, которая происходит где-то далеко от нас, за тысячу километров, не считали ее за войну. А что, ведь мы в глубоком тылу, по сути, и повседневная жизнь наша практически никак не изменилась. Танцы вон, в ГДО, чуть ли не каждый день, правда, Таганцев?

– А при чем Таганцев? Чуть что, сразу Таганцев…

– Ни при чем, я вообще, к слову. Вон, Хакопныш такой же.

– Все мы тут такие…

– Правильно. Но я о другом сейчас. Я о том, что мы не воюем, а ходим на службу, получаем денежное довольствие, копим выслугу лет. Да, борта улетают на задание, и мы управляем ими на расстоянии, но до сих пор у нас, здесь, не случалось потерь, все наши возвращались обратно, и мы привыкли к этому везению, и решили, что так будет всегда. Но сегодня, друзья, война заглянула прямо к нам, противник показал себя, проявил, и я думаю, что это еще не все. Продолжение – какое-нибудь – последует, мы его еще увидим. Это коснется не только нашей с вами службы. Думаю, все теперь изменится. Жизнь в целом перевернется. Изменения уже произошли, мы их пока не ощущаем, но они есть. Скоро все преобразится кардинально, мир станет совсем другим, как прежде, до войны, уже не будет. То, с чем мы там боремся, воюем, что прет к нам из дыры посреди Маральских гор, затолкать обратно – как пасту в тюбик – не получится. Даже если сейчас все прекратится – что-то да останется. Последствия останутся. Мы знаем уже, что это есть, что это возможно – и это знание меняет все. И нас, и жизнь…

Присутствующие, все без исключения, поежились, ощутив легкий озноб от пророчеств полковника Раужева.

«А ведь так все было здорово – до вторжения. И на хрена оно кому-то понадобилось? – подумал про себя новоиспеченный капитан Таганцев. – И жизнь в радость, и служба – не особо в тягость. Молодость, предчувствие счастья, планы на будущее, и вдруг…»

Капитана он получил хоть и с задержкой, но можно сказать, что в срок. В академию вот поступил. В общем, казалось, что жизнь его складывалась пока успешно, собственно так, как он и намечал, было бы досадно, если бы теперь все полетело псу под хвост. А ведь может полететь. Несмотря на то, что война все-таки то время, когда следует проявить и показать себя в полной мере. Война…

Многие называли то, что случилось, наплывом. Как наплыв на стволе дерева, кап. Что-то сломалось в древесном теле, искривилось, изогнулось. Порвались сосуды, и соки потекли, куда не следует, и вот уже выдулось невероятное, выросла опухоль, горб.

Никто не знает толком, почему это произошло, но однажды ткань привычной реальности разошлась прорехой, образовалась в земле брешь, и сквозь нее, точно выворачиваясь наизнанку, стало выпирать под ужасным давлением нечто другое, доселе невиданное. Говорили, что это параллельный мир, взяв на вооружение геометрию Лобачевского, нашел точку пересечения с нашим. Что это вообще иное измерение, какое-то там по счету, полезло к нам со своими неведомыми законами и константами. Внутренний космос, разверзся. Разное говорили, и это понятно: при отсутствии понимания событий всегда есть, где разгуляться фантазии.

Но факт оставался фактом: происходящее являлось полноценным вторжением, попыткой захвата территории и войной на уничтожение.

С севера на юг, строго по хребту Маральских гор, сущее пространство разошлось, расступилось, словно его прободело что-то с той стороны, с изнанки, и в образовавшийся проем хлынула иная действительность, о которой никто ничего не знал и не имел никакого представления, со всем, что ее наполняло и населяло, и стала нагло пытаться тоже здесь существовать и по возможности – доминировать. Страна оказалось буквально разорванной надвое, запад и восток отдельно, а посередине, с севера на юг, – кипящее новообразование. Котел трансмутации яви можно было обойти и объехать только на корабле – далеко на севере, и на поезде – глубоко на юге. Эту зону, территорию, затопленную нашествием, по аналогии, должно быть, с наступлением моря на сушу, назвали Литоральем.

Так и появилась Литораль.

Надо сказать, что, то – из проема – изнаночное население проявило себя злобным и воинственным – возможно, они решили, что сами, в своем мире, подверглись нападению. Странное то было население, с постоянно меняющимся, текучим внешним видом. Ну, как с такими общаться, не видя глаз и все время следя за руками? В общем, договориться не удалось, чужаки вообще не вступали ни в какие переговоры, всячески демонстрируя, что не разговоры разговаривать пришли они сюда, а войну воевать. Она и началась – война. Легионы бились с нашествием несколько долгих лет, без особого, впрочем, успеха, хотя и не сдавали своих позиций. Поэтому конфликт перешел в разряд локальных, до крупномасштабного не дотягивал, но от этого не стало легче тем, кто в нем участвовал и погибал.

Из проемов устремилось множество механизмов и устройств, а также живых и не совсем мирных организмов. Но с этими худо-бедно справлялись. Однако обнаружились и иные последствия, виртуальные – в виде наведенных полей и излучений, которые зачастую вели себя, как разумные, демонстрировали способность к обучению, умели принимать цифровой вид и проникать в местные компьютеры, вот что с ними делать до сих пор никто не знал толком.

Огромный вклад в дело сдерживания супостата вносила дальняя бомбардировочная авиация. Силы вторжения оказались особенно чувствительными к бомбовым ударам, этот диалект армейского, как выяснилось, был для них наиболее доступен и убедителен. Что не удивительно, язык силы понятен всем. Бомбовозы доставляли свои аргументы прямо к цели и выкладывали их с большой высоты. Новые прицелы работали великолепно, отклонение не превышало нескольких метров, и пришельцы ничего не могли с этим поделать. Бомбы влетали прямо в проемы, в порталы – словно в жерла вулканов, и разрывались уже на той стороне, поэтому противник был вынужден прикрывать ворота. Здесь, на Земле, создавать переходы в другие измерения и управлять ими еще не умели.

Оружие, используемое пришельцами, основывалось по большей части на неведомых принципах, в нем применялись как привычные, так и неизвестные поля и излучения. Выяснилось, однако, что если не позволять чужакам чересчур развернуться, их вполне возможно сдерживать обычными огневыми средствами. Оказалось, что против механики, обыкновенной точной механики, при определенных условиях, их лучевые игрушки не очень-то и хороши. А новые авиационные прицелы являлись именно механическими, сработанными по тому же принципу, что и допотопные арифмометры, помехи на них не действовали. Зато они сильно влияли на системы связи и целеуказаний, вот почему похищение БШД и кучи секретных данных с КП корпуса ставило под угрозу применение авиации как таковой. Но, конечно, при любом состоянии дел, в любом случае произошедшее представлялось вопиющим фактом и не могло остаться без последствий. Эти последствия – каждый в силу личного воображения— присутствующие себе и представили.

На КП вновь тяжелым пологом опустилось молчание. Воспользовавшись моментом, истерично взвизгнул и усиленно загудел вентилятор на стойке аппаратуры, пахнуло сладко-горьким липким запахом перегретой изоляции.

– Соглашусь тут с Владимиром Лукьяновичем, – раздвинул своим упрямым плечом тишину Дукшта-Дукшица. – Только вовсе не обязательно здесь у нас пришельцы постарались.

– Кто же еще мог, по-вашему?

– Да кто угодно! Друзей в кавычках у нас хватает. Те же американцы. Они спят и видят, как бы нам нож в спину воткнуть. Я даже уверен, если честно, что это их мохнатая лапка тут наследила.

– А они разве не понимают, что как только – эти – расправятся с нами, сразу же за них примутся? Что их номер – второй в этой истории? А мог бы быть и первым, кстати.

– Может, понимают, а может и нет. Уж больно велико искушение с нами разделаться… А с теми, думают, что договорятся…

– Ага, договорятся, – включился в разговор Хостич. – Мы вон, тоже пытались, и что? Они, америкосы, просто не знают, с кем им дело придется иметь.

– Наверное, они думают, что самые умные. Что еще денег напечатают и всех купят.

– Да, да. А то во вселенной зеленой бумаги не хватает… Никто ведь, кстати, не знает толком, что им – чужим, здесь понадобилось? Никаких требований они не выдвигали…

– Что понадобилось? Жизненное пространство.

– Да бросьте вы! Я так понимаю, что пространство они могут любое открыть. Для них не проблема, у них для этого универсальная отмычка имеется. И даже новое создать, тоже в силах. На Земле никто ничего подобного еще не умеет, а они – пожалуйста. Зачем же им с таким-то счастьем в занятое уже и населенное упрямым народом место ломиться? Воевать, нести потери, зачем? Что на самом деле их сюда тянет? Что привлекает? Наверное, есть что-то такое, чего у них у самих нет. А у нас – есть. Но что это может быть? Не понятно. Может быть, кто-то знает, я – нет. Чужие, повторюсь, ни о чем же не спрашивают, прут себе и прут…

– Закон расширения энтропии…

– Что еще за? – Львович с подозрением посмотрел на Хостича.

Отто почесал шрам на лице.

– Все процессы в мире происходят с увеличением энтропии. Хаос нарастает, упорядоченность, напротив, уменьшается…

– Ты только начальнику штаба об этом не рассказывай, ладно? А то он, когда чего не понимает, очень подозрительным становится. И сразу из себя выходит. Во вверенном ему штабе допустим только порядок. Энтропия, хаос… Надо же…

– Но должно же быть какое-то объяснение?

– Должно, кто спорит? Только реальное, простое и, желательно, без всякой фантастики. Такое, чтобы мы сразу поняли. Вот увидите, окажется то, что мы все хорошо знаем, но просто не понимаем, чем на самом деле владеем. А они – знают. И не откроют нам, пока не завладеют нашим же достоянием.

– Так я знаю, что им надо! – поднял руку и вклинился в разговор Марлинский.

– Ну-ка, ну-ка! Просветите нас, Петр Петрович.

– На самом деле, я вам скажу, все очень просто. Им нужны наши запасы алкоголя: самогон, водка и шпага. И наше умение все это потреблять. Ни того, ни другого, как оказалось, своего у них нет. А хочется!

– Ой, ты все о своем.

– Ну так, тю же! Положа руку на сердце, каждый скажет, что я прав. Нет, ну?..

– Алкоголя, и более качественного, чем у нас, во всем мире полно. И пьют многие гораздо больше нашего…

– А что, в самом деле, – поддержал приятеля Хакопныш. – У нас есть шпага, и мы единственные в мире выжили после ее употребления. Еще и размножаемся.

Шпагой в неофициальном и исключительно дружеском обиходе именовалась спирто-водяная смесь, которой для охлаждения радиоэлектронного и локационного оборудования заправлялись перед вылетом бомбардировщики. Триста литров сорокатрехградусной жидкости на каждый борт, при полной заправке, – весьма солидный ресурс. Не стоит говорить, что все экипажи старались минимизировать расход СВС, поэтому включали охлаждение аппаратуры лишь в случае крайней необходимости и в минимальном объеме. Остаток после полета сливался и, поскольку повторное его использование не допускалось, утилизировался единственно верным способом – перорально. Легко себе представить, с какой надеждой и нетерпением ждали возвращения соколов на родном аэродроме – в том числе и по этой причине.

Марлинский и Хакопныш переглянулись и синхронно рассмеялись озвученному тезису. Эти двое были дружны, особенно в последнее время сблизились, держались повсюду рядом и вместе проводили свой досуг, наполняя его живой водой событий, приключений и впечатлений. По сути, являлись бандой – в пацанском, даже детском понимании этого слова. Примерно такой командой еще два года назад были Серж и Геша Хлебчиков, служивший тогда на должности инженера по ЭВМ, занимаемой теперь Хостичем. Они и внешне походили друг на друга, оба высокие, статные, только у Пита лицо круглое, как сдобная булочка и волосы прямые на пробор, а Хакопныш лицом обладал вытянутым худощавым и мелко завитые волосы зачесывал наверх. Ничего, наверное, нет странного в том, что в суровых армейских условиях тут и там возникали такие пары, дружеские тандемы, – как раз в такой непростой обстановке бывает важно, чтобы кто-то прикрыл спину в минуту опасности или подставил плечо, когда трудно. При этом Марлинского с Хакопнышем объединяли еще и неурядицы в их семейной жизни.

Они были приблизительно одного возраста, но происходили из совершенно разных слоев общества. Петр Петрович, как уже говорилось, был потомственным военным, сыном генерала, и успел уже дослужиться до майора. Хакопныш происходил из сугубо штатских кругов, из среды научной интеллигенции. Он окончил университет в столице, где остался и делал неплохую научную карьеру, но потом что-то стряслось, какая-то неприятность, никто не знал, какая. Он резко развелся с женой, бросил все и поступил на военную службу. Его хорошее и качественное образование очень даже пригодилось на КП корпуса, и вот он уже капитан, и, похоже, даже жениться снова собрался – начальник штаба на его обстоятельства намекал. Поэтому-то, должно быть, и выглядел Андрей Михайлович более спокойным и уравновешенным, чем его друг. Петра Петровича терзали сомнения и внутренняя неопределенность. Поговаривали, что жена его – синеглазая красавица Нинель, спуталась с одним майором – начальником физподготовки корпуса. И то ли потому она с ним связалась, что частенько прикладывался Марлинский к шкалику, то ли, наоборот, тот прикладывался к нему потому, что что-то такое подозревал – неизвестно. Достоверным фактом в этой истории являлось лишь то, что майор и капитан в последнее время отлично поладили.

– Кстати, верно, Хакопнический Ыш прав, – поддержал друга Марлинский, единственным капиталом которого, по его же словам, была безумно любимая им дочь Юлька. – Генофонд нации надо беречь.

Глаза и губы майора масляно поблескивали, в предшествующие выходные он снова руководил каким-то застольем. Петр Петрович мял и крутил в пальцах сигарету, ему сильно хотелось курить, а еще больше пить, но вырваться из помещения все никак не удавалось.

– Откуда же они узнали про то, что нам самим не ведомо? – не переставал докапываться Хостич. – И, они сначала узнали, а потом пришли, или пришли, и тут уже все узнали?

– Отто, не забивай ты голову себе и другим этой трахомудией! Какое это имеет отношение к тому, что нам срочно нужно делать? Ведь никакого же!

– Я к тому, что, может, сокровище для нас вовсе и не сокровище? Может, дать, что им нужно, и дело с концом? Пусть отвяжутся. Или подавятся.

– А если не отвяжутся? Мы им уступку, а они нам новое требование. Мы снова уступку, а они еще… Только начни, потом не остановишься. Это известный психологический прием, им все шантажисты и манипуляторы пользуются. Главное добиться первой сдачи позиций, первого отступления, дальше пойдет легко…

– Ежели бы попросили сразу, по-человечески, вполне возможно, мы и поделились бы. А теперь – хер им. Пусть отсосут.

– Попрошу держаться в рамках, господа офицеры! Не выражайтесь!

– Да ладно, товарищ полковник, что тут такого? Все по существу… И по справедливости. Мы же тут люди крепкие собрались, поэтому нам нужны крепкие выражения. Раз уж ничего другого нет. Про сокровище свое мы просто не понимаем. Думаем, где-то, у кого-то и толще, и вкусней, а на самом деле у нас и слаще, и краше. Но сокровище – оно ведь универсальное, понимаете, оно для всех. Я так себе представляю. Логично же? Логично. Видимо, это что-то такое, чего у нас завались, грубо говоря, но чему мы не придаем значения, потому что под ногами валяется. А в других местах, напротив, неведомой драгоценности этой мало, или вовсе нет.

– И что это может быть?

– Вот и думай. Ты у нас умный, продвинутый, технически грамотный. Компьютерный гений, можно сказать. Реши задачку, вычисли… Хотя, может статься, что ответ где-то совсем в другой плоскости…

– Какой я гений… – Отто неожиданно зарделся. – Вот Хлебчиков был гений.

– Ну, Хлебчиков… Незаменимых людей нет. Вот ты теперь вместо него. Давай, свершай!

– Кстати, напомнили. А что, Хлебчикова в последнее время никто не видел?

– Вы думаете?..

– Обо всем сейчас думаешь. И обо всех. А что это у нас Таганцев сегодня отмалчивается? То такой весельчак-балагур всегда, а тут молчит, словно воды в рот набрал. Неужели сказать нечего? Или, наоборот, что-то скрывает? Проговориться боится? А, Таганцев? Ты намек начальника штаба насчет академии понял? Академик из нас ты один. Во всяком случае – пока.

Капитан Таганцев, Серж, вздрогнул и раз, и другой, услышав свою фамилию, произнесенную подряд дважды. Он совсем недавно вернулся из Военно-воздушной академии, о чем свидетельствовала его безупречная стрижка. Вступительные экзамены он сдал успешно, и вот буквально вчера из академии пришла официальная бумага с подтверждением: зачислен на первый курс. Теперь ему оставалось дождаться осени, рассчитаться тут со всем спокойно, и отправляться в столицу, к новой жизни. Спокойно, ага… Спокойствия теперь уж точно не будет. Вообще-то, у него имелись кое-какие мысли по поводу происшедшего, но озвучивать их ему пока не хотелось. По крайней мере, во всеуслышание. Но и прямое обращение начальства он игнорировать не мог.

Серж пошевелил своей гордостью – усами, убрал ладонью со лба чуб.

– Что говорить-то?

– Вот и скажи что-нибудь. Хотим послушать, что ты думаешь. Ведь что-то ты думаешь?

Серж пожал плечами.

– Думаю…

То, что он думал, ему совсем не нравилось. А думал он, что взломать пароль компьютера на КП и найти в нем нужные файлы за такое короткое время мог только тот, кто непосредственно на этом компьютере работал. Да что там взламывать, этот пароль, наверное, уже сто лет не менялся. Нет, конечно, меняется регулярно, как и положено, под запись в Книге паролей, но он всегда дублировался для памяти мелом на задней стороне доски. Это делалось всегда, на всякий случай, поскольку память штука ненадежная… У Лукьяновича даже присказка такая была: если ты такой дурак, и ничего не помнишь, записывай в блокнот, я всегда так делаю. Об этой записке на память посторонние понятия не имели, да и из своих знали лишь те, кому положено. Двое, собственно, знали точно, Лукьяныч и Хостич, возможно, еще кто-то. Он сам узнал случайно, в прошлом году, а то и раньше, еще при Геше. Лукьяныча отметаем сразу. Следовательно, кроме Хостича такое мог провернуть лишь один человек – тот, кто работал на этом месте до него. Юра, конечно, тоже вне подозрений, просто нужно его знать, чтобы в этом не сомневаться. К тому же, он был вместе со всеми на читке приказов и, кроме того, с Дукштой-Дукшицей лично закрывал и опечатывал КП. Себя тоже пока в сторону, беспамятство исключаем, вроде не было. Значит…

Серж под внимательными взглядами присутствующих пересек наискосок комнату и остановился у висевшей в простенке между окнами школьной доски с рабочей поверхностью зеленого матового стекла. Косой луч заходившего уже на посадку солнца полоснул по глазам багряным лезвием. Серж, зажмурившись, уклонился от него в сторону. Кляня себя, понимая, что не стоит этого делать, не следует демонстрировать свою осведомленность и вообще, высовываться и лезть, куда не просят, он все же медленно повернул доску обратной, нерабочей стороной.

С правой стороны, в верхнем углу на темной крашеной поверхности мелом было нацарапано одно единственное слово: Макиавелли. Полковник Дахно увлекался чтением книг на исторические темы, поэтому пароли назначал соответствующие.

– Твою мать! – озвучил солидарное отношение личного состава КП к факту Захарий Львович Дукшта-Дукшица.

Владимир Лукьянович, побледнев, примял ладонью вздыбившийся на голове зачес.

– Круг сужается, – сказал он. – Совсем сузился, к чертовой матери.

– Меня не впутывайте, я здесь ни при чем, – заявил самоотвод Хостич.

– Все мы ни при чем, – возразил Львович. – Но кто-то же должен за все ответить?

– Все равно докопаются, – пожал плечами Серж. – Лучше сразу, потом еще хуже будет.

– Эх, Таганцев, лучше бы ты все же молчал. Ты же почти в академии уже… был… а теперь что? – Владимир Лукьянович покачал головой, потом, набычив шею, прижал подбородок к груди, в позицию упорства. – Но ты прав, пусть так, при всех, чем потом, непонятно как, откуда и от кого… Пойду, доложу… Куда следует. Смотрите, не сотрите это… Петр Петрович, тебя Командующий хотел видеть, не забыл?

Он взял фуражку и вышел.

– Перекурю хоть, – сказал Марлинский и элегантно испарился следом за начальником.

Глава 3
Капитан Таганцев, генератор идей

А на сегодня идей не было. Никаких. Что, как ни поворачивай, и не типично для него, и грустно само по себе – обычно он ими фонтанировал. Но не удивительно, совсем не удивительно. Странно было бы другое, если бы после всего, что днем произошло на КП, его вечером потянуло по бабам. Хотя, чем черт не шутит, ведь вечер еще и не начался…

Девушек он называл идеями. Так повелось еще с тех времен, когда он только прибыл в гарнизон после училища, сдружился с Гешей Хлебчиковым и на пару с ним принялся возделывать, удобрять и окучивать местный цветник. Тогда, изголодавшись в казарменном – монастырском, по сути, – воздержании по любви и ласке, он едва не захлебнулся от их изобилия, от множества возможностей и предложений.

Сержу нравилась такая жизнь.

Он говорил:

– Сегодня вечером я занят – есть одна очаровательная идея.

Ему казалось остроумно и даже символично называть идеями женщин, с которыми в данный момент развивал или только намеревался развивать отношения. А что… если разобраться, так оно и есть.

Идеи.

– Ну, что, какие идеи на вечер? – спрашивали они с Гешей друг друга и потирали руки – идей было хоть отбавляй. Крайне редко следовал ответ: – Да что-то без идей сегодня, пусто, скучно…

Сержу нравились женщины. Всегда.

Серж любил женщин. Безмерно. Любил их всех. Как объект, как принцип, как феномен. Он видел в них инопланетян, осуществлявших любовную миссию на планете Земля. Поэтому считал, что пока молод и полон сил, должен полюбить их как можно больше. Приложить к тому максимум усилий, должен. Хотя, женщины и сами к нему, кудрявому красавцу с густыми пушистыми усами, льнули. Все потому, что он умел ухаживать, и никогда не был жадным.

Летом весь лес вокруг гарнизона, особенно от Дома офицеров, где проводились танцы, и дальше, вплоть до самой реки, был к услугам любовников. В призрачном лунном свете сосновый бор казался, да и был в реальности, храмом любви. Деревья-колонны поддерживали высокий звездный купол. Пространство плыло, пропитанное любовным томлением, туманы поднимались от зеленых трав и мхов, кружили головы и склоняли пришедших опуститься на податливые те ложа. Мало кто мог противиться мягкому и настойчивому побуждению, да и зачем? Девчонки сами, по своей воле ныряли в любовный омут, утаскивая за собой на дно его немалую добычу. Каждая ночь превращалась в ночь любви, из всякого предела, из-за каждого куста раздавались молитвенный шепот и страстные вздохи.

Каков Бог, такая и молитва.

Зимой устраиваться было сложней, особенно поначалу. Но и эта трудность как-то удивительно быстро разрешилась, и уже потом он водил девочек к себе домой, в свою служебную однушку. Получить квартиру – в виде какого-то там исключения – ему поспособствовала жена председателя гарнизонной жилищной комиссии, с которой случай свел его на одном мероприятии, и которая… Которая ничем его не попрекала ни тогда, ни впоследствии, и всегда получала свое, когда случалась на то ее воля.

Ищите женщин, сказано ведь.

Следует отметить, что атмосфера любовного, если не безумия, так какого-то исступления в те первые три-четыре года имела место не только в воображении и восприятии Сержа. Не он один это явление подметил.

– Прямо сумасшествие какое-то, – сказал как-то Лукьяныч. – Что молодые совсем девки, что зрелые вполне женщины – точно с ума все посходили. Сами, сами норовят раздвинуть ноги, где угодно, с кем угодно. Уже и нам, старикам, прохода не дают.

– Так хорошо же, – бездумно совсем сказал Серж. – Пользуйтесь моментом.

– Не к добру это, – вздохнул Лукьяныч.

– Почему?

– Перед войной такое бывает. Старики говорят, примета. Перед людской убылью природа старается сделать запас впрок, задел на будущее. Предполагаемые потери придется как-то восполнять, вот бабы и спешат, подзарядиться…

И действительно, в гарнизоне наблюдался беби бум. До Литорали оставалось меньше года. Кто ж знал тогда?

Бабник, да, говорили некоторые. Он и сам знал, что – бабник, и не спорил. Но со знаком плюс. Ведь женщинам, прежде всего самим, нужна любовь – он им ее и дарил, тем, с которыми был близок, всем без исключения. Как ему это удавалось? Ну, такой талант. Счастье такое. Удивительно, но, даже расставшись с Сержем, женщины хранили воспоминания о нем в душе, как некий образ счастья, что было недалеко от истины.

Сегодня все ощущалось по-другому. Тревожно, да. Мысли нахлынули, от которых раньше он всегда старался отгородиться, не допускал к себе. А теперь – куда деться? С кем еще можно ими поделиться? Вот с Гешей он мог говорить обо всем, но его нет, а других друзей, таких же близких, пока и не предвидится. Когда друга приходится отдирать от души с мясом, на месте отрыва образуется корка, а потом, если заживет, рубец. А к рубцу кто прилепится? Мало кто… Трудно…

Теперь же, при полном отсутствии плотских желаний, ему вдруг захотелось чего-то совсем иного плана. Серж даже поерзал на диване, на который уселся сразу же, как пришел домой, и где так и сидел, в некой прострации, уже битый час, не раздевшись, лишь скинув на колени тульей вниз фуражку, – вот как захотелось. Что тоже было странно, поскольку он и не помнил уже, когда в последний раз у него возникала такая потребность, прижаться к кому-то, уткнуться лицом в плечо, раствориться в абсолютном тепле, слиться с ним, обрести покой.

Но, если честно, для себя, для личного своего понимания, в этом он нуждался всегда, и в женщинах, помимо прочих достоинств, искал этот внутренний космос безмятежности и успокоения. Другое дело, что считал – пока останавливаться и успокаиваться на достигнутом ему рано.

Тридцать один, разве это возраст для мужчины?

Серж был стопроцентным, настоящим мужиком, без вихляний и новомодной изящной гнильцы, поэтому в качестве объекта страсти, или светлого храма для души, думал исключительно о женщинах. Сейчас он быстро пролистал свой обширный список знакомств и побед, и обнаружил, что больше всего на роль той, которая и поймет, и примет, и успокоит, причем, не из корыстных интересов, а потому что, как ни невероятно звучит, любит его искренно и бескорыстно, – лучше всех на эту роль подходит Тома. Тома, хм… В его списке идей она далеко не на первых местах… Ну, так ведь она и не идея, никак не идея. Она образ, дивный, тонкий, колеблющийся в дымке мечты, или сказки, и задержавшийся подле него благодаря лишь чуду, которое рано или поздно закончится. Чужой образ не из его мира – так представлялось ему.

Тома была певицей, и хорошей, как он убедился лично, певицей, выступала от городской филармонии. А познакомились они… Познакомились они весьма странно и совершенно случайно… Хотя, если вдуматься, что в этом случайного? Судьба не совершает случайных движений, все ей распланировано, шаги рассчитаны на годы вперед.

– Есть два пригласительных в филармонию, – сказала Светлана, его на тот момент пассия. Она заявилась к нему домой после работы, без предупреждения и уже при параде.

– Слушай, что-то не хочется, – попробовал увильнуть Серж, который филармонических концертов являлся не большим любителем. – Да и рабочий день завтра, рано вставать…

– Не ной, пожалуйста, и будь паинькой, – Света прижалась к нему, хрустя шелком платья, дразня упругим телом. – От тебя и требуется всего-то отвезти туда и привезти обратно. На концерте можешь даже вздремнуть, у меня на плече.

И жарко, в самое ухо:

– Гарантируется бонус, ночной…

Она нежно покусала его за ухо, поцеловала в щеку.

– Бонус? – переспросил Серж и покрутил усами. – Это меняет дело.

Тамара пела в том концерте, под конец первого отделения, исполняла романсы. Голос у нее оказался приятным и хорошо поставленным контральто. Пение ее Сержа просто заворожило, он имел странную склонность к низким женским голосам. Светлана познакомила их в перерыве, с Томой, как выяснилось, они пересекались еще в годы учебы. В общем, так, немного запутанно, не без конспирологического флера, участие и влияние некой тайной силы в их встрече Сержем ощущалось.

Серж, как уже указывалось неоднократно, женщин любил, поэтому всегда радовался новым знакомствам с ними. Тома же, хоть и была к поклонникам благосклонна, старалась держаться равноудаленно от всех. А тут вдруг вспыхнула, засветилась, распахнулась ему навстречу.

– Вы летчик? – спросила с непонятной ему тревогой.

– Я авиатор, штурман.

– Авиатор… Но вы ведь все равно летаете?

– Только если в отпуск. Нет-нет, я управляю самолетами с земли.

– Хорошо… Но вам и не нужно, у вас и так судьба высокого полета.

– Как странно вы это сказали… И какой у вас необыкновенный голос. Просто магия какая-то…

Видя, как заискрило между ними, как засверкало, Светлана сочла за благо поскорей увести Сержа прочь, домой, не дожидаясь начала второго отделения. Но было уже поздно, их отношений даже столь поспешное ретирование не спасло. Не спас их и обещанный бонус, который состоял в том, что Света осталась у Сержа на ночь. И хоть бонус был очень хорош, Серж полагал все же главной удачей дня свое знакомство с Томой.

Со Светой они вскоре расстались, потому что пришло время перемен, и их расставание не было безболезненным. У Светы имелись на него планы, и она не желала от них отказываться только потому, что он смотрел на жизнь по-другому.

– Ты еще пожалеешь! – предупредила она его.

Серж легкомысленно пожал плечами. Отмахнулся. Зря, подумал он теперь, зря. Следовало бы отнестись ко всему серьезней, и как-то половчей разрулить ситуацию. Света обиделась, а женщина она, как оказалось, слишком злопамятная. Что может быть страшней мстительной женщины? От такой легко не отделаешься, не убежишь. И твои сентенции о том, что ты никому не хотел и не причинил зла, это всего лишь твои собственные отмазки, у нее соображения могут быть иными. Они у нее и есть – другие. Она тебе улыбается, но затаила обиду, улыбка мертвая на лице, как маска. Она подставила тебя разок, и еще не раз это сделает. Придется теперь лавировать до отъезда, избегать, по возможности, встреч и опасных ситуаций.

Бабник.

Серж откинул фуражку с колен в сторону, поднялся и сходил на кухню за пивом. С бутылкой в руках вернулся обратно и вновь устроился на диване.

Мысли ходили по кругу, кружили вокруг любимой его темы.

Любовь, женщины. Что он мог с этим поделать?

Бабник же.

Обстановка, конечно, располагала. Сосновый бор, самое его сердце, таинственная и величественная глубина, в ГДО – танцы круглый год, девицы все сами в поисках приключений, тем более, Серж такой красавчик, за собой следил и цену себе знал. Все как учили старшие товарищи – рубашка свежая, брючки наглажены, туфли надраены, сияют, как у кота яйца. До синевы выбрит, слегка пьян… Ну, это редко, в смысле – второе. Зато одеколона не жалел никогда, покупал самый лучший. Аромат!.. Когда идет, девчонки шеи сворачивают себе, так оглядываются…

Все же, ему казалось, что как-то удалось уладить ту ситуацию, мысли, замкнув кольцо, вновь вернулись к Свете. Лишь казалось, как оказалось, напряжение осталось. Она даже пыталась покончить с собой… Говорили… Но Серж-то был уверен, что только сделала вид, просто руки себе поцарапала на видном месте. Но, скорей всего, ничего она даже не царапала, и тем более не резала, не такой была глупой, но все же ходила, сияя бинтами на запястьях, это да. Видимость, образ, имидж. И ведь работало! Люди говорили: вот какая любовь, жить без нее не хочет. Да-да… Почему, зачем они это делают? Слава Богу, не все. Света уж точно не такая. Она холодная и расчетливая, охотница. Воин на тропе войны. Ей срочно понадобился трофей, ее время на исходе. И правда, что еще остается? Загарпунить такого как он и уехать с ним в академию – единственная возможность вырваться из гарнизона. Дочери офицера прямой путь в жены офицера. В этом преемственность жизни, ее круговорот. Но куда только вырваться, в другой гарнизон? Вот и к нему выстроилась целая очередь потенциальных невест. Девок в гарнизонах рождается много, парней – мало. Но парни и сами уезжают, кто куда. Часто и возвращаются, уже офицерами. Замкнутый круг какой-то, честное слово. Но он-то, он должен из него вырваться. Свою судьбу он видит более высокой. Ему про то и Тамара сказала, а ей он склонен верить…

Серж отхлебнул из бутылки, глоток получился слишком большим, он едва не захлебнулся. Поморщился, посмотрел внимательно на этикетку. Странный вкус у пива, хотя написано – светлое. Почувствовав его мягкое дурманящее воздействие, внутренний толчок, глубоко вздохнул и, раскинув руки – в правой бутылка – откинулся на спинку дивана. Продолжая движение, сполз по дивану совсем низко, почти лег, одновременно задрав ногу за ногу. Представил и легко ощутил себя в надежной и устойчивой пространственной капсуле, только ведь это ненадолго… Ненадолго…

И точно, не прошло и нескольких минут, в течение которых мысли его, притворяясь мелкой рыбешкой, лениво плескались на отмели реальности, так что в конец растратили всю свою пытливую энергию, а уже в следующий момент они вскинулись, вскипели и вновь помчались по кругу. Сознание его сегодня зачем-то показывало ему ретроспективу его любовных похождений, впечатлений и переживаний. У каждого, бывшего молодым достаточно долго, всегда найдется таких немало. Некоторые из этих историй хотелось забыть и не вспоминать никогда. Но память, память… Она назойливо неуправляема…

Вот и история с Оленькой Стримковой, как раз из таких.

Хочется скомандовать себе: забыть немедленно! И пытаешься настаивать на своем, но с памятью такое не проходит, она редко поддается нажиму. И продолжает хранить то, от чего стараешься отгородиться. Про время, которое лечит и успокаивает, стирает и приукрашивает, Серж ничего сказать не мог, потому что не знал такого, слишком мала еще пройденная дистанция жизни. Сам не испытал, а с чужих слов повторять – зачем?

Хотя, относительно него и Ольги, истории-то никакой не было. Он вовремя увернулся, отошел в сторону, и его задело лишь по касательной.

А были танцы в ГДО. От безыдейности они с Гешей потащились туда, ближе к концу, помнится. Настроение сопутствовало отвратительное, то ли на погоду, то ли вообще – просто хуже некуда настроение, пустота и мрак, и с таким настроем лучше бы оставаться дома, в койке, но вот – потащились. Только вошли, объявили белый танец, потому как срок пришел определяться, кто с кем уходит. Ансамбль заиграл что-то надрывное, тоскливое. «Я на школьный вальс последний пригласил тебя…» Или что-то подобное, уже не вспомнить. Народу совсем немного. На дворе осень, поэтому танцы под крышей, в большом фойе с колонами на первом этаже. Свет приглушен, под потолком неторопливо поворачивался зеркальный шар, генерируя и формируя небесный свод. Дробя устремленный на него луч прожектора на тысячи осколков, он тянул за собой газовую завесу иллюзии. По стенам, полу, по фигурам людей и их лицам плыла световая мишура, пятна бежали по кругу, метелью заметая, искажая, маскируя все, к чему и к кому прикасались. Фигуры вокруг туманны, расплывчаты, нереальны. Колонны в центре зала и пилястры вдоль стен были обшиты зеркалами, отчего пространство изломано невообразимо, в нем открывались и тут же закрывались невидимые ранее, несуществующие пустоты и глубины, в которых двигались люди, а, может, призраки людей и отражения призраков. Но появлялись, возникали спонтанно и слепые зоны, скрытые до поры от глаз потайные уголки и хитроумные карманы.

Так представлялось. Совсем немного фантазии, желания – и ты почти, что в сказке. Почти что…

Ведь сказка всегда лишь прелюдия к чему-то иному, большему, настоящему.

Все перепутано в жизни, перемешано.

Сказку ждем, в нее верим, за миг в ней готовы отдать все прочее.

И, как в песне, желаем сказку сделать былью.

На самом деле, здесь нет противоречия.

Она возникла перед ним ниоткуда, вынырнула из какого-то тайного портала. Так показалось. Упала пелена, только что никого не было, и вдруг:

– Я вас приглашаю. Белый танец…

Огромные бездонные глаза, русая коса через правое плечо перекинута на грудь. Это важно.

– Конечно!

Танец подхватил их, понес по кругу.

«Словно снегом заметает грустным вальсом зал…»

Он смотрел в ее глаза, видел в этих блюдцах свое отражение и звезды, и позабыл все слова, которые нашептывал в девичьи ушки в подобных обстоятельствах.

Девушка казалась напряженной, она отстранялась от него, насколько это возможно в парном танце, и лишь когда зазвучали последние аккорды, вдруг прильнула, прижалась к нему со странной неистовостью. У Сержа перехватило дыхание, таким внезапным оказался порыв, такой тугой и тяжелой, точно чугунные ядра, проявилась грудь ее под платьем.

Он проводил ее на место, в зеркальный омут за колонной. Там подругу поджидали Светлана и еще девица. Света смотрела на него исподлобья, как она умела. Во взгляде ее ощущалась затаенность. Ох-хо-хо, подумал Серж и внутренне подобрался. Похоже, Светка что-то задумала, не иначе, строит козни.

– Не советую, – предостерег Геша. Он был местный, знал всех с детства. – Идея совсем ошибочная. Лжеидея, можно сказать.

– В чем дело?

– Ты знаешь, с кем танцевал?

– Нет. А что, есть какая-то разница? Что это за девица?

– Девица, вот именно. Это Оленька Стримкова, ее папаша…

– Полковник Стримков, начальник Политотдела корпуса.

– Вот именно. Но не в этом дело.

– А в чем же, не понимаю?

– В ней самой. Девонька с большими странностями, еще со школы. Что-то с головой у нее не то. Не так устроена, не так поставлена, как у всех прочих. Она больше лечилась, чем училась. Отец ее даже отказался от повышения, чтобы переездом на новое место не травмировать дочь лишний раз. Не советую.

– Да я ничего…

Они даже не были знакомы. Один танец в активе, да и тот – белый.

Он старался не смотреть в ее сторону, он отводил глаза, и все равно где-то в распадающихся и множащихся глубинах зеркал натыкался на ее взгляд – пристальный, в упор. Что-то все же ощущалось в ее глазах безумное. Или он уже сам себя накручивал? А рядом, поддержка и опора – глаза Светланы. Пожалеешь, слышал он ее голос, ты еще пожалеешь. «Да ну на фиг», – решил Серж. Следует воспользоваться темнотой. Грамотно выполненное отступление есть не бегство, а тактический прием, дающий выигрыш во времени и запутывающий неприятеля.

– Ввиду вновь выявленных обстоятельств предлагаю перебазироваться на запасной аэродром, – шепнул он Геше.

Другу не требовалось повторять дважды.

– Уходим на бреющем, – кивнул тот. – Строями на малой высоте.

Похоже, она таки влюбилась в него. Запала капитально. Что, где, когда – совершенно непонятно. Ведь до того танца они не пересекались нигде. Сержу хотелось думать, что его вины в том нет никакой. Как и заслуги. Пожалуй, впервые проигнорировал он вызванные им чувства, постановив для себя, что с этой девицей ему лучше не связываться. И что с того? А должен был, что? Не надо, не хочу, увольте!

Но, конечно, не все так просто.

Оленька тогда совсем свихнулась, крыша ее поехала далеко-далеко. Вены себе резать зачем-то взялась. Еще бы, пример подруги перед глазами. Но если Света лишь имитировала процесс, то эта со всей основательностью, старанием и, чего греха таить, глупостью, так что едва успели спасти. Что вообще за манера, чуть что, за бритву хвататься? Поветрие, что ль, такое? И хорошо еще, что себя по рукам, а ведь могли бы и любимого, того, по горлу. Страх-то какой, так и на улицу без железного воротника не выйдешь.

Потом Оля долго лечилась, но так, похоже, и не восстановилась до конца. Но, едва оправившись, загуляла на славу. Как говорят в народе – словно с цепи сорвалась. Переспала со всем гарнизоном, со всеми, с кем могла – никому не отказывала. Жестко. Родители с ума сходили от ужаса и горя, а что они могли поделать? Серж тоже ощущал в душе своей, где-то в самой глубине, тяжесть и жжение греха. И в этом Светлана без сомнения преуспела, навязать ему чувство вины. Хотя, может, и Светлана здесь ни при чем, может, он сам все выдумал, этот заговор, кто знает. Причины происшедшего остались не выявленными, и его лично ни в чем не обвиняли, но, выяснилось, что имелся иной уровень взыскания, другая шкала. Делал, не делал – это одно, а вот что ты чувствуешь, как к происшедшему относишься – совсем другое. Серж и раньше Оленьку избегал, а теперь стал опасаться. Но гарнизон слишком маленькое место, чтобы исключить встречи полностью, и когда они все же сталкивались где-нибудь в людном месте, Оля улыбалась ему улыбкой, от которой у него холодели спина и ниже. Она стала ведьмой, думал он, настоящей ведьмой. Хорошо еще, поддерживала надежда, что успеет вовремя смыться в академию. Осталось всего ничего, до осени, экзамены он уже сдал.

Да, недооценил он Свету с ее ревностью и мстительностью, следовало бы к ее словам отнестись внимательней. Кто же знал? С виду баба, как баба. Женщина. Руки, ноги, голова… Губы для целования, грудь для осязания… А оно – вон что там, внутри. Горшочек со снедью, которую она готовит тщательно и медленно, а подает холодной. Что ж, каждый добивается своего, как может. Наверное, ничего еще не кончилось, и, конечно, следует и дальше остерегаться Светланиных козней, ибо, когда она удовлетворится вполне своей местью, и удовлетворится ли вообще, не ясно. Хорошо, все-таки, что он от нее отчалил. Правда. Словно по наитию свыше. Геша, кстати, спасибо ему, настоящий был друг, тоже не прятался, говорил прямо: пропадешь с этой девицей, зловредная идея… Иметь постоянно рядом с собой такой источник угрозы, ощущать ее и при этом пытаться жить нормальной жизнью – то еще счастье. А ведь кому-то оно и достанется…

Так или иначе, но образ жизни, если не внутренне, то внешне после того случая с Оленькой им с Гешей пришлось менять. Гешу происшедшее касалось в малой степени, но на то он и друг, чтобы не бросить, когда трудно. Они повзрослели, посолиднели даже как-то, насколько вообще применима такая характеристика к мелкому Геше. Оба в срок получили старших лейтенантов, а это, кто не в теме, для молодых офицеров многое значит. И если не пресытились, то наелись изрядно гарнизонных сладких блюд. Ушли в прошлое танцы в ГДО, вздохи под луной и торопливые жаркие объятия в сосновой роще. Они с Гешей полностью переключились на Город. Добираться до него было далековато, не меньше часа на машине, но зато идеи там пребывали во множестве, на любой вкус, при этом были ничуть не менее любвеобильными своих лесных подруг.

Кстати, тогда у них с Гешей обозначилось некоторое расхождение в подходах. Если в двух словах, Геше хотелось побольше и попроще, без заморочек, поэтому он все чаще пропадал в женских коллективах и общежитиях, где его жалели за мелкость, старались откормить и, да, любили. Геша, даром, что невелик ростом, причину для любви имел уважительную, скидывая покровы, превращался в сказочного единорога. Зная о том, женщины к нему льнули в основном крупные, они давали ему охотно, любили страстно, кормили щедро. Там, в общежитии пединститута Геша и обрел свою судьбу. Судьба имела грудь четвертого размера, на которой Геша устраивался, словно куренок в гнезде – мягко, тепло и абсолютно безопасно. Судьба приманивала Гешу любимым им борщом со сметаной и черносливом. Наевшись и налюбившись, он засыпал на ней совершенно счастливый, держа титьку обеими рукам, улыбаясь и причмокивая влажными губами коричневый, как охотничья колбаска, сосок. Понимаешь, делился он с другом впечатлениями, я ее всю объять не могу, ни рук, ни воображения не хватает. Дыхание перехватывает, как подумаю: неужели это все мое?

Звали судьбу типичным для учителей именем – Виолетта, не удивительно, что предпочтение она отдавала голубому и фиолетовому – в цвет глаз, платья носила многослойные, с оборочками, а светлые волосы усмиряла заколкой в форме фиалки. Геша звал ее Виви, она называла его цыпленком. Рядом с ней он и выглядел цыпленком.

Другое дело Серж, совсем другое дело.

После истории с Оленькой он, что ли, остепенился. Иногда ему казалось, что он помнит тот момент, когда услышал, как в голове его щелкнул переключатель, и следом пришло понимание, что все, нагулялся. Не то, чтобы вовсе уж нагулялся, нет. Просто его личная программа переключилась на следующий, более высокий уровень и, не мешкая, стала его отрабатывать. Если Геша, по сути, продолжал тот же самый загул, только в других угодьях, чему был рад вполне, Серж почувствовал, что ему это уже не интересно. Он сразу решил, что никаких теперь школьных вечеров и, тем более, утренников, никаких закрытых огоньков работников торговли, посиделок в женских общежитиях и танцев в ГДО. Всего этого – хватит. Время пролетело быстро, и хорошее время, но если он будет продолжать в том же духе, на всем том, что он наметил себе достичь в этой жизни, можно ставить крест. Прошлому следует сказать спасибо, даже поклониться в пояс и, не оглядываясь, решительно идти дальше. Что он и сделал.

Пожертвовал количеством в пользу качества.

С Гешей они продолжали вместе мотаться в Город, но там их пути расходились. Серж завозил друга к Виоле, а сам отправлялся в ресторан.

Небольшой, далеко не самый дорогой и фешенебельный ресторанчик чуть в стороне от центра. Через полгода тамошний персонал принимал его, как своего. Он садился всегда за один столик в углу, откуда было удобно наблюдать за залом. Кофе, коньяк, сигареты. Он не кутил и не шиковал. Выглядел естественным, задумчивым, загадочным. Меланхоличным. Взгляд, устремленный вдаль, поверх голов, сигарета в длинных пальцах, голубой дым, завитой ус… Жизнь раскрывалась перед ним, как Поле чудес. Он и понятия не имел, какие удивительные, роскошные женщины заглядывают сюда скоротать вечерок. Он, если честно, обретаясь в Сосновом Бору, даже не подозревал, что такие женщины существуют на свете. Зато верно и вовремя сообразил, что приходить в ресторан в мундире для него – выигрышный вариант. Военная форма ему шла. Женщинам нравилось, танцуя, опираться на погоны на его плечах. Женщины вздрагивали, когда его крепкие руки обнимали их за талию. Женщины приходили и уходили, отношения редко затягивались надолго – по взаимному согласию, хотя, возникнув, уже не прерывались окончательно. Тоскливая и чарующая нота поиска и ожидания вновь и вновь звучала в его душе.

Инстинктивно, не понимая себя до конца, Серж тянулся к свету, искал его, не зная, где он, быть может, рядом. Но он точно знал, что этот свет есть, существует, и что когда он его найдет, то последует за ним сквозь смерть и бессмертие.

Никогда Серж не приводил в этот ресторан Тому.

Все изменилось после того, как начались события в Литорали. Все эти идеи, казавшиеся столь важными еще недавно, заполнявшие его жизнь до краев, бывшие ее основой и составлявшие, как ему казалось, ее суть, благополучно ушли на второй план. И хорошо, если на второй, многие и вовсе рассеялись за ненадобностью. Когда приходит война, она забирает сердце мужчины себе, она обладает такой властью, поэтому прочим женщинам нужно проявить все свои лучшие качества, чтобы противостоять ей. Говорят, что это не так и трудно, говорят, надо всего лишь посвятить этому жизнь. Жизнь за жизнь, все просто.

Глава 4
Молчу-молчу

Будильник на столе утробно лязгнул медным механизмом, он явно пытался зазвонить, но наступал вечер, а никак не утро, и попытка не удалась. Вздрогнув, Серж очнулся от воспоминаний. Пиво давно выпито, а он этого и не заметил. Сидит, сидит… Поднявшись, он отнес бутылку на кухню и там сунул ее под мойку. Звякнув, она встала в длинный строй себе подобных. Пора Марь Иванну звать, подумал Серж. Вообще-то, ему не в лом выбрасывать бутылки самому, вместе с остальным мусором, но соседка вызвалась сдавать их в магазин, и, конечно, он был не против. Все какой-то приработок старушке, на пенсию одной прожить трудно. А напрямую, из рук в руки, денег она не возьмет, еще и обидится, гордая. Ну, ладно, что-то он сегодня…

Он вышел из дому. Те мысли и даже подозрения, которые у него возникли в связи с утренним происшествием на КП, требовали проверки. Как минимум проверки, а желательно – опровержения. Но для этого ему нужен был Геша, собственной персоной. Чтобы и ответ выслушать, и в глаза посмотреть. А где тот обретается в последнее время, Серж не имел ни малейшего представления. Конечно, проще всего зайти к Геше домой и спросить там у Виви, но с ней ему теперь опасно сталкиваться, может и прибить, чем под руку попадется. Агрессивной и несдержанной на язык Виолетта Павловна сделалась после того их с Гешей залета, поэтому домой к Геше ему совсем не проще. На сколько он себе представлял Гешины привычки, верней всего справиться о нем, а то и встретить его самого можно в ГДО. Туда Серж и направился.

Выйдя на аллею, он повернул налево. Солнце уже опустилось за деревья, и оттуда, снизу-вверх, брызгало на облака розовым. Стволы сосен светились и горели червонным золотом, а у самой земли начинали собираться тени. Все замерло, застыло – ни ветерка. Насыщенный хвойным ароматом воздух пился, как нектар.

Гарнизон Сосновый Бор в части гражданской инфраструктуры был устроен очень просто. От летного профилактория, что рядом с КПП, прорубили длинную, километра в три, просеку. Заасфальтировали, получилась аллея. По сторонам от нее, слева и справа, прямо среди деревьев, возвели дома. Ну, уже исходя из названия гарнизона, можно представить себе эту картину – дома в лесу. В сосновом лесу.

В дальнем конце аллеи, за небольшой площадью с памятником вождя посредине, как средоточие культурной и общественной жизни, как центр притяжения, к которому сходятся все тропки, дорожки и дороги, виднелось здание ГДО. Гарнизонный Дом офицеров построили в том же стиле, что и Штаб корпуса, его и выкрасили той же веселой краской, желто-оранжевой, с белыми акцентами на карнизах и наличниках окон.

Отсюда, почти с самого начала аллеи, где находился Серж, ГДО, завуалированный слегка обступившими его деревьями, размытый дымкой и аберрацией зрения, казался вокзалом из сказки, от которого отчаливали поезда, уносясь в дальние страны. И, возможно, где-то так оно и было. Призрачные поезда, воображаемые страны. Только вокзал реальный. Но у каждого – свой.

Резко закричали над головой и устроили небольшую, но интенсивную потасовку сойки. Красивые птички, в который раз отметил Серж. С верхушки сосны посыпалась труха, где-то там языком пламени мелькнул рыжий хвост белки. Отскакивая от ветвей, свалилась вниз шишка, подпрыгивая, она подкатилась ему под ноги. Чертя спирали в воздухе, спланировали на землю сосновые семена, целый крылатый десант. Серж поднял шишку, сжал ее в кулаке. Ему показалось, что не только поезда, но и вокзал, и все вокруг сдвинулось со своих мест, начав движение в неизвестном направлении. Хотелось сохранить в сознании что-то незыблемое, какой-то ориентир, точку отсчета. Вот, шишка… Разве она не может стать тем гвоздем, за который зацепится мироздание?

Вряд ли.

Если перемены действительно начались, ничто их не остановит, и даже не задержит.

Он подкинул шишку пару раз на ладони, словно оценивая ее реальный вес в этом мире и, не впечатлившись, отбросил в сторону. Шишка ткнулась в серый, перемешанный с иголками, песок, и тут же растворилась в общем фоне. Вот что значит – занять свое место.

Зажав фуражку подмышкой, сунув руки в карманы, Серж направился к своей цели – Дому офицеров. Несмотря на возникшее еще утром чувство тревоги, так и не покидавшее его с тех пор, он чувствовал себя превосходно. На своем месте, как та шишка. Народа, с оглядкой на понедельник, на аллее встречалось немного, начальства и старших офицеров – вообще никого, так что ничто его не отвлекало и не сбивало с толку.

Однако не успел он пройти и двадцати метров, как слева на дорожке, которая шла, как знал Серж, от офицерской общаги, показался Антон Билевич. Он почти бежал, торопился из последних сил. Выскочил на аллею, пропыхтел мимо.

– Эй, человек и паровоз, ты куда несешься?

– Привет! Спешу, прости…

Антон вышагивал походкой привыкшего к опозданиям человека, особенным стелющимся шагом, при котором ноги едва отрывались от поверхности и забрасывались не так далеко, как это делают, например, конькобежцы. Нет, мелко-мелко и быстро-быстро. При таком способе перемещения легко споткнуться и даже упасть, поэтому особенное значение приобретает тщательное сканирование поверхности перед собой и моментальный выбор оптимальной траектории движения. Комплекции Билевич был объективно полуторной, и когда он пронесся мимо, Серж с интересом и некоторым восхищением отследил взглядом интенсивно перемалывающие воздух, словно поршни паровоза, его булки – обтянутые тканью защитного цвета объемные ягодицы. Дыма и пара в задней полусфере не наблюдалось, может, не успел еще как следует разогреться. А вот каблуки на туфлях оказались недвусмысленно стесаны на внешнюю сторону, что объяснялось заметной косолапостью их владельца.

Серж догадывался, куда так спешил Антон. Да тут и не обязательно быть большим прозорливцем, чтобы угадать. Чуть дальше по аллее, справа, за елочками пряталось одноэтажное здание летной столовой, которую Серж посетил еще два часа назад, сразу после работы, а вот Антон, похоже, пролетал с ужином. Мимо, мимо него пролетал.

И точно. Тот резко свернул к столовой, подлетел к двери и схватился за ручку. Раздался грохот дерева, дребезжание и звон стекла.

– Да что такое? Как же так? Откройте, я есть хочу! Не понимаю, я же успевал! Откройте!

За стеклом двери показался силуэт в белом, который замахал на Билевича руками, а потом еще потыкал пальцем в часы на запястье.

– Что значит – закрыто? Как это завтра? До завтра я не доживу! – отреагировал Антон на неслышимую отповедь из-за двери.

Фигура еще раз махнула на него рукой и растаяла в глубине помещения.

Серж, остановившись на аллее напротив столовой, ждал, чем закончится попытка отдельно взятого человека получить свой ужин. Когда развязка наступила, он помахал ему рукой.

– Присоединяйтесь, капитан!

Антон подошел к Сержу. По пути он еще пару раз оглянулся, словно не веря, что так нехорошо получилось и ужина не будет.

– Нет, уже не откроют. У них с этим жестко, – развеял сомнения и надежды приятеля Серж.

– Здорово! – Антон потянулся для основательного рукопожатия. Прямая челка, под ней добрые с грустинкой глаза, пухлые губы, розовые щеки и довольно тяжелая нижняя челюсть с ямочкой на подбородке – вот, таков он, Антон. – А ты что, тоже? Без ужина остался?

– Нет, я отужинал сразу после открытия. Но вообще, бывало и такое. Их уговаривать бесполезно, если закрылись, то все. Предлагаю идти в кафе, в ГДО. Там хоть можно взять пива и рыбы, а больше все равно некуда.

– Как это унизительно, зависеть от желудка, – с достоинством и несколько высокопарно сказал Антон. – Но я вынужден есть, чтобы жить. Веди, мой друг, куда знаешь.

С последним его утверждением трудно было спорить, но вообще-то парень тут несколько лукавил.

Серж не являлся близким другом Антона, но знал его неплохо. Первые полгода в гарнизоне, которые Сержу пришлось прожить в общежитии, они были соседями и, можно сказать, приятельствовали. Общага, это особая история, которая надолго сближает людей, и даже роднит. А с тех пор, как Серж переключил свой досуг и свое внимание на городские рестораны, они и там частенько сталкивались. Но, в отличие от Сержа, который тоже любил хорошо и вкусно поесть, но не делал из еды культа, Антон был явным гурманом. Поэтому ел он, конечно, чтобы жить, но и жил в значительной степени для того, чтобы есть. Что по нему, кстати, было заметно. Кроме того, он эстетствовал в меру своих сил и возможностей, посещая концерты, театральные постановки и выставки, что по меркам провинциального, хоть и областного города имело значение, и было замечено. Но женщины его интересовали в значительно меньшей степени.

– Нет, – говаривал он Сержу, – я повременю. Пока. Не хочется рисковать. А жену следует искать в столице, брать из хорошей семьи да со связями. Начальство-то все в основном там проживает…

Вот, кстати, в этом с ним Серж был полностью согласен, насчет жены и прочего, потому что имел свой схожий план, как ему войти в элиту жизни, в элиту Вооруженных сил. Как говорится, плох тот лейтенант, который не мечтает жениться на генеральской дочке. Но, при этом, он любил женщин, любил рисковать и не желал откладывать на потом. Жизнь – лотерея, неизвестно, как она сложится завтра. И может быть будешь жалеть и клясть себя за упущенный шанс, но возможности вернуть его назад уже не будет. Никогда.

Билевич служил в секретной части, в батальоне особого назначения, БОНе. В гарнизоне таких как он не слишком любили – за более высокую зарплату и кажущиеся тепличными условия службы, называли молчу-молчу и ни о чем не спрашивали, потому что они все равно не отвечали. Жизнь под подпиской о неразглашении имеет свои прелести. И особенности. Сказанное слово неизбежно отзовется, где-то, когда-то, поэтому лучше помолчать.

Этим летом Антон тоже поступал в академию, в ту же самую, что и Серж. Но у молчунов там был свой факультет, который назывался несколько завуалированно и отвлеченно – ПРИС. Подготовка руководящего инженерного состава. В столице они пересекались всего пару раз, но то, что оба поступили и через короткое время уедут отсюда, может быть, навсегда – эти обстоятельства их, безусловно, сближали.

– Знал бы, что такая беда случится, переоделся бы, – сказал с сожалением Антон. – Не люблю в форме по злачным местам ходить.

– По злачным и не нужно, – согласился Серж. И тут же выдвинул контраргумент: – Но мы-то идем в Офицерское кафе, которое находится в Доме офицеров! Чуешь, как звучит? Ощущаешь, гордость в груди от этих слов?

Антон фыркнул в ответ. Имелась у него такая привычка, отфыркиваться и отдуваться, выражая презрение или несогласие.

– Да уж… Гордость и предубеждение. А ты сам-то зачем в ГДО плывешь? Тоже пивка решил попить?

– Корабли и капитаны, вроде меня, не плавают, а ходят. Пивка я, кстати, уже слегка того, употребил. Нет, на самом деле, мне нужно кое-кого встретить, одного старого друга. А где его найти, не знаю. Вот и решил с центра начать поиски. А где у нас центр общественной жизни? Правильно, там, где пиво наливают…

– Мне кажется, это явная натяжка. Кстати, хорошо, что тебя встретил, может, просветишь… Что там у вас произошло сегодня, на КП? А то слухи разные ходят…

– Молчу-молчу! Ну, ты понимаешь…

– Что, так серьезно?

– В общем, да.

– Что же дальше будет? Во что выльется?

– Черт его знает, – Серж пожал плечами. – Может быть, расстреляют не всех, а каждого второго, или даже только третьего…

– По законам военного времени?

– Точно так.

– Ух ты! Ну и дела…

Притихшие, они подошли к вождю на высоком постаменте. Бронзово-зеленый, он сжимал в руках картуз и смотрел вдаль – где-то там окопалось предсказанное им светлое будущее и все никак не желало переходить в наступление. Вождь грустил из-за этих обстоятельств, и даже немного злился – все же они портили его реноме. Взгляд его был суров и сосредоточен, а на тех, кто копошился у его ног, он внимания не обращал. Те, которые внизу, платили ему той же монетой. Обойдя памятник, как течение обтекает камень, с двух сторон, они вступили под высокий монументальный портик с колоннами. Преодолев совместными усилиями сопротивление мощной пружины, открыли трехметровую дубовую входную дверь и, проскользнув в нее, оказались в фойе Дома офицеров.

Свет внутри был приглушен, по случаю понедельника танцев и других массовых культурных мероприятий не намечалось. Пахнуло затхлой влажностью плохо отапливаемых в зимний период казенных помещений, этот дух возникнув не исчезал никогда. Налево от входа, лишь подняться на пару мраморных ступенек, за стеклянными дверьми располагалось то самое фойе с колоннами и зеркальным шаром под потолком, про которое Серж сегодня уже вспоминал. Эти двери оказались закрытыми, и за стеклами царила тьма. А вот справа дверь под вывеской «Офицерское кафе», как всегда, была распахнута, за ней сиял свет и раздавался какой-то гул, словом, ощущалась жизнь. Кислый пивной запах вытекал из двери густыми волнами, точно смоляной вар из бочки.

Войдя в кафе, они обнаружили обширное его помещение практически пустым, что и понятно, ведь до получки, до дня авиации, как его именовали служивые, и который случался тринадцатого числа каждого месяца, оставалась еще неделя. Самое тоскливое и депрессивное время. Лишь в дальнем углу у большого, выходящего в сторону леса окна, сдвинув два стола вместе, веселилась компания военных, мероприятие, видимо, было заранее спланировано и оплачено. Веселились они, похоже, уже достаточно долго, градус веселья соответствовал примерно двум часам пятнадцати минутам непрерывной накачки. Тосты там звучали одновременно с разных сторон, колбаса давно была съедена, куриные кости обглоданы, но бокалы все сдвигались со звоном и лязгом, и плескалось в них не одно только пиво.

Поскольку кухня и здесь уже закрылась, взяли в буфете по бокалу пива и по порции копченой ставриды, с этой снедью устроились за столом в противоположном от кампании углу. Рыбка выглядела очень хорошо, янтарно поблескивала, сочилась жиром, по всему, буфетчица не обманывала, утверждая, что свежая. Но Антон все равно морщился, пачкать руки ему не хотелось.

– А ты ее зубками, – наставлял его Серж. – На вилочку – и зубками… И он показал, как это делается. Тем паче, что ему и самому пачкать руки не нравилось.

– Хорошо, хоть салфетки есть, – разглядел, наконец, светлое пятно в настоящем Антон.

Серж оглянулся, разглядывая кампанию, но Геши среди пирующих не обнаружил.

– Кого ты все высматриваешь?

– Да так, друга своего… Старого.

– Гешу Хлебчикова, что ли?

– Ты его знаешь?

– Ну, как же, отлично знаю, еще с тех времен, когда ты в общаге жил. Тогда мы с ним и познакомились. И после уже, когда ты съехал, все время вас вместе видел. Вы, как эти, не разлей вода, были. А потом что-то случилось, говорят…

– Всегда что-то говорят…

– Это точно. А ты? Не расскажешь? Что на самом деле?

– Поверишь ли, Антон Аркадьевич, совершенно неохота вспоминать. Глупая потому что история. Глупая, и в то же время дикая и бешеная история.

Серж задумался на минуту, будто прислушиваясь к отголоскам былых событий, и впервые вдруг почувствовал, точно кожей всей ощутил, что складывается вокруг него, заваривается некая комбинация, в которой он совершенно ничего не понимает и участвует помимо своей воли. Лицо Антона, между тем, выражало внимание и доброжелательность, и неожиданно для себя, Серж стал рассказывать.

– Ты прав, дружили мы тогда крепко, таскались везде вместе, как Пат и Паташон.

– Кто такие?

– Актеры, длинный и короткий. Дуэт. Не важно. У нас тоже был дуэт.

– Длинный и короткий, – улыбнулся Антон.

– Да, – без улыбки подтвердил Серж. – Мы и служили рядом, и отдыхали вместе. Правда, уже тогда мы с ним стали отдаляться, если не интересы, то наши подходы к жизни изменились, во всяком случае, у меня. Меня увлекала атмосфера ресторанов и кабаре, его все больше тянуло в домашнюю обстановку. Уюта ему не хватало. Тогда же он познакомился с Виви…

– Виолеттой Павловной?

– Да, да. Знаешь и ее? Короче, почти все время он проводил у нее, в общаге пединститута. И ел, и спал, и жил там. Там, кстати, много наших военных тогда обитало. Училки и медички для офицеров лучшие жены. Но тут подоспело лето, и случились каникулы. Ви подалась на родину, родителей повидать, а заодно предупредить их, чтобы готовились к ее свадьбе. Геша ей уже и кольцо подарил. В общем, такое дело, решили мы с ним в кабак сходить, последний раз, что-то типа отвальной холостяцкой вечеринки устроить. Потому что и так давно не было, а когда еще будет, неизвестно. Виолетта Гешу уже в кулаке держала, следила за ним и ничего лишнего не позволяла. Он, кстати, парень такой, за ним всегда кто-то приглядывать должен. Ну, а тут он себе сам позволил, оторвался. Я, кстати, тоже не сразу сориентировался в тот раз, отвык, видимо, а спохватился поздно, Геша уже набрался до зюзей. Но, что удивительно, на ногах держался. А лучше бы упал, честное слово. В какой-то момент мы начали наш путь домой. Я перед тем ногу на физо подвернул, сильно, связки даже порвал, синяк, отек сумасшедший, все такое. Ты, наверное, видел. Уже заживать начало, но еще не вполне, ходил я в повязке и с палкой, ногу волочил, поэтому мне еще и Гешу тащить было сложно. Тем не менее, добрались до остановки такси. Ночь на дворе, машин, как ты понимаешь, в это время не густо, а точней – пусто, стоим, ждем. Тут еще двое подходят, стали поодаль, курят. Машина как раз из-за угла выворачивает, мы к ней, а те двое, что позже пришли, внаглую нас отталкивают и лезут без очереди. Причем хорошо так отталкивают, Геша кубарем отлетел, я тоже едва на ногах устоял. Но вот зря они так, зря. Надо Гешу знать, он неуважения к себе не стерпит, в любом состоянии. Он подхватывается на ноги, как неваляшка, и в драку сразу… Причем, серьезно все так. Но он мелкий, а их двое, я же не мог в стороне оставаться, правильно? В общем, отделали тех двоих общими усилиями так, что они едва ноги унесли. Палка моя очень пригодилась, но от непрофильного использования винтом завернулась, там ведь трубка алюминиевая, легкая, к счастью… Палка до сих пор, кстати, на шкафу у меня лежит. Сувенир… Да… Победа осталась за нами. Тогда так казалось. Но уже сомнения кое-какие закрались. Мы когда в такси ехали, водитель все оглядывался на нас, удивленно головой качал и приговаривал: – Ну, вы, пацаны, даете… Поняли мы, отчего он так удивлялся, только на следующий день. Сразу с утра нас к начальнику политотдела вызвали.

– К Стримкову?

– Да… Оказалось, я мою палку вокруг спины и головы сынка мэра города заворачивал. Кто второй с ним был на остановке, так и не знаю, но этот в кабинете начпо присутствовал. Вместе с папашей своим, градоначальником. Голова в бинтах! У нас у самих головы трещат, а тут это…

– Представляю…

– В общем, шум поднялся офигенный, думали, не избежим тюрьмы, честное слово. Даже дело вроде бы завели на нас, за хулиганку. Мэр жаждал крови, за сыночка поквитаться хотел. А потом все вдруг стихло. Ну, как стихло… Гешу уволили из армии, списали подчистую. Отдали в качестве искупительной жертвы, несмотря на все его таланты.

– А были таланты?

– Да! Несомненные. Лучшего компьютерщика, поверь, я не встречал. Настоящий хакер.

– А тебе за ту историю что было?

– Ничего.

– Так-таки ничего?

– Абсолютно. Даже выговор не объявили. Словно с Неба амнистия снизошла. Я, честно говоря, сам не понимаю, отчего так… Геша тогда обиделся на меня страшно, сказал, что я его предал. Я понимаю – так все выглядело, но повторюсь, я лично не делал ничего, чтобы отмазаться. И мне не известно, чтобы кто-то что-то делал. Но вот, так получилось, такой теперь у меня камень на душе. А дружба наша прекратилась. Вообще, сразу и навсегда, все наши с ним отношения прервались. И он, и все остальные, считали, и до сих пор считают, что меня в той истории спас некий высокий покровитель, но…

– Но?

– Это не так. Нет у меня высоких покровителей, во всяком случае, мне о таких ничего не известно. Папаня мой тоже штурманом работал, до больших чинов не дослужился, всего-то подполковник, к тому же давно в отставке. Даже у тебя, насколько я помню, тыл крепче. У тебя же папаша полковник?

– Медицинской службы… – фыркнул Антон.

– О, медицинской! Что может быть важней здоровья? Самый ценный капитал. Но у меня никаких связей, поверь.

– Что же тогда?

– Не знаю. Просто не представляю. Чудо какое-то…

– Может, тайная пассия какая-то помогла?

– Может, не знаю. Не знаю! Повторюсь, тайна для меня за семью печатями, я сам теряюсь в догадках.

– Что же дальше происходило?

– Дальше? Для меня все осталось, как было, а Геша… Геша ушел на гражданку. И женился на своей Виви. Она к тому времени уже в положении находилась, поэтому пришлось. Живут они сейчас здесь же, в гарнизоне. Геша поначалу загулял сильно, запил с горя. Потом вроде перестал. Виви каким-то образом смогла наставить его на путь истинный. Но он жены боится страшно, и всегда боялся, поэтому, когда пьяный домой не идет. Еще когда они вдвоем с матерью жили, он и ее боялся, и от нее прятался. У него укромное место на чердаке есть, там громадная коробка от лампового телевизора еще со времен царя Гороха стоит, она ему как раз по размеру. Он в коробке себе логово устроил, когда надо отлежаться, заберется в нее, и спит. Мать его ко мне: где Гена? Давай его, домой. Я его из коробки извлекал, и, как младенца, на руках домой нес. Мать в нем души не чаяла, а теперь Виолетта. Но потом эти загулы как-то резко прекратились, и я его из виду совсем потерял. А потом Литораль началась. Наверняка где-то устроился, говорю же – умный он. Гений.

Антон так заслушался рассказом Сержа, что незаметно для себя, несмотря на внешнюю брезгливость, съел всю свою рыбку. Действительно, оказалась ставридка и свежей, и вкусной, словом, пришлась ему по нраву. Серж же к своей так и не притронулся. Заметив, как плотоядно поблескивают глаза Антона, подвинул к нему свою тарелку.

– Ешь!

– Серьезно, что ли? А ты?

– Я не хочу.

– Ой, спасибо большое… А я что-то разохотился.

Антон тут же подцепил на вилку самый сочный кусок и вгрызся в него зубами. Зубками, как учил его Серж. Со смаком, чрезвычайно ловко наматывая ее на зубцы, обсосал и даже пожевал рыбью шкурку. К компании по соседству присоединились, наконец, женщины, наверное, работницы ГДО, закончив смену, присели отдохнуть. Как по мановению волшебной палочки там произошло обновление сервировки и смена блюд, что вызвало всплеск радостного гула. Тут же наполнились и стали сдвигаться бокалы, подхваченный всеми присутствующими, зазвучал тост за милых дам-с.

– А ты знаешь, – покончив с рыбой, Антон тщательно вытер пухлые губы салфеткой, последней, между прочим. Целая горка использованных утирок высилась перед ним на столе. – Как бы тебе это все…

– Что такое? – Серж с непонимающим видом воззрился на компаньона.

– А… – Антон пребывал в явном затруднении. – Надо как-то все скомпоновать половчей… Сейчас, подожди, сформулирую.

Он замер, опустив взгляд на остатки пиршества перед собой, подбирая слова.

– Ладно, – решился. – Ты же знаком со Светой? Светланой?.. Ее папа начальник этого заведения…

– Со Светкой, что ли? Ну, да, было дело. А ты при чем? Объясни.

– Как бы это выразиться… Я с ней тоже встречался, пару раз, уже после тебя. Случай свел в одной компании. Ходили, гуляли. Впрочем, недолго.

– Ух ты! А чего ты деликатничаешь? Не заморачивайся, все нормально, дело-то прошлое. Даже интересно. Интересно, что она тебе про меня рассказывала…

– Про тебя, кстати, почти ничего. Умалчивала. Зато про брата своего много чего рассказала.

– Брата? У нее что, брат есть? Какие подробности! Я ничего не знаю. И кто же он?

– Геша…

– Да ладно!

– Точно. По ее словам, он для нее сводный брат. По отцу. Папаша бросил их, то есть первую свою семью, когда Геша еще в школе учился. Ушел к красивой студентке медицинского. Ты ее должен знать, она сейчас терапевт в гарнизонной санчасти. Фигуристая такая женщина, Алла Николаевна.

– Конечно, я ее знаю. Кто ж на нее не заглядывался? Но вот про Гешу даже не подозревал.

– Он на отца обижен был крепко, поэтому никому про него не рассказывал. Нет, кому надо, те все про него знали, само собой. Хлебчиков, это фамилия матери, а так он должен быть…

– Кунгуров, понятно.

– Да, Юрий Иванович за ту историю тоже поплатился, карьера у него не задалась, начальник ГДО – его максимум – потолок. И он его уже достиг. Геша не особо рад был попасть сюда, в Сосновый бор, по распределению, думал, папаша его посодействовал, а он не хотел от него принимать ничего. Но потом смирился.

– Да, у него же мать здесь жила. Тогда еще жива была. Дружище, это все интересно, но как поможет мне Гешу найти?

– Так он теперь здесь, в ГДО работает. Как гражданский специалист. Светлана рассказала, что отец с ним помирился и взял его к себе на работу. Он же парень грамотный? Вот, технической частью теперь здесь заведует. Аппаратуру ремонтирует-настраивает, фильмы крутит, кружки ведет. Все такое.

– Это тебе все Светка поведала?

– Ну да, она.

– Ты с ней все еще?..

– К счастью, нет.

– Что так? Хорошая женщина…

– Согласен, хорошая, но не мой тип. К тому же, у нее и так все прекрасно.

– В смысле?

– Замуж выходит, не слыхал? Ну, значит, еще узнаешь, тебя-то точно пригласят.

– А кто же счастливый жених?

– Хакопныш, Андрюха, ты с ним должен…

– Конечно, знаком. Конечно. Работаем рядом.

Серж задумался, надолго, мысли его были холодны, точно подключился чужой взгляд со стороны. Люди никак не могут жить просто, думал он, не получается у них никак просто. Только усложнять все, только нагромождать обстоятельства на обстоятельства, и из случайностей выводить производные. Даже в относительно небольшом сообществе, коим является гарнизон, все перепутано до чрезвычайности. Невозможно ни за кого поручиться, немыслимо в чем-то разобраться, тем более в том, кто с кем был прежде, и с кем сойдется в дальнейшем. Это не вопросы крови, и не проделки любви, хотя и они присутствуют, вносят свою лепту. Нереально понять, что всем движет. Наверное, безудержный бег времени увлекает нас за собой, кружит головы, сводит с ума. Что же еще?

– Только сегодня Гешу в ГДО искать бесполезно, – резюмировал Антон. – Понедельник, кроме кафе, все закрыто. Да и поздно уже.

Перед тем, как покинуть Дом офицеров, Серж заглянул в один из коридоров, освещенный тусклым матовым шаром, качавшимся на волнах желтого света где-то в дальнем его конце. Темно, пусто, гнетущая тишина, которую не рассеивали, а подчеркивали буйные крики продолжавшей свое веселье кампании в кафе… Какой-то проход в потусторонний мир, честное слово. Ему даже показалось вдруг, на миг, что он оказался в том Призрачном Доме, который виделся ему по ночам. Но рядом светилась довольством наевшаяся рыбы круглая Антонова физиономия, а значит никакой это не призрачный, а самый настоящий Дом офицеров. А Гешу, если он все еще здесь, подумал Серж, я его найду. Что сказать бывшему другу, о чем спросить – все это казалось не важным, второстепенным. Главное – в глаза посмотреть. И тогда он все поймет, почувствует, узнает. Завтра.

Глава 5
Тома, оставайся дома

Тома сидела на лавочке у подъезда и ждала его. Прямая спина, ножки в белых туфельках под себя, колени плотно сдвинуты, на них пакет, в котором, судя по всему, аккуратная коробка с пирожными, заварными или песочными корзинками с кремом, которые печь она такая мастерица. И которые он так любил, чего уж, хотя больше двух-трех за раз съесть не мог. Тома не уставала их печь, такое впечатление, что это происходило у нее само собой. Бабушки, его соседки, не жаловали других его подружек, а вот Тому любили. Старушки давно уже разошлись по домам, пить свой вечерний чай, наверняка звали ее к себе, та же Марья Ивановна, но она отказалась. Она всегда дожидалась его здесь, у подъезда. Но обычно она приезжала в выходные, или накануне, а сегодня лишь понедельник, самое начало недели. Что-то случилось? Взгляд, как всегда, обращен вовнутрь, в себя. Витает… Вот, сейчас заметит его, и лицо осветится изнутри, точно солнышко включится.

Он нарочно не давал ей ключ от квартиры. Хотя признавал, что это было бы и справедливо, и правильно. Но, с другой стороны, означало бы, что он берет на себя некоторые, вполне определенные обязательства, чего ему пока делать совершенно не хотелось. И отказываться от своих привычек он тоже не собирался. А вдруг возникнет неожиданная идея, куда ему с ней тогда? Ведь в доме, ключи от которого есть у одной женщины, он не мог чувствовать себя раскованно и естественно с другой. Тома же могла заявиться к нему в любое время дня и ночи, проверено. Это так просто для нее, взять такси и приехать. При этом позвонить по телефону и предупредить о своем приезде она, как правило, забывала. То есть, понимала, что так надо бы, но, пребывая в своем мире, где это не обязательно, забывала.

Поэтому ключа ей Серж не давал. Тома не жаловалась, не обижалась, относилась к такому его решению, как к данности.

Для меня ждать тебя уже счастье, говорила она ему. Сама возможность ждать – чудо, потому что многим и ждать-то некого. Потому что за ожиданием приходит встреча, я вижу тебя, и душа моя наполняется жизнью. Ты и есть моя жизнь, и я благодарна тебе за все.

Странные у них были отношения, с какой стороны ни посмотреть – странные. И он в них выглядел не очень. А некоторые так прямо и говорили ему: подлец ты, Таганцев. Пользуешься, говорили, дармовщинкой, а отвечать ни за что не хочешь.

Неправда ваша, говорил, а чаще, думал в ответ Серж. Все не так.

А как же на самом деле?

Сложно все, сложно.

Тома восхитительная женщина, мечта, и все такое. Любить такую и удовольствие, и счастье. И он любил бы ее… Да он и любил, возможно, и, чего греха таить, пользовался, но ведь в той же мере, что и она. Он давал ей то, чего она сама хотела, но лишь при условии, что их желания совпадают. Серж считал, что это справедливо. А разве нет?

Черт, кто бы объяснил ему самому, что там в его душе происходит… Только реально, без штампов и морализаторства. Не как Марь Иванна.

Марь Иванна глаз прищурит, выставится так на него и говорит с дребезжащим посвистом: «Что же ты творишь, негодник? Ты посмотри, какую девку гнобишь!»

Ага, гнобит он. А что прикажете с ней делать?

Тамара певица, а зачем ему певица? Даже не так: он ей зачем? Что может он ей предложить, кроме стандартного набора гарнизонных благ? Ладно, здесь город рядом, а переведут его служить в глухое, отдаленное место, где медведи и удобства на улице, что тогда? Где петь она будет? В клубе, перед бойцами? Долго ли выдержит этот хрупкий цветок на морозе? Вряд ли.

Он просто не пускал эту любовь в свое сердце. Во избежание будущих и обоюдных, заметьте, разочарований.

К тому же, сценарий, который он набросал для своей жизни, несколько отличался от подкидываемых порой ей вариантов и возможностей. Поэтому он старался следовать своему плану, согласно которому спутницу ему следует искать в другом, не в певческом сословии. На Тамару не опереться, думал он, наверх с ней не взлететь.

А он непременно хотел наверх.

Заметив, наконец, приближавшегося Сержа, Тома улыбнулась – ему показалось, будто зажегся волшебный фонарик. Приблизившись, он подал ей руку, а когда она встала, подставил щеку для поцелуя.

– Что-то случилось? – спросил немного тревожно.

– А у тебя? – заторопилась она, стараясь заглянуть ему в глаза. – У тебя все хорошо? Мне отчего-то стало тревожно, показалось, что ты попал в беду.

– Глупости, Томочка, все хорошо, – он обнял ее за плечи. – Замерзла?

– Нет, тепло же… Разве что, самую малость…

Она прильнула к нему, и он почувствовал, как она дрожит. Душа всколыхнулась щемящей нежностью.

– Замерзла…

– Это так, нервное.

– Пошли, пошли. Будем тебя согревать и успокаивать.

Они поднялись в квартиру.

Серж усадил гостью на диван, принес ее персональные тапочки, кожаные, с меховой оторочкой, и, опустившись перед ней на колени, сам переобул ей ноги. Ее туфельки хранили тепло. Миниатюрные, изящные, будто детские. Нет, не детские – феечкины. Изумляясь хрупкости туфелек, он сжал их в ладонях, парой, и так же вместе осторожно перенес на комод. Они казались ему хрустальными, драгоценными, здесь им самое место. Потом он укрыл Тому пледом.

– Садись рядом, Сереженька…

– Погоди, мне нужно переодеться.

– Я люблю, когда ты в форме.

– Завтра на службу, спецодежда должна быть в порядке.

– Утром я ее тебе заново выглажу.

– Ловлю на слове.

– Не нужно меня ловить, мне самой нравится за тобой ухаживать. Ты же знаешь.

– Знаю. Но хорошим не стоит злоупотреблять.

– Почему же? Мне кажется, от хорошего не следует отказываться.

– Отказываться не нужно, я к этому и не призываю. Но есть тонкая грань, за которой праздник превращается в рутину. Понимаешь? Баланс количества-качества надо соблюсти.

– Ну, запутал… Теорию целую подвел под все, умных слов наговорил… И все же, праздник?

– Конечно. Наблюдать за тобой, моя жар-птичка, всегда праздник. А уж когда ты начинаешь ухаживать, это просто сказка.

– Ах, какой же ты любезник, мой капитан. И льстец, льстец…

– Никакой лести, дорогая. Только самая простая, самая неприкрытая правда. И ничего кроме.

Разговорами Серж не отвлекся от своего намерения сменить наряд. Поскольку квартирка являлась однокомнатной, особых мест для уединения в ней не предполагалось. Да Серж и не слишком переживал по этому поводу. Открыв дверцу шкафа, он укрылся за ней, частично, но все же… и там быстро переоблачился. На противоположной стене висело небольшое зеркало, и они с Томой обменивались через него взглядами. Он повесил форму на плечики и облачился в мягкие домашние брюки. Потянулся за рубашкой.

– Не эту, дорогой, не клетчатую, – подсказала ему Тома. – Надень светлую, пожалуйста. Я хочу, чтобы сегодня ты был в белом.

– Почему так? – осведомился Серж, охотно, впрочем, выполняя ее просьбу.

– Не знаю… Настроение такое.

Как же он любил этот ее бархатный голос. Закрыв шкаф, он подсел к ней на диван, обнял за плечи, сразу ощутив ее хрупкость и беззащитность. Она прижалась к нему, поеживаясь и вздрагивая, пока не погрузилась в тепло, покой и безмятежность.

– Будем пить чай? – спросил он ее.

– Будем пить вино. И зажжем свечи.

– Осталось пару штук всего.

– А вот все, что есть, и зажигай.

– Что все-таки происходит? Странное у тебя настроение. Ты меня пугаешь.

– Не странное, мой капитан, настроение эсхатологическое.

– Переведи.

– Чувствую я, дорогой мой, что не скоро еще нам выпадет такой вечерок провести вместе, если вообще когда-нибудь случится. Так давай же насладимся им сполна. Им и друг другом.

– Не накликай беду.

– Нет, Сереженька, беда, это не по моей части. Напротив, я знаю, что как раз от беды я тебя спасу. Когда придет время.

– Правда?

– Верь мне. Другое дело, что происходят какие-то вещи большого, может быть, глобального масштаба, которым невозможно противостоять. А ты разве сам этого не чувствуешь?

Серж наклонил голову, соглашаясь.

– Чувствую.

– Что это, по-твоему? Что творится?

– Война, ты же знаешь.

– Но ведь это где-то далеко и совсем не значительно? Ведь так?

Серж покачал головой.

– Не так. Война есть война, на ней гибнут люди. А любая смерть – это необратимость. Да и вообще. Лукьяныч сегодня сказал, что все меняется, уже изменилось, и как прежде никогда больше не будет. Я с ним согласен.

– Лукьяныч, это…

– Мой начальник, и просто умный человек.

– Ты его уважаешь?

– О, да… Неоспоримых авторитетов мало, он один из них.

– Хорошо, что такой человек с тобой рядом. Но ведь ты на войну эту проклятую не попадаешь?

– Пока нет. На очереди академия, а там – кто его знает? Зарекаться не буду, тем более, ты и сама видишь, чувствуешь, все меняется. Но я понимаю, к чему ты клонишь. Тома, не начинай, ладно?

– Я не начинаю. Я просто хочу оставаться рядом с тобой как можно дольше. Если уж нельзя нам быть вместе вечно. Я не понимаю этого нельзя, я чувствую, что можно, что должно, что так, вместе, правильно. И чувствую, что я к этому готова. Я не в силах смириться с неизбежностью расставания, понимаешь? Моя душа разрывается на части задолго до того, как оно случилось, и ищет способы его избежать. Моей любви, Сереженька, хватит на нас двоих. Верь мне.

– Я тебе верю. Но в мире нет ничего вечного.

– Любовь может быть вечной.

– Любовь хорошая штука, но жизнь, к сожалению, пишется не по ее законам. Любовь…

Он поднялся, наполнил вином бокалы. Хрусталь прозвенел, и его звук смешался с повисшей в воздухе вибрацией последнего слова, вошел с ним в резонанс. Любовь-вь-вь-вь… Потом он зажег свечи. Резко запахло серой. Серж, гася спичку, разогнал дымок рукой, запах быстро сошел на нет.

– Выключи верхний свет, дорогой, – попросила Тамара.

В полумраке янтарное вино казалось совершенно черным. Зато рубашка Сержа сияла, точно подсвеченная ультрафиолетовой лампой. Он подсел к Томе на диван, обнял, они прижались друг к другу. Им показалось на миг, что диван – это маленький и крайне ненадежный необитаемый остров, на котором они одни-одинешеньки несутся сквозь мироздание. Все вокруг рушится и погибает, но их, несмотря ни на что, хранит высшая сила, оберегает, поддерживает и уносит дальше, дальше… Сила заключена в них самих. Сдвинули бокалы, хрусталь остался верен себе: дзинь-нь-нь! Звон как удостоверение реальности мира.

Сладкое вино показалось горько-соленым, как кровь. Настоящее вино и должно иметь вкус жизни.

– Послушай, я хочу тебе кое-что рассказать…

– Что такое, милый?

– Так, сказочка одна.

Тома заметила, что Серж колеблется, рассказывать ли, и положила ладонь ему на плечо. Он накрыл ее руку своей, легонько погладил, улыбнулся ей. Затем в задумчивости пригубил вино, растер кончиком языка его аромат по губам. Взгляд устремлен куда-то в сумеречный угол за шкафом, в глазах мечутся огоньки-отражения горящих свечей.

– Не помню, когда все началось. Кажется, что очень давно, хотя на самом деле недавно, после моего возвращения из академии. Это невымышленная история, и нереальное приключение. Некое предчувствие, или поветрие, как сейчас принято говорить. Легче всего было бы назвать его сном, и забыть, как обычно забывают сны. Но некоторые ведь не забывают, некоторые сны помнят всю жизнь. Вот, и мой из таких, он не забывается, хоть ты что делай, а настырно выплывает на поверхность и раздражает память. И, знаешь, в последнее время я стал замечать, что он постепенно начинает проявляться в реальной жизни. Какие-то элементы картинок совпадают, предположения подтверждаются, намеки угадываются то здесь, то там. Надеюсь, что мне это только кажется, но…

Вот уже много ночей подряд, а с некоторых пор, и дней, представляется мне дорога, ведущая куда-то вверх, на подъем, в гору. Видится она всякий раз по-разному, но я точно знаю, что это все одна и та же дорога. Иногда она выглядит, как самая обычная, избитая, изуродованная промоинами и провалами бетонка. Но чаще – как узкая, извилистая и каменистая тропа, а то и вовсе лестница, вырубленная в камне горы. Что за гора, кстати, я тоже не знаю. Но какой бы не представлялась дорога, пройти по ней до конца мне еще не удавалось ни разу. Вот, кажется, совсем немного осталось, лишь один поворот, последний пролет лестницы, но за поворотом всегда обнаруживается другой поворот, следующий, за пролетом – еще один пролет, за ступенькой следует ступенька, они все выстраиваются в марши, и сколько их там еще наверху остается понять невозможно. Я выбиваюсь из сил, отчаиваюсь, порой, возможно, даже теряю сознание и падаю на ускользающую из-под ног бесконечность. А потом просыпаюсь в холодном поту и, зависнув где-то между всего, пью отравленный коктейль своих мыслей, глоток за глотком, пока не приду в себя. Иногда, кажется, что вернуться к нормальной жизни не хватит сил, что останется только эта странная дорога, и что она будет все продолжаться, воспроизводясь снова и снова, и бесконечно продлится вместе с ней мое испытание. Не имеет, никогда не имело, совершенно никакого значения, до какого уровня удалось подняться перед тем, новый подъем всегда приходится начинать с нулевой отметки. А она тоже может оказаться где угодно. Просто вдруг осознаешь: вот, старт здесь, старт дан – и начинаешь идти, не в силах отменить подъема. Это раздражает, это выбивает из колеи уже в самом начале пути. Потому что, кажется, что помнишь еще то место, до которого добрался вчера, накануне, и представляется логичным именно с него продолжить подъем дальше, но на самом деле больше никогда туда, в то именно место, не попадаешь. Вновь начинаешь с линии старта, и всякий раз идешь другой тропой. Такое правило этой дороги, как я понял, ее закон. Указателей на ней нет. Возможно, смысл процесса в том и заключается, чтобы на ощупь, методом проб и ошибок определить правильный для себя путь. Сначала это, а потом уже сам подъем, ведь не зная дороги, никуда не придешь. Но эти бесплодные усилия… Кажешься себе тенью, Сизифом, пытающимся закатить на вершину холма валун собственной боли. Но что это за боль? Откуда вообще взялся такой надрыв? С чего бы? При моем-то, так скажем, достаточно терпимом отношении к жизни? Вот этого я совершенно не понимаю. Странно все, странно. Не понимаю, к чему все это? Зачем? Намек на что? Может, ты угадаешь? Подскажешь… Ну, что, напугал я тебя.

– Н-нет, – несколько неуверенно возразила Тома. – Странно. И интересно. Символично, должно быть. Но что за символизм? Что там может быть, наверху? На том холме, на который ты взбираешься различными путями? Тебе не удалось еще разглядеть, что скрывается на вершине?

– Дом. Там находится Дом.

– Что за дом, Сереженька? Объясни, пожалуйста.

– Я не знаю, как его тебе описать. Я впервые увидел его лишь недавно, издали, и не успел еще, как следует, разглядеть. Меня пока не подпускают близко, и, кажется, что, как и дорога к нему, он все время меняется, каждый раз выглядит иначе. Он представляется то лесной избушкой, то горным шале, то церковью, а то вдруг становится похож на наш Дом офицеров. А в последнее время я узнаю в нем Академию. Подойти к Дому вплотную, взойти на крыльцо, а тем более, открыть дверь и заглянуть внутрь мне не удалось еще ни разу.

– Как интересно…

– Да… уж.

– Но ведь, это не может быть случайностью? Ты не согласен? Такое стремление к чему-то, все равно к чему, оно всегда не просто так. Значит, что-то там, в том Доме, ждет тебя. Призывает. Что-то ты должен найти. Или узнать? Или это все же символ? Тебе не кажется?

– Именно, дорогая, – он поцеловал ее волосы на виске. – Именно. Я чувствую, что вот-вот открою для себя нечто важное, может быть, наиважнейшее в жизни. И это что-то находится там, в призрачном моем Доме. Поэтому, должно быть, он и представляется мне то храмом, то университетом, а то и вовсе входом в иной мир, и манит, манит… Но потому, что дом этот призрачный, я, мне кажется, раньше сойду с ума, чем доберусь до него. Но и, если окажусь внутри, если смогу, или если позволят, не знаю – тоже ведь нет никаких гарантий, что узнаю или пойму.

– Вот и я боюсь за тебя, Сереженька. Потому что, не может ли оказаться так, что кто-то, некая сила пытается заманить тебя в ловушку?

– Какая сила, дорогая?

– Я не знаю…

– Глупости, милая. Кому я нужен? Какая во мне особая ценность заключена, чтобы вот так… Нет, не думаю. Скорей всего, внутренняя трансформация, сознание мое и личность, совершают свой круг самоопределения и самопознания. Развитие ведь происходит по спирали, отсюда и лестницы с пролетами, и серпантин дорог. Как и у всех, я думаю. Не знаю.

– Ты считаешь, такое бывает со всеми?

– Я полагаю, так должно быть. Но у каждого отдельный, индивидуальный круг, у каждого свой путь. По определению. Может, мой Дом, это свидетельство, или символ, как раз моего перехода на новый уровень. Я надеюсь, что развиваюсь все-таки поступательно.

– Я тоже хочу войти в этот Дом с тобой, мой капитан. Мне кажется, что у нас один путь.

– Ну, я же не про это, Томкэт. Как ты, однако, умеешь вывернуть всегда на любимую свою тропу.

– Про это, Сереженька, все в жизни про это.

– Ох.

Утром Тома, как и обещала, выгладила его форменную одежду.

– Вот, – сказала, – пусть знают, пусть видят, что о тебе заботятся. Что ты в хороших руках.

– Зачем об этом кому-то знать?

– Пусть знают и завидуют.

– Нет-нет, зависть плохое чувство. Причем, в обе стороны. Хотелось бы обойтись как-то без него.

В его рубахе до колен, хоть и с утюгом в руках, она, тем не менее, выглядела легким и светлым солнечным созданием, лучшим из тех, что пробирались в комнату вместе с потоками льющегося через окно света.

– Спасибо, солнышко мое.

Он притянул ее к себе, поцеловал в зазывный локон на виске. Волосы ее пахли солнцем и нагретой им хвоей. Податливое, откликающееся на ласку трепетом тело.

– Я сейчас, – вздохнула она. – Уйдем вместе.

– Ты спешишь? Оставайся, сколько нужно, – он протянул ей ключ. – Вот, возьми. Пусть будет у тебя.

– Ух ты! Надо же, какой прогресс. Действительно, что-то меняется. А не пожалеешь? Вдруг, заявлюсь не вовремя?

– Разберемся. В любом случае, у тебя полный приоритет. Ты же знаешь.

– Правда?

– В настоящий момент, да.

– Момент…

– Не спугни его.

– Что ты, Сереженька, я люблю моменты. Я собираю из них драгоценное ожерелье.

Глава 6
Штабс-подполковник Кротов

– Иди сюда, – отозвал Лукьяныч Сержа в сторону, к окну, едва только он зашел на КП.

– Ты давно Хлебчикова видел?

– Сто лет уже с ним не встречался. Да, собственно, после той истории с мэром.

– Ага, с тех самых пор…

– А что Геша?

– Что-что… Самый лучший кандидат в подозреваемые твой Геша.

– Да нет, не думаю…

– Слушай, что я тебе говорю. Рабочая версия такая: он. По всем параметрам подходит, у него и мотив имеется, и возможность тоже есть. Была, по крайней мере.

– Какой еще мотив?

– Месть!

– Геша добрейший человек…

– Добрейший, да. Был! Но с тобой, вон, разорвал отношения, не задумываясь, хотя сам во всем виноват. Конечно, нельзя было так поступать с офицером, я считаю, мы не девицы тут собрались, должны уметь и подраться иногда, но… Система наша бывает безжалостна.

– А какие у него возможности? Он здесь уже год как не появлялся… Больше.

– Так, а что у нас изменилось здесь за это время? Ничего, если разобраться, все по-прежнему. Все эти тонкости, детали, распорядок. Застежка эта на окне, или как там ее… Защелка.

Лукьяныч ткнул, не глядя, пальцем вверх, над головой.

– К тому же, кое-кто до сих пор помнит, что он, Геша твой…

– Не мой он!

– …что Геша твой увлекался в свое время альпинизмом. Фотография даже нашлась, где он с мотком веревки на шее. По габаритам к тому же подходит идеально. Кто еще, кроме него, в эту форточку залезет? Тем более, вылезет обратно. И уйдет с награбленным. Он же все входы-выходы в штабе знает. Про подземелье это, поземный ход, я, например, до вчерашнего дня и не слышал.

– Ну, он тоже мог не знать.

– Он же местный. Мальчишкой все облазил, наверняка. Но это Бог с ним, разберутся, специально обученные, как говорится, люди. Речь сейчас не о нем, а о тебе.

– А что обо мне? Я тут при чем?

– Вот при чем. Зря ты вчера вылез с этой доской, с секретным словом.

Серж и сам понимал, что зря, поэтому, соглашаясь, в ответ только молча кивнул головой.

– Кое-кто за это ухватился, – продолжал Лукьяныч. – Недоброжелатели у тебя, как мы помним есть.

– Штабс-подполковник Кротов! – догадался Серж.

– Ты нигде больше этого не говори, понял? Штабс-подполковник! Держи при себе все эти шуточки. Время сейчас серьезное наступило, тем более, такое происшествие у нас непосредственно. Дашь повод, подставишься – и погоришь по полной. Он с тобой поквитается.

– Спасибо, Владимир Лукьянович. Я все понимаю, и помню.

– Вот, не забывай. Тем более что уже и приказ есть, по корпусу, о создании комиссии по расследованию обстоятельств, кто в чем виновен, и прочее. Возглавляет комиссию начштаба, полковник Дахно. Но это номинально, а фактически копаться во всем будет Кротов. Он ЗНШ по режиму, это его хлеб. И тебя он сегодня обязательно вызовет, в мозгах твоих поковыряется. Поэтому, не сболтни ничего лишнего. Забудь про штабс-подполковника, нет такого звания – только подполковник Кротов, Вадим Эдуардович. Это тебе понятно?

Серж снова кивнул.

– И про этого, Хлебчикова твоего…

– Да не мой он!

– Вот так и говори: не видел, не встречал, ничего не знаю. А про секретное слово – скажи, заметил случайно, как писал, ну, он же, Хлебчиков. Спросил, что такое, мол, тот сказал.

– Так и было.

– Вот, так и говори. И без глупостей, Сережа, все очень серьезно. Идут активные поиски козла отпущения. Виноват, не виноват – не так и важно. Разберутся тщательным образом и накажут первого попавшегося. Накажут, разрядятся, и всем вроде полегчает. Поэтому, прижмись, понял? В прошлый раз ты соскочил, не знаю уж как, так не попади под раздачу в этот, потому что получишь и за прошлое тоже. И с бабами своими завязывай. Тебе до академии месяц дотянуть осталось, вот и потерпи этот месяц.

– Да какие бабы, товарищ полковник?

– Твои бабы. Думаешь, никто о твоих похождениях не знает? Не помнит? Не завидует тебе? Ох, смотри, погоришь на них.

– Все давно быльем поросло, Владимир Лукьянович. После того залета с Гешей, завязал.

– Вот, помни об этом. Потом не говори, что тебя не предупреждали.

– Спасибо, товарищ полковник.

Не успел Серж усесться за рабочий стол, как над ним склонился Петр Марлинский.

– Есть предложение перекурить это дело, – сказал он заговорщическим голосом, смешно скашивая рот в его сторону и шлепая масляными губами.

– Да я только…

– Давай, давай. Есть базар.

– Эй, куда вы? – всполошился Дукшта-Дукшица. – Времени в обрез, сейчас начинаем работать.

– Успеем, мы по-быстрому.

– Давайте, три минуты, и вы на местах. Чтобы не ждать вас.

– Львович, так мы одну на двоих высадим, еще и раньше вернемся, – заверил его Марлинский.

– Вот, это правильно.

– Так тю же!

– Кстати, Сергей, у меня к тебе тоже разговор есть. Потом поговорим.

У Сержа тоскливо заныло под лопаткой. Что за чертовщина творится, подумал он. Вдруг всем понадобился. Нет, мне это не нравится. Только не сейчас.

В курилке Пит достал из кармана голубую пачку Экспресса, помял ее в руке, раскрывая. Резким ловким движением высунул из нее до половины несколько сигарет, одну взял губами.

– Тебе не предлагаю, ты все равно не куришь.

– Отчего же? Угощусь, раз все равно здесь. Давай, давай, сам позвал.

– Ты слышал, что Львович сказал? Одну на двоих. Ладно, ладно, я пошутил. Бери.

– Что ты хотел-то? – спросил, расправляя усы, Серж после того, как они прикурили от одной спички и сделали в молчании по паре затяжек.

– Тут такое дело, – Петр Петрович оглянулся по сторонам, словно опасаясь, как бы не подслушали. – Ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

– Нормально относишься.

– Нормально отношусь, верно. Поэтому хочу тебе кое-что передать. А точней – предупредить. Я вчера с командующим пообщался. Не то, что ты подумал, а просто я с ним с детства знаком. Они с отцом корефаны, еще с училища, их койки в дортуаре рядом стояли, прикинь. И я его всегда дядей Ваней звал. Ну, ты, должно быть, в курсе. Так вот, дело не в этом.

– А в чем дело? Пит, что-то ты витиевато изъясняешься. Давай прямо, а? Не томи.

– Так я ж это, слова подбираю. Чтобы сказать, что надо и при этом не сболтнуть лишнего. Как учили: больше слов, меньше информации. Ну, ты в курсе. Короче, сам понимаешь, что сейчас вся наша ситуация рассматривается заинтересованными лицами со всех сторон, и проговаривается, и обсасывается. То, что лазутчика форточного разыскивают – и разыщут – это и так ясно, этим особый отдел занимается. Но нас это касается постольку-поскольку, ведь ни ты, ни я в это окно чертово не лазили. Правда, же? Вот. И все равно, как ни крути, мы виноваты. Поэтому кого-то должны принести в жертву вообще, за сам факт происшествия, за то, что оно случилось, здесь, у нас. Типа откупиться. Потому что прокол масштабный, и последствия огромные. Дахно сказал вчера, что могут папахи полететь, и это правда. Вплоть до командующего, всех могут снять, и хорошо, если только это. А то ведь могут и на галеры сослать. Пожизненно. Но папахи слетать не хотят, папахи могут за себя постоять, не то, что мы с тобой, простые смертные. Ну, чтобы не утомлять долгими объяснениями: жертву уже наметили. Предварительно выбрали.

– И кто же это?

– Успокойся пока, не ты. И не я.

– Зачем ты мне тогда это все рассказываешь?

– Это ведь еще не конец истории, слушай дальше. Жертву, искупительную, наметили, и это тот человек, который отвечает в штабе за режим.

– Кротов?

– Тс-с! Правильно мыслишь, но я тебе ничего не говорил. Звучала, однако, и твоя фамилия, в связи с Гешей Хлебчиковым, он же главный подозреваемый, ты в курсе? А вы с ним друзьями были, как мы с Хакопническим, некоторые говорят, что и до сих пор, только маскируетесь. Имитируете ссору. Но на роль жертвы ты все равно не очень годишься, прости – мелковат, а вот тот, другой, он в самый раз. В результате, и папахи в целости, и Верховный удовлетворен. Опять же, предположительно. Кто знает, может и больше крови потребуется. Но вот теперь подхожу к самому интересному. Кротов ведь тоже все это понимает, тем более что расклад не из сложных. Проблема заключается в том, что он с раскладом не согласен, и сделает все, чтобы вместо себя подставить другого. Тебя, например. Он вцепится тебе в горло, как крокодил в гуся. И не потому, что у тебя с ним раньше терки были, а потому, что сам жить хочет. Но уж если пойдет на дно, то и гуся за собой утянет. Тем более что никакой крыши, по сути, у тебя нет. А вот теперь самое важное. Дядя Ваня сказал, ну, намекнул, что ты ему симпатичен, как молодой офицер и специалист, и что не хотелось бы тебе жизнь и карьеру портить. Тем более – академия. Но и ты должен вести себя умно и не делать глупостей.

– В каком смысле – умно?

– Не высовываться, Серж, не высовываться. И не тарахтеть что попало. Как с той доской. Понятно? Мало ли кто что у нас тут знает, или слышал, или замечал. Не обязательно все это озвучивать и демонстрировать. При всех. При посторонних. И других подставлять.

– Да, блин, черт дернул…

– Вот, хорошо, что признаешь ошибки. Попроси прощения и спи спокойно. Ладно, считаем, что ты все понял. Ну, пора уже к станку возвращаться, пошли. Кстати, все, что я тебе рассказывал, это пересказ очень приватной беседы, поэтому…

– Понятно, Пит, можешь не говорить. Трепа не будет.

Через полчаса на КП позвонили по внутреннему телефону.

– Черт знает что! – возмутился Лукьяныч в трубку. – У нас тут работа! А с кем, по-вашему… Да, каждый специалист на счету. И на вес золота!

– Таганцев! – положив трубку, передал он Сержу послание. – Давай, дуй к ЗНШ, к подполковнику Кротову.

– Следствие ведут знатоки?

– Именно. Запасись терпением. И не забывай то, о чем мы с тобой говорили.

– Держись там, – напутствовал его Хакопныш. – Расслабься и не дыши. Вазелин еще захвати. Скорей всего не понадобится, но, на всякий случай, пусть будет. Мало ли что?

– Заходи – не бойся, выходи – не плачь! – поддержал его и Марлинский, афоризмом. – Мы тут за тебя кулаки держим.

И показал, как именно держат.

Серж от двери подмигнул – ему, а получилось, что всем, и с тем вышел в коридор.

В коридорах штаба, на его бесчисленных лестницах и переходах пахло, как в общественной бане – влажным цементом и дезинфекцией. И в этом была бесспорная заслуга полковника Дахно, содержавшего свое хозяйство в идеальном порядке. Для чего, между прочим, ему приходилось вести неустанную борьбу с дневальными, солдатами-срочниками. Добиваться чего-то от того, кто не желает ничего делать – та еще работенка. Но в искусстве перетягивания каната не было равных Михаилу Кирилловичу, нервы у него были крепкие и толстые, что тот канат. Упорства ему тоже было не занимать, оно у него только возрастало по мере усиления противодействия, поэтому противника он неизбежно додавливал до полного туше.

Спускаясь по лестнице, где-то между третьим и вторым этажами, Серж неожиданно встретил начальника политотдела полковника Стримкова, отца Оленьки. Начальника ПО в последнее время мало кто видел, поговаривали даже, что он, решился он на перевод, куда подальше, в центральный офис, поскольку жизнь здесь со всеми Олиными художествами сделалась невыносима. Ну, слухов всегда полно всяких, а тут вот он, идет по лестнице, живой, собственной персоной. Большой, рыхлый, и какой-то выцветший, будто старая фотография. Серж посторонился и вытянулся по стойке смирно, давая проход начальнику, но тот неожиданно остановился возле него. Взглянул. Глаза точно зеркала талой воды.

– Как дела, капитан?

– Плохо, товарищ полковник, – неожиданно безапелляционно сформулировал описание обстановки Серж.

– Ну, хорошо, хорошо… – то ли согласился, то ли попытался успокоить младшего по званию полковник. Сжав губы, он покивал головой и, не сказав больше ни слова, продолжил свое шествие вверх по лестнице. А Серж продолжил свое, вниз, потому что нужный ему кабинет располагался на втором этаже.

Особого оптимизма у Сержа предстоящая встреча со штабс-подполковником Кротовым не вызывала. Но и волнения какого-то, тем более страха, он не испытывал, ибо никакой вины за собой не чувствовал. В чем сила, вот спрашивают? Он знал, в чем. В чистой совести. На своей он, положим, различал пару пятнышек, микроскопических, возможно, чуть больших, но возникли они совсем от других обстоятельств и в этом деле роли не играли. Более того, другим про них знать не полагалось вовсе, поскольку у каждого своих таких полно, вот пусть ими и занимаются. Правда, Кротову не укажешь, этот будет копать…

С заместителем начальника штаба по режиму отношения у Сержа не задались с самого начала, с первых дней его пребывания в Сосновом бору. Причем их противостояние сразу набрало какие-то уж слишком высокие обороты, что могло говорить о наличие неких иррациональных причин для нелюбви. Но никаких личных причин, по крайней мере, у Сержа, не имелось, их просто не могло быть. Вообще, в его жизни шел короткий и странный период, когда, буквально вчерашний еще курсант, он превращался в офицера. Точно зеленая гусеница в зеленую же, но бабочку. В это время круто, на сто восемьдесят градусов менялось его курсантское мировоззрение, возникали чувство ответственности и понимание того, что свои обязанности придется выполнять самому. Если в училище офицеры и курсанты, так или иначе, находились по разные стороны жизни – раз уж одни пасли других – то теперь все изменилось, и он сам стал пастухом. К счастью, коллектив в основном был офицерский, и с солдатами-срочниками сталкиваться приходилось редко.

Первое соприкосновение с ЗНШ по режиму случилось осенью, когда начальник штаба полковник Дахно решил реализовать на практике одну из своих безумных идей. Генерировал он их, надо сказать, часто и во множестве, большая удача еще, что не все из них доживали до воплощения. Вообще, в армии, прямо скажем, инициативных не любят, поскольку любая инициатива, не подкрепленная целеуказанием сверху, чревата непредвиденными последствиями, которые никому не нужны. Но Дахно как раз по должности было положено инициативу проявлять, вот он и старался, генерировал, заодно доказывая правильность своего назначения на должность НШ и общую свою полезность. Идея состояла в том, чтобы провести учебные стрельбы из пистолетов с членами семей офицеров штаба. Смысл, каким его видел тогда еще подполковник Дахно, планируемого мероприятия был таков: если завтра война, каждая баба, в смысле, женщина, должна уметь в случае необходимости постоять за себя и за Отчизну. Что, естественно, прежде всего, связано с умением пострелять из пистолета.

Составили списки, в которые включили всех женщин трудоспособного и огневого возраста и совершеннолетних их детей – при полном их благорасположении, разумеется, ни о каком принуждении речи не шло. Но желания поразвлечься у женщин, в гарнизоне-то, всегда хоть отбавляй, так что списки оказались достаточно длинными. Подготовились к мероприятию тщательнейшим образом, и в один погожий сентябрьский денечек подогнали автобусы да и вывезли всех на стрельбище. С музыкой. Руководить стрельбами назначили подполковника Кротова, а в помощники ему определили трех молодых лейтенантов, одним из счастливчиков, как не трудно догадаться, оказался Серж.

Стреляли по три человека, возле каждого стрелка находился лейтенант и следил, чтобы все происходило правильно. Стрелку выдавался пистолет с тремя патронами, и по команде им открывалась стрельба в сторону мишеней. Командовал и осуществлял общее руководство процессом, естественно, подполковник Кротов. Все просто.

Первые пять троек таким образом и отстрелялись: бодро, весело, споро. А потом на огневой рубеж рядом с Сержем вышла девица в розовом спортивном костюме с широкими белыми плюшевыми лентами в виде лампасов по ногам и рукам. Может, потому, что с лампасами? Это впоследствии уже пытался осознать произошедшее Серж. Потому что мягкий трикотажный костюм больше показывал, чем скрывал, а полосы, ленты эти, еще и подчеркивали, оттеняли изгибы. В общем, как Серж потом признавал и сам, внимание его сфокусировалось немного не на том, на чем должно было. А девица, едва ей вручили пистолет, тут же его чуть не уронила.

– Ой, тяжело, тяжело! – запричитала она, подхватывая вывернувшийся ПМ у самой земли.

– Ну-ка, внимательней там! – строго указал Кротов. – Все готовы? Снять оружие с предохранителей! Огонь!

Серж помог опустить тугую защелку предохранителя.

– Стреляйте, – сказал он. – Туда.

Мягко придерживая женщину за плечи, чуть повернул ее, помогая прицелиться.

Девица, держа пистолет двумя руками, навела его на мишень, а потом, неожиданно и резко, так же удерживая его перед собой, повернулась к Сержу.

– А куда здесь нажимать? – спросила она и пальчиком с накладным ногтем показала: – Сюда? Ой!

Спуск у пистолета работал легко, только прикоснись. Он и сработал. Выстрел случился внезапно, неожиданно. Пуля, расталкивая воздух, точно поршень, ввинтилась в небо в сантиметре над головой Сержа. Испугаться он не успел, как вообще ничего не успел с той девицей сделать. Кротов находился рядом. С криком «Стоп! Все стоп! Прекратить стрельбу!» он подскочил к девице и отобрал у нее пистолет.

– Что вы тут, совсем мозги отключили? Куда смотрите? – набросился он на Сержа. – Да вы полуофицер еще! Кто вас только из училища выпустил? Идите к автобусу, от греха подальше, без вас обойдемся!

До конца стрельб Серж курил в сторонке. Настроение было безнадежно испорчено, будущее выглядело мрачным. Даже то, что он мог бы сейчас лежать тут же, на земле, с дыркой в голове и в полном безразличии к табакокурению, но не лежит, не радовало. Девица в розовом издали поглядывала в его сторону, но подойти не решилась. Позже Серж узнал, что она – жена Хостича, Оксанка, Юра сам за нее извинялся.

А вот с Кротовым отношения у Сержа испортились навсегда, и после того случая на стрельбище было между ними еще несколько стычек мелких и покрупней. Тут все сложилось для Сержа не слишком удачно. Возможно, он просто высунулся не вовремя, или случай вытолкнул его вперед – там, где не следовало. Но, видимо, главная причина заключалась все же в личности Кротова.

Кротов был карьеристом по складу характера, но по жизни – карьеристом-неудачником. Должность заместителя начальника штаба по режиму оказалась для него ловушкой. В свое время он думал, что легко с нее перескочит выше, но годы шли, а ничего не происходило, и чем ясней он понимал, что пик его карьеры позади, тем сильней портился его характер. Он стал законченным мизантропом – вообще, и по отношению к молодым перспективным, олицетворением которых для него являлся Серж, в особенности. Поджарый, седой, похожий на Гриценко в роли Вадима Рощина, только без усов. Плюс темные очки и запах коньяка, которым Кротов стал частенько лакировать действительность, особенно по выходным, доводя свой образ до совершенства. «Темные очки запаха не устраняют», – посмеивались в штабе. Кто-то ловкий на язык придумал Кротову прозвище – штабс-подполковник, и оно приклеилось. Но ЗНШ внимания на досужие разговоры не обращал. К тому же, дело свое он знал и обязанности выполнял безукоризненно. И тут – такой провал. В общем, было от чего Сержу держаться настороже, чего опасаться.

– Входите, Таганцев!

Кабинет Кротова был скорее пуст. Стол буквой Т, пара стульев, шкаф, сейф, причем все это сконцентрировалось в дальней половине комнаты, если разделить ее воображаемой линией, у окна, под которым, спиной к нему, восседал сам подполковник. От входа до середины, комната оставалась совершенно пустой. Никаких признаков чинопочитания в виде портретов начальников, только голые выбеленные стены. В качестве единственной индивидуальной черты служебного помещения – его необыкновенная чистота. Полы выскоблены, пыль протерта, паутина отсутствует. Даже графин на сейфе отмыт, сияет, как хрустальный, и доверху наполнен прозрачной водой. Один единственный стакан рядом с ним на подносе, перевернут вверх дном.

Кротов на своей половине, за столом, точно в бункере. К себе не приглашает, руки не подает, садиться не предлагает.

Серж остановился в двух шагах от стола.

– Рассказывайте, Таганцев.

– О чем рассказывать, товарищ подполковник?

– Все, что знаете по вчерашнему делу.

– Я знаю не больше, чем все остальные.

– Ой ли?

– В каком смысле? На что это вы намекаете?

– Давайте, капитан Таганцев, сразу с вами договоримся, что вы не будете мне здесь придуриваться. Порядок такой: я спрашиваю, вы отвечаете на поставленный вопрос. Кратко, четко, по существу. Вам ясно?

– Ясно, товарищ подполковник. Я так и отвечаю.

– Не заметно, что так. Ладно, я спрошу по-другому: что вам известно о роли во вчерашних событиях бывшего офицера КП Корпуса и вашего друга Геннадия Хлебчикова.

– Мне о его роли ничего не известно.

– То есть, вы его покрываете?

– Никого я не покрываю. Просто никаких фактов у меня нет. Я Хлебчикова давным-давно не видел, и ничего о нем не знаю.

– Но про пароль на обратной стороне доски вы знали?

– Случайно. Видел однажды, как записывали…

– Кто записывал?

– Хлебчиков…

– Значит, вы не отрицаете…

– Послушайте, товарищ подполковник! Я ведь мог промолчать, и никаких вопросов не было бы.

– Может, вам просто ума не хватило промолчать, кто знает? Но теперь этот факт зафиксирован, никуда от него не деться.

– Ум здесь ни при чем. Я и сам хочу, чтобы виновный в проникновении на КП и краже был изобличен.

– Вот как? Ну, ну. Хотелось бы верить. Ладно, закончим наш разговор. Подчеркиваю, он предварительный, и, чует мое сердце, далеко не последний. Думаю, уверен, что мы еще не раз с вами побеседуем. Вообще, должен вам признаться, что давно за вами наблюдаю. Скажу откровенно, вы мне не нравитесь, Таганцев. Считаю, что все зло в армии от таких, как вы, везунчиков и папенькиных сынков. Поэтому буду стараться, чтобы вы получили по заслугам. Не больше, но и не меньше. И едва только будет доказана ваша связь с Хлебчиковым в этом деле, правосудие тотчас и восторжествует, поверьте. Поэтому, если что-то такое есть, мой вам совет, немедленно облегчите душу чистосердечным признанием. Оно вам зачтется. Нет? Напрасно. Ну, идите пока. Думайте…

Закрыв дверь и оставив за спиной Кротова в его бункере, Серж остановился, какое-то время не решаясь двигаться ни в одну сторону. Пространство вокруг вдруг представилось ему враждебным, оно будто сдавило его со всех боков, прижалось к ушам шерстяными ладонями, наполнило их белым шумом. Ш-ш-ш-ш-ш… И, перебивая его, ритм пульса в висках. Ничего себе, думал он оторопело. Ни сном ведь, ни духом, и вот уже я, вроде, и главный подозреваемый. А с Кротова станется, он что угодно доказывать будет. И докажет-таки, особенно, если других версий не возникнет. Ничего себе… Что теперь делать? А делать надо.

Подумав лишь мгновение, он двинулся обратно, на КП. Что делать в первую очередь, ему ясно было еще вчера. Он, собственно, и пытался – искать Гешу. Но события начинали набирать ход, они ускорялись и уже подталкивали его в спину, поэтому следовало поторапливаться.

Едва он вошел на КП, все взгляды устремились на него. Он поднял вверх руку, сигнализируя, что жив, и что все в относительном порядке, но его буквально у входа перехватил Лукьянович и тут же отвел в сторону, все к тому же окну.

– Ну, что? Как там? Кротов наезжает?

– Да, строит предположения и требует чистосердечного признания. Явка с повинной также приветствуется.

– Вот, скотина! Прости, вырвалось. Но имеет же наглость обвинять офицера! Ну, а что вообще? Какие факты появились, может быть?

– Фактов никаких, как я понял.

– Я так и думал. Одни версии. Но и то пока неплохо. Хуже будет, когда под версии факты найдутся. Нам надо поспешать, и первым делом найти этого, Хлебчикова. Гешу твоего.

– Да не мой он! А вы все же на него думаете?

– Все мы сейчас что-то на кого-то думаем. Нам ничего и не остается, только думать. А Гешу надо найти, поговорить с ним, чтобы хотя бы понять, чем он дышит. Может, у него алиби железное, откуда нам знать? И все пузыри Кротова тут же лопнут сами собой. Надо все проверить, не пуская на самотек.

– Его с утра искать следует, вечером бесполезно. Я вчера попытался…

– И что?

Серж в ответ неопределенно дернул плечом.

– Понятно… Ну, ты пока не переживай, что-нибудь придумаем.

– Я уже придумал. Дайте мне пару дней отгулов. У меня есть в запасе.

– С этим вопросом вон, к Захарию Львовичу. Он все же твой непосредственный начальник, пусть сам решает. А начнет упираться, сошлешься на меня.

– Давай, за работу, за работу! – встретил Дукшта-Дукшица Сержа призывными словами, а у самого глаза щелочками, зрит прямо в корень, охотник, желает знать правду. Но Серж не поддался на его торопливую провокацию.

– Командир, у меня кризис неожиданно назрел. Душевный. Работать не могу. Дай мне пару дней отгулов, а? Попьянствовать, по-простому – сбросить напряжение, разрядиться, в себя прийти. Отпусти, а?

– Ты что, с ума сошел? Какой еще кризис? Нет, никуда тебя не отпущу. Мне и заменить-то тебя сейчас некем. Война кругом, вот наш кризис, какие отгулы! Быстро за работу!

– Дело твое, Львович, ты начальник, ты решения должен принимать. Но, с другой стороны, я ведь могу и застрелиться. Вот достану пистолет из сейфа, и ба-бах! Или перепутаю целеуказания, координаты – не нарочно! – и самолеты куда-нибудь не туда заведу. Что тогда? Или еще что. Будешь отвечать, как командир мой. А я скажу, что устал, хотел в отгул, а меня не отпустили. Ты не отпустил. Такая реальность тебя больше устраивает?

– Что за шантаж дешевый? Серж, ты что? На тебя совсем не похоже. Говори лучше прямо, что задумал.

– Да ничего не задумал, Львович. Тут особых мыслей нет. Кротов меня к этому делу пристегнуть пытается, а мне ответить нечем, фактов никаких. Надо бы Гешу попытаться найти, поспрашивать, а где его теперь искать – никто не знает!

– Ну, понятно, понятно… Ладно, черт с тобой, иди. Двое суток!

– Лучше трое…

– Двое! Сегодня вторник? Вот, в четверг чтобы был на построении утром. Прикрою, как-нибудь. Но чтоб по-тихому, без фокусов. Не светись особо нигде, понял? Потому что время нынче сложное, тревожное, погореть можно только так. Еще и нас с Лукьянычем под удар подставишь, он наверняка тоже в курсе? Вот. И будь на связи постоянно, чтоб телефон всегда под рукой находился. Чуть что – звонок тебе, а ты уже здесь. И держи в курсе, периодически сам отзванивайся. Понял? Освободишься или разузнаешь что, сразу сюда, на КП. Давай!

Глава 7
Гонорий Тукст, директор

В двух шагах от ГДО, куда сразу же из штаба отправился Серж, располагалась конечная остановка городского автобуса. Асфальтированный пятак разворота, побеленная малая архитектурная форма со скамейкой внутри и сосны по кругу. Маршрут номер пятнадцать, знаменитый. Многие из гражданских им пользовались, поскольку найти работу непосредственно в гарнизоне было проблематично. А так, сорок пять минут, и ты в областном центре, где и рабочие места, и все прочие блага цивилизации к твоим услугам. На линии работали два стареньких, натруженных автобуса, они стартовали с разных концов одновременно и встречались ровно посередине, на границе городской территории, у бетонной стелы с названием города. Так что, получалось, что транспорт в нормальную жизнь, как здесь говорили, отправлялся из гарнизона каждый час. Не слишком часто, с одной стороны, а, с другой, обстоятельство это дисциплинировало публику, поскольку время отправления было известно заранее, и к этому сроку все желающие подтягивались к остановке.

Сейчас, видя издалека стоящий автобус, Серж гадал, там ли Тома, или она уже уехала. А, может, и вовсе решила остаться и дождаться его дома? Даже после того, как собственноручно отдал ей ключ, он по-прежнему сомневался, правильно поступил, нет ли, отношение его, честно говоря, оставалось двояким. Ему было хорошо с этой женщиной, но в то же время слишком стремительного, неконтролируемого сближения с ней он опасался. Ему пока что все еще нравилось ощущать за спиной, в пределах постоянной доступности приоткрытую дверь, через которую в любой момент можно улизнуть, и хотелось сохранить это свое несколько отстраненное, гостевое положение, когда тебе рады больше оттого, что знают, что ты ненадолго и надо пользоваться моментом, пока ты рядом. Понятно, что долго, тем более – вечно, так длиться не могло, понятно, что скоро придется делать выбор. Выбор… Серж предполагал уже сейчас, каким он скорей всего будет, и это ему не нравилось. А что делать? Если поставил перед собой цель, не разменивайся, не отворачивай. И все же, хотелось бы оттянуть этот момент определения, тем более что сейчас вот совсем не до личных переживаний и чувств, надо бы разобраться с другими проблемами, грозящими, реально грозящими куда как более серьезными последствиями.

Не дождавшись Сержа у остановки, автобус, поскрипывая и медленно переваливаясь на неровной бетонке, двинулся ему навстречу. Серж отступил на обочину и махнул рукой глядящему на него выжидательно водителю, мол, не нужно, поезжай. Тот пожал плечами и смелей надавил на газ. Дизель взревел и выбросил в атмосферу облако синего дыма. Серж поморщился и попытался разогнать душное безобразие рукой. Не слишком удачная оказалась манипуляция, не помогло. Могло показаться, что он таким образом прощается с кем-то, провожает, но из проплывших мимо окон никто не помахал Сержу в ответ. В полупустом салоне Томы он не заметил. Опять накатило двойственное чувство, облегчение и разочарование одновременно. Надо что-то с этим делать, определенно надо.

Вокруг автобусной остановки, как и во всем городке, росли сосны. Высоченные стройные красавицы, корабельные, как называли их, наделяя забытым смыслом. Но вот эти, над остановкой, по какой-то непонятной причине облюбовали вороны, они свили там свои гнезда, во множестве, и, на виду у всех, активно занимались общественной жизнью и выведением потомства. Ор в светлом серебре неба, если запрокинуть голову и попытаться разглядеть наверху что-то, стоял неимоверный, всегда, но не это таило в себе главную опасность вороньего соседства. Большую часть своей жизни, когда не ели, птицы занимались своим излюбленным делам – метанием помета, то есть извергали из себя вниз переваренные остатки того, что съели накануне, и поверхность земли под деревьями была испещрена белесыми пятнами. Жители терпели это неудобство, ругались и жаловались начальству, но поделать с бандитами наверху никто ничего не мог. Высоко, не достать потому что, а стрелять из ружей рядом с жилыми домами никто разрешения не давал. Приходилось обходить опасные зоны вокруг, благо они достаточно четко отмечены на местности, а где нельзя – совершать быстрые перебежки и прятаться под навесом остановки.

Вот и Серж, пользуясь отсутствием встречных автомобилей, стал забирать вправо, намереваясь пересечь площадь по центру. Однако не все были столь предусмотрительны.

По дорожке между сосен, проходившей сзади остановки и проложенной по кратчайшему расстоянию от домов, медленно шли двое: высокий дородный полковник и рядом с ним, походкой обладателя плоскостопия, седой жилистый подполковник. Серж их сразу узнал, но ведь иначе и быть не могло – гарнизонное начальство надо знать в лицо! Полковник являлся командиром БОНа, части «молчу-молчу», в которой служил знакомец Сержа, Антон Билевич, и мимо штаба которой он только что прошел, а седой был его замом. Парочка шествовала степенно, не обращая внимания на внешние угрозы. Полковник что-то говорил спутнику редкими фразами, не глядя на него, но подкрепляя каждую веским жестом в его сторону. Седой слушал внимательно, наклоняясь вперед и заглядывая в лицо командиру, отчего казался на голову ниже него. Подполковник был одет во все новое, начищен и наутюжен, точно какой-то архитектурный новодел, ботинки скрипели, как новенькие протезы, а фуражечка, только со склада, на его большой голове сидела, как картуз. А вот командирский головной убор, сшитый на заказ в городском ателье, был роскошен. Мягкий лакированный козырек, вышитая кокарда, тулья с изящным гусарским заломом и огромные, почти в ширину плеч поля. Серж подумывал и себе соорудить такую же, но было дороговато, да и начальство не слишком одобряло. В смысле, шапка должна быть по Сеньке. Вот наживешь авторитета, Серега, тогда.

Серж козырнул издали и свернул на безопасную тропу. Неужели думают, что вороны не посмеют, удивился он. Скорей всего, это полковник так решил, а тот, второй, просто вынужден идти рядом. Будь его воля, третьей дорогой оббежал бы вороний полигон.

Вдруг до слуха его донесся громкий и какой-то очень уж смачный шлепок. Все моментально стихло, даже вороны над головой умолкли. Серж оглянулся.

Посмели-таки!

Полковник стоял, точно пригвожденный, на тропинке, в двух шагах от чистого пространства. Его спутник тоже замер, изумленно глядя на командира одним глазом. Второй он держал закрытым, потом достал из кармана брюк большой клетчатый платок и принялся глаз протирать. Командир тем временем медленно снял с головы свою шикарную фуражку и оценил нанесенный ущерб. Вороний выстрел оказался удачным, угодил в самый центр аэродрома, который, похоже, восстановлению уже не подлежал.

– Твою мать! – выдохнул командир с чувством и, медленно же подняв голову, с тем же чувством посмотрел наверх. В кронах, в хвое явственно прозвучала затрещина. С истошным кудахтаньем одна из ворона, видимо, та самая, молодая и дерзкая, кубарем вывалилась из укрытия, подхватилась в воздухе и, громко хлопая, унеслась прочь.

Широким злым движением, будто тарелку фрисби, полковник зашвырнул любимую фуражку далеко в кусты. Потом повернулся и тяжелым взглядом уперся в нежелательного свидетеля, в Сержа. Да Серж и сам не был рад этому обстоятельству. Он вытянулся, взял под козырек и, повернувшись кругом, заспешил своей дорогой, по безопасной, как он надеялся, траектории. Происшествие его неожиданно зацепило, задело своей нелогичностью. С его точки зрения, так нельзя поступать с уважаемыми людьми. В матрицу должно быть забито: нельзя, и все. В том числе, и воронам – нельзя. Ведь есть же авторитеты, которые невозможно, не следует подвергать сомнению. Но, где та молодая шпана, что сотрет нас, думал он. Или обгадит? Где, где… Везде!

Рыжий бок ГДО маячил совсем рядом, за кустами, он надвинулся и вырос сразу, едва Серж миновал их заросли. Не часто доводилось ему подходить к зданию с этой стороны, не по центральной аллее, и видеть его в таком ракурсе. В последний раз такое случилось… Давно уже, после той истории с Гешей. Он шел зачем-то этой же дорогой, и увидел его. Геша стоял у бокового входа, дверь которого была распахнута настежь, и руководил то ли разгрузкой, то ли погрузкой какого-то железа на машину. Разнообразные куски алюминия, листы, крылья самолетные, что-то такое. Он тогда еще хотел подойти, поздороваться, поговорить. Надо же было каким-то образом налаживать отношения, он считал, начинать разговаривать, потому что к тому дню они уже довольно долго вообще не общались. Но Геша так на него зыркнул, что он понял – не сегодня. Похоже, время еще не подошло. Тогда он отступил, а вот теперь ему стало любопытно, а чем, собственно, Геша здесь занимался? Неожиданно, подчиняясь внутреннему импульсу, Серж свернул в ту сторону.

По узкой асфальтированной дорожке, на которой не смогли бы разъехаться два встречных автомобиля, он прошел вдоль боковой стены Дома офицеров к тому самому запасному выходу. Глухая, намертво закрытая дверь, выкрашенная, причем давно, серой краской. Ни дверной ручки, ни фонаря сверху, только торчащий из штукатурки, как раздвоенное жало, короткий провод. Замочная скважина еще. Нагнувшись, он зачем-то заглянул в нее. Ничего не разглядел, но ему показалось, по наличию следов смазки, видимо, что ключ в этом отверстии бывал регулярно, стимулировал работоспособность замка. Вступив на низкий, в полкирпича, порожек, он, словно это имело какой-то смысл, за накладную планку попытался подергать дверь. Безрезультатно, даже не пошевелилась. Так, закрыто, подытожил он свои бесплодные изыскания. Огляделся по сторонам, проверяя, не заметил ли кто его потуги проникнуть в здание нестандартным способом, никого не увидел и, отряхивая руки одну о другую, двинулся обратно, вдоль стены, к центральному входу. Осмотр ничего не дал, кроме, разве, того, что возбудил еще больше и прежде периодически возникавшее у него ощущение некой таинственности. Как же, эти запертые, потаенные двери… Пусть не потайные, просто задние, в уединенном месте… Черные ходы. И он, такой, ведет свое опасное расследование. Где-то неподалеку отсюда, говорят, еще и вход в подземелье, в тот самый подземный ход. Но конкретного, конечно, ничего. А что бы ты хотел? Записку на двери найти рассчитывал? С подробным рассказом, по пунктам, как что происходило, с датой и личной подписью? Смешно.

При солнечном свете, льющемся сквозь множество окон, центральное фойе выглядело совсем не так, как вчера вечером. Высокий потолок, лепнина на стенах, белый мрамор лестниц. Позднеимперский стиль. Все это великолепие, омытое и согретое золотыми лучами, создавало атмосферу торжественности и праздничности. И при этом ни намека на отчужденность официоза, напротив, чувство такое, словно зашел, если и не к себе, так домой к хорошему другу, где тебе всегда рады. Что ни говори, а умел Юрий Иванович создать микроклимат. Да что там микро – климат! За столько лет, что он здесь командует, все отточено и отлажено просто идеально.

Офицерское кафе пребывало закрытым, хотя, кое-какие дразнящие запахи оттуда добирались и до входной двери. Видимо, кухня уже разогрелась, раскочегарилась и приступила к готовке. А вот стеклянная дверь в холл слева оказалась распахнута, там кипела жизнь. Взойдя на две ступеньки, Серж заглянул вовнутрь. На невысокой эстраде в углу копошился ансамбль. Репетировали, что ли, готовились к танцам, все участники сплошь солдаты, срочники. Вот жизнь, подумал Серж с завистью. Никаких забот, на всем готовом, занимаешься любимым делом, поешь себе легкомысленные песенки, девчонки тебя обожают, на руках носят… Точно протестуя против этих его мыслей, гитарист ударил по струнам. Усилитель изверг из себя металлический вполне заряд, целый сгусток звуков, который пометался между колонн, но все же быстро нашел дорожку к ушам Сержа и шлепнул по ним. Капитан отшатнулся обратно, за дверь. Ладно, подумал, Геши здесь все равно нет.

Центральное фойе выглядело вполне пустынным и безлюдным, справиться о Геше было не у кого, поэтому Серж поднялся на второй этаж. Здесь полы были застелены красной ковровой дорожкой, в длинный коридор, тянущийся вдоль центрального фасада, выходили только двери кабинетов, ни одного окна, царствовал полумрак, и было тихо, по-деловому, как в нормальном учреждении. Дверь с табличкой «Библиотека» сразу напротив лестницы оказалась приоткрытой. За ней сиял свет, наверное, премудрости и знания, он приглашал, настаивал даже, заглянуть и приобщиться. Как же не зайти, как пройти мимо? Тем более что с библиотекарем, Людмилой Петровной, Серж был знаком лично, и не один уже год, между прочим.

А началось их знакомство примерно через полгода после его появления в Сосновом бору. Как-то после затяжных выходных – относительно, конечно, длительных выходных в армии не бывает – понаблюдав некоторое время, с какими мучениями пытается Серж удерживать голову вертикально, а глаза открытыми, Лукьяныч не выдержал и, выбрав момент, подошел к нему.

– Тебя ведь так не хватит надолго, парень. Ты поберег бы, здоровье-то.

– Дело молодое, товарищ полковник. Сдюжу.

– Молодое-глупое, это понятно. А если не сдюжишь? Если сдохнешь?

– Ну, что вы так, товарищ полковник. Вообще, мое личное дело, как свои выходные проводить.

– Да кто же спорит, твое, твое дело. Я просто с тобой своими наблюдениями делюсь. Со стороны видней, помнишь? И вот мне видно, что ты не в ту совсем сторону выворачиваешь. Но ты ведь имей в виду, что не один я такой, с глазами. Я тебе просто совет даю, а ты, если умный, прислушаешься, если нет, проигнорируешь. Мне почему-то кажется, что ты умный. И думаешь о том, какое о себе создаешь представление.

– Владимир Лукьянович, ну вы же сами прекрасно знаете, что нечем в гарнизоне заняться в выходные. Тем более в общежитии, где полно голодных скучающих мужиков. Выбор-то невелик: застолье, водка, танцы, бабы. Иногда в другой последовательности, но водка и бабы обязательны и неизменны в любом случае. Других вариантов нет.

– Напрасно ты так думаешь, и других возможностей с пользой употребить свое свободное время полно. Надо просто научиться их различать. А для этого радикально расширить свой кругозор. Или, как говорят – кругозорченко. Для начала я порекомендовал бы тебе познакомиться с моей супругой.

– Вы меня что, домой к себе приглашаете?

– Боже упаси! Пока мне хватает тебя здесь, на службе. Вот ты, по всей видимости, не знаешь, а в Доме офицеров, помимо танцев, есть еще библиотека. На втором этаже, напротив лестницы, даже искать не придется. Людмила Петровна, жена моя, там заведующей работает, ты бы зашел к ней, познакомился, побеседовал. Глядишь, она тебе что подскажет. А там, чем черт не шутит, может, и увлечешься чем-то таким, не слишком вредным для здоровья.

Отчасти из любопытства, но больше, конечно, исходя из убеждения, что любые советы начальника обязательны для исполнения, Серж, не откладывая в долгий ящик, взобрался на второй этаж ГДО, где нашел вход в пещеру Алладина – библиотеку. Там он и познакомился с Людмилой Петровной.

Деятельная, но не хлопотливая женщина неопределенного возраста, невысокая, чуть полноватая, кареглазая, всем другим прическам предпочитавшая перманент – такой он узнал ее с первого дня знакомства, такой она оставалась до сих пор. Еще она носила платья и деловые костюмы, которые шила сама, и в которых выглядела просто замечательно. Что много говорило о ней, ее хорошем вкусе и умелых руках. Ну что, она ему показалась симпатичной, и не потому только, что являлась женой начальника.

Для многих, в эпоху электронных книг, библиотека давно уже стала анахронизмом, но Сержу там понравилось. Строгая, подчиненная функции обстановка, старая мебель, бронзовые светильники по стенам и на столах, шкафы и стеллажи с книгами и особый, ни с чем не сравнимый запах бумаги. Сама атмосфера неузнаваемости, будто попал в чужую страну.

– Вы, наверное, Таганцев? Лейтенант Сергей Таганцев?

– ?

– Владимир Лукьянович предупредил, что направил ко мне высокого красавца с роскошными усами. Я, правда, сомневалась, что красавец дойдет до библиотеки. Опасалась, что перехватят по дороге, какие-нибудь красавицы… Рада, что ошибалась.

– Ну, какой я… – засмущался Серж. – А вы?..

– Людмила Петровна, заведующая библиотекой.

– А почему вот это? – Серж указал на табличку на столе. – Почему вы Приемская, а не Раужева?

– Какой вы, однако, глазастый! – удивилась Людмила Петровна. – Другие годами ничего не замечают, а вы прямо сразу. Это моя девичья фамилия. Может быть, когда-нибудь расскажу вам историю, как она появилась и почему я оставила ее себе расскажу, а пока давайте знакомиться с вами в другом плане. Раз уж вы пришли-таки в библиотеку, постараемся выяснить ваши интересы. Идет? Расскажите, что вас привлекает? Что вам нравится читать?

Серж пожал плечами:

– Трудно сказать.

– О-о-о-о… Хорошо, отступим еще на шаг назад. А вообще читать вы любите? Или даже так: какую последнюю книгу вы прочли?

– Да как-то… Журналы в основном.

– Журналы с картинками? Понятно. Случай, можно сказать, клинический. Но вы же пришли сюда зачем-то, правда? Это бесспорно, факт налицо. Поэтому поборемся, с вами и за вас. Прежде я хочу сказать вам одну вещь. Вы, я полагаю, юноша целеустремленный? И планируете дослужиться до генерала? Правда ведь? Как минимум хотите стать полковником?

– Почему бы нет? – согласился Серж.

– Так вот, ничего у вас не получится, если не приучите себя к чтению. С тем уровнем знаний и тем кругозором, который есть у вас сейчас, даже не мечтайте. А выход один, работать над собой. Согласны?

Серж пожал плечами.

– Я бы не ставил вопрос так серьезно, но… Почему бы нет?

– Ваш девиз, как я поняла, «почему бы нет»? Неплохое, надо сказать, кредо. Оставляет вам шанс. Ну, чудесно. За хорошими книгами у нас очередь, но, поскольку я как бы беру над вами шефство, я буду кое-что для вас придерживать. Начнем, пожалуй, с хороших детективов. Что может быть лучше плохой погоды, правда?

– Ну, это спорный вопрос…

– Вот именно, спорный.

Вскоре Серж действительно втянулся в чтение, к собственному, надо сказать, удивлению. Но уж точно и к удовольствию. Это была удивительная страна, которую он для себя открыл и, что самое замечательное, продолжал открывать постоянно. За последующие несколько лет он прочитал множество книг, не одни лишь детективы, и это вскоре принесло свои плоды. Когда открылся в его жизни сезон знакомств с умными состоявшимися женщинами, ему было чем их очаровывать – помимо своих роскошных усов. Хотя и от его усов многие были без ума.

Отношения с Людмилой Петровной складывались тоже замечательные, что закономерно, ибо он был ей признателен за те усилия, которые она прикладывала для его просветления, она же радовалось тому, что в руках ее оказался такой благодарный материал. И однажды, как и обещала, она поведала ему историю своей фамилии.

– Это стародавнее семейное предание, Сереженька. История своими корнями уходит в средневековье, в период феодальных междоусобиц. Дело было, якобы, в Польше, когда во время одной такой кровавой схватки была полностью вырезана семья влиятельных шляхтичей. Уцелел лишь маленький мальчик, единственный из всех. Отсиделся где-то под телегой, так что никто из нападавших его не обнаружил. А если бы нашли, судьба его была бы ужасной, поскольку цель была именно вырезать всю семью под корень. Кто-то, сжалившись, мальчика подобрал, взял к себе и вырастил. А поскольку мальчик не мог о себе ничего рассказать, слишком мал был, дали ему фамилию Приемский. От слова приемыш, понимаешь? Можно сказать, что это наш семейный миф, потому что никаких документальных подтверждений ему я не нашла. А я искала, поверь, у меня были такие возможности. И не только я искала, дед мой занимался поисками всю свою жизнь. Он и семейное генеалогическое древо вел, была у него специальная тетрадь, в которую он записывал сведения обо всех наших родственниках, о ком что-то узнавал. Тетрадка, к сожалению, не уцелела, пропала во время последней войны, когда дед сражался на фронте, а дом был разграблен при оккупации. Теперь же случилось так, что я осталась, по-видимому, последней носительницей фамилии, и Владимир Лукьянович не возражал, чтобы я оставила ее себе и после свадьбы. К сожалению, Бог нам детей не дал, так что… Видимо, все равно…

Серж распахнул дверь и из коридорного полумрака окунулся в сияние солнечного света, прошедшего сквозь фильтр легких салатовых занавесок на окнах, и лишь тем слегка ослабленного. Людмила Петровна что-то писала за столом. При его появлении она подняла голову, бусины золотых сережек в ее ушах качнулись и засверкали. Узнав гостя, она сняла очки.

– Сережа! Что-то ты в неурочное время сегодня.

– Да вот, мимо проходил, дай, думаю, загляну, поздороваюсь с вами.

– Ну, здравствуй, здравствуй! Что-то случилось?

– Ничего нового, ничего нового. Я тут знакомца своего ищу, Гешу Хлебчикова. Не знаете, где он может быть?

– Геннадий Юрьевич? А ты знаешь, я уже давно его не видела. Он, кажется, куда-то уехал. Тебе лучше об этом у начальника нашего, у Юрия Ивановича справиться.

– А скажите, Людмила Петровна, это правда, что Геша здесь, в Доме офицеров работает?

– Ты не знал? Да, он уже давно у нас. По технической части.

– Ни разу его здесь не встречал.

– Это потому, что ты приходишь либо по вечерам, после работы, либо в выходные. А он в это время в своей мастерской пропадает.

– Что вы говорите, мастерская! А где она находится, не подскажете?

– Я точно не знаю, я там не была. Но вроде в той башенке на крыше. В ней раньше голуби жили, а потом Юрий Иванович позволил Геше, как ты его называешь, устроить там мастерскую. Он сам и ремонт в башне сделал, окна вставил, электричество провел, а теперь, говорят, какие-то приборы там мастерит, какие-то зеркала. Но я, правда, подробностей не знаю, ты лучше у начальника справься, он должен быть у себя. Дальше по коридору.

– Я знаю, знаю. Спасибо вам. Книгу, кстати, дочитал, зайду на днях, занесу.

– Жду тебя, голубчик, жду…

Значит, Геша ни при чем, подумал он, выйдя за дверь. Похоже, его в эти дни в гарнизоне вообще не было. Та-ак… Серж не знал, что думать и как относиться к этой новости. С одной стороны, он испытывал облегчение и радость за друга, хоть и бывшего, с другой же, неопределенность резко возрастала, а в ней – он чувствовал – таилась опасность и для него. Кто знает, что еще придумает Кротов, он ведь в таких делах дока. Опять эта проклятая двойственность!

Кабинет начальника ГДО располагался в противоположном конце коридора, и к нему следовало бы подниматься по другой лестнице, просто Серж по привычке повернул на ту, что вела к библиотеке. Дорожка скрадывала шаги, а туфли скользили по ней, как скороходы. Пару шагов, и вот он уже перед высокой филенчатой дверью. На ней две таблички. На малой, овальной и эмалевой – цифры 11. На прямоугольнике под ней надраенные медные буквы: подполковник Кунгуров Юрий Иванович. Серж костяшками пальцев стукнул дважды в филенку и открыл дверь.

– Вам чего?

Встречный, исподлобья, взгляд. Мужчина за столом напротив двери – за столом начальника, между прочим, – приник к поверхности. Он положил ладони перед собой, выставил локти в стороны и напружинился, точно пума перед прыжком. Серж никогда его прежде не видел, тем не менее, ему сразу бросилось в глаза что-то узнаваемое в облике незнакомца. Что-то такое, что вдруг щелкнет, и сразу – а! – узнал. Но пока не щелкнуло. Снова двойственность, или-или.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.