# Кировская весна 1936-1937

Дмитрий Ю

СССР тридцатых годов ХХ века без Сталина? Как такое возможно?! Давайте понаблюдаем!Жизнь многомилионного советского народа в альтернативной реальности «Кировская весна» продолжается.Будут ли в Рабоче-Крестьянской Красной Армии введены военные звания?Примут ли в СССР Конституцию?Какое участие СССР примет в гражданской войне в Испании?Состоится ли военный заговор высшего командного состава Красной Армии против политического руководства СССР?Будут ли репрессии против командного состава Красной Армии?

## Введение

### Серия

Данное произведение является продолжением книги «Кировская весна 1931-1935» и имеет второй порядковый номер в серии «Кировская весна».

Для любителей военных и технических деталей могут представлять интерес короткие рассказы, описывающие некоторые затронутые в тексте отклонения альтернативной реальности «Кировская весна» от нашей реальности более подробно (вбоквелы):

Кировская весна. Тяжелые крейсера типа «Зара»

### Краткое описание предыдущих серий

В сравнении с нашей реальностью, ситуация в альтернативной истории «Кировская весна» в связи с убийством И.В. Сталина в 1931 году и назначением С.М. Кирова на пост генерального секретаря ЦК ВКП(б) поменялась следующим образом:

ОГПУ в 1931 году разделяется на НКГБ и НКВД.

Главное: существенным образом снижен ущерб народам СССР от массового голода, охватившего в 1932 – 1933 годах обширные территории СССР. Официальная оценка масштабов голода, была дана Государственной Думой РФ в заявлении от 2 апреля 2008 года «Памяти жертв голода 30-х годов на территории СССР»: «В результате голода, вызванного насильственной коллективизацией, пострадали многие районы РСФСР (Поволжье, Центрально-Чернозёмная область, Северный Кавказ, Урал, Крым, часть Западной Сибири), Казахстана, Украины и Белоруссии. От голода и болезней, связанных с недоеданием», в 1932 – 1933 годах там погибло около 7 миллионов человек».

Тоже главное: пионерская организация сохраняет свои типовые черты, присущие ей в момент становления в середине двадцатых годов. Пионерские отряды не сращены со школой и в пионеры не принимаются все дети поголовно. Напротив, пионерское движение объединяет разные виды внешкольной активности и осознанно формирует кадровый резерв для комсомола (меньшинство молодежи) и коммунистической партии (меньшинство взрослых людей).

Снижен масштаб репрессий в период с 1931 по 1935 годы. Возращены в места постоянного проживания значительная часть ссыльных переселенцев.

Некоторые Народные комиссариаты приобрели новых руководителей:

– Народный комиссариат обороны – Иероним Петрович Уборевич.

– Народный комиссариат государственной безопасности – Артур Христианович Артузов.

– Народный комиссариат внутренних дел – Яков Давыдович Березин.

– Народный комиссариат финансов – Григорий Яковлевич Сокольников.

– Народный комиссариат сельского хозяйства – Никита Сергеевич Хрущев.

Закладка надводных кораблей и подводных лодок несколько отличается от нашей реальности:

– вместо двух крейсеров проекта 26 («Киров» и «Ворошилов») в 1935 году заложено два тяжелых крейсера типа «Зара» («Александр Пушкин» и «Михаил Лермонтов»);

– в период с 1931 по 1935 год заложены 66 единиц подводных лодок вместо 133 единиц в нашей реальности;

– в этот же период заложены 22 сторожевых кораблей типа «Ураган» вместо 10 заложенных в этот период в нашей реальности.

Иная судьба сложилась у гениального (по мнению Автора) советского авиаконструктора Александра Сергеевича Москалева, чей легкий транспортный самолет САМ-5-бис постепенно оставляет самолету У-2 роль учебного самолета и занимает нишу самолета У-2 в части транспортных и санитарных самолетов.

Коротко говоря, в СССР строится «социализм с человеческим лицом».

## Действующие лица

### Молодежь

Миша Боровнюк, 16 лет в 1936 году.

Егор Козлов (Егорушка), 16 лет в 1936 году.

Женя Петрова, 16 лет в 1936 году.

Света Сталина, 10 лет в 1936 году.

Вася Сталин, 15 лет в 1936 году.

Артем Сергеев, 15 лет в 1936 году.

Костя Закурдаев, 15 лет в 1936 году.

Сережа Глухов, 15 лет в 1936 году.

### Политбюро ЦК ВКП(б)

Состав политбюро ЦК ВКП(б) на 1 января 1936 года

1. Сергей Миронович Киров, Генеральный секретарь ЦК ВКП(б).

2. Климент Ефремович Ворошилов, Заместитель председателя Совета Труда и Обороны, Председатель Осоавиахима.

3. Михаил Иванович Калинин, Председатель ЦИК СССР (высший орган государственной власти СССР).

4. Вячеслав Михайлович Молотов, председатель Совнаркома (правительства) СССР и Совета Труда и Обороны.

5. Ян Эрнестович Рудзутак, Народный комиссар рабоче-крестьянской инспекции СССР.

6. Лазарь Моисеевич Каганович, Первый секретарь Московского городского комитета ВКП (б).

7. Станислав Викентьевич Косиор, Генеральный секретарь ЦК КП Украины.

8. Григорий Константинович Орджоникидзе, Нарком тяжелой промышленности.

9. Анастас Иванович Микоян, Нарком внутренней и внешней торговли.

10. Андрей Александрович Жданов, Первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б).

### Руководство Наркомата Обороны

Иероним Петрович Уборевич, Нарком обороны.

Михаил Николаевич Тухачевский, 2-й зам НКО – Начальник вооружений.

Ян Борисович Гамарник, 1-й зам НКО – Начальник Политуправления.

Александр Ильич Егоров, Начальник Генштаба.

Алкснис Яков Иванович, Начальник воздушных сил.

Иннокентий Андреевич Халепский, Начальник автобронетанковых сил.

Иван Кузьмич Кожанов, Начальник морских сил.

Иван Панфилович Белов, комвойсками ЛВО.

Семён Константинович Тимошенко, комвойсками БВО.

Иона Эммануилович Якир, комвойсками КВО.

Иван Наумович Дубовой, комвойсками ХВО.

Николай Владимирович Куйбышев, комвойсками МВО.

Борис Михайлович Шапошников, комвойсками ПриВО.

Николай Дмитриевич Каширин, комвойсками СКВО.

Иван Иванович Смолин, комвойсками ЗакВО.

Михаил Дмитриевич Великанов, комвойсками САВО.

Михаил Карлович Левандовский, комвойсками УрВО.

Ян Петрович Гайлит, комвойсками СибВО.

Иван Кенсоринович Грязнов, комвойсками ЗабВО.

Иван Федорович Федько, комвойсками ОКДВА.

Командующие флотами:

Краснознаменный Балтийский флот (КБФ): Лев Михайлович Галлер.

Черноморский флот (ЧФ): Иван Степанович Юмашев.

Тихоокеанский флот (ТОФ): Михаил Владимирович Викторов.

Северный флот (СФ): Константин Иванович Душенов.

Академия Фрунзе:

Дмитрий Николаевич Надежный

### Другие действующие лица

Александр Сергеевич Москалёв, авиаконструктор.

Михаил Ефимович Кольцов, журналист «Правды».

Джордж Оруэлл, английский писатель.

Франсиско Франко, испанский генерал.

Поль Матисович Арман, советский танкист.

## 1936 год

### 01.01.36 Иероним Уборевич

1 января 1936 года на совещании у наркома обороны товарища Уборевича собралась Коллегия наркомата в полном составе – высшее руководство наркомата, все командующие войсками тринадцати военных округов, четырех флотов, начальники управлений Наркомата и Генерального Штаба.

– Товарищи, не все знакомы, представляю недавно назначенного командующего Северным флотом: Душенов, Константин Иванович. Перед нашим самым молодым флотом стоят задачи большой важности. Уверен, что Константин Иванович приложит все усилия на этом ответственном посту.

– Служу трудовому народу – встав, поприветствовал собравшихся Душенов.

– Первым пунктом повестки послушаем товарища Тухачевского с коротким докладом о ходе военного строительства в 1935 году – продолжил совещание Уборевич.

– Вы помните, товарищи, проект решения о введении новых военных округов одновременно с предложениями о воинских званиях мы передали в Политбюро ещё в мае 1935 года, – приступил к докладу заместитель наркома Михаил Николаевич Тухачевский.

Энергичными кивками присутствующие показали, что этот важный момент из памяти собравшихся не ускользнул.

– Решение по военным округам было сразу утверждено и 17 мая 1935 года стало точкой отсчёта новой военной административной структуры Красной Армии. Вместо прежней структуры создавались 13 военных округов – Московский, Ленинградский, Белорусский, Киевский, Харьковский, Северо-Кавказский, Закавказский, Средне-Азиатский, Приволжский, Уральский, Сибирский, Забайкальский и Дальневосточный.

– Да, совершенно своевременное решение Партии и Правительства – ритуально отозвался заместитель наркома, Начальник Политуправления РККА Ян Борисович Гамарник.

– Согласованы были также и наши предложения по командующим войсками: на должность командующего войсками Дальневосточного военного округа в связи с переводом товарища Путны на должность военного атташе в Великобритании поставлен бывший комвойсками Приволжского военного округа Иван Федорович Федько, на освободившуюся должность комвойсками Приволжского военного округа переведен бывший начальник академии имени Фрунзе Борис Михайлович Шапошников, на вакансию начальника академии имени Фрунзе назначен Дмитрий Николаевич Надежный, на Харьковский военный округ по рекомендации товарища Якира встал его помощник Иван Наумович Дубовой, Михаил Карлович Левандовский перешел с Сибирского на Уральский военный округ, а его помощник Ян Петрович Гайлит поставлен на Сибирский округ, и на Забайкальский военный округ переведен бывший командующий Забайкальской группой войск Особой Краснознамённой Дальневосточной армии Иван Кенсоринович Грязнов – продолжил Тухачевский.

– Нужно будет при удобном случае поблагодарить Политбюро ЦК ВКП(б) за доверие, которое проявлено к предложенным Наркоматом обороны кандидатурам – предложил начальник Управления по командно-начальствующему составу РККА Фельдман.

Тут, наконец, прозвучал наболевший вопрос:

– Иероним Петрович, а что слышно о военных званиях? – спросил наркома командующий войсками Дальневосточного военного округа Иван Федорович Федько.

– Своевременный вопрос, Иван Федорович, – ответил, чуть улыбнувшись, Уборевич.

– Вы помните, что наше предложение 1935 года по военным званиям решили вначале обсудить в низовых партячейках и потом собрать мнение по республикам и разобрать на Политбюро с учетом мнения коммунистов по всей стране. Каждая партячейка разобрала этот вопрос и докладывала вышестоящей инстанции две цифры – сколько голосов «за» и сколько «против». И, наконец, в декабре прошлого года работники ЦК представили в Политбюро результаты подсчета голосов. С перевесом 64 процентов против 36 наше предложение принято!

– Отличная новость, товарищи! – воскликнул Гамарник.

– Завтра увидим текст Постановления Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров в газетах.

– Вторым пунктом повестки прошу зачитать проект итогового Приказа НКО за 1935 год – попросил Уборевич.

Начальник Генерального штаба Александр Ильич Егоров приступил к чтению проекта Приказа:

*

Приказ Народного Комиссариата Обороны об итогах боевой подготовки РККА за 1935 год и задачах на 1936 год.

В истекшем 1935 учебном году – в обстановке исключительных успехов во всех областях социалистического строительства – продолжалось организационное развитие и дальнейшее техническое оснащение Рабоче-крестьянской Красной армии.

Значительно возросла материальная и техническая база армии, улучшились бытовые условия личного состава, планомерно развертывалась боевая подготовка.

Красноармейцы, командный и начальствующий состав еще крепче сплотились вокруг нашей партии, ее Центрального Комитета.

Поднялся еще выше политический и культурный уровень личного состава армии. Красноармейцы, младшие командиры, техники и начальствующий состав работали с большим энтузиазмом, преданностью и исключительным интересом к делу боевой подготовки, непрерывно выдвигая из своих рядов лучших людей, полностью овладевших своей боевой техникой, улучшающих приемы ее использования и ее эффективность, перевыполняющих технические нормы, двигающих технику вперед.

В результате напряженной работы всего личного состава по выполнению моих приказов 1933 года № 0101 и 1934 года № 0019 и 0102 – в 1935 году РККА достигла значительных успехов в боевой и политической подготовке.

Основные достижения по боевой подготовке:

1. Личный состав РККА в массе уже удовлетворительно владеет техникой; заметно повысилась специальная подготовка родов войск; более уверенно, более инициативно применение техники.

2. Улучшилось управление войсками на ступенях полк – корпус, что в большой мере объясняется заметным улучшением работы связи всех видов, особенно радиосвязи.

Правильно поняты основы и методы ведения глубокого наступательного, оборонительного, встречного боя.

На маневрах КВО начальники, штабы и войска демонстрировали развернутую картину современного сложного сражения, богато оснащенного техникой, и в общем удовлетворительно справились с задачей организации и розыгрыша весьма сложного маневра. Киевские маневры, явившиеся наиболее сложными и крупнейшими по масштабу из учений истекшего года, вместе с высоким качеством работы бойцов, командиров и начальствующего состава, показали, что РККА вплотную подошла уже к овладению искусством организованного и умелого ведения современного боя с применением больших масс новой техники.

3. Авиадесантное дело получило широкое развитие; среди красноармейцев и командного состава создана большая тяга к овладению парашютным делом. На маневрах и крупных учениях авиадесантные операции в крупном масштабе проведены с большим успехом.

4. Повысилась маршевая подготовка и маневренность пехоты, артиллерии, конницы, мотомехвойск.

5. Летный состав в массе овладел слепым полетом и имеет некоторые успехи в ночном и высотном полете.

6. В морском флоте имеются первые успехи по овладению воздушно-морским боем. Улучшилась подготовка подводных лодок, особенно в Тихоокеанском флоте. Впервые приступлено к отработке самостоятельных действий крупных сил подводного флота.

7. Во всех родах войск имеются достижения в сбережении боевой техники и уходе за нею.

8. Повысилась бдительность к охране баз, складов, аэродромов и т.п.

Главные недочеты:

1. По-прежнему имеет место значительная неравномерность в боевой подготовке между округами и флотами и внутри их – между соединениями и частями.

2. Не достигнута по-прежнему полностью непрерывность управления в глубоком подвижном бою.

3. Совершенно неудовлетворительно поставлена служба разведки и информации как в общевойсковых соединениях, так и в родах войск.

4. Все еще не полностью отработано взаимодействие родов войск в сложном подвижном бою, в частности недостаточно внимания и навыков в использовании артиллерийских средств.

5. Явно недостаточны результаты подготовки к действиям: ночью, в тумане, в дыму, в горно-лесистой местности на Дальнем Востоке и в болотисто-лесных районах на европейском театре.

6. Огневая подготовка осталась на уровне 1934 года. Не достигнуто еще тесной, органической увязки между тактической и огневой подготовкой.

7. В авиации мало работали над воздушным боем. Не отработаны самостоятельные действия крупных соединений.

8. В автобронетанковых войсках слабо отработаны действия в глубине расположения противника и недоработана тактика танков Дальнего Действия.

9. В морском флоте не отрабатывалось взаимодействие надводного и подводного флота, авиации и береговой обороны в сложных условиях обстановки. Морские силы мало тренировались в совместных тактических и оперативных действиях с Сухопутными войсками.

10. В авиации, автобронетанковых войсках и Морфлоте аварийность еще остается значительной, главным образом из-за недостаточной еще организованности в работе частей. Много чрезвычайных происшествий, главным образом по той же причине, и в других родах войск. Командиры и политработники совершенно недостаточно борются с аварийностью и чрезвычайными происшествиями и плохо воспитывают подчиненных в духе нетерпимости к этим явлениям, в направлении продуманной системы и организации всей работы.

11. В коннице слабо отработаны вопросы всех видов разведки и боевого обеспечения, в частности не решена еще задача противовоздушной обороны кавалерийских соединений и отработки боевых порядков, наиболее предохраняющих от поражения конницы с воздуха. Боевые порядки конницы часто еще скучены и компактны, что увеличивает потери от огня с воздуха и с земли.

12. В артиллерии недостаточно усвоены методы ускоренной подготовки огня, в частности для сопровождения танковых групп. Слаба подготовка зенитной артиллерии.

13. Химическая подготовка и организация ПХО войск и пунктов, ПВО войск и подготовка войск ПВО, инженерное дело в войсках и подготовка инженерных войск отстают от уровня достижений других родов войск.

14. Войска связи недостаточно овладели работой на предельных дистанциях и обеспечением связью подвижных армейских групп.

15. При большом количестве призываемого на сборы командного и начальствующего состава запаса, качество подготовки и переподготовки его отстает от необходимого уровня.

16. Работа по подготовке тыла как армейского, так и войскового, особенно в авиации и мотомехчастях, совершенно недостаточна.

17. Командиры и политработники далеко еще не все сделали для выполнения постановления ЦК и СНК от 9 августа 1935 года и моего приказа № 0059 о войсковом хозяйстве. Многие командиры и политработники по-настоящему конкретно и повседневно не занимаются еще вопросами хозяйства своих частей и не добились такого положения, чтобы войсковое хозяйство работало, как хороший часовой механизм.

На 1936 год приказываю:

Всем родам войск и общевойсковым начальникам продолжать боевую подготовку к смелым маневренным действиям и овладеть в совершенстве техникой и работой служб своего рода войск.

На основе глубокой тактики, с учетом вероятного противника и особенностей каждого театра военных действий, отработать следующие основные задачи:

/Документ РИ. http://istmat.info/node/33273 РГВА. Ф. 4. Оп. 15а. Д. 406. Л. 53-63а./

*

И далее собственно задачи боевой подготовки, которые удобнее было прочитать с документа, чем воспринимать вслух. Их с вашего разрешения зачитывать не буду – завершил доклад автор проекта приказа Егоров.

– Убежден, что текст проекта Приказа был изучен участниками совещания заранее. Будут ли предложения, замечания? – спросил Уборевич.

– Нормальный приказ – по обыкновению кратко высказался командующий войсками Ленинградского военного округа Иван Панфилович Белов.

– Что ж, если замечаний нет, подписываю – завершил дискуссию по второму пункту повестки дня Уборевич.

### 02.01.36 Военные звания

Постановление Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных Комиссаров.

О введении персональных военных званий начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии и об утверждении Положения о прохождении службы командным и начальствующим составом Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Рабоче-Крестьянская Красная Армия за годы гигантских побед социалистического строительства в СССР прошла большой путь организационно-технической реконструкции и превратилась в передовую, первоклассную армию, оснащенную всем богатством новой военной техники.

Кадры начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии являются ценнейшим капиталом, выращенным и воспитанным партией. С каждым годом эти кадры пополняются новыми отрядами молодых командиров, выпускаемых из военных школ и академий и выдвигаемых из рядов младшего командного состава. Тысячи и десятки тысяч рабочей и колхозной молодежи советской страны ежегодно идут в нашу родную, подлинно народную Красную Армию, посвящая себя службе в рядах ее командиров.

На современном этапе строительства вооруженных сил Советского Союза роль командных кадров Рабоче-Крестьянской Красной Армии приобретает первостепенное значение. Лозунг партии «кадры решают все» в приложении к Красной Армии – это прежде всего создание условий, обеспечивающих дальнейший рост и совершенствование кадров и ее начальствующего состава.

Для всей массы командиров, политических работников, военных инженеров, техников, врачей, военно-хозяйственного и административного и военно-юридического состава служба в Рабоче-Крестьянской Красной Армии становится пожизненной профессией, и особенности этой службы требуют точно законом регламентированного порядка ее прохождения. Особо ответственные задачи в деле обучения и воспитания красноармейских масс, возложенные на начальствующий состав в целом, и ведущая роль командира в бою требуют установления военных званий, отчетливо выражающих военную и специальную квалификацию каждого командира и начальствующего лица, их служебный стаж и заслуги, их власть и авторитет, как командиров и начальников Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

Центральный Исполнительный Комитет и Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляют:

1. Установить нижеследующие командные и специальные военные звания начальствующего состава Рабоче-Крестьянской Красной Армии:

а) Для командного состава сухопутных и воздушных сил -

1) лейтенант,

2) старший лейтенант,

3) капитан,

4) майор,

5) полковник,

6) комбриг,

7) комдив,

8) комкор,

9) командарм 2-го ранга,

10) командарм 1-го ранга.

б) Для командного состава морских сил -

1) лейтенант,

2) старший лейтенант,

3) капитан-лейтенант,

4) капитан 3-го ранга,

5) капитан 2-го ранга,

6) капитан 1-го ранга,

7) флагман 2-го ранга,

8) флагман 1-го ранга,

9) флагман флота 2-го ранга,

10) флагман флота 1-го ранга.

в) Для военно-политического состава всех родов войск -

1) политрук,

2) старший политрук,

3) батальонный комиссар,

4) полковой комиссар,

5) бригадный комиссар,

6) дивизионный комиссар,

7) корпусный комиссар,

8) армейский комиссар 2-го ранга,

9) армейский комиссар 1-го ранга.

…

2. Установить звания для рядового и младшего начальствующего состава:

в сухопутных и воздушных силах -

а) красноармеец,

б) отделенный командир,

в) младший комвзвод,

г) старшина;

в морских силах -

а) краснофлотец,

б) отделенный командир,

в) старшина.

3. Установить звание «Маршал Советского Союза», персонально присваиваемое Правительством Союза ССР выдающимся и особо отличившимся лицам высшего командного состава.

4. Утвердить Положение о прохождении службы командным и начальствующим составом Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

5. На основе этого Положения Народному Комиссару Обороны Союза ССР:

а) издать инструкцию по применению настоящего Положения для всех родов войск и служб Рабоче-Крестьянской Красной Армии;

б) произвести аттестование всего начальствующего состава кадра и присвоить ему соответствующие военные звания;

в) войти с представлением в ЦИК Союза ССР о внесении необходимых изменений в закон об обязательной военной службе.

Председатель ЦИК Союза ССР М. Калинин.

Председатель СНК Союза ССР В. Молотов.

Москва, Кремль. 2 января 1936.

/Примечание Автора – в нашей реальности постановление вышло 22 сентября 1935 г. Текст сохранен/

### 08.01.36 Маломощный мотор

8 января 1936 года был подготовлен План опытного моторостроения на 1936-1937 годы, в котором вторым пунктом раздела «I. Опытные бензиновые моторы» предусматривалось создание в ЦИАМ совместно с заводом № 16 нового мотора А.А. Бессонова ММ-1 (маломощный мотор) мощностью 250-300 л.с. Дата государственных испытаний оптимистично планировалась на 1 мая 1936 года.{36}

### 09.01.36 Иероним Уборевич

9 января нарком обороны товарищ Уборевич собрал ближний круг (второй заместитель наркома Михаил Николаевич Тухачевский, первый заместитель наркома – начальник Политического управления РККА Ян Борисович Гамарник и начальник Генерального штаба Александр Ильич Егоров), чтобы обсудить предложения о воинских званиях.

– Обсуждали в Политбюро и Правительстве наше предложение по военным званиям долго, но, как вы знаете, в итоге вчера опубликовали. Михаил Николаевич, что скажешь? Кому просить Маршала, кому давать Командарма первого ранга, а кому второго? Думаю, начнем с Маршалов.

– Предлагаю, звание Маршалов просить у Правительства, конечно, товарищу Уборевичу, видимо Александру Ильичу, ну и мне.

– Александр Ильич? – спросил Егорова Уборевич.

– Надо, думаю, звание Маршала и Ионе Эммануиловичу присвоить.

– Ян Борисович, что скажет Политуправление?

– Присвоим товарищу Якиру, скажут, почему не Федько и не Белову?

– Ну, Белов-то и двух слов связать не сможет, – возразил Тухачевский, – а вот Федько кандидатура, действительно, достойная.

/Примечание Автора. Иван Панфилович Белов был немногословен, речь его была лаконичной, местами казалась отрывочной/

– Соглашусь с Михаилом Николаевичем, Иван Федорович Федько кандидатура достойная, но что скажут другие командующие войсками? Чем Федько или Якир, при всем моем к ним уважении, лучше Каширина или Куйбышева? – не сдавался Гамарник.

– Как ответит Генеральный Штаб? – переадресовал Егорову вопрос Гамарника Уборевич.

– Конечно и Якир, и Федько, и, к слову, Белов, будут сильнее и Каширина, и Куйбышева – ответил Егоров.

– Согласен, что сильнее. Но из какого источника информации это следует, кроме нашего субъективного мнения? Послужит ли обнародование субъективного мнения стимулом для развития товарища Каширина, или не послужит – тут вопрос к Политуправлению.

– Думаю, товарищи, у нас есть соревнование и объективная оценка округов, корпусов, дивизий, но нет соревнования командующих войсками округов. Следовательно, разные звания для разных командующих округами скорее послужат основанием жалоб, которыми нас замучают обиженные товарищи, чем стимулом к служебному росту. В итоге вместо боевой подготовки командующие войсками весь 1936 год будут заниматься писаниной по поводу справедливости в присвоении им военных званий – высказался Гамарник.

– И что Вы предлагаете?

– Предлагаю согласиться с товарищем Тухачевским, просить три звания Маршала: Уборевич, Тухачевский и Егоров.

– А звание командарма первого ранга что же, всем комвойсками? И новые округа тоже? Дубового приравнять к Якиру?

– Так будет тактичнее. Соответственно командарма второго ранга дать руководителям наркомата по направлениям: авиация – Алскнис, танки – Халепский, конница – Буденный, ПВО – Каменев.

– Тогда и Седякину нужно второй ранг давать, – вмешался Егоров, непосредственный руководитель заместителя начальника Генерального штаба Седякина.

– А что со стариками делать – с Вацетисом и Надежным? – спросил Гамарник.

/Примечание Автора.

Иоаким Иоакимович Вацетис, 1873 года рождения – бывший царский офицер. Воинской звание полковник. С 1 сентября 1918 года по 9 июля 1919 года – главнокомандующий всеми Вооружёнными Силами РСФСР. С 1921 года работал в Военной академии РККА имени М. В. Фрунзе.

Дмитрий Николаевич Надежный, 1873 года рождения – бывший царский офицер. Воинской звание генерал-лейтенант. С 1926 года на преподавательской работе в Военной академии имени М. В. Фрунзе./

– Давайте им тогда командармов 2 ранга в знак заслуг – предложил Егоров.

– Итого просим партию и правительство утвердить такие звания: 3 маршала Советского Союза для Тухачевского, Егорова и Уборевича. Товарищу Гамарнику, разумеется, звание армейский комиссар первого ранга. 13 командармов первого ранга просим для всех комвойсками военных округов. 6 командармов второго ранга товарищам Алскнису, Халепскому, Каменеву, Буденному, Вацетису, Надежному. – подытожил Уборевич, глядя в блокнот.

– Седякина забыли – снова напомнил Егоров.

– Ну и Седякину командарма 2 ранга, хотя ему и надо еще поработать над собой, – поколебавшись около минуты, завершил совещание Уборевич.

/Примечание Автора:

В нашей реальности 21 ноября 1935 года высшего персонального военного звания Маршал Советского Союза были удостоены 5 человек: нарком обороны К.Е. Ворошилов, заместитель наркома обороны М.Н. Тухачевский, начальник генерального штаба А.И. Егоров, командующий войсками ОДКВА В.К. Блюхер и инспектор кавалерии С.М. Будённый.

В группе 13 командующих войсками военных округов звания распределились между более уважаемыми и менее уважаемыми Сталиным и Ворошиловом товарищами в широком диапазоне от маршала до комкора:

1 Маршал Советского Союза: Блюхер.

4 командарма первого ранга: Белов, Уборевич, Шапошников, Якир.

4 командарма второго ранга: Дубовой, Дыбенко, Каширин, Левандовский.

4 комкора: Великанов, Гарькавый, Гайлит, Грязнов/

### 17.01.36 Маломощный мотор

17 января 1936 года начальником УВС РККА Я.И. Алкснисом и начальником ГУАП М.М. Кагановичем был представлен проект постановления Совета труда и обороны (СТО) о приобретении лицензий на перевернутые двигатели воздушного охлаждения. В том же месяце комиссия во главе с И.Э. Марьямовым, директором московского авиамоторного завода № 24, отправилась в Париж, Лондон и Прагу. Во всем мире довольно широкое распространение получили рядные перевернутые (головками цилиндров вниз) авиамоторы малой мощности с воздушным охлаждением. Они широко применялись на учебных, спортивных и легких пассажирских машинах. Наиболее мощные из них подходили и для легких разведчиков или истребителей. По сравнению со звездообразными двигателями, такие моторы обеспечивали лучшую аэродинамику самолета. Было решено приобрести лицензии на унифицированное семейство моторов: 4-цилиндровый, 6-цилиндровый и 12-цилиндровый. Такие семейства тогда делали фирмы «Де Хевилленд» в Англии (под маркой «Джипси»), «Рено» во Франции и «Вальтер» в Чехословакии.

{36}

### 08.03.36 Газета Правда

ГЕРМАНИЯ РАСТОРГЛА ЛОКАРНСКИЙ ДОГОВОР

МЕМОРАНДУМ ГИТЛЕРА. ВСТУПЛЕНИЕ ГЕРМАНСКИХ ВОЙСК В РЕЙНСКУЮ ЗОНУ

БЕРЛИН. 7 марта. (ТАСС). Сегодня утром Гитлер принял послов держав, подписавших локарнский договор, и вручил им меморандум, в котором извещает, что Германия считает, что франко-советский договор противоречит локарнскому договору и делает его тем самым недействительным.

Поэтому Германия с сегодняшнего дня считает себя локарнским договором больше не связанной и объявляет о ремилитаризация Рейнской зоны.

Для доказательства своего «миролюбия» Германия, однако, готова немедленно войти в переговоры с Францией и Бельгией о заключения нового договора о создании нейтральной зоны на основании взаимного равноправия. Германия не возражает против распространения нейтральной зоны и на голландскую границу, а также не возражает против того, чтобы новый договор был гарантирован Англией и Италией. Одновременно Германия готова подписать с Францией и Бельгией договор о ненападении на 25 лет. Германия предлагает всем граничащим с ней на востоке государствам, в частности Литве, подписать пакты о ненападении, аналогичные заключённому между Германией и Польшей пакту.

В заключение в меморандуме указывается, что отныне Германия считает свое равноправие полностью достигнутым и что тем самым отпадает основная причина, повлекшая выход Германии из Лиги наций.

*

БЕРЛИН, 7 марта.

Сегодня с 5 часов утра началось вступление германских войск в Рейнскую демилитаризованную зону.

Первыми прибыли в Рейнскую зону авиационные части. Ровно в 12 часов дня, в то время как в Берлине началось заседание рейхстага, над Кельном кружила эскадрилья военных самолётов. В город вступили полк пехоты, авиационный полк и батареи зенитной артиллерии. Одновременно пехота, бронетанковые части и авиационные части вступили в Майнц и Франкфурт-на-Майне.

Специальный корреспондент «Берлин цейтунт» описывает движение механизированной пехоты по новой автостраде, ведущей в Рейнскую зону через Франкфурт.

Официально сообщается, что в Рейнской области будет размещено 19 батальонов и 13 артиллерийских подразделений. Размещение воинских частей в Рейнской зоне будет закончено к вечеру 8 марта.

*

ВОЗМУЩЕНИЕ В ЖЕНЕВЕ

ЖЕНЕВА, 7 марта. (ТАСС). Решение Гитлера расторгнуть локарнский договор и ввести войска в демилитаризованную Рейнскую зону вызвало в международных кругах Женевы резкое осуждение. В этом грубом акте видят новое подтверждение воинственных намерений германского фашизма.

В кругах Лиги наций считают, что односторонний отказ от локарнского договора является совершенно незаконным, поскольку по условиям договора он может быть расторгнут лишь решением большинства Совета Лиги наций. В связи с этим ожидают, что будет созвана в ближайшее время чрезвычайная сессия Совета Лига наций. Что касается процедуры этого созыва, то она остается пока невыясненной, хотя переговоры об этом ведутся между Парижем и Лондоном.

{10}

### 06.04.36 Уинстон Черчилль

6 апреля 1936 года, Палата общин

Итак, герр Гитлер разорвал все соглашения и занял Рейнскую область. Его войска уже там и не собираются оттуда уходить. А это значит, что авторитет нацистского режима в Германии и соседних странах в очередной раз возрос. Более того, немцы уже сейчас занимаются укреплением Рейнской зоны или займутся этим в самом ближайшем будущем. Без сомнения, на это им потребуется некоторое время. Нас убеждают, что на первых порах все ограничится полевыми укреплениями, но те, кто знает, насколько совершенными могут быть немецкие полевые укрепления – тут будет достаточно вспомнить линию Гинденбурга с ее грудами бетона и блиндажами, – те, безусловно, поймут, что эти самые укрепления по существу мало чем отличаются от долговременных фортификационных сооружений: немцы не просто косят лужайки, они тщательно и планомерно создают сильную линию обороны.

Я нисколько не сомневаюсь в том, что уже очень скоро вдоль всей франко-германской границы будут возведены самые мощные и неприступные укрепления. Через три-четыре месяца или максимум через полгода рубеж между этими странами станет непреодолим. К каким дипломатическим и стратегическим последствиям это приведет? Сейчас я говорю не о техническом аспекте, а только о дипломатической значимости. Создание фортификационной линии на границе с Францией позволит немецким войскам сберечь силы на этом участке и направить основные соединения в обход, через Бельгию и Голландию. Такой вариант развития событий представляет для нас серьезную опасность. Предположим, мы разорвем альянс с Францией, а значит, усилия нацистов, направленные на разобщение двух последних уцелевших свободных демократий Европы, увенчаются успехом. Между нашими странами произойдет раскол, и Франция, оказавшись в изоляции, сумеет защитить лишь себя, продлив линию укреплений на границе с Бельгией и Голландией. В результате эти маленькие страны очень быстро перейдут под контроль Германии, а их обширные колониальные владения тут же окажутся в руках немцев. Мы должны отдавать себе в этом отчет.

Несколько лет назад [30 июля 1934 года] наш премьер-министр сказал, что нашим рубежом является Рейн, и, боюсь, тогда многие не поняли, что он имеет в виду. А говорил он о том, насколько опасным для Британии может стать превращение стран Бенилюкса в форпост державы-агрессора – ведь в нынешних условиях Германия запросто может разместить на территории этих государств свои авиабазы. На самом деле тогда премьер-министр не сказал ничего нового – он лишь повторил урок, который мы должны были усвоить за четыре столетия нашей истории. Угроза для нашей безопасности станет более очевидной, когда немцы завершат строительство новой фортификационной линии. Я уже не говорю о новой степени риска для государств Восточной Европы! Для этого направления укрепление Рейнской области будет иметь самые прямые последствия. Мы подвержены опасности в меньшей степени, а вот странам к востоку от Германии действительно не позавидуешь. Ситуация в Центральной Европе будет меняться по мере появления все новых и новых укреплений. В тот самый момент, когда немцы закончат свои масштабные строительные работы, положение стран Балтии, Польши и Чехословакии, а также Югославии, Румынии, Австрии и прочих их соседей изменится самым коренным образом.

Некоторые из этих государств, хотя и не все, сейчас пребывают в полной растерянности, не зная, то ли им сохранить свое членство в Лиге Наций и присоединиться к так называемой системе коллективной безопасности, ратуя за соблюдение международного права, то ли выторговать максимально выгодные условия сотрудничества с главным нарушителем спокойствия в Европе. Каждая из этих стран стоит перед выбором. Если в ходе переговоров и конференций, на которые, несомненно, уйдет бо́льшая часть этого года, не удастся достичь сколько-нибудь удовлетворительных результатов, может случиться так, что многие могущественные страны, обладающие сильной армией и авиацией, подпадут под влияние нацистской Германии, тогда как другие государства, которые выступят против нацизма, окажутся в полной изоляции, а значит, будут заведомо бессильны что-либо сделать. Думаю, мне не стоит напоминать вам, что палата общин должна подходить к рассмотрению вопросов такого рода с должным вниманием и рассудительностью. Не стоит делать вид, будто эти сложные внешнеполитические проблемы касаются лишь Центральной Европы. Все нынешние международные розни и распри чреваты для нашей страны самыми серьезными последствиями.

{12}

### 23.04.36 Маломощный мотор

23 апреля 1936 вышло постановление СТО N 97сс «О покупке самолетов и моторов во Франции и Англии.»

1. Утвердить предложения Комиссии т. Марьямова о покупке лицензии на семью моторов Рено.

2. Поручить комиссии т. Марьямова в случае подтверждения данных самолетов, заявленных фирмой Рено-Кодрон, купить лицензию и техпомощь на отдельные типы самолетов Кодрон-Рено для постановки их производства на заводах ГУАП. Разрешить НКТП (т. М.М. Кагановичу) дополнить, для этой цели, комиссию Марьямова работниками самолетных заводов и командировать во Францию не позднее 10 мая товарищей А.С. Яковлева (конструктор завода 115), Таирова (техдиректор завода 43) и Федорова (летчик-испытатель УВС РККА).

3. Поручить комиссии Марьямова закупить по два экз. следующих самолетов фирмы Рено-Кодрон:

– тренировочный истребитель;

– почтово-туристский Симун;

– пассажирский Геоланд;

– почтовый трансатлантический Тайфун;

– военный вариант Тайфуна С-670.

…

9. Разрешить в мае месяце полет вышеуказанных в параграфе 3 самолетов с французскими экипажами в Москву.

{36}

### 07.05.36 Александр Москалев

С запуском в серию самолета САМ-5-бис вначале не заладилось. Ленинградский завод № 23, на котором должно было начаться серийное производство самолета САМ-5-бис взамен У-2СП («спецприменение», трехместный пассажирский самолет, в котором установлена третья открытая кабина, а положение остальных изменено), без энтузиазма воспринял изменение производственной программы.

Вначале заводчане не приняли комплект чертежей, по которому не без успеха работали мастерские Воронежского авиатехникума.

Затем, когда полный комплект чертежей был переделан под заводские требования, директор завода № 23 Балабанов заявил мне, что ему, якобы, невыгоден такой небольшой заказ как 160 самолетов и требовал, чтобы было заказано сразу 2-3 тысячи самолетов. Уже потом я узнал, что в это дело вмешался Яковлев, который постарался сорвать массовое производство САМ-5-бис и пропихнуть свой АИР-6.

Однако, преимущество шестиместного самолета над трехместным той же себестоимости на том же моторе было столь неоспоримым, что наркомат отдал предпочтение именно моей машине, и с 1937 года АИР-6 уже не выпускался. Изучая архив завода №23, я установил, что в 1935-м построили 54 самолета АИР-6. В то же время известно, что в 1936-м завод выпустил еще 53 машины. Всего же заводы №39, №47 и №23 сдали заказчику до окончания 1936 года 150 АИР-6.

Разумеется, ежегодный выпуск двух, а тем более трех тысяч самолетов САМ-5-бис был беспочвенной фантазией. Такова была общая годовая мощность завода 23. Однако, отказываться от освоенного учебного самолета У-2, составлявшего более половины годового плана, никто не планировал, речь шла не об учебной, а исключительно о транспортной авиации в пассажирском, грузовом и санитарном вариантах. Потребности страны в производстве транспортных самолетов были заметно скромнее.

Забегая вперед, скажу, что производство самолетов САМ-5-бис в 1936 году так и не удалось развернуть, и только под угрозой увольнения директор завода поставил его в план на 1937 год, когда и началось серийное производство моих самолетов.

{АИ}

### 07.05.36 Газета Правда

Вчера на рассвете по улицам Москвы прошли сабельные эскадроны, пулемётные тачанки и конные обозы. Особая кавалерийская дивизия имени Сталина покинула зимние квартиры и вышла в лагерь.

Перед выходом в лагерь – пятого мая – дивизия рано заснула. В полночь на широкий и притихший плац вышел трубач и заиграл подъем, прозвучавший необычно в этот ночной час. Бойцы начали собираться без суеты, без шума. Нужно взять с собой и ведро, и зубной порошок, и скребницу, и одеколон. Нужно убрать конюшни, навести образцовую чистоту в зимних квартирах, куда кавалеристы вернутся только поздней осенью.

Двор опустел. Лунные лучи освещают лишь одинокие фигуры, появляющиеся на полковых дорожках. Бойцы берут с собой не только винтовки, клинки и пулеметы: они грузят и музыкальные инструменты, и пюпитры, и библиотеки. Кто несет гармошку, для которой уже приготовлено место в обозе, кто тщательно упаковывает в брезент мольберт с неоконченной зарисовкой яркого пейзажа, кто тащит шахматы и кипу книг.

Комиссары полков и эскадронов напоминают бойцам об учебниках, об ученических досках, хозяйственники хлопотливо пересчитывают нормы овса для коней, штабисты сворачивают свои карты и туго набивают планшеты. В ночной тишине слышны тут и там гулкие слова команды и четкие ответы: «есть».

Лейтенант Чурсин, приглушая звонкий голос, докладывает полковнику Белову о готовности своего взвода. Чурсин всюду впереди! Полковник Белов оглядывает бойцов, которые проходят мимо него. Все это прекрасные кавалеристы, мастера рубки и вольтижировки. Отмечая успеха зимней учебы, рвение бойцов, их неутолимую жажду знаний, полковник Белов ставит перед своим полком две задачи:

– В течение лета мы должны, во-первых, воспитать отличных снайперов, сверхметких стрелков из ручных и станковых пулеметов и, во-вторых, подготовить нигде не теряющихся и всюду ориентирующихся конных разведчиков.

Комбриг Курочкин обходит полки. Он заглядывает в тачанки, щупает седла, ласково треплет гривы коней. Комбриг спрашивает бойцов: не забыли ли они чего-нибудь? Нет, все уже готово!

Белов смотрит на часы. «Без двух минут три» – произносит он вслух. Скоро уже утро: звезды начинают бледнеть. Он говорит негромко, но так, чтобы его слышали командиры эскадронов: «Седлай!» Как эхо повторяется эта команда по всему двору, в конюшнях, в сараях, где стоят тачанки, под навесом, где подготовлен обоз. Четверки сытых и горячих коней быстро впрягаются в тачанки, звенят стремена, натягиваются ремни. «Выводи!» – произносит тот же голос, но уже более громко. То, что было спрятано в конюшнях, сараях, под навесами, в складах, – все это выводится на плац. Полки строятся поэскадронно. «По коням!» – командует полковник Белов и мчится на своем гнедом коне вперед. Один за другим эскадроны двигаются по ярко освещенным, но еще не пробудившимся улицам столицы.

Полки идут со всем своим снаряжением, со всей своей богатой техникой, идут спокойным и уверенным шагом.

К вечеру бойцы приходят в лагерь. Устанавливаются палатки, начинает работать полевая электростанция, кавалеристы превращаются в строителей, и еще до захода солнца вырастает полотняный городок. Открываются ленинские палатки, распаковываются библиотеки, суетятся связисты и повара.

Бойцы хозяйственно оглядывают свое жилье, стрельбище, учебные полигоны, новые гнезда в конюшнях, склады, беседки для занятий. Всюду разбиты цветочные клумбы. Но все это еще нужно привести в порядок, со вкусом украсить линейку, палатки, почистить дороги. Из земли уже выбивается трава, по лесу плывет пряный запах весны. О. ЭСТЕМИН

{10}

### 20.05.36 Газета Правда

Комбриг С.Н. Красильников. Начальный период будущей войны.

Нарастающая угроза новой мировой империалистической войны вызывает повышенный интерес не только в узко военных, но и в широких общественных кругах за границей к проблемам будущей войны и, в частности, к ее начальному периоду.

При определении характера начального периода будущей войны современные буржуазные военные теоретики рассматривают, во-первых, такой новый фактор, как реальная угроза революционного взрыва в капиталистических странах – «Подобная война (речь ждет о затяжной войне, – С. К.) должна будет, по всей вероятности, закончиться не миром, а общей революцией (Фуллер. «Воина, если она случится в течение ближайших пяти лет». 1934 г.) Во-вторых, их внимание привлекает огромный прогресс современной военной техники по сравнению не только с 1914 годом, но даже и с 1918 годом, прежде всего в области авиации, мото-механизации и военной химии.

Возможная угроза революционного взрыва толкает буржуазных теоретиков на путь пропаганды высокоподвижных механизированных «малых профессиональных армий». К таким теоретикам относятся Фуллер, Лиддель-Гарт, Мартель, Зольдан, Шарль де Голь и другие. Есть и другое течение, которое ставит во главу угла гегемонию воздушного флота, как единственного фактора быстрой и решительной победы на войне. Теоретиками этого течения являются Дуэ, Гельдерс и другие.

Как первая школа, так и вторая исходят из одних и тех же принципов, а именно: из стремления закончить войну молниеносно, в самый кратчайший срок, чтобы избежать разрушительных экономических и внутриполитических потрясений и избежать вооружения многомиллионных масс трудящегося, мало надежного для буржуазии населения.

Однако в практике строительства вооруженных сил ни одна из стран не рискнула последовать этим теориям, и, как показывает опыт последнего времени, все крупнейшие государства – Франция, Германия, Италия, Япония, США и даже Англия – ориентируются на массовую армию.

Военно-техническая база современных массовых армий по сравнению с войной 1914-1918 годов сильно изменилась. Армия располагает теперь новыми мощными средствами нападения, которые меняют не только характер современных операций, но и военно-техническую сторону самой войны.

К этим средствам относится, во-первых, мощный бомбардировочный воздушный флот. Современная бомбардировочная авиация может производить разрушительные нападения не только в зоне театра военных действий на 300-400 километров, но и поражать со своих границ каждую точку, пункт любого современного крупного европейского государства (до 1.000-1.500 км). В современной войне будут поставлены под удар железнодорожный транспорт и все промышленные, питающие войну центры страны, а вместе с ними и все население более или менее значительных городов. О том, каковы будут эти удары, можно судить хотя бы по тому, что бомбардировщики каждого из современных крупнейших государств поднимают в один прием до 500 тонн бомб.

Во-вторых, новыми мощными средствами нападения являются крупные мотомеханизированные соединения. Действуя самостоятельно, они могут осуществлять внезапные глубокие вторжения в страну противника. Примером могут служить действия крупной мотомеханизированной итальянской группы генерала Грациани в последних операциях итало-абиссинской войны. Эта группа прорвалась на глубину в 400 км в течении всего четырех суток.

Такие соединения имеются уже в фашистской Германии в виде танковых дивизий, включающих несколько сот танков каждая, в виде автомобильного корпуса, позволяющего перебрасывать сразу несколько пехотных дивизий на 150-200 км в сутки. Такие же соединения создаются в Англии, Франции, Италии, Японии. В армиях Франции, Англии, США, Италии проводится мото-механизация крупных соединений конницы, что делает ее вполне современным средством глубокого маневра.

К числу новых средств нападения могут быть отнесены также боевые химические и особенно бактериологические средства. Помноженные на авиацию, они при беспощадных формах войны, – а этого следует ожидать от оголтелого фашизма, – способны парализовать огромные районы.

Новые средства нападения дают возможность буржуазным теоретикам по-новому ставить проблему завязки будущей войны. Как же они ставят эту проблему?

Особое значение при завязке войны придается стратегической внезапности, инициативе в открытии военных действий, дающей огромные оперативные выгоды для нападающего. Боевые действия, как показал опыт японской и итальянской армий, начнутся внезапным вторжением, без формального объявления войны. «Грохот авиационных бомб и треск танков будут объявлением войны завтрашнего дня», – пишет генерал Шварте («Война будущего»).

Такое вторжение при завязке войны преследует ряд стратегических целей, одна из них, по мысли Дуэ, – внести «смятение и ужас в неприятельскую страну, быстро разбить её материальное и моральное сопротивление» действиями всей своей бомбардировочной авиации по наиболее чувствительным населенным центрам (Господство в воздухе). Шарль де Голь выдвигает такие цели: сразу перенести войну сухопутных сил на территорию противника, при этом как можно дальше от своих границ, и нарушить мобилизацию главных сил противника и его стратегическое сосредоточение на театре войны в кризисный для армии мобилизационный период.

Таким образом, завязка войны мыслится, как внезапное нападение тяжелой бомбардировочной авиации с воздуха на жизненные центры страны, соединенное с глубоким вторжением крупных мотомеханизированных или конных масс, поддержанных действиями легкой боевой авиации по железным дорогам и транспортным средствам, необходимым для сосредоточения боевых сил.

Интересно посмотреть, как предполагается строить самостоятельные операции воздушных сил.

Дуэ считает необходимым провести их в два этапа. Первый этап – уничтожение баз воздушных сил, их запасов, центров их производства с целью завоевать безраздельное «господство в воздухе». Это даст возможность бросить во втором этапе воздушную армию в 1 000 тяжелых бомбардировочных самолетов на 50 жизненных объектов неприятельской страны – промышленные и политические центры, крупные железнодорожные узлы, базисные склады, базы морского флота.

Гельдерс является сторонником последовательных, сосредоточенных ударов всеми силами, начав с политического центра, скажем, Парижа, для разгрома которого он считает достаточным иметь воздушную в армию в 300 тяжелых самолетов, несущих с собою 900 тонн бомб. (Гельдерс. «Воздушная война»)

Построение и проведение воздушных операций крупного масштаба представляет огромные трудности. Предполагается, что операции будут заканчиваться большими потерями для воздушных сил. Однако стратегический эффект от них ожидают получить весьма значительный.

Операции подвижных мотомеханизированных сил мыслятся в не менее широких масштабах. По мнению английских авторов, глубина прорыва мотомеханизированных армий в первый же день достигнет 100-150 км, а вся глубина операции в страну противника – 250 – 400 км.

По мнению буржуазных теоретиков, эти прорвавшиеся мотомеханизированные массы, имеющие ограниченные оборонительные возможности, должны действовать исключительно наступательно. Пользуясь своей подвижностью, они будут бить собирающиеся войска противника по частям, внося панику и смятение в передовой зоне театра военных действий.

Особо надо отметить сложные условия, в которых будет происходить стратегическое развертывание главных сил.

В 1914 году враждующие стороны на 6-й день мобилизации начали важнейший акт начального периода войны – стратегические перевозки для сосредоточения войск на театре военных действий. Это сосредоточение без каких-либо помех и было закончено к 16-му дню мобилизации (в России несколько позднее). Армии противников развернулись точно в те сроки и в тех районах, которые были установлены еще в мирное время.

Совершенно иная оперативно-стратегическая обстановка может создаться при завязке будущей войны. С первых же дней войны начнется ожесточённая борьба обеих сторон за право осуществить развертывание в наиболее выгодных условиях.

«Сосредоточение войск, – пишет генерал Шварте, – вследствие глубинного воздействия противника принимает совершенно изменившиеся формы. Уже во время перевозки по железной дороге войска будут испытывать это воздействие. Большая часть перевозок, погрузок и разгрузок должна будет производиться ночью». Заметим кстати, что срочность перевозок вынудит, вероятно, отказаться от движения эшелонов только ночью. Тот же генерал Шварте выражает интересную мысль о возможности выноса района сосредоточения далеко вперед на территорию противника, которую захватит армия вторжения. Следует считаться и с обратным явлением, когда противник захватит районы сосредоточения или разрушит своей авиацией головные участки железных дорог на глубину в 200 – 400 км от существующих государственных границ.

С этому нужно добавить некоторую неопределенность внешнеполитической обстановки (вопрос о союзниках), возможные срывы железнодорожных перевозок в капиталистических странах в результате забастовочного движения и даже восстаний на важных узлах.

В отличие от прежних жестких форм сосредоточения, которое проводилось по фиксированному плану перевозок, в будущую войну найдут применение и более гибкие формы, допускающие коренные поправки в перевозки и в стратегическое развертывание даже в самом ходе сосредоточения.

Такой вынужденный маневр будет необычайно трудно выполнить вследствие загруженности всех железных дорог войсковыми потоками. Однако гибкость современного сосредоточения до некоторой степени может быть обеспечена массовыми автомобильными перевозками по автострадам, примеры чего уже показала нам Германия.

Общее внимание буржуазных военных теоретиков привлекает и тыл армии и страны как объект нападения.

Грань между фронтом и тылом в будущей войне будет стерта окончательно. Одновременно с завязкой жестокой борьбы на фронте начнутся еще более жестокие удары по тылам воюющих стран.

Эти удары намечается осуществить, во-первых, атаками с воздуха, применяя как мощные фугасные бомбы, так и мелкие зажигательные бомбы, а особенно химию. По расчетам французского ученого Ланжевена, достаточно сбросить на Париж 100 тонн отравляющих веществ, чтобы в течение часа покрыть его химическим облаком толщиной в 20 метров, способным задушить все население этого многомиллионного города. Для того, чтобы поднять такое количество бомб, надо иметь всего лишь 100 тяжелых или 250 легких самолетов.

Во-вторых, для воздействия на тыл могут быть применены бактериологические средства поражения. Это новое средство нападения предполагается направить исключительно на глубокий тыл, так как применение его на фронте представляет значительную опасность для самой нападающей стороны.

Затем, на тыл могут воздействовать воздушные десанты, высаживаемые в глубоком тылу для нападения на железные дороги, склады и даже промышленные центры.

Наконец, на тыл будут направлены средства морального воздействия, которые признаются одними из важнейших. «500.000 листовок, брошенных в колеблющуюся страну, могут оказаться действительнее, чем сотня тысяч фугасных бомб», – пишет немецкий генерал Мецш. Другим мощным средством воздействия на население страны признается радио. «Любая страна окажется объектом неприятельской бомбардировки по радио не только до начала военных действий, но и во время самой войны» (Фуллер. «Война, если она случится в течение ближайших пяти лет»)

Таким образом, по мысли буржуазных военных теоретиков, удары будущей войны с первых же часов ее должны распространяться почти на всю территорию враждебной страны. Но это, конечно, лишь «оптимальный вариант». На все меры воздействия враждебные стороны ответят своими контрмерами. Эти контрмеры будут тем эффективнее, чем выше будут боевые качества вооруженных сил и крепче тыл.

{10}

### 19.06.36 Костя Закурдаев

Вернувшись однажды домой, Костя застал отца прихрамывающим. На работе у него случилась травма. Нога болела, и врач здравпункта посоветовал Сергею Петровичу взять путевку в Сеченовский институт физических методов лечения в Севастополе. Отец сообщил об этом за вечерним чаем матери и, хитро подмигнув, сказал, что, пользуясь школьными каникулами, неплохо было бы поехать всем вместе, и дать Косте возможность посмотреть Крым, на что вполне хватит недавно полученных премиальных. У Кости захватило дух, остановилось сердце, и, забыв проглотить горячий чай, он безмолвно поднял глаза на мать, ибо в столь важном семейном вопросе голос ее был решающий. И мать, видя в глазах его трепетную мольбу, согласилась, не подозревая, что означает эта мольба и к чему она приведет.

Все было как сон: поезд, станции, новые лица, поля, леса, тоннели, Крым, солнце… Все это смешалось и все было где-то в тумане памяти. Реальностью осталось одно: Черное море, огромное море, настоящее соленое море, просторное, шумящее, благословенное, долгожданное…

Оно ворвалось в сердце видением громадной бухты, блеснувшей в вагонном окне после какого-то длинного тоннеля. Темная ее синева лежала в белых и зеленых откосах скал, и не успел Костя разглядеть, что за черточки и палочки чернеют на мягком синем шелке воды, как поезд повернул и бухта исчезла. И лишь потом, поднимаясь на трамвайчике в город вдоль обрывистого ската и рассматривая бухту во все глаза, Костя понял, что черточки эти и были военные корабли.

И они стали центром его внимания все то время, которое он провел в этом городе флота и моря. Часами он просиживал на пристани с колоннадой, встречая и провожая военные шлюпки и катера, или торчал на Приморском бульваре возле Памятника затопленным кораблям, жадно всматриваясь в близко проходящие у бонов крейсера, миноносцы, подлодки. Деньги, которые Анна Иннокентьевна давала ему на кино, уходили на другое: он брал в яхт-клубе байдарку и делал на ней смотр кораблям, стоящим в бухте. Замирая от восторга, он медленно греб вдоль серо-голубых бортов линкора, на котором служил Николай Глухов, и крейсеров, останавливался, положив мокрое, теплое весло на голые ноги, и прислушивался к дудкам, звонкам, склянкам, горнам, к командам и песням, влюбленно впиваясь взглядом в орудия, шлюпки и мостики, готовый обнять и расцеловать каждую якорную цепь, свисающую в воду (если бы часовой у гюйса позволил байдарке подойти вплотную).

Часами он просиживал на Приморском бульваре, жадно всматриваясь в проходившие корабли.

Костя дорого дал бы за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на таинственную жизнь за чистыми голубыми бортами, и, покачиваясь на байдарке, мечтал о чуде. Чудес было множество – на выбор. Мог, например, вылететь из иллюминатора подхваченный сквозняком секретный пакет? Он вылавливает его из воды и доставляет командиру. Мог, скажем, во время купания начать тонуть краснофлотец? Он спасает его, кладет на байдарку и доставляет командиру. Или с бакштова отрывается шлюпка и ее несет в море, – он нагоняет ее, берет на буксир и доставляет командиру. Диверсант на такой же байдарке мог вечером подкрадываться к борту с адской машиной? Он задерживает его и доставляет командиру… Все чудеса обязательно заканчивались стандартным свиданием с командиром и его вопросом: что же хочет Костя в награду? Тут он скромно говорит, что ему ничего не нужно, кроме разрешения осмотреть корабль или (здесь даже в мечтах Костя сомневался, не перехватил ли он) согласия взять его с собой на поход.

Но чудо не приходило, а дни проходили, и пора было оставлять Севастополь. И вдруг за пять дней до отъезда чудо – невероятное и простое, как всякое настоящее чудо, – само свалилось на голову.

В выходной день Костя сидел на пристани на своей любимой скамейке у колонн. Звучало радио, светило солнце, темной синевой лежала за ступенями бухта, и далекой мечтой виднелись там корабли. От них то и дело отваливали баркасы и катера: был час праздничного увольнения на берег. Краснофлотцы, выскакивая из шлюпок, мгновенно заполняли всю пристань, потом взбегали по ступеням и растекались по площади. Сверху, от колоннады, казалось, что с бухты на пристань накатывается мерный прибой: ступени то исчезали под бело-синей волной моряков, то появлялись, яркие платья девушек крутились в этой волне, словно лепестки цветов, подхваченных набегающим валом. Скоро прибой кончился, а на краю пристани все еще пестрел букет платьев и ковбоек, и Костя понял, что это очередная экскурсия на корабли, ожидающая катера.

Он с острой завистью посмотрел на шумную группу молодежи. Ужасно все-таки быть неорганизованным одиночкой!.. Какие-то девчонки, которым что зоосад, что крейсер, попадут сейчас на корабль, а он… И, увидев, что три «девчонки», устав дожидаться на солнцепеке, побежали к его скамье, встал, собираясь уйти, как вдруг одна из них приветливо поздоровалась и назвала его по имени. Он узнал в ней Панечку, медицинскую сестру, ухаживавшую за отцом в санатории. Она заговорила с ним о скором отъезде, стала спрашивать, все ли успел он в Севастополе посмотреть, но тут их перебил юноша в ковбойке, подошедший со списком в руках. Он спросил, не видели ли они какого-то Петьку. Девушки сказали, что Петька, верно, проспал по случаю выходного, и Костя, не сдержавшись, буркнул, что такого Петьку мало за это расстрелять. Девушки расхохотались, юноша удивленно на него посмотрел, а Панечка объяснила, что это Костя Закурдаев, комсомолец из Москвы. Юноша в ковбойке оказался работником горкома комсомола, и с ним можно было говорить как мужчина с мужчиной. Костя отвел его в сторонку и выложил ему всю душу (проделав это, впрочем, в крайне быстрых темпах, ибо катер с крейсера уже приближался). Тот ответил, что лишнего человека он взять не может, но что если Петька опоздает…

Петька опоздал – и чудо свершилось. Выяснилось, что катер везет экскурсию не просто на крейсер, а лучший крейсер эскадры «Червона Украина»!

В комнатку, которую они с матерью снимали возле санатория, Костя вернулся к вечеру в таком самозабвенном, открытом восторге, что мать спросила, что такое случилось. И Костя тут же честно признался ей во всем: и в дружбе с Сережей, и в походах по озеру, и в любви своей к морю, и в том, что теперь, побывав на крейсере «Червона Украина» и пощупав своими руками орудия, он уже окончательно, твердо, бесповоротно понял, что после школы ему одна дорога – в училище имени Фрунзе. Мать заплакала и заговорила о том, что на море тонут. Костя засмеялся, обнял ее поласковее и сел рядом с ней. Они провели один из тех вечеров, которые так драгоценны в дружбе матери с взрослеющим сыном, – вечер откровенностей, душевных признаний, слез, сожалений, готовности к взаимным жертвам, – и Анна Иннокентьевна обещала ему не мешать в его разговоре с отцом.

Разговор этот Костя отложил до возвращения домой: нельзя же было в вагоне, при чужих людях, говорить о том, что переполняло сердце. И только дома, повидавшись сперва с Сережей и доведя себя рассказами о Севастополе и о крейсере «Червона Украина» до последнего накала, Костя решился поговорить с отцом.

*

– Ну вот у тебя бывает так, что все вдруг сразу понятно и ясно? Будто как сейчас: ударило солнце в муравейник – он и виден, а не ударило бы – так и пройдешь мимо, – выбрав удачный момент, спросил отца Костя.

– Чтобы все понятно, этого не бывало, – улыбнулся отец, – а кой о чем догадываться случалось… Только, конечно, не вдруг.

– Нет, именно вдруг, – упрямо повторил Костя, – именно вдруг… Мучился-мучился человек, думал-думал, колебался, не знал, как решить, и вдруг – раз! – и открылось… И оказывается, все очень просто… А главное – ясно! Так ясно, так легко, что прямо кричать хочется! – И он в самом деле закричал звонко и счастливо.

– Эк тебя надирает! – сказал Сергей Петрович, все еще улыбаясь. – Счастливый у тебя возраст… Ну ладно, как говорится, «простим горячке юных лет и юный жар, и юный бред» … Только имей в виду: такому наитию, брат, грош цена. Решение должно в самом человеке созреть, а не с неба свалиться.

– Да ты не понимаешь! – досадливо отмахнулся Костя. – Я и не говорю, что с неба. Человек перед этим долго думал и мучился, а тут… Скачок, понимаешь? – добавил он важно. – Переход количества в качество…

– Вон что! Тогда понятно, – так же важно ответил отец. – И какой же в тебе произошел скачок?

Он спросил совершенно серьезным тоном, но в глазах его Костя увидел искорки смеха, и это его подхлестнуло: неужели отец все еще считает его мальчиком, неспособным к раздумьям, колебаниям и решениям! И неожиданно для самого себя Костя заговорил о том, что «открылось» ему в Севастополе на палубе крейсера «Червона Украина».

Сергей Петрович слушал его, не прерывая и даже не поворачивая к нему лица. Это были удивительные слова мечты и надежды, исполненные юношеской горячности и одержимости, целая поэма о море, кораблях и орудиях, развернутый трактат о воинском долге мужчины, страстное исповедание веры в свое призвание. И, только выложив все и закончив тем, что жизненный путь избран им навсегда и что путь этот – военный флот, Костя повернулся к отцу.

– Так, брат… Выходит, ты и в самом деле вырос… Рановато, конечно, в пятнадцать лет всю свою судьбу решать, но против рожна, видно, не попрешь… Значит, решил ты всерьез?

– Да, – виновато сказал Костя.

– Ну что ж, дело твое. А я тебя всегда поддержу!

{18}

### 28.06.36 Самолет ХАИ-5

В конце июня 1936 года летчик Кудрин поднял новый самолет-разведчик Немана в небо. ХАИ-5 легко оторвался от земли и в полете показал хорошую управляемость, добрые летные качества. Заводские испытания самолета провели за двадцать летных дней. Выполнили 42 полета, причем ежедневно вносились какие-то изменения для устранения возникших неисправностей: меняли покрышки колес, устраняли утечки воздуха из воздушной системы, установили новый карбюратор. Но, несмотря на недостатки, стало ясно, что Неману удалось создать наиболее совершенный самолет-разведчик своего времени. Его максимальная скорость превысила скорость состоявшего на вооружении Р-5 на 109 км/час!

{36}

### 03.07.36 Аркадий Гайдар

Мне тогда было тридцать два года. Марусе двадцать девять, а дочери нашей Светлане шесть с половиной. В начале июля я получил отпуск, и мы сняли на месяц под Москвой дачу.

Мы со Светланой думали ловить рыбу, купаться, собирать в лесу грибы и орехи. А пришлось сразу подметать двор, подправлять ветхие заборы, протягивать веревки, заколачивать костыли и гвозди. Нам все это очень скоро надоело, а Маруся одно за другим все новые да новые дела и себе и нам придумывает. Только на третий день к вечеру наконец-то все было сделано.

И как раз, когда собирались мы втроем идти гулять, пришел к Марусе ее товарищ – полярный летчик. Полярный летчик – это, конечно, да! Тут поспорить трудно. Однако речь все же о моей жене. И согласиться тут трудновато. Они долго сидели в саду, под вишнями. А мы со Светланой ушли во двор к сараю и с досады взялись мастерить деревянную вертушку. Когда стемнело, Маруся крикнула, чтобы Светлана выпила молока и ложилась спать, а сама пошла проводить летчика до вокзала. Но мне без Маруси стало скучно, да и Светлана одна в пустом доме спать не захотела.

Мы достали в чулане муку. Заварили ее кипятком – получился клейстер. Оклеили гладкую вертушку цветной бумагой, хорошенько разгладили ее и через пыльный чердак полезли на крышу. Вот сидим мы верхом на крыше. И видно нам сверху, как в соседнем саду, у крыльца, дымит трубой самовар. А на крыльце сидит хромой старик с балалайкою, и возле него толпятся ребятишки. Потом

выскочила из черных сеней босоногая сгорбленная старуха. Ребятишек турнула, старика обругала и, схватив тряпку, стала хлопать по конфорке самовара, чтобы он закипел быстрее.

Посмеялись мы и думаем: вот подует ветер, закружится, зажужжит наша быстрая вертушка. Ото всех дворов сбегутся к нашему дому ребятишки. Будет и у нас тогда своя компания. А завтра что-нибудь еще придумаем. Может быть, выроем глубокую пещеру для той лягушки, что живет в нашем саду, возле сырого погреба.

Может быть, попросим у Маруси суровых ниток и запустим бумажного змея – выше силосной башни, выше желтых сосен и даже выше того коршуна, который целый день сегодня сторожил с неба хозяйских цыплят и крольчат.

А может быть, завтра с раннего утра сядем в лодку – я на весла, Маруся за руль, Светлана пассажиром – и уплывем по реке туда, где стоит, говорят, большой лес, где растут на берегу две дуплистые березы, под которыми нашла вчера соседская девчонка три хороших белых гриба. Жаль только, что все они были червивые.

Вдруг Светлана потянула меня за рукав и говорит:

– Посмотри-ка, папа, а ведь, кажется, это наша мама идет, и как бы нам с тобой сейчас не попало.

И правда, идет по тропинке вдоль забора наша Маруся, а мы-то думали, что вернется она еще не скоро.

– Наклонись, – сказал я Светлане. – Может быть, она и не заметит.

Но Маруся сразу же нас заметила, подняла голову и крикнула:

– Вы зачем это, негодные люди, на крышу залезли? На дворе уже сыро. Светлане давно спать пора. А вы обрадовались, что меня нет дома, и готовы баловать хоть до полуночи.

– Маруся, – ответил я, – мы не балуем, мы вертушку приколачиваем. Ты погоди немного, нам всего три гвоздя доколотить осталось.

– Завтра доколотите! – приказала Маруся. – А сейчас слезайте, или я совсем рассержусь.

Переглянулись мы со Светланой. Видим, плохо наше дело. Взяли и слезли. Но на Марусю обиделись. И хотя Маруся принесла со станции Светлане большое яблоко, а мне пачку табаку, – все равно обиделись. Так с обидой и уснули.

А утром – еще новое дело! Только что мы проснулись, подходит Маруся и спрашивает:

– Лучше сознавайтесь, озорной народ, что в чулане мою голубую чашку разбили!

А я чашки не разбивал. И Светлана говорит, что не разбивала тоже. Посмотрели мы с ней друг на друга и подумали оба, что уж это на нас Маруся говорит совсем напрасно.

Но Маруся нам не поверила.

– Чашки, – говорит она, – не живые: ног у них нет. На пол они прыгать не умеют. А кроме вас двоих, в чулан никто вчера не лазил. Разбили и не сознаетесь. Стыдно, товарищи!

После завтрака Маруся вдруг собралась и отправилась в город, а мы сели и задумались. Вот тебе и на лодке поехали! И солнце к нам в окна заглядывает. И воробьи по песчаным дорожкам скачут. И цыплята сквозь деревянный плетень со двора на улицу и с улицы на двор шмыгают. А нам совсем не весело.

– Что ж! – говорю я Светлане. – С крыши нас с тобой вчера согнали. Банку из-под керосина у нас недавно отняли. За какую-то голубую чашку напрасно выругали. Разве же это хорошая жизнь?

– Конечно, – говорит Светлана, – жизнь совсем плохая.

– А давай-ка, Светлана, надень ты свое розовое платье. Возьмем мы из-за печки мою походную сумку, положим туда твое яблоко, мой табак, спички, нож, булку и уйдем из этого дома куда глаза глядят.

Подумала Светлана и спрашивает:

– А куда твои глаза глядят?

– А глядят они, Светлана, через окошко, вот на ту желтую поляну, где пасется хозяйкина корова. А за поляной, я знаю, гусиный пруд есть, а за прудом водяная мельница, а за мельницей на горе березовая роща. А что там за горой, – уж этого я и сам не знаю.

– Ладно, – согласилась Светлана, – возьмем и хлеб, и яблоко, и табак, а только захвати ты с собой еще толстую палку, потому что где-то в той стороне живет ужасная собака Полкан. И говорили мне про нее мальчишки, что она одного чуть-чуть до смерти не заела.

Так мы и сделали. Положили в сумку что надо было, закрыли все пять окон, заперли обе двери, а ключ подсунули под крыльцо. Прощай, Маруся! А чашки твоей мы все равно не разбивали. Вышли мы за калитку, а навстречу нам молочница.

– Молока надо?

– Нет, бабка! Нам больше ничего не надо.

– У меня молоко свежее, хорошее, от своей коровы, – обиделась молочница. – Вернетесь, так пожалеете.

Загромыхала она своими холодными бидонами и пошла дальше. А где ей догадаться, что мы далеко уходим и, может, не вернемся?

Да и никто об этом не догадывался. Прокатил на велосипеде загорелый мальчишка. Прошагал, наверное в лес за грибами, толстый дядька в трусах и с трубкой. Прошла белокурая девица с мокрыми после купания волосами. А знакомых мы никого не встретили.

Выбрались мы через огороды на желтую от куриной слепоты поляну, сняли сандалии и по теплой тропинке пошли босиком через луг прямо на мельницу.

Идем мы, идем и вот видим, что от мельницы во весь дух мчится нам навстречу какой-то человек. Пригнулся он, а из-за ракитовых кустов летят ему в спину комья земли. Странно нам это показалось. Что такое? У Светланы глаза зоркие, остановилась она и говорит:

– А я знаю, кто это бежит. Это мальчишка, Санька Карякин, который живет возле того дома, где чьи-то свиньи в сад на помидорные грядки залезли. Он вчера еще против нашей дачи на чужой козе верхом катался. Помнишь?

Добежал до нас Санька, остановился и слезы ситцевым кульком вытирает. А мы спрашиваем у него:

– Почему это, Санька, ты во весь дух мчался и почему это за тобой из-за кустов комья летели?

Отвернулся Санька и говорит:

– Меня бабка в колхозную лавку за солью послала. А на мельнице сидит пионер Пашка Букамашкин, и он меня драть хочет.

Посмотрела на него Светлана. Вот так дело!

Разве же есть в Советской стране такой закон, чтобы бежал человек в колхозную лавку за солью, никого не трогал, не задирал и вдруг бы его ни с того ни с сего драть стали?

– Идем с нами, Санька, – говорит Светлана. – Не бойся. Нам по дороге, и мы за тебя заступимся.

Пошли мы втроем сквозь густой ракитник.

– Вот он, Пашка Букамашкин, – сказал Санька и попятился.

Видим мы – стоит мельница. Возле мельницы телега. Под телегой лежит кудластая, вся в репейниках, собачонка и, приоткрыв один глаз, смотрит, как шустрые воробьи клюют рассыпанные по песку зерна. А на кучке песка сидит без рубахи Пашка Букамашкин и грызет свежий огурец.

Увидал нас Пашка, но не испугался, а бросил огрызок в собачонку и сказал, ни на кого не глядя:

– Тю!.. Шарик… Тю!.. Вон идет сюда известный фашист, белогвардеец Санька. Погоди, несчастный фашист! Мы с тобою еще разделаемся.

Тут Пашка плюнул далеко в песок. Кудластая собачонка зарычала. Испуганные воробьи с шумом взлетели на дерево. А мы со Светланой, услышав такие слова, подошли к Пашке поближе.

– Постой, Пашка, – сказал я. – Может быть, ты ошибся? Какой же это фашист, белогвардеец? Ведь это просто-напросто Санька Карякин, который живет возле того дома, где чьи-то свиньи в чужой сад на помидорные грядки залезли.

– Все равно белогвардеец, – упрямо повторил Пашка. – А если не верите, то хотите, я расскажу вам всю его историю?

Тут нам со Светланой очень захотелось узнать всю Санькину историю. Мы сели на бревна, Пашка напротив. Кудластая собачонка у наших ног, на траву. Только Санька не сел, а, уйдя за телегу, закричал оттуда сердито:

– Ты тогда уже все рассказывай! И как мне по затылку попало, тоже рассказывай. Думаешь, по затылку не больно? Возьми-ка себе да стукни.

– Есть в Германии город Дрезден, – спокойно сказал Пашка, – и вот из этого города убежал от фашистов один рабочий, еврей. Убежал и приехал к нам. А с ним девчонка приехала, Берта. Сам он теперь на этой мельнице работает, а Берта с нами играет. Только сейчас она в деревню за молоком побежала. Так вот, играем мы позавчера в чижа: я, Берта, этот человек, Санька, и еще один из поселка. Берта бьет палкой в чижа и попадает нечаянно этому самому Саньке по затылку, что ли…

– Прямо по макушке стукнула, – сказал Санька из-за телеги. – У меня голова загудела, а она еще смеется.

– Ну вот, – продолжал Пашка, – стукнула она этого Саньку чижом по макушке. Он сначала на нее с кулаками, а потом ничего. Приложил лопух к голове – и опять с нами играет. Только стал он после этого невозможно жулить. Возьмет нашагнет лишний шаг, да и метит чижом прямо на кон.

– Врешь, врешь! – выскочил из-за телеги Санька. – Это твоя собака мордой ткнула, вот он, чиж, и подкатился.

– А ты не с собакой играешь, а с нами. Взял бы да и положил чижа на место. Ну вот. Метнул он чижа, а Берта как хватит палкой, так этот чиж прямо на другой конец поля, в крапиву, перелетел. Нам смешно, а Санька злится. Понятно, бежать ему за чижом в крапиву неохота… Перелез через забор и орет оттуда: «Дура, жидовка! Чтоб ты в свою Германию обратно провалилась!» А Берта дуру по-русски уже хорошо понимает, а жидовку еще не понимает никак. Подходит она ко мне и спрашивает: «Это что такое жидовка?» А мне и сказать совестно. Я кричу: «Замолчи, Санька!» А он нарочно все громче и громче кричит. Я – за ним через забор. Он – в кусты. Так и скрылся. Вернулся я – гляжу: палка валяется на траве, а Берта сидит в углу на бревнах. Я зову: «Берта!» Она не отвечает. Подошел я – вижу: на глазах у нее слезы. Значит, сама догадалась. Поднял я тогда с земли камень, сунул в карман и думаю: «Ну, погоди, проклятый Санька! Это тебе не Германия. С твоим-то фашизмом мы и сами справимся!»

Посмотрели мы на Саньку и подумали: «Ну, брат, плохая у тебя история. Даже слушать противно. А мы-то еще собирались за тебя заступиться».

И только хотел я это сказать, как вдруг дрогнула и зашумела мельница, закрутилось по воде отдохнувшее колесо. Выскочила из мельничного окна обсыпанная мукой, ошалелая от испуга кошка. Спросонок промахнулась и свалилась прямо на спину задремавшему Шарику. Шарик взвизгнул и подпрыгнул. Кошка метнулась на дерево, воробьи с дерева – на крышу. Лошадь вскинула морду и дернула телегу. А из сарая выглянул какой-то лохматый, серый от муки дядька и, не разобравшись, погрозил длинным кнутом отскочившему от телеги Саньке:

– Но, но… смотри, не балуй, а то сейчас живо выдеру!

Засмеялась Светлана, и что-то жалко ей стало этого несчастного Саньку, которого все хотят выдрать.

– Папа, – сказала она мне. – А может быть, он вовсе не такой уж фашист? Может быть, он просто дурак? Ведь правда, Санька, что ты просто дурак? – спросила Светлана и ласково заглянула ему в лицо.

В ответ Санька только сердито фыркнул, замотал головой, засопел и хотел что-то сказать. А что тут скажешь, когда сам кругом виноват и сказать-то, по правде говоря, нечего.

Но тут Пашкина собачонка перестала вдруг тявкать на кошку и, повернувшись к полю, подняла уши.

Где-то за рощей хлопнул выстрел. Другой. И пошло, и пошло!..

– Бой неподалеку! – вскрикнул Пашка.

– Бой неподалеку, – сказал и я. – Это палят из винтовок. А вот слышите? Это застрочил пулемет.

– А кто с кем? – дрогнувшим голосом спросила Светлана. – Разве уже война?

Первым вскочил Пашка. За ним помчалась собачонка. Я подхватил на руки Светлану и тоже побежал к роще.

Не успели мы пробежать полдороги, как услышали позади крик. Мы обернулись и увидели Саньку.

Высоко подняв руки, чтобы мы его скорее заметили, он мчался к нам напрямик через канавы и кочки.

– Ишь ты, как козел скачет! – пробормотал Пашка. – А чем этот дурак над головой размахивает?

– Это не дурак. Это он мои сандалии тащит! – радостно закричала Светлана. – Я их на бревнах позабыла, а он нашел и мне их несет. Ты бы с ним помирился, Пашка!

Пашка насупился и ничего не ответил. Мы подождали Саньку, взяли у него желтые Светланины сандалии. И теперь уже вчетвером, с собакой, прошли через рощу на опушку. Перед нами раскинулось холмистое, поросшее кустами поле. У ручья, позвякивая жестяным бубенчиком, щипала траву привязанная к колышку коза. А в небе плавно летал одинокий коршун. Вот и все. И больше никого и ничего на этом поле не было.

– Так где же тут война? – нетерпеливо спросила Светлана.

– А сейчас посмотрю, – сказал Пашка и влез на пенек.

Долго стоял он, щурясь от солнца и закрывая глаза ладонью. И кто его знает, что он там видел, но только Светлане ждать надоело, и она, путаясь в траве, пошла сама искать войну.

– Мне трава высокая, а я низкая, – приподнимаясь на цыпочках, пожаловалась Светлана. – И я совсем не вижу.

– Смотри под ноги, не задень провод, – раздался сверху громкий голос.

Мигом слетел с пенька Пашка. Неуклюже отскочил в сторону Санька. А Светлана бросилась ко мне и крепко схватила меня за руку.

Мы попятились и тут увидели, что прямо над нами, в густых ветвях одинокого дерева, притаился красноармеец. Винтовка висела возле него на суку. В одной руке он держал телефонную трубку и, не шевелясь, глядел в блестящий черный бинокль куда-то на край пустынного поля.

Еще не успели мы промолвить слова, как издалека, словно гром с перекатами и перегудами, ударил страшный орудийный залп. Вздрогнула под ногами земля. Далеко от нас поднялась над полем целая туча черной пыли и дыма. Как сумасшедшая, подпрыгнула и сорвалась с мочальной веревки коза. А коршун вильнул в небе и, быстро-быстро махая крыльями, умчался прочь.

– Плохо дело фашистам! – громко сказал Пашка и посмотрел на Саньку. – Вот как бьют наши батареи.

– Плохо дело фашистам, – как эхо повторил хриплый голос.

И тут мы увидели, что под кустами стоит седой бородатый старик. У старика были могучие плечи. В руках он держал тяжелую суковатую дубинку. А у его ног стояла высокая лохматая собака и скалила зубы на поджавшего хвост Пашкиного Шарика. Старик приподнял широченную соломенную шляпу, важно поклонился сначала Светлане, потом уже всем нам. Потом он положил дубинку на траву, достал кривую трубку, набил ее табаком и стал раскуривать. Он раскуривал долго, то приминая табак пальцем, то ворочая его гвоздем, как кочергой в печке. Наконец раскурил и тогда так запыхтел и задымил, что сидевший на дереве красноармеец зачихал и кашлянул.

Тут снова загремела батарея, и мы увидели, что пустое и тихое поле разом ожило, зашумело и зашевелилось. Из-за кустарника, из-за бугров, из-за канав, из-за кочек – отовсюду с винтовками наперевес выскакивали красноармейцы.

Они бежали, прыгали, падали, поднимались снова. Они сдвигались, смыкались, их становилось все больше и больше; наконец с громкими криками всей громадой они ринулись в штыки на вершину пологого холма, где еще дымилось облако пыли и дыма.

Потом все стихло. С вершины замахал флагами еле нам заметный и точно игрушечный сигналист. Резко заиграла «отбой» военная труба. Обламывая тяжелыми сапогами сучья, слез красноармеец-наблюдатель с дерева. Быстро погладил Светлану, сунул ей в руку три блестящих желудя и торопливо убежал, сматывая на катушку тонкий телефонный провод.

Военное учение закончилось.

– Ну, видал? – подталкивая Саньку локтем, укоризненно сказал Пашка. – Это тебе не чижом по затылку. Тут вам быстро пособьют макушки.

– Странные я слышу разговоры, – двигаясь вперед, сказал бородатый старик. – Видно, я шестьдесят лет прожил, а ума не нажил. Ничего мне не понятно. Тут, под горой, наш колхоз «Рассвет». Кругом это наши поля: овес, гречиха, просо, пшеница. Это на реке наша новая мельница. А там, в роще, наша большая пасека. И над всем этим я главный сторож. Видал я жуликов, ловил и конокрадов, но чтобы на моем участке появился хоть один фашист – при советской власти этого еще не бывало ни разу. Подойди ко мне, Санька – грозный человек. Дай я на тебя хоть посмотрю. Да постой, постой, ты только слюни подбери и нос вытри. А то мне и так на тебя взглянуть страшно.

Все это неторопливо сказал насмешливый старик и с любопытством заглянул из-под мохнатых бровей… на вытаращившего глаза изумленного Саньку.

– Неправда! – шмыгнув носом, завопил оскорбленный Санька. – Я не фашист, а весь советский. А девчонка Берта давно уже не сердится и вчера откусила от моего яблока больше половины. А этот Пашка всех мальчишек на меня натравливает. Сам ругается, а у меня пружину зажулил. Раз я фашист, значит, и пружина фашистская. А он из нее для своей собаки какую-то качалку сделал. Я ему говорю: «Давай, Пашка, помиримся», – а он говорит: «Сначала отдеру, а потом помиримся».

– Надо без дранья мириться, – убежденно сказала Светлана. – Надо сцепиться мизинцами, поплювать на землю и сказать: «Ссор, ссор никогда, а мир, мир навсегда». Ну, сцепляйтесь! А ты, главный сторож, крикни на свою страшную собаку, и пусть она нашего маленького Шарика не пугает.

– Назад, Полкан! – крикнул сторож. – Ляжь на землю и своих не трогай!

– Ах, вот это кто! Вот он, Полкан-великан, лохматый и зубатый.

Постояла Светлана, покрутилась, подошла поближе и погрозила пальцем:

– И я своя, а своих не трогай!

Поглядел Полкан: глаза у Светланы ясные, руки пахнут травой и цветами. Улыбнулся и вильнул хвостом.

Завидно тогда стало Саньке с Пашкой, подвинулись они и тоже просят:

– И мы свои, а своих не трогай!

Подозрительно потянул Полкан носом: не пахнет ли от хитрых мальчишек морковкой из колхозных огородов? Но тут, как нарочно, вздымая пыль, понесся по тропинке шальной жеребенок. Чихнул Полкан, так и не разобравши. Тронуть – не тронул, но хвостом не вильнул и гладить не позволил.

Тут чудной старик приподнял свою шляпу, свистнул собаку, запыхтел трубкой, оставляя за собой широкую полосу густого дыма, и зашагал к желтому гороховому полю.

*

– Папка, – взволнованно спросила тогда Светлана. – Это ведь мы не по правде ушли из дома? Ведь она нас любит. Мы только походим, походим и опять придем.

– Откуда ты знаешь, что любит? Может быть, тебя еще любит, а меня уже нет.

– Ой, вре-ешь! – покачала головой Светлана. – Я вчера ночью проснулась, смотрю, мама отложила книгу, повернулась к тебе и долго на тебя смотрит.

– Эко дело, что смотрит! Она и в окошко смотрит, на всех людей смотрит! Есть глаза, вот и смотрит.

– Ой, нет! – убежденно возразила Светлана. – Когда в окошко, то смотрит совсем не так, а вот как…

Тут Светлана вздернула тоненькие брови, склонила набок голову, поджала губы и равнодушно взглянула на проходившего мимо петуха.

– А когда любят, смотрят не так.

Как будто бы сияние озарило голубые Светланкины глаза, вздрогнули опустившиеся ресницы, и милый задумчивый Марусин взгляд упал мне на лицо.

– Разбойница! – подхватывая Светлану, крикнул я. – А как ты на меня вчера смотрела, когда разлила чернила?

– Ну, тогда ты меня за дверь выгнал, а выгнатые смотрят всегда сердито.

Мы не разбивали голубой чашки. Это, может быть, сама Маруся как-нибудь разбила. Но мы ее простили. Мало ли кто на кого понапрасну плохое подумает? Однажды и Светлана на меня подумала. Да я и сам на Марусю плохое подумал тоже. И мы широкой ровной дорогой пошли домой. Наступал вечер. Шли нам навстречу с работы усталые, но веселые люди.

Прогрохотал в гараж колхозный грузовик. Пропела в поле военная труба. Звякнул в деревне сигнальный колокол.

*

Возле мельницы мы свернули в ракитник. Слышно было, как за оградой кто-то играл в чижа.

– Ты не жульничай! – кричал кому-то возмущенный мальчишка. – То на меня говорили, а то сами нашагивают.

– Кто-то там опять нашагивает, – объяснила Светлана, – должно быть, сейчас снова поругаются. – И, вздохнув, она добавила: – Такая уж игра!

С волнением приближались мы к дому. Оставалось только завернуть за угол и подняться наверх.

Вдруг мы растерянно переглянулись и остановились.

Ни дырявого забора, ни высокого крыльца еще не было видно, но уже показалась деревянная крыша нашего серого домика, и над ней с веселым жужжанием крутилась наша роскошная сверкающая вертушка.

– Это мамка сама на крышу лазила! – взвизгнула Светлана и рванула меня вперед.

Мы вышли на горку.

Оранжевые лучи вечернего солнца озарили крыльцо. И на нем, в красном платье, без платка и в сандалиях на босу ногу, стояла и улыбалась наша Маруся.

– Смейся, смейся! – разрешила ей подбежавшая Светлана. – Мы тебя все равно уже простили.

Подошел и я, посмотрел Марусе в лицо.

Глаза Маруси были карие, и смотрели они ласково. Видно было, что ждала она нас долго, наконец-то дождалась и теперь крепко рада.

«Нет, – твердо решил я, отбрасывая носком сапога валявшиеся черепки голубой чашки. – Это всё только серые злые мыши. И мы не разбивали. И Маруся ничего не разбивала тоже».

…А потом был вечер. И луна и звезды.

Долго втроем сидели мы в саду, под спелой вишней, и Маруся нам рассказывала, где была, что делала и что видела.

А уж Светланкин рассказ затянулся бы, вероятно, до полуночи, если бы Маруся не спохватилась и не погнала ее спать.

– Ну что?! – спросила меня хитрая Светланка. – А разве теперь у нас жизнь плохая?

Поднялись и мы. Золотая луна сияла над нашим садом. Прогремел на север далекий поезд. Прогудел и скрылся в тучах полуночный летчик.

– А жизнь, товарищи… у нас совсем хорошая!

/ Аркадий Гайдар. Голубая чашка. С сокращениями /

### 16.07.36 Испания. Памплона

– Ну вот, теперь мы и увидим – действительно ли ни один план не переживает встречи с реальностью – пробормотал себе под нос генерал Мола, военный губернатор Памплоны (столицы автономной области Наварра на севере Испании).

Уже более года генерал Мола нес нелегкую ношу главного действующего лица и фактического организатора, своего рода начальника штаба заговора. Своему старшему товарищу, депортированному в Португалию бывшему командиру «Гражданской Гвардии» генералу Санхурхо, Мола оставил роль идейного вдохновителя. Хотя генерал Санхурхо и сохранил и авторитет, и связи со своими товарищами по службе, но вести практическую организационную работу, переписку, встречи, вербовку из Лиссабона он, конечно, не мог.

И вот, наконец, сегодня Рубикон был перейден – Мола возвращался в свой кабинет из телеграфа, где он разослал замаскированную под лаконичную коммерческую телеграмму директиву: «Семнадцатого в семнадцать. Директор».

План, составленный Молой, предусматривал следующее:

– генерал Кейпо де Льяно, командир корпуса Карабинеров, захватывает власть в Севилье;

– сам генерал Мола поднимает восстание в Памплоне и в Бургосе;

– генерал Саликэ поднимает восстание в Валлядолиде;

– генерал Виллегас захватывает силами армии и фалангистов Мадрид;

– генерал Лабанеллас восстает в Сарагоссе;

– генерал Годэ – в Валенсии;

– генерал Франко вылетает на самолете с Канарских островов, на которые он был сослан за антиправительственные высказывания, в Испанское Марокко и принимает командование Испанской Африканской армией (Иностранный Легион и мавры);

– генерал Санхурхо вылетает на самолете из Лиссабона и возглавляет мятеж.

{24}

### 17.07.36 Испанское Марокко

Восстание в Испанском Марокко вспыхнуло на час раньше предписанного срока. Офицеры-заговорщики, опасаясь раскрытия их планов командующим войсками Восточного Марокко генералом Ромералесом, вывели войска на улицу небольшого портового города Мелилья. Грянули первые выстрелы. Через два-три часа сопротивление сторонников правительства прекратилось. Плененный генерал Ромералес, отказавшийся подать в отставку, был расстрелян на месте. Из Мелильи восстание с огромной скоростью распространилось далее, и к 19 июля в руках восставших было все Испанское Марокко.

{24}

### 18.07.36 Франсиско Франко

18 июля в пять часов пятнадцать минут все радиостанции Канарских островов и Марокко транслировали обращение Франсиско Франко, в котором он объявил о начале национального выступления и предложил испанцам присоединиться к восстанию:

*

«Испанцы!

Те, кто слышит святое имя Испании, те, кто находится в рядах Армии и Флота, те, кто поклялся служить Родине, те, кто присягал защищать ее от врагов до самой смерти – Нация призывает на защиту всех и каждого из вас.

Положение в Испании становится с каждым днем все более критическим, в большинстве сельских районов и городов царит анархия; назначенные правительством власти поощряют беспорядки, если не руководят ими. Убийцы используют пистолеты и пулеметы для выяснения отношений и подлого убийства невинных людей, а государственные власти не способны поддерживать закон и порядок. Революционные забастовки всех сортов парализуют жизнь нации, уничтожая источники ее богатства и вызывая голод, доводя работающих до отчаяния. При потворстве и небрежении местных властей дичайшим разрушениям со стороны подчиненных иностранным правительствам революционных орд подвергаются национальные памятники и художественные сокровища. Самые тяжелые преступления совершаются в крупных городах и сельской местности, в то время как силы, которые должны защищать общественный порядок, остаются в казармах, связанные слепым повиновением тем самым правительственным структурам, которые стремятся покрыть их бесчестьем.

Армия, флот и другие военные учреждения являются объектами самых мерзких и клеветнических нападок именно со стороны тех, кто должен был обеспечивать их авторитет.

Конституция для всех приостановлена или прямо нарушается, нет ни равенства перед законом, ни свободы, ни братства; ненависть и преступность заменила взаимное уважение; поощряемый властями регионализм угрожает территориальной целостности страны; в Испании пользуются незаслуженным авторитетом иностранные вещатели, которые проповедуют разрушение и разделение нашей земли.

Судебная система, независимость которой гарантируется Конституцией, сама также страдает от преследований и терпит самые жесткие атаки на свою беспристрастность.

Сомнительные избирательные правила, в сочетании с нападениями на представителей власти и фальсификацией избирательных бюллетеней, формируют призрак легитимности тех, кто председательствует над нами. Их стремление к власти, пренебрежение к законодательству, прославление революции Астурии и Каталонии, пренебрежение самой Конституцией является нарушением наших фундаментальных постулатов.

Бессознательность революционных масс, обманутых и эксплуатируемых советскими агентами в духе кровавых реалий того режима, который пожертвовал для своего существования двадцатью пятью миллионами человек, а также мягкость и халатность властей всех видов соединились вместе, чтобы установить в Испании свой порядок, порядок отсутствия законности, авторитета и престижа во имя ложно понятой свободы и справедливости.

Можем ли мы согласиться равнодушно наблюдать позорное зрелище, которое мы демонстрируем миру? Можем ли мы покинуть Испанию врагов Отечества, чтобы продолжить жить трусами и предателями, сдав ее без боя, без сопротивления?

Только не это! Они делают из истинных патриотов Испании – предателей; но мы будем защищать тех, кого они ругают.

Мы обеспечим справедливость и равенство перед законом.

Мы обеспечим мир и любовь среди испанцев и освободим свободу и братство от разврата и тирании.

Мы дадим работу для всех и социальную справедливость – без злобы и насилия, справедливое и прогрессивное распределение богатства – без разрушения или ущерба испанской экономики.

Прямо сейчас по всей Испании поднимаются силы, призывающие к миру, братству и справедливости; во всех регионах силы армии, флота и общественного порядка спешат защищать Родину.

Наша энергия в поддержании порядка будет пропорциональна величине оказываемого сопротивления.

Наш импульс не определяется защитой частных интересов или желанием вернуться на пути исторического прошлого, потому что общественные институты, какими бы они ни были, должны обеспечить как минимум сосуществование граждан.

Чистота наших намерений не помешает нам стремиться к политическим и социальным улучшениям. Дух ненависти и мести не имеет никакого убежища в нашей груди; вынужденно отменив некоторые законодательные эссе, мы сохраним то, что совместимо с миром Испании и поднимет ее нужную высоту, что впервые сделает реальным трилогию, причем именно в таком порядке: братство, свобода и равенство.

Испанцы!

Да здравствует Испания!! Да здравствует испанский народ чести!!»

{25}

### 18.07.36 Сергей Киров

– Товарищи, – открыл заседание Политбюро ЦК ВКП(б) Сергей Миронович Киров, – сегодняшнее внеочередное заседание посвящаем событиям в Испании, которые нам опишут приглашенные мною Наркоминдел Максим Максимович Литвинов, нарком госбезопасности Артур Христианович Артузов, нарком обороны Иероним Петрович Уборевич и секретарь Коминтерна Дмитрий Захарович Мануильский.

– Как Вы знаете, сегодня в Испании вспыхнул военный, а более точно надо сказать, военно-фашистский мятеж. Нам надо освежить свои представления о ситуации в Испании и принять решения о дальнейших действиях в этой связи. Пожалуйста, Максим Максимович, кратко осветите товарищам предысторию вопроса – завершил вступительное слово Киров.

– Товарищи! Испанская республика была провозглашена 14 апреля 1931 года после мирного отречения короля Альфонса XIII. Республика управляется правительством во главе с премьер-министром, законодательная власть представляет собой однопалатный парламент под местным наименованием «кортесы», а в исполнительной власти, кроме правительства, дополнительно существует пост президента республики по американскому образцу, хотя и не с такими широкими, как в США, полномочиями. За последние пять лет у власти в разные годы стояли и социалисты, и правые республиканцы, пока испанский народ окончательно не определился в феврале этого года, отдав большинство голосов в местном парламенте блоку из девяти левых партий, в который, в числе прочих, входит Испанская коммунистическая партия. Сегодня утром стало известно о военном мятеже в испанском Марокко и отдельных центрах страны. Последняя попытка военного мятежа в Испании состоялась в 1932 году и была достаточно быстро подавлена – тогда группа офицеров во главе с генералом Санхурхо подняла мятеж в Мадриде и Севилье. Республиканские силы правопорядка подавили его за сутки, и после небольших стычек мятежники сдались или бежали в Португалию. Арестованный Санхурхо вместе со 140 сообщниками предстал перед судом и был приговорен к казни. В тот момент в Испании премьер-министром был все тот же Мануэль Асанья, который сейчас является президентом. Однако левые силы тогда были у власти только с 1931 по 1933 год, и, после прихода к власти в ноябре 1933 года правоцентристского правительства, Санхурхо был амнистирован и после освобождения из тюрьмы выслан в Португалию. Его соратники отправились в ссылку в Западную Сахару – доложил Литвинов.

– Дмитрий Захарович, какова обстановка в Испании в последнее время по данным Коминтерна? – передал слово Мануильскому Киров.

– После победы на выборах блока левых партий в феврале сего года новое правительство немедленно объявило политическую амнистию. Оно восстановило автономию Каталонии, упраздненную предыдущим правительством, расширило права профсоюзов и ускорило проведение земельной реформы. Между тем, темпы реформ все же не устраивают широкие народные массы, и сразу после оглашения итогов выборов народ начал брать приступом тюрьмы и освобождать политзаключенных, а, к слову сказать, вместе с ними часто и уголовников. {24}

Работу Коминтерна в Испании весной 1936 года возглавляли сразу трое наших сотрудников – аргентинец Виктор Кодовилья, итальянец Пальмиро Тольятти и венгр Дьердь Гере. Дополнительно из-за границы вернулись революционеры, сумевшие эмигрировать после восстания 1934 года. Несмотря на отсутствие в Мадриде советского полпредства, нам удалось распространить брошюры о процветании социализма в СССР и счастливой жизни советских трудящихся. Получившая от нас методическую помощь, малозаметная и слабая ранее испанская компартия уверенно наращивает влияние в городах и впервые развернула массовую агитацию в деревне. Ряды компартии неуклонно расширяются, причем особенно успешно она наращивает влияние в рядах молодежных организаций социалистической и коммунистической молодежи. В стране начались массовые забастовки, политические демонстрации и крестьянские волнения, причем почти все стачки завершались победой рабочих. Они добились от хозяев сокращения рабочего дня при сохранении прежних ставок, введения страхования работников, улучшения условий труда и восстановления на рабочих местах всех уволенных после 1931 года. С весны 1936 года забастовки стали переходить в захват рабочими предприятий, закрытых владельцами. В руки профсоюзов перешло несколько андалузских рудников и судоверфей, пивоваренный завод, мадридский трамвай. С апреля – мая крестьяне Андалузии, Валенсии и Каталонии под влиянием городских агитаторов в ряде мест приступили к присвоению и разделу помещичьих земель. Кое-где в подражание СССР появились первые коллективные хозяйства. {24}. Таким образом, компартия Испании быстро наращивает своё влияние, популярность и численность. В феврале 1936 года в компартии Испании было 30 тысяч членов, а в июле уже 100 тысяч. В целом, ситуация в Испании все больше напоминает ситуацию в России после февральской революции 1917 года – завершил свой доклад Мануильский.

– Артур Христианович, что по вашему направлению? – спросил Киров.

– По данным иностранного отдела НКГБ СССР, – ответил Артузов, – в Испании нашлись и антинародные силы, ударной силой которых стала Испанская фаланга, боевики которой с 1934 года проходили выучку в фашистской Италии. Девиз этой военизированной организации звучит так: «Мы знаем только одну диалектику – диалектику револьверов».

С мая 1936 года в испанских городах развернулся массовый политический террор. Вслед за револьверами в ход шли гранаты, динамитные заряды и ручные пулеметы. За последние три месяца, по официальным данным, было убито более 250 человек и совершено свыше тысячи покушений на убийство. 13 июля группа «неизвестных» в столице среди бела дня изрешетила пулями офицера-республиканца лейтенанта Кастильо, который месяцем раньше застрелил фалангиста. Похороны лейтенанта превратились в многолюдную политическую демонстрацию. Многие из присутствующих поклялись отомстить за гибель Кастильо. Через два дня группа офицеров сил безопасности, мстивших за Кастильо, похитила вождя Национального фронта депутата кортесов Кальво Сотело из его квартиры в фешенебельном районе Мадрида, и его тело было найдено на другой день в кладбищенском морге. Похороны Сотело и Кастильо повлекли за собой новые беспорядки в Мадриде и Сан-Себастьяне, завершившиеся пятью убитыми и огромным количеством раненых. {24}

Однако, погрузившись в политическое и уличное противостояние, власти республики упустили из виду военных. О военном мятеже сегодня утром по мадридскому радио, после сводки погоды, была дана короткая информация следующего содержания: «В некоторых районах протектората (под этим термином в Испании подразумевается Марокко) отмечено повстанческое движение. На полуострове никто, решительно никто к этому сумасшедшему заговору не присоединился. Сил правительства вполне достаточно для его скорого подавления». Однако, иностранный отдел НКГБ СССР полагает, что события развиваются иначе, и налицо серьезный, тщательно спланированный военный мятеж.

– А что Вы скажете, Иероним Петрович? – передал слово Наркому обороны Уборевичу Киров.

– По данным Главного разведывательного управления при Наркомате Обороны, в военном отношении испанская армия стоит на общем европейском уровне невысоко. На материке вооруженные силы Испании насчитывают восемь пехотных дивизий, почти совершенно без современной военной техники и связи, к тому же эти дивизии не отличаются и особенной боевой выучкой. В Марокко у испанцев имеются боеспособные части в полном смысле слова – обученные, обстрелянные и моторизованные, но их еще надо будет перебросить на материк, а это возможно только при активном содействии мятежу флота. Флот Испании составляет два линкора, четыре крейсера, пятнадцать эсминцев и двенадцать подводных лодок, не считая более мелких кораблей. ВВС имеют весьма ограниченные возможности. Во многом успех мятежа зависит от позиции флота – а об этом нам пока ничего не известно. Если флот сохранит верность присяге, то марокканские части останутся в пунктах постоянной дислокации, и мятеж будет подавлен силами правопорядка, как и в 1932 году, примерно за неделю – доложил Уборевич.

– Ну что ж, спасибо и продолжайте держать руку на пульсе событий. Какие будут предложения, товарищи? – спросил Киров.

– Предлагаю не торопиться. Через неделю события или завершатся подавлением мятежа, или у нас будет больше информации на этот счет – предложил Молотов.

– Будут ли другие предложения? – спросил членов политбюро Киров – предложений не поступало. Голосуем… Решение принято единогласно. Товарищи приглашенные, спасибо, вы свободны, а мы перейдем к другим вопросам – завершил тему Киров.

У Политбюро ЦК ВКП(б) были вопросы поважнее – обсуждались очередные поправки партячеек к тексту Советской Конституции, которую партийцы на прошлом съезде обещали советскому народу утвердить до конца 1936 года.

Подготовленный проект новой Конституции был опубликован 12 июня 1936 года. С этого дня началось его обсуждение на собраниях трудящихся на предприятиях. Первые вопросы и замечания уже поступали с мест.

### 19.07.36 Испания. Деревня

Отец Марии был мэр их деревни и почтенный человек. Ее мать была почтенная женщина и добрая католичка, и ее расстреляли вместе с отцом из-за политических убеждений отца, который был республиканцем. Их расстреляли при ней, и ее отец крикнул: «Viva la Republica!» /Да здравствует Республика/– когда они поставили его к стене деревенской бойни. Ее мать, которую тоже поставили к стенке, крикнула: «Да здравствует мой муж, мэр этой деревни!».

Мария после гибели родителей надеялась, что ее тоже расстреляют, и хотела крикнуть: «Viva la Republica y vivan mis padres!» /Да здравствует Республика и да здравствуют мои родители/– но ее не расстреляли, а стали делать с ней нехорошее.

После расстрела они взяли всех родственников расстрелянных, которые все видели, но остались живы, – и повели вверх по крутому склону на главную площадь селения. Почти все плакали, но были и такие, у которых от того, что им пришлось увидеть, высохли слезы и отнялся язык. Мария тоже не могла плакать. Она ничего не замечала кругом, потому что перед глазами у нее все время стояли отец и мать, такие, как они были перед расстрелом, и слова ее матери: «Да здравствует мой муж, мэр этой деревни!» – звенели у нее в голове, точно крик, который никогда не утихнет. Потому что ее мать не была республиканкой, она не сказала: «Viva la Republica», – она сказала «Viva» только мужу, который лежал у ее ног, уткнувшись лицом в землю.

Но то, что она сказала, она сказала очень громко, почти выкрикнула. И тут они выстрелили в нее, и она упала, и Мария хотела вырваться и побежать к ней, но не могла, потому что они все были связаны. Расстреливали родителей Гражданские гвардейцы, и они еще держали строй, собираясь расстрелять и остальных, но тут фалангисты погнали их на площадь, а Гражданские гвардейцы остались на месте и, опершись на свои винтовки, глядели на тела, лежавшие у стены. Все они, девушки и женщины, были связаны рука с рукой, и их длинной вереницей погнали по улицам вверх на площадь и заставили остановиться перед парикмахерской, которая помещалась на площади против ратуши.

Тут два фалангиста оглядели их, и один сказал: «Вот это дочка мэра», – а другой сказал: «С нее и начнем».

Они перерезали веревку, которой Мария была привязана к своим соседкам, и один из тех двух сказал: «Свяжите остальных опять вместе», – а потом они подхватили ее под руки, втащили в парикмахерскую, силой усадили в парикмахерское кресло, и держали, чтоб она не могла вскочить.

Мария увидела в зеркале свое лицо, и лица тех, которые держали ее, и еще троих сзади, но ни одно из этих лиц не было ей знакомо. В зеркале Мария видела и себя и их, но они видели только ее. И это для нее было, как будто сидишь в кресле зубного врача, и кругом тебя много зубных врачей, и все они сумасшедшие. Себя она едва могла узнать, так горе изменило ее лицо, но она смотрела на себя и поняла, что это она. Но горе Марии было так велико, что она не чувствовала ни страха, ничего другого, только горе.

В то время Мария носила косы, и вот она увидела в зеркале, как первый фалангист взял ее за одну косу и дернул ее так, что она почувствовала боль, несмотря на ее горе, и потом отхватил ее бритвой у самых корней. И она увидела себя в зеркале с одной косой, а на месте другой торчал вихор. Потом он отрезал и другую косу, только не дергая, и бритва задела ей ухо, и Мария увидела кровь.

Он отрезал ей бритвой обе косы у самых корней, и все кругом смеялись, а Мария даже не чувствовала боли от пореза на ухе, и потом он стал перед ней – а другие двое держали ее – и ударил ее косами по лицу и сказал: «Так у нас постригают в красные монахини. Теперь будешь знать, как объединяться с братьями-пролетариями. Невеста красного Христа!»

И он еще и еще раз ударил Марию по лицу косами, ее же косами, а потом засунул их ей в рот вместо кляпа и туго обвязал вокруг шеи, затянув сзади узлом, а те двое, что держали ее, все время смеялись. И все, кто смотрел на это, смеялись тоже. И когда она увидела в зеркале, что они смеются, Мария заплакала в первый раз за все время, потому что после расстрела ее родителей все в ней оледенело и слез у нее не стало.

Потом тот, который заткнул Марии рот, стал стричь ее машинкой сначала от лба к затылку, потом макушку, потом за ушами и всю голову кругом, а те двое держали ее, так что она все видела в зеркале, но не верила своим глазам и плакала и плакала, но не могла отвести глаза от страшного лица с раскрытым ртом, заткнутым отрезанными косами, и головы, которую совсем оголили.

Покончив со своим делом, он взял склянку с йодом с полки парикмахера (парикмахера они тоже убили – за то, что он был членом профсоюза, и он лежал на дороге, и ее приподняли над ним, когда тащили с улицы) и, смочив йодом стеклянную пробку, он смазал Марии ухо там, где был порез, и эта легкая боль дошла до нее сквозь все ее горе и весь ее ужас. Потом он зашел спереди и йодом написал Марии на лбу три буквы СДШ /Союз детей шлюхи – непристойно-искаженное фашистами название молодежной организации «Союз детей народа»/, и выводил он их медленно и старательно, как художник. Мария все это видела в зеркале, но больше уже не плакала, потому что сердце в ней оледенело от мысли об отце и о матери, и все, что делали с ней, уже казалось ей пустяком.

Кончив писать, фалангист отступил на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой, а потом поставил склянку с йодом на место и опять взял в руки машинку для стрижки: «Следующая!» Тогда Марию потащили из парикмахерской, крепко ухватив с двух сторон под руки, и на пороге она споткнулась о парикмахера, который все еще лежал там кверху лицом, и лицо у него было серое, и тут они чуть не столкнулись с Консепсион Гарсиа, ее лучшей подругой, которую двое других тащили с улицы. Она сначала не узнала Марию, но потом узнала и закричала. Ее крик слышался все время, пока Марию тащили через площадь, и в подъезд ратуши, и вверх по лестнице, в кабинет ее отца, где ее бросили на диван. Там-то и сделали с ней нехорошее. Но ни разу, никому она не уступила. Мария сопротивлялась изо всех сил, и справиться с ней могли только вдвоем. Один садился ей на голову и держал ее, когда действовал другой … {26}

### 19.07.36 Средиземное море

Между тем в Средиземном море с 19 по 21 июля разыгрались важные события. Судовые радисты кораблей испанского флота передали весть о мятеже матросам, и повсюду на кораблях произошли вооруженные столкновения между офицерами, в основной массе поддержавшими восстание, и матросами, поддерживающими правительство.

Схваток не произошло только на крейсере «Мендес Нуньес», стоявшем в момент восстания у берегов Западной Африки, в Рио-де-Оро. На его борту враждующие стороны повели себя по-джентельменски. Всех противников Республики экипаж крейсера высадил на берег и повел корабль в метрополию. Вскоре почти весь флот собрался в Малаге. Арестованных офицеров, за небольшим исключением, отправили в тюрьмы.

Мятежникам тем временем удалось захватить в занятых ими гаванях линейный корабль «Эспанья», крейсеры «Альмиранте Сервера» и «Наварра», эсминец «Веласко» и одну подводную лодку. Однако все доставшиеся им крупные корабли в этот момент стояли на капитальном ремонте. В полной боеготовности находился только «Веласко», но, разумеется, он был не в состоянии в одиночку противостоять республиканскому флоту, насчитывавшему после завершения вооруженных столкновений на кораблях свыше 30 единиц, а точнее – 1 линейный корабль, 3 крейсера, 15 эсминцев и 12 подводных лодок. «Весь флот у красных», – мрачно радировали друг другу восставшие генералы. Республиканский флот приступил к блокаде Гибралтара. Корабли стали наносить огневые удары по захваченным противниками портам Андалузии и Марокко.

С «отступничеством флота» стратегический план мятежников был разрушен в его важнейшей части. Республика теперь господствовала на море. 13-километровая водная гладь Гибралтарского пролива стала непреодолимой преградой. Отборные марокканские части и Иностранный легион отныне не могли попасть в метрополию.

{24}

### 20.07.36 Испания. Авила

Рано утром 20 июля 1936 года гражданские гвардейцы небольшого испанского городка Авила, которые сидели в казармах, перестали отстреливаться и сдались: Пабло со своими окружил их еще затемно, перерезал телефонные провода, заложил динамит под одну стену и крикнул: «гвардейцы, сдавайтесь». Они не захотели. На рассвете он взорвал эту стену и завязался бой, в результате которого двое гвардейцев были убиты, четверо ранены и четверо сдались.

Все залегли, кто на крышах, кто прямо на земле, кто на каменных оградах или на карнизах, а туча пыли после взрыва долго не рассеивалась, потому что на рассвете ветра совсем не было, и стреляли в развороченную стену, заряжали винтовки и стреляли прямо в дым и гам, а в дыму все еще раздавались выстрелы. Потом оттуда крикнули, чтобы прекратили стрельбу, и четверо гвардейцев вышли на улицу, подняв руки вверх. Большой кусок крыши обвалился вместе со стеной, вот они и вышли сдаваться. «Еще кто-нибудь остался там?» – крикнул им Пабло. «Только раненые». – «Постерегите этих, – сказал Пабло четверым своим, которые выбежали из засады. – Становись сюда. К стене», – велел он сдавшимся. Четверо гвардейцев стали к стене, грязные, все в пыли и копоти, и четверо караульных взяли их на прицел, а Пабло со своими пошел приканчивать раненых.

Когда это было сделано и из казарм уже не доносилось ни стона, ни крика, ни выстрела, Пабло вышел оттуда с дробовиком за спиной, а в руках он держал маузер. «Смотри, Пилар, – сказал он жене. – Это было у офицера, который застрелился сам. Мне еще никогда не приходилось стрелять из пистолета. Эй, ты! – крикнул он одному из гвардейцев. – Покажи, как с этим обращаться. Нет, не покажи, а объясни».

Пока в казармах шла стрельба, четверо гвардейцев стояли у стены, обливаясь потом. Они были рослые мужчины с мужественными лицами. Только щеки и подбородок успели зарасти у них щетиной, потому что в это последнее утро им уже не пришлось побриться, и так они стояли у стены и молчали.

– Эй, ты, – крикнул Пабло тому, который стоял ближе всех. – Объясни, как с этим обращаться.

– Отведи предохранитель, – сиплым голосом сказал тот. – Оттяни назад кожух и отпусти.

– Какой кожух? – спросил Пабло и посмотрел на четверых гвардейцев. – Какой кожух?

– Вон ту коробку, что сверху.

Пабло стал отводить ее, но там что-то заело.

– Ну? – сказал он. – Не идет. Ты мне соврал.

– Отведи назад еще больше и отпусти, он сам станет на место, – сказал гвардеец голосом настолько серым, что он был серее рассвета, когда солнце встает за облаками.

Пабло отвел кожух назад и отпустил, как его учили, кожух стал на место, и курок был теперь на взводе. Эти маузеры уродливые штуки, рукоятка маленькая, круглая, а ствол большой и точно сплюснутый, и слушаются они плохо. А гвардейцы все это время не спускали с Пабло глаз и молчали.

Потом один спросил:

– Что ты с нами сделаешь?

– Расстреляю, – сказал Пабло.

– Когда? – спросил тот все таким же сиплым голосом.

– Сейчас, – сказал Пабло.

– Где? – спросил тот.

– Здесь, – сказал Пабло. – Здесь. Сейчас. Здесь и сейчас. Хочешь что-нибудь сказать перед смертью?

– Нет, – ответил гвардеец. – Ничего. Но это мерзость.

– Сам ты мерзость, – сказал Пабло. – Сколько крестьян на твоей совести! Ты бы и свою мать расстрелял!

– Я никогда никого не убивал, – сказал гвардеец. – А мою мать не смей трогать.

– Покажи нам, как надо умирать. Ты все убивал, а теперь покажи, как надо умирать.

– Оскорблять нас ни к чему, – сказал другой гвардеец. – А умереть мы сумеем.

– Становитесь на колени, лицом к стене, – сказал Пабло. Гвардейцы переглянулись. – На колени, вам говорят! – крикнул Пабло. – Ну, живо!

– Что скажешь, Пако? – спросил один гвардеец другого, самого высокого, который объяснял Пабло, как обращаться с револьвером. У него были капральские нашивки на рукаве, и он весь взмок от пота, хотя было еще рано и совсем прохладно.

– На колени так на колени, – ответил высокий. – Не все ли равно?

– К земле ближе будет, – попробовал пошутить первый, но им всем было не до шуток, и никто даже не улыбнулся.

– Ладно, станем на колени, – сказал первый гвардеец, и все четверо неуклюже опустились на колени, – руки по швам, лицом к стене. Пабло подошел к ним сзади и перестрелял их всех по очереди – выстрелит одному в затылок и переходит к следующему; так они один за другим и валились на землю. Первый не пошевелился, когда к его голове прикоснулось дуло. Второй качнулся вперед и прижался лбом к каменной стене. Третий вздрогнул всем телом, и голова у него затряслась. И только один, последний, закрыл глаза руками. И когда у стены вповалку легли четыре трупа, Пабло отошел от них и вернулся к своим, все еще с пистолетом в руке.

– Подержи, Пилар, – сказал он. – Я не знаю, как спустить собачку, – и протянул жене пистолет, а сам все стоял и смотрел на четверых гвардейцев, которые лежали у казарменной стены. И все, кто тогда был с ним, тоже стояли и смотрели на них, и никто ничего не говорил.

Так город Авила стал на сторону Республики и против мятежа, а час был еще ранний, и никто не успел поесть или выпить кофе, и все посмотрели друг на друга и увидели, что их всех запорошило пылью после взрыва казарм, все стоят серые от пыли, будто на молотьбе, и жена Пабло, Пилар, все еще держит пистолет, и он оттягивает ей руку, и когда она взглянула на мертвых гвардейцев, лежавших у стены, ей стало тошно; они тоже были серые от пыли, но сухая земля под ними уже начинала пропитываться кровью. И пока они стояли там, солнце поднялось из-за далеких холмов и осветило улицу и белую казарменную стену, и пыль в воздухе стала золотая в солнечных лучах. Один крестьянин, который стоял рядом с Пилар, посмотрел на казарменную стену и на то, что лежало под ней, потом посмотрел на всех них, на солнце и сказал: «Ну, вот и день начинается!»

– А теперь пойдемте пить кофе, – сказала Пилар.

– Правильно, Пилар, правильно», – сказал тот крестьянин.

И они пошли на площадь, и после этих четверых в городе никого больше не расстреливали.

Городок Авила стоит на высоком берегу, и над самой рекой там площадь с фонтаном, а кругом растут большие деревья, и под ними скамейки, в тени. Балконы все смотрят на площадь, и на эту же площадь выходят шесть улиц, и вся площадь опоясана аркадами, так что, когда солнце печет, можно ходить в тени. С трех сторон площади аркады, а с четвертой, вдоль обрыва, идет аллея, а под-обрывом, глубоко внизу, река. Обрыв высокий – сто метров.

Заправлял всем Пабло, так же как при осаде казарм. Все двадцать городских фашистов уже были заперты в городской ратуше – самом большом здании на площади. В стену ратуши были вделаны часы, и тут же под аркадой был фашистский клуб. А на тротуаре перед клубом у них были поставлены столики и стулья. Раньше, еще до войны, они пили там свои аперитивы. Столики и стулья были плетеные. Похоже на кафе, только лучше, наряднее.

Фашистов Пабло взял ночью, перед тем как начать осаду казарм. Но к этому времени казармы были уже окружены. Всех фашистов взяли по домам в тот самый час, когда началась осада. Когда казармы были взяты, и последние четверо гвардейцев сдались, и их расстреляли у стены, и все напились кофе в том кафе на углу, около автобусной станции, которое открывается раньше всех, Пабло занялся подготовкой площади. Он загородил все проходы повозками, совсем как перед боем быков, и только одну сторону оставил открытой – ту, которая выходила к реке. С этой стороны проход не был загорожен. Потом Пабло велел священнику исповедать фашистов и дать им последнее причастие.

Перед зданием собралась большая толпа, и пока священник молился с фашистами, на площади кое-кто уже начал безобразничать и сквернословить, хотя большинство держалось строго и пристойно. Безобразничали те, кто уже успел отпраздновать взятие казарм и напиться по этому случаю, да еще всякие бездельники, которым лишь бы выпить, и по случаю, и без случая.

Пока священник выполнял свой долг, Пабло выстроил в две шеренги тех, кто собрался на площади. Он выстроил их, как для состязания в силе, кто кого перетянет, или как выстраиваются горожане у финиша велосипедного пробега, оставив только узенькую дорожку для велосипедистов, или перед проходом церковной процессии. Между шеренгами образовался проход в два метра шириной, а тянулись они от дверей Ратуши через всю площадь к обрыву. И всякий выходящий из Ратуши должен был увидеть на площади два плотных ряда людей, которые стояли и ждали.

В руках у людей были цепы, которыми молотят хлеб, и они стояли на расстоянии длины цепа друг от друга. Цепы были не у всех, потому что на всех не хватило. Но большинство все-таки запаслось ими в лавке дона Гильермо Мартина, фашиста, торговавшего сельскохозяйственными орудиями. А у тех, кому цепов не хватило, были тяжелые пастушьи дубинки и стрекала, а кое у кого – деревянные вилы, которыми ворошат мякину и солому после молотьбы. Некоторые были с серпами, но этих Пабло поставил в самом дальнем конце, у обрыва.

Все стояли тихо, и день был ясный, высоко в небе шли облака, и пыли на площади еще не было, потому что ночью выпала сильная роса. Деревья отбрасывали тень на людей в шеренгах, и было слышно, как из львиной пасти бежит через медную трубку вода и падает в чашу фонтана, к которому обычно сходятся с кувшинами все женщины города.

Только у самой Ратуши, где священник молился с фашистами, слышалась брань, и в этом были повинны те бездельники, которые успели напиться и теперь толпились под решетчатыми окнами, сквернословили и отпускали непристойные шутки. Но в шеренгах люди ждали спокойно.

Один спросил другого:

– А женщины тоже будут?

И тот ответил ему:

– Дай бог, чтобы не было!

Потом первый сказал:

– Вот жена Пабло. Слушай, Пилар. Женщины тоже будут?

Пилар посмотрела на него и видит – он в праздничной одежде и весь взмок от пота, и тогда сказала:

– Нет, Хоакин. Женщин там не будет. Мы женщин не убиваем. Зачем нам убивать женщин?

Тогда он сказал:

– Слава Христу, что женщин не будет! А когда же это начнется?

Пилар ответила:

– Как только священник кончит.

– А священника – тоже?

– Не знаю, – ответила она ему и увидела, что лицо у него передернулось и на лбу выступил пот.

– Мне еще не приходилось убивать людей, – сказал он.

– Теперь научишься, – сказал ему сосед. – Только, я думаю, одного удара будет мало. – И он поднял обеими руками свой цеп и с сомнением посмотрел на него.

– Тем лучше, – сказал другой крестьянин, – тем лучше, что с одного удара не убьешь.

– Они взяли Вальядолид. Они возьмут Авилу, – сказал кто-то. – Я об этом слыхал по дороге сюда.

– Этот город им не взять. Этот город наш. Мы их опередили, – сказала Пилар. – Пабло не стал бы дожидаться, когда они ударят первые, – он не таковский.

– Пабло человек ловкий, – сказал кто-то еще. – Но нехорошо, что он сам, один прикончил гвардейцев. Не мешало бы о других подумать. Как ты считаешь, Пилар?

– Верно, – сказала она. – Но теперь мы все будем участвовать.

– Да, – сказал он. – Это хорошо придумано. Но почему нет никаких известий с фронта?

– Пабло перерезал телефонные провода, перед тем как начать осаду казарм. Их еще не починили.

– А, – сказал он. – Вот почему до нас ничего не доходит. Сам-то я узнал все новости сегодня утром от дорожного мастера. А скажи, Пилар, почему решили сделать именно так?

– Чтобы сберечь пули, – сказала она. – И чтобы каждый нес свою долю ответственности.

– Пусть тогда начинают. Пусть начинают.

Пилар взглянула на него и увидела, что он плачет.

– Ты чего плачешь, Хоакин? – спросила она. – Тут плакать нечего.

– Не могу удержаться, Пилар, – сказал он. – Мне еще не приходилось убивать людей.

Большинство людей, что стояли на площади двумя шеренгами, были в этот день в своей обычной одежде, в той, в которой работали в поле, потому что они торопились скорее попасть в город. Но некоторые, не зная, как следует одеваться для такого случая, нарядились по-праздничному, и теперь им было стыдно перед другими, особенно перед теми, кто брал приступом казармы. Но снимать свои новые куртки они не хотели, опасаясь, как бы не потерять их или как бы их не украли. И теперь, стоя на солнцепеке, обливались потом и ждали, когда это начнется.

Вскоре подул ветер и поднял над площадью облако пыли, потому что земля уже успела подсохнуть под ногами у людей, которые ходили, стояли, топтались на месте, а какой-то человек в темно-синей праздничной куртке крикнул: «Воды! Воды». Тогда пришел сторож, который каждое утро поливал площадь, размотал шланг и стал поливать, прибивая водой пыль, сначала по краям площади, а потом все ближе и ближе к середине. Обе шеренги расступились, чтобы дать ему прибить пыль и в центре площади; шланг описывал широкую дугу, вода блестела на солнце, а люди стояли, опершись кто на цеп или дубинку, кто на белые деревянные вилы, и смотрели на нее. Когда вся площадь была полита и пыль улеглась, шеренги опять сомкнулись, и какой-то крестьянин крикнул: «Когда же наконец нам дадут первого фашиста? Когда же хоть один вылезет из исповедальни?»

– Сейчас, – крикнул Пабло, показавшись в дверях Ратуши. – Сейчас выйдут.

Голос у него был хриплый, потому что ему приходилось кричать, и во время осады казарм он наглотался дыма.

– Из-за чего задержка? – спросил кто-то.

– Никак не могут покаяться в своих грехах! – крикнул Пабло.

– Ну ясно, ведь их там двадцать человек, – сказал кто-то еще.

– Больше, – сказал другой.

– У двадцати человек грехов наберется порядочно.

– Так-то оно так, только, я думаю, это уловка, чтобы оттянуть время. В такой крайности хорошо, если хоть самые страшные грехи вспомнишь.

– Тогда запасись терпением. Их там больше двадцати человек, и даже если они будут каяться только в самых страшных грехах, и то сколько на это времени уйдет.

– Терпения у меня хватит, – ответил первый. – А все-таки чем скорей покончим с этим, тем лучше. И для них, и для нас. Сейчас июль месяц, работы много. Хлеб мы сжали, но не обмолотили. Еще не пришло время праздновать и веселиться.

– А сегодня все-таки попразднуем, – сказал другой. – Сегодня у нас праздник Свободы, и с сегодняшнего дня – вот только разделаемся с этими – и город и земля будут наши.

– Сегодня мы будем молотить фашистов, – сказал кто-то, – а из мякины поднимется свобода нашего народа.

– Только надо сделать все как следует, чтобы заслужить эту свободу, – сказал другой. – Пилар, – обратился он к жене Пабло, – когда у нас будет митинг?

– Сейчас же, как только покончим вот с этим, – ответила ему она. – Там же, в Ратуше.

Пилар в шутку надела на голову лакированную треуголку гражданского гвардейца и так и разгуливала в ней, а пистолет заткнула за веревку, которой была подпоясана, но собачку спустила, придержав курок большим пальцем. Когда она надела треуголку, ей казалось, что это будет очень смешно, но потом она пожалела, что не захватила кобуру от пистолета вместо этой треуголки. И кто-то из рядов сказал ей:

– Пилар, дочка, нехорошо тебе носить такую шляпу. Ведь с Гражданской гвардией покончено.

– Ладно, – сказала она, – сниму, – и сняла треуголку.

– Дай мне, – сказал тот человек. – Ее надо выкинуть.

Они стояли в самом конце шеренги, у обрыва, и он взял у нее треуголку и пустил ее с обрыва из-под руки таким движением, каким пастухи пускают камень в быка, чтобы загнать его в стадо. Треуголка полетела далеко, она на глазах становилась все меньше и меньше, блестя лаком в прозрачном воздухе, и, наконец, упала в реку. Пилар оглянулась и увидела, что во всех окнах и на всех балконах теснятся люди, и увидела две шеренги, протянувшиеся через всю площадь, и толпу под окнами Ратуши, и оттуда доносились громкие голоса, а потом услышала крики, и кто-то сказал: «Вот идет первый!» И это был дон Бенито Гарсиа. Он с непокрытой головой вышел из дверей и медленно спустился по ступенькам, и никто его не тронул; он шел между шеренгами людей с цепами, и никто его не трогал. Он миновал первых двоих, четверых, восьмерых, десятерых, и все еще никто не трогал его, и он шел и шел, высоко подняв голову; мясистое лицо его посерело, а глаза то смотрели вперед, то вдруг начинали бегать по сторонам, но шаг у него был твердый. И никто его не трогал.

С какого-то балкона крикнули: «Что же вы, трусы?» Но дон Бенито все шел между двумя шеренгами, и никто его не трогал. И вдруг у одного крестьянина задергалось лицо, он кусал губы и так крепко сжимал свой цеп, что пальцы у него побелели. Он смотрел на дона Бенито, который подходил все ближе и ближе, а его все еще никто не трогал. Потом, не успел дон Бенито поравняться с крестьянином, как он высоко поднял свой цеп, задев соседа, и со всего размаху ударил дона Бенито по голове, и дон Бенито посмотрел на него, а он ударил его снова и крикнул: «Получай, козел!» И на этот раз удар пришелся по лицу, и дон Бенито закрыл лицо руками, и его стали бить со всех сторон, и до тех пор били, пока он не упал на землю. Тогда тот, первый, позвал на подмогу и схватил дона Бенито за ворот рубашки, а другие схватили его за руки и поволокли лицом по земле к самому обрыву и сбросили оттуда в реку. А тот человек, который первый его ударил, стал на колени на краю обрыва, смотрел ему вслед и кричал: «Козел! Козел! O, козел!!» Он был арендатором дона Бенито, и они никак не могли поладить между собой. У них был спор из-за одного участка у реки, который дон Бенито отнял у этого человека и сдал в аренду другому, и этот человек уже давно затаил против него злобу. Он не вернулся на свое место в шеренгу, а так и остался у края обрыва и все смотрел вниз, туда, куда сбросили дона Бенито.

После дона Бенито из Ратуши долго никто не выходил. На площади было тихо, потому что все ждали, кто будет следующий. И вдруг какой-то пьянчуга заорал во весь голос: «Выпускай быка!»

Потом из толпы, собравшейся у окон Ратуши, крикнули: «Они не хотят идти! Они молятся!»

Тут заорал другой пьянчуга: «Тащите их оттуда! Тащите – чего там! Прошло время для молитв!»

Но из Ратуши все никто не выходил, а потом вдруг все увидели в дверях человека.

Это шел дон Федерико Гонсалес, хозяин мельницы и бакалейной лавки, первейший фашист в городе Авила. Он был высокий, худой, а волосы у него были зачесаны с виска на висок, чтобы скрыть лысину. Он был босой, как его взяли из дому, в ночной сорочке, заправленной в брюки. Он шел впереди Пабло, держа руки над головой, а Пабло подталкивал его дробовиком в спину, и так они шли, пока дон Федерико Гонсалес не ступил в проход между шеренгами. Но когда Пабло оставил его и вернулся к дверям Ратуши, дон Федерико не смог идти дальше и остановился, подняв глаза и протягивая кверху руки, точно думал ухватиться за небо.

– У него ноги не идут, – сказал кто-то.

– Что это с вами, дон Федерико? Ходить разучились? – крикнул другой.

Но дон Федерико стоял на месте, воздев руки к небу, и только губы у него шевелились.

– Ну, живей! – крикнул ему со ступенек Пабло. – Иди! Что стал?

Дон Федерико не смог сделать ни шагу. Какой-то пьянчуга ткнул его сзади цепом, и дон Федерико прянул на месте, как норовистая лошадь, но не двинулся вперед, а так и застыл, подняв руки и глаза к небу.

Тогда крестьянин, который стоял недалеко, сказал:

– Нельзя так! Стыдно! Мне до него дела нет, но это представление нужно кончать. – Он прошел вдоль шеренги и, протолкавшись к дону Федерико, сказал: – С вашего разрешения. – И, размахнувшись, ударил его дубинкой по голове.

Дон Федерико опустил руки и прикрыл ими лысину, так что длинные жидкие волосы свисали у него между пальцами, и, втянув голову в плечи, бросился бежать, а из обеих шеренг его били цепами по спине и по плечам, пока он не упал, и тогда те, кто стоял в дальнем конце шеренги, подняли его и сбросили с обрыва вниз. Он не издал ни звука с той минуты, как Пабло вытолкал его из дверей дробовиком. Он только не мог идти. Должно быть, ноги не слушались.

После дона Федерико на краю обрыва, в дальнем конце шеренги, собрались самые отчаянные, и тогда Пилар ушла от них, пробралась под аркаду, оттолкнула двоих пьянчуг от окна Ратуши и заглянула туда сама. Фашисты стояли полукругом в большой комнате на коленях и молились, и священник тоже стоял на коленях и молился вместе с ними. Пабло и сапожник по прозванью «Четырехпалый», и еще двое стояли тут же с дробовиками, и она услышала, как Пабло спросил священника: «Кто следующий?» Но священник молился и ничего не ответил ему.

– Слушай, ты! – сказал Пабло священнику охрипшим голосом. – Кто следующий? Кто готов?

Священник не отвечал Пабло, как будто его тут и не было, и она видела, что Пабло начинает злиться.

– Пустите нас всех вместе, – перестав молиться и посмотрев на Пабло, сказал помещик дон Рикардо Монтальво.

– Ну да, – сказал Пабло. – По одному. Кто готов, пусть выходит!

– Тогда пойду я, – сказал дон Рикардо. – Считай меня готовым.

Пока дон Рикардо говорил с Пабло, священник благословил его, не прерывая молитвы, потом, когда он встал, благословил еще раз и дал ему поцеловать распятие, и дон Рикардо поцеловал распятие, потом повернулся к Пабло и сказал:

– Ну, я совсем готов. Пойдем, вонючий козел!

Дон Рикардо был маленького роста, седой, с толстой шеей, в сорочке без воротничка. Ноги у него были кривые от верховой езды.

– Прощайте! – сказал он всем остальным, которые стояли на коленях. – Не печальтесь. Умирать не страшно. Плохо только, что мы умрем от рук вот этих каналий. Не смей меня трогать, – сказал он Пабло. – Не смей до меня дотрагиваться своим дробовиком.

Он вышел из Ратуши – голова седая, глаза маленькие, серые, а толстая шея словно еще больше раздулась от злобы. Он посмотрел на крестьян, выстроившихся двумя шеренгами, и плюнул. Плюнул по-настоящему, со слюной, что на его месте не у каждого бы вышло. И он сказал: «Да здравствует Испания! Долой вашу так называемую Республику, так и так ваших отцов!»

Его прикончили быстро, потому что он оскорбил всех. Его стали бить, как только он ступил в проход между шеренгами, били, когда он, высоко подняв голову, все еще пытался идти дальше, били, кололи серпами, когда он упал, и нашлось много охотников подтащить его к краю обрыва и сбросить вниз, и теперь у многих была кровь на руках и одежде, и все теперь вдруг почувствовали, что те, кто выходит из Ратуши, в самом деле враги и их надо убивать.

До того, как дон Рикардо вышел к толпе разъяренный и оскорбил всех, многие в шеренгах дорого бы дали, чтобы очутиться где-нибудь в другом месте. Стоило кому-нибудь крикнуть: «Довольно! Давайте отпустим остальных. Они и так получили хороший урок», – и большинство согласилось бы на это.

Но своей отвагой дон Рикардо сослужил дурную службу остальным. Он раздразнил людей, и если раньше они только исполняли свой долг, к тому же без особой охоты, то теперь в них разгорелась злоба, и это сейчас же дало себя знать.

– Выводите священника, тогда дело пойдет быстрее, – крикнул кто-то.

– Выводите священника!

– С тремя разбойниками мы расправились, теперь давайте священника.

– Два разбойника, – сказал один коренастый крестьянин тому, который это крикнул. – Два разбойника было с господом нашим.

– С чьим господом? – спросил тот, весь красный от злости.

– С нашим господом – уж это так говорится.

– У меня никаких господ нет, и я так не говорю ни в шутку, ни всерьез, – сказал тот. – И ты лучше придержи язык, если не хочешь сам прогуляться между шеренгами.

– Я такой же добрый республиканец, как и ты, – сказал коренастый. – Я ударил дона Рикардо по зубам. Я ударил дона Федерико по спине. С доном Бенито я промахнулся. А «господь наш» – это так всегда говорится, и с тем, о ком говорится так, было два разбойника.

– Тоже мне, республиканец! И этот у него «дон», и тот у него «дон».

– Здесь их все так зовут.

– Я этих козлов зову по-другому. А твоего господа… Э-э! Еще один вышел!

И тут все увидели позорное зрелище, потому что следующим из дверей Ратуши вышел дон Фаустино Риверо, старший сын помещика дона Селестино Риверо. Он был высокого роста, волосы у него были светлые и гладко зачесаны со лба. В кармане у него всегда лежал гребешок, и, должно быть, и сейчас, перед тем как выйти, он успел причесаться. Дон Фаусто был страшный бабник и трус и всю жизнь мечтал стать матадором-любителем. Он якшался с цыганами, с матадорами, с поставщиками быков и любил покрасоваться в андалузском костюме, но он был трус, и все над ним посмеивались. Однажды в Авиле появились афиши, объявлявшие, что дон Фаустино будет участвовать в любительском бое быков в пользу дома для престарелых в Авиле и убьет быка по-андалузски, сидя на лошади, чему его долгое время обучали, но когда на арену выпустили громадного быка вместо того маленького и слабоногого, которого он сам себе подобрал, он сказался больным и, как говорят, сунул два пальца в рот, чтобы вырвало.

Когда он вышел, из шеренг послышались крики:

– Привет, дон Фаустино! Смотри, как бы тебя не стошнило!

– Эй, дон Фаустино! Под обрывом тебя ждут хорошенькие девочки.

– Дон Фаустино! Подожди минутку, сейчас мы приведем быка побольше того, что тебя напугал!

А кто-то крикнул:

– Эй, дон Фаустино! Ты когда-нибудь слышал, каково умирать?

Дон Фаустино стоял в дверях Ратуши и все еще храбрился. У него еще не остыл задор, который побудил его вызваться идти следующим. Вот так же он вызвался участвовать в бое быков, так же вообразил, что может стать матадором-любителем. Теперь он воодушевился примером дона Рикардо и, стоя в дверях, приосанивался, храбрился и корчил презрительные гримасы. Но говорить он не мог.

– Иди, дон Фаустино! – кричали ему. – Иди! Смотри, какой громадный бык тебя ждет!

Дон Фаустино стоял, глядя на площадь, и все еще старался держаться молодцом, хотя время шло и путь ему был только один.

– Дон Фаустино! – крикнул-кто-то. – Чего вы ждете, дон Фаустино?

– Он ждет, когда его стошнит, – послышался ответ, и в шеренгах засмеялись.

– Дон Фаустино, – крикнул какой-то крестьянин. – Ты не стесняйся – стошнит так стошнит, мы не взыщем.

Тогда дон Фаустино обвел глазами шеренги и посмотрел через площадь, туда, где был обрыв, и, увидев этот обрыв и пустоту за ним, он быстро повернулся и юркнул в дверь Ратуши.

Все захохотали, а кто-то закричал пронзительным голосом:

– Куда же вы, дон Фаустино? Куда?

– Пошел выблевываться, – крикнул другой, и все опять захохотали.

И вот опять все увидели дона Фаустино, которого подталкивал сзади Пабло своим дробовиком. Весь его форс как рукой сняло. При виде людей, стоявших в шеренгах, он позабыл и свой форс, и свою осанку; он шел впереди, а Пабло сзади, и казалось, будто Пабло метет улицу, а дон Фаустино – мусор, который Пабло отбрасывает метлой. Дон Фаустино крестился и бормотал молитвы, а потом закрыл глаза руками и сошел по ступенькам на площадь.

– Не трогайте его, – крикнул кто-то. – Пусть идет.

И все поняли, и никто до него не дотронулся, а он шел между шеренгами, закрыв глаза дрожащими руками и беззвучно шевеля губами. Все молчали, и никто не трогал его. Но, дойдя до середины, он не смог идти дальше и упал на колени.

Его и тут не ударили. Один крестьянин наклонился, помог ему подняться и сказал:

– Вставай, дон Фаустино, не задерживайся. Быка еще нет.

Дон Фаустино не мог идти сам, и тогда один крестьянин в черной блузе подхватил его под правую руку, а другой, тоже в черной блузе и пастушьих сапогах, подхватил под левую, и дон Фаустино шел между шеренгами, закрыв глаза и не переставая шевелить губами, а его прилизанные светлые волосы блестели на солнце, и крестьяне, мимо которых он шел, говорили: «Приятного аппетита, дон Фаустино», – или: «К вашим услугам, дон Фаустино!» – а один, тоже из незадачливых матадоров, сказал: «Дон Фаустино! Матадор», – а еще кто-то крикнул: «Дон Фаустино! А сколько на небесах хорошеньких девочек, дон Фаустино!» Так дона Фаустино провели сквозь строй, крепко держа его с двух сторон и не давая ему упасть, а он все закрывал глаза руками. Но ему, вероятно, кое-что было видно сквозь пальцы, потому что, когда его подвели к самому обрыву, он опять упал на колени, бросился на землю и, цепляясь за траву, начал кричать: «Нет. Нет. Нет. Ради бога. Нет. Ради бога. Ради бога. Нет. Нет».

Тогда те крестьяне, которые шли с ним, и еще двое из самых отчаянных, что стояли в дальнем конце шеренги, быстро присели позади него на корточки и толкнули его что есть силы, и он полетел с обрыва вниз, так и не получив ни единого удара, и только пронзительно вскрикнул на лету.

Народ ожесточился, и виной этому сначала были оскорбления дона Рикардо, а потом трусость дона Фаустино.

– Давай следующего! – крикнул один крестьянин, а другой хлопнул его по спине и сказал:

– Дон Фаустино! Вот это я понимаю! Дон Фаустино!

– Дождался он своего быка, – сказал третий. – Теперь никакая рвота ему не поможет.

– Дон Фаустино! – опять сказал первый. – Сколько лет на свете живу, а такого еще не видал, как дон Фаустино!

– Подожди, есть и другие, – сказал еще кто-то. – Потерпи немножко. Мы еще не такое увидим!

– Что бы мы ни увидели, – сказал первый, – великанов или карликов, негров или диковинных зверей из Африки, а такого, как дон Фаустино, не было и не будет. Ну, следующий! Давай, давай следующего!

У пьянчуг ходили по рукам бутылки с анисовой и коньяком из фашистского клуба, и они пили это, как легкое вино, и в шеренгах многие тоже успели приложиться, и выпитое сразу ударило им в голову после всего, что было с доном Бенито, доном Федерико, доном Рикардо и особенно с доном Фаустино. Те, у кого не было анисовой и коньяка, пили из бурдюков, которые передавались из рук в руки, и один крестьянин дал такой бурдюк Пилар, и она сделала большой глоток, потому что ее мучила жажда, и вино прохладной струйкой побежало ей в горло из кожаной емкости.

– После такой бойни пить хочется, – сказал крестьянин, который дал ей бурдюк.

– Ну да, – сказала она. – А ты убил хоть одного?

– Мы убили четверых, – с гордостью сказал он. – Не считая гвардейцев. А правда, что ты застрелила одного гвардейца, Пилар?

– Ни одного не застрелила, – сказала она. – Когда стена рухнула, я стреляла в дым вместе с остальными. Только и всего.

– Где ты взяла револьвер, Пилар?

– У Пабло. Пабло дал его мне, после того как расстрелял гвардейцев.

– Из этого револьвера расстрелял?

– Вот из этого самого, – сказала она. – А потом дал его мне.

– Можно посмотреть, какой он, Пилар? Можно мне подержать его?

– Конечно, друг, – сказала она и вытащила пистолет из-за веревочного пояса и протянула ему.

Но почему больше никто не выходит, подумала Пилар, и как раз в эту минуту в дверях появился сам дон Гильермо Мартин, в лавке которого все взяли цепы, пастушьи дубинки и деревянные вилы. Дон Гильермо был фашист, но, кроме этого, ничего плохого за ним не знали.

Правда, тем, кто поставлял ему цепы, он платил мало, но цены в лавке у него были тоже невысокие, а кто не хотел покупать цепы у дона Гильермо, мог почти без затрат делать их сам: дерево и ремень – вот и весь расход. Он был очень груб в обращении и заядлый фашист, член фашистского клуба, и всегда приходил в этот клуб в полдень и вечером и, сидя в плетеном кресле, читал «Эль дебате», или подзывал мальчишку почистить башмаки, или пил вермут с сельтерской и ел поджаренный миндаль, сушеные креветки и анчоусы. Но за это не убивают, и, если бы не оскорбления дона Рикардо Монтальво, не жалкий вид дона Фаустино и не опьянение, которое люди уже почувствовали, хватив лишнего, вернее всего нашелся бы кто-нибудь, кто крикнул бы: «Пусть дон Гильермо идет с миром. Мы и так попользовались его цепами. Отпустите его». Потому что люди в городе Авила хоть и способны на жестокие поступки, но душа у них добрая, и они хотят, чтобы все было по справедливости.

Но те, что стояли в шеренгах, уже успели поддаться опьянению и ожесточились, а потому следующего ждали теперь по-другому, не как дона Бенито, который вышел первым. До настоящего опьянения было еще далеко. Но люди стали уже не те. Когда дон Гильермо вышел из дверей Ратуши – небольшого роста, близорукий, седой, в рубашке без воротничка, только запонка торчала в петличке – и перекрестился, и посмотрел прямо перед собой, ничего не видя без очков, а потом двинулся вперед, спокойно и с достоинством, его можно было пожалеть. Но из шеренги кто-то крикнул:

– Сюда, дон Гильермо. Вот сюда, дон Гильермо. Пожалуйте к нам. Все ваши товары у нас!

Очень им понравилось издеваться над доном Фаустино, и они не понимали, что дон Гильермо совсем другой человек, и если уж убивать его, так надо убивать быстро и без шутовства…

– Дон Гильермо, – крикнул кто-то. – Может, послать в ваш особняк за очками?

У дона Гильермо особняка не было, потому что он был человек небогатый, а фашистом стал просто так, из моды и еще в утешение себе, что приходится пробавляться мелочами, держать лавку сельскохозяйственных орудий. Жена у него была очень набожная, а он ее так любил, что не хотел ни в чем от нее отставать, и это тоже привело его к фашистам. Дон Гильермо жил через три дома от Ратуши, снимал квартиру, и когда он остановился, глядя подслеповатыми глазами на двойной строй, сквозь который ему надо было пройти, на балконе того дома, где он жил, пронзительно закричала женщина. Это была его жена, она увидела его с балкона.

– Гильермо! – закричала она. – Гильермо! Подожди, я тоже пойду с тобой!

Дон Гильермо обернулся на голос женщины. Он не мог разглядеть ее. Он хотел сказать что-то и не мог. Тогда он помахал рукой в ту сторону, откуда неслись крики, и шагнул вперед.

– Гильермо! – кричала его жена. – Гильермо! О, Гильермо! – Она вцепилась в балконные перила и тряслась всем телом. – Гильермо!

Дон Гильермо опять помахал рукой в ту сторону и пошел между шеренгами, высоко подняв голову, и о том, каково у него на душе, можно было судить только по бледности его лица.

И тут какой-то пьяный крикнул, передразнивая пронзительный голос его жены: «Гильермо!» И дон Гильермо бросился на него, весь в слезах, ничего не видя перед собой, и пьяный ударил его цепом по лицу с такой силой, что дон Гильермо осел на землю и так и остался сидеть, обливаясь слезами, но плакал он не от страха, а от ярости, и пьяные били его, и один уселся ему верхом на плечи и стал колотить его бутылкой. После этого многие вышли из шеренг, а их место заняли пьяные, из тех, что с самого начала безобразничали и выкрикивали непристойности в окна Ратуши.

Пилар было очень не по себе, когда ее Пабло расстреливал гражданских гвардейцев. Это было скверное дело, но она подумала тогда: если так должно быть, значит, так должно быть, и, по крайней мере, там обошлось без жестокости – просто людей лишили жизни, и хоть это и скверно, но за последние годы все поняли, что иначе нельзя, если хочешь выиграть войну и спасти Республику.

Когда Пабло загородил площадь со всех сторон и выстроил людей двумя шеренгами, ей это хоть и показалось чудно, а все-таки понравилось, и она решила: раз Пабло что-то задумал, значит, так и нужно. Если уж народ должен покончить с фашистами, то пусть весь народ участвует в этом, и она тоже хотела принять на себя часть вины, раз собиралась получить и часть тех благ, которые ждали их тогда, когда город станет республиканским. Но после дона Гильермо ей сделалось стыдно и гадко, и когда пьянчуги и всякая шваль стали на место тех, кто возмутился и вышел из шеренг после дона Гильермо, ей захотелось уйти от всего этого подальше, и она прошла через площадь и села на скамейку под большим деревом, которое отбрасывало густую тень.

К скамейке, переговариваясь между собой, подошли двое крестьян, и один из них окликнул ее:

– Что с тобой, Пилар?

– Ничего, парниша, – ответила она ему.

– Неправду говоришь, – сказал он. – Ну, признавайся, что с тобой?

– Кажется, я сыта по горло, – ответила она ему.

– Мы тоже, – сказал он, и они оба сели рядом со мной на скамью. У одного из них был бурдюк с вином, и он протянул его Пилар.

– Прополощи рот, – сказал он, а другой продолжал начатый раньше разговор:

– Плохо, что это принесет нам несчастье. Никто не разубедит меня в том, что такая расправа, как с доном Гильермо, должна принести нам несчастье.

Тогда первый сказал:

– Если убивать их всех – а я еще не знаю, нужно ли это, – так уж убивали бы попросту, без издевки.

– Пусть бы издевались над доном Фаустино, это я понимаю, – сказал другой. – Он всегда был шутом гороховым, его никто не принимал всерьез. Но когда издеваются над таким человеком, как дон Гильермо, это нехорошо.

– Я сыта по горло, – опять сказала Пилар, и так оно и было на самом деле; внутри у нее все болело, она вся взмокла от пота, и ее мутило, будто она наелась тухлой рыбы.

– Значит, кончено, – сказал первый крестьянин. – Больше мы к этому делу не причастны. А любопытно знать, что делается в других городах.

– Телефон еще не починили, – сказала Пилар. – И это очень плохо, его надо починить.

– Правильно, – сказал он. – Кто знает, может, нам полезнее было бы готовить город к обороне, чем заниматься смертоубийством, да еще таким медленным и жестоким.

– Пойду поговорю с Пабло, – сказала ему Пилар, встала со скамейки и пошла к аркаде перед входом в Ратушу, откуда через площадь тянулись шеренги.

Строя теперь никто не держал, порядка в шеренгах не было, и опьянение давало себя знать уже не на шутку. Двое пьяных валялись на земле посреди площади и по очереди прикладывались к бутылке, передавая ее друг другу. Один после каждого глотка орал как сумасшедший: «Да здравствует анархия!» Вокруг шеи у него был повязан красный с черным платок. Другой орал: «Да здравствует Свобода!» дрыгал ногами в воздухе и опять орал: «Да здравствует Свобода!» У него тоже был красный с черным платок, и он размахивал этими платком и бутылкой, которую держал в другой руке.

Один крестьянин вышел из шеренги, остановился в тени аркады, посмотрел на них с отвращением и сказал:

– Уж лучше бы кричали: «Да здравствует пьянство!» Больше ведь они ни во что не верят.

– Они и в это не верят, – сказал другой крестьянин. – Такие ничего не понимают и ни во что не верят.

Тут один из пьяниц встал, сжал кулаки, поднял их над головой и заорал: «Да здравствует анархия и свобода, так и так вашу Республику!»

Другой, все еще валяясь на земле, схватил горлана за ногу, и тот упал на него, и они несколько раз перекатились один через другого, а потом сели, и тот, который свалил своего дружка, обнял теперь его за шею, протянул ему бутылку, поцеловал его красный с черным платок, и оба выпили.

В эту минуту в шеренгах закричали, и Пилар оглянулась, но ей не было видно, кто выходит, потому что его загораживала толпа у дверей Ратуши. Она увидела только, что Пабло и Четырехпалый выталкивают кого-то прикладами дробовиков, но кого – не было видно, и, чтобы разглядеть, она подошла вплотную к толпе, сгрудившейся у дверей.

Все там толкались и шумели, столы и стулья фашистского кафе были опрокинуты, и только один стол стоял на месте, но на нем развалился пьяный, свесив запрокинутую голову и разинув рот. Тогда Пилар подняла стул, приставила его к колонне аркады и взобралась на него, чтобы заглянуть поверх голов.

Тот, кого выталкивали Пабло и Четырехпалый, оказался доном Анастасио Ривасом; это был ярый фашист и самый толстый человек в городе. Он занимался скупкой зерна и, кроме того, служил агентом в нескольких страховых компаниях, и еще давал ссуды под высокие проценты. Стоя на стуле, Пилар видела, как он сошел со ступенек и приблизился к шеренгам, его жирная шея выпирала сзади из воротничка рубашки, и лысина блестела на солнце. Но сквозь строй ему пройти так и не пришлось, потому что все вдруг закричали разом, – казалось, крик шел не из многих глоток, а из одной. Под этот безобразный пьяный многоголосый рев люди, ломая строй, кинулись к дону Анастасио, и она увидела, как он бросился на землю, обхватил голову руками, а потом уже ничего не было видно, потому что все навалились на него кучей. А когда они поднялись, дон Анастасио лежал мертвый, потому что его били головой о каменные плиты, и никакого строя уже не было, а была орда.

– Пошли туда! – раздались крики. – Пошли за ними сами!

– Он тяжелый – не дотащишь, – сказал один и пнул ногой тело дона Анастасио, лежавшее на земле. – Пусть валяется!

– Очень надо тащить эту бочку требухи к обрыву! Пусть тут и лежит.

– Пошли туда, прикончим их всех разом, – закричал какой-то человек. – Пошли!

– Чего тут весь день печься на солнце! – подхватил другой. – Идем, живо!

Толпа повалила под аркады. Все толкались, орали, шумели, как стадо животных, и кричали: «Открывай! Открывай! Открывай!» – потому что, когда шеренги распались, Пабло велел караульным запереть дверь Ратушу на ключ.

Стоя на стуле, Пилар видела через забранное решеткой окно, что делается в зале Ратуши. Там все было по-прежнему. Те, кто не успел выйти, полукругом стояли перед священником на коленях и молились. Пабло с дробовиком за спиной сидел на большом столе перед креслом мэра и свертывал сигарету. Ноги у него висели, не доставая до полу. Четырехпалый сидел в кресле мэра, положив ноги на стол, и курил. Все караульные сидели в креслах членов муниципалитета с ружьями в руках. Ключ от входных дверей лежал на столе перед Пабло.

Толпа орала: «Открывай! Открывай! Открывай!» – точно припев песни, а Пабло сидел на своем месте и как будто ничего не слышал. Он что-то сказал священнику, но из-за криков толпы нельзя было разобрать что.

Священник, как и раньше, не ответил ему и продолжал молиться. Пилар теснили со всех сторон, и она со своим стулом передвинулась к самой стене; ее толкали, а она толкала стул. Теперь, став на стул, Пилар очутилась у самого окна и взялась руками за прутья решетки. Какой-то человек тоже влез на ее стул и стоял позади нее, ухватившись руками за два крайних прута решетки.

– Стул не выдержит, – сказала ему Пилар.

– Велика важность, – ответил он. – Смотри. Смотри, как они молятся!

Он дышал ей прямо в шею, и от него несло винным перегаром и запахом толпы, кислым, как блевотина на мостовой, а потом он вытянул голову через ее плечо и, прижав лицо к прутьям решетки, заорал: «Открывай! Открывай!» И Пилар показалось, будто вся толпа навалилась на нее, как вот иногда приснится во сне, будто черт на тебе верхом скачет.

Теперь толпа сгрудилась и напирала на дверь, так что напиравшие сзади совсем придавили передних, а какой-то пьяный, здоровенный детина в черной блузе, с черно-красным платком на шее, разбежался с середины площади, налетел на тех, кто стоял позади, и упал, а потом встал на ноги, отошел назад, и опять разбежался, и опять налетел на стоявших позади, и заорал: «Да здравствую я и да здравствует анархия!»

Потом этот самый пьянчуга вышел из толпы, уселся посреди площади и стал пить из бутылки, и тут он увидел дона Анастасио, который все еще лежал ничком на каменных плитах, истоптанный множеством ног. Тогда пьяница поднялся, подошел к дону Анастасио, нагнулся и стал лить из бутылки ему на голову и на одежду, а потом вынул из кармана спички и принялся чиркать одну за другой, решив запалить костер из дона Анастасио. Но сильный ветер задувал спички, и спустя немного пьяница бросил это занятие, качая головой, уселся рядом с доном Анастасио и то прикладывался к бутылке, то наклонялся и хлопал по плечу мертвого дона Анастасио.

А толпа все кричала, требуя, чтобы открыли двери, и человек, стоявший со мной на стуле, изо всех сил дергал прутья решетки и тоже орал у Пилар над самым ухом, оглушая ее своим ревом и обдавая своим вонючим дыханием. Она перестала смотреть на пьяницу, который пытался поджечь дона Анастасио, и опять заглянула в зал Ратуши; там все было как и раньше. Фашисты по-прежнему молились, стоя на коленях, в расстегнутых на груди рубашках, одни – опустив голову, другие – подняв ее кверху и устремив глаза на распятие, которое держал в руках священник, а он быстро и отчетливо шептал слова молитвы, глядя поверх их голов, а позади, на столе, сидел Пабло с сигаретой во рту, с дробовиком за спиной и болтал ногами, поигрывая ключом, который он взял со стола.

Потом Пабло опять заговорил со священником, наклонившись к нему со стола, но что он говорил – нельзя было разобрать из-за крика. Священник не отвечал ему и продолжал молиться. Тогда из полукруга молящихся встал один человек, и стало ясно, что он решился выйти. Это был дон Хосе Кастро, которого все звали дон Пепе, барышник и заядлый фашист; он стоял теперь посреди зала, низенький, аккуратный, даже несмотря на небритые щеки, в пижамной куртке, заправленной в серые полосатые брюки. Он поцеловал распятие, и священник благословил его, и он оглянулся на Пабло и мотнул головой в сторону двери.

Пабло покачал головой и продолжал курить. Пилар видела, что дон Пепе что-то говорит Пабло, но не могла разобрать что. Пабло не ответил, только опять покачал головой и кивнул на дверь.

Тут дон Пепе опять посмотрел на дверь, и Пилар поняла: до сих пор он не знал, что она заперта. Пабло показал ему ключ, и он с минуту постоял, глядя на этот ключ, а потом повернулся, отошел и снова стал на колени. Священник оглянулся на Пабло, а Пабло осклабился и показал ему ключ, и священник словно только тут уразумел, что дверь заперта, и ей показалось было, что он качает головой, но нет, он только опустил голову и снова стал молиться.

Не известно, как это они не догадывались, что дверь заперта, разве что уж очень были заняты своими мыслями и своими молитвами; но теперь-то они уже поняли все, и поняли, почему на площади так кричат, и, должно быть, им стало ясно, что там теперь все по-другому. Но они не поднимались с колен и молились, как прежде.

Крик теперь стоял такой, что ничего нельзя было расслышать, а пьянчуга, который забрался на стул к Пилар, обеими руками тряс решетку окна и до хрипоты орал: «Открывай! Открывай!»

Тут Пабло снова заговорил со священником, но священник ему не ответил. Потом Пилар увидела, что Пабло снял свой дробовик с плеча, нагнулся и потрогал священника прикладом. Священник словно и не заметил этого, и я увидела, что Пабло покачал головой. Потом он что-то сказал через плечо Четырехпалому, а Четырехпалый что-то сказал остальным караульным, и они все встали и отошли в дальний угол зала.

Пилар увидела, как Пабло опять сказал что-то Четырехпалому, и тот сдвинул вместе два стола и нагородил на них несколько скамеек. Получилась баррикада, отделявшая угол зала, а за баррикадой стояли караульные со своими ружьями. Пабло потянулся вперед и опять тронул священника прикладом дробовика, но священник словно ничего не заметил, и другие тоже не заметили и продолжали молиться, и только дон Пепе оглянулся и посмотрел на Пабло. Пабло покачал головой, а потом, увидев, что дон Пепе смотрит на него, кивнул ему и показал ключ, высоко подняв его в руке. Дон Пепе понял и, уронив голову на грудь, стал быстро-быстро шептать молитву.

Пабло соскочил со стола и, обойдя кругом, подошел к высокому креслу мэра, стоявшему на возвышении во главе длинного стола для заседаний. Он уселся в это кресло и стал свертывать себе сигарету, не спуская глаз с фашистов, которые молились вместе со священником. По его лицу нельзя было понять, что он думает. Ключ лежал на столе перед ним. Это был большой железный ключ длиною с фут. Потом Пабло что-то крикнул караульным, что – она не могла расслышать, и один караульный пошел к двери. Пилар увидела, что губы у фашистов, шептавших молитвы, зашевелились быстрей, и догадалась, что они поняли.

Пабло сказал что-то священнику, но священник ему не ответил. Тогда Пабло потянулся за ключом, взял его и швырнул караульному, стоявшему у дверей. Тот поймал ключ на лету, и Пабло одобрительно ухмыльнулся. Потом караульный вставил ключ в замок, повернул, дернул дверь и спрятался за нее, потому что толпа сразу ворвалась.

Пилар видела, как они вбежали, но тут пьяный, который стоял с ней на стуле, завопил: «Ай! Ай! Ай! – и, высунувшись вперед, заслонил ей все окно, а потом принялся кричать: – Бей их! Бей их! Лупи! Колоти!» – и отпихнул ее в сторону, так что Пилар совсем уж ничего не стало видно.

Пилар ткнула его локтем в живот и сказала: «Пьяница, это чей стул! Пусти, дай мне посмотреть!»

Но он все тряс решетку, вцепившись в нее обеими руками, и вопил: «Бей их! Лупи! Колоти! Вот так! Бей их! Бей! Козлы! Козлы! Козлы!

Пилар ткнула его локтем еще сильней и сказала: «Козел! Пьянчуга! Пусти посмотреть».

Тут он обеими руками пригнул ее голову, чтобы ему было виднее, и всей своей тяжестью навалился на Пилар, а сам все орет: «Бей их! Лупи! Вот так!»

«А я тебя вот так!» – сказала Пилар и изо всех сил ударила его в пах, и ему стало так больно, что он отпустил ее голову, схватился за это место и говорит: «Не имеешь права, женщина». А Пилар тем временем заглянула в окно и видит, что в комнату полным-полно набилось людей, и они молотят дубинками и цепами, и лупят, и колют, и тычут куда ни попало деревянными вилами, которые из белых уже стали красными и зубья растеряли, и вся комната ходит ходуном, а Пабло сидит и смотрит, положив дробовик на колени, а вокруг все ревут, и колотят, и режут, и люди кричат, как лошади на пожаре. И она увидела, как священник, подобрав полы, лезет на стол, а сзади его колют серпами, а потом кто-то ухватил его за подол сутаны, и послышался крик, и потом еще крик, и я увидела, что двое колют священника, а третий держит его за полы, а он вытянул руки и цепляется за спинку кресла, но тут стул, на котором Пилар стояла, подломился, и они с пьяным свалились на тротуар, где пахло вином и блевотиной, а пьяный все грозил ей пальцем и говорил: «Ты меня покалечить могла», – а люди, пробегая мимо, спотыкались и наступали на них, и большей уже ничего Пилар не видела, только ноги людей, теснившихся ко входу в Ратушу, да пьяного, который сидел напротив нее, зажимая то место, куда она его ударила.

Так кончилась расправа с фашистами в городе, и она бы досмотрела все до конца, если бы не пьянчуга, но Пилар даже была рада, что он помешал ей, так как то, что творилось в Ратуше, лучше было не видеть.

Другой пьяный, которого Пилар заметила раньше на площади, был еще похуже ее соседа по стулу. Когда они поднялись на ноги после того, как сломался стул, и выбрались из толпы, теснившейся у дверей, Пилар увидела, что он сидит на прежнем месте, обмотав шею своим красно-черным платком, и что-то льет на дона Анастасио. Голова у него моталась из стороны в сторону, и туловище валилось вбок, но он все лил и чиркал спичками, лил и чиркал спичками, и Пилар подошла к нему и сказала:

– Ты что делаешь, бессовестный?

– Ничего, женщина, ничего, – сказал он. – Отстань от меня.

И тут, может быть потому, что, встав перед ним, Пилар загородила его от ветра, спичка разгорелась, и синий огонек побежал по рукаву дона Анастасио вверх, к его затылку, и пьяница задрал голову и завопил во все горло: «Мертвецов жгут! Мертвецов жгут!»

– Кто? – крикнул голос из толпы.

– Где? – подхватил другой.

– Здесь! – надрывался пьяница. – Вот здесь, вот!

Тут кто-то с размаху огрел пьяного цепом по голове, и он свалился, вскинул глаза на того, кто его ударил, и тут же закрыл их, потом скрестил на груди руки и вытянулся на земле рядом с доном Анастасио, будто заснул. Больше его никто не трогал, и так он и остался лежать там, после того как дона Анастасио подняли и взвалили на телегу вместе с другими и повезли к обрыву; вечером, когда в Ратуше все уже было убрано, их всех сбросили с обрыва в реку. Пилар было жаль, что заодно туда же не отправили десяток-другой пьяниц, особенно из тех, с черно-красными платками; и если у нас еще когда-нибудь будет революция, их, подумала Пилар, надо будет ликвидировать с самого начала.

После бойни в Ратуше убивать больше никого не стали, но митинг в тот вечер так и не удалось устроить, потому что слишком много народу перепилось. Невозможно было установить порядок, и потому митинг отложили на следующий день.

Вечером Пилар и Пабло сидели и ужинали, и все было как-то по-чудному. Так бывает после бури или наводнения или после боя, все устали и говорили мало. Ей тоже было не по себе, внутри сосало, было стыдно и казалось, что они сделали что-то нехорошее, и еще было такое чувство, что надвигается большая беда.

Пабло за ужином говорил немного.

– Понравилось тебе, Пилар? – спросил он, набив рот жарким из молодого козленка. Они ужинали в ресторанчике при автобусной станции. Народу было полно, пели песни, и официанты с трудом управлялись.

– Нет, – сказала Пилар. – Не понравилось, если не считать дона Фаустино.

– А мне понравилось, – сказал он.

– Все? – спросила она.

– Все, – сказал он и, отрезав своим ножом большой ломоть хлеба, стал подбирать им соус с тарелки. – Все, если не считать священника.

– Тебе не понравилось то, что сделали со священником? – Пилар удивилась, так как знала, что священники ему еще ненавистней фашистов.

– Он меня разочаровал, – печально сказал Пабло. Кругом так громко пели, что нам приходилось почти кричать, иначе не слышно было.

– Как так?

– Он плохо умер, – сказал Пабло. – Проявил мало достоинства.

– Какое уж тут могло быть достоинство, когда на него набросилась толпа? – сказала Пилар. – А до того он, по-моему, держался с большим достоинством. Большего достоинства и требовать нельзя.

– Да, – сказал Пабло. – Но в последнюю минуту он струсил.

– Еще бы не струсить, – сказала я. – Ты видел, что они с ним сделали?

– Я не слепой, – сказал Пабло. – Но я считаю, что он умер плохо.

– На его месте каждый умер бы плохо, – сказала ему Пилар. – Чего тебе еще нужно за твои деньги? Если хочешь знать, все, что там творилось, в Ратуше, просто гнусность!

– Да, – сказал Пабло. – Порядку было мало. Но ведь это священник. Он должен был показать пример.

– Я думала, ты не любишь священников.

– Да, – сказал Пабло и отрезал себе еще хлеба. – Но ведь это испанский священник. Испанский священник должен умирать как следует.

– По-моему, он совсем неплохо умер, – сказала Пилар. – Ведь что творилось!

– Нет, – сказал Пабло. – Он меня совсем разочаровал. Целый день я ждал смерти священника. Я решил, что он последним пройдет сквозь строй. Просто дождаться этого не мог. Думал – вот будет зрелище! Я еще никогда не видел, как умирает священник.

– Успеешь еще, – язвительно сказала Пилар. – Ведь сегодня только начало.

– Нет, – сказал Пабло. – Он меня разочаровал.

– Вот как! – сказала она. – Чего доброго, ты и в бога верить перестанешь.

– Не понимаешь ты, Пилар, – сказал он. – Ведь это же испанский священник.

– Что за народ испанцы! – сказала она ему.

– Пилар, сегодня у нас с тобой ничего не будет – сказал жене Пабло.

– Ладно, – сказала она. – Очень рада.

– Я думаю, это было бы нехорошо в день, когда убили столько народу.

– Ну да, – ответила она ему. – Подумаешь, какой праведник! Я не зря столько лет жила с матадорами, знаю, какие они бывают после корриды.

– Это верно, Пилар? – спросил он.

– А когда я тебе лгала? – сказала она ему.

– В самом деле, Пилар, я сегодня никуда не гожусь. Ты на меня не в обиде?

– Нет, парниша, – сказала она ему. – Но каждый день ты людей не убивай.

И он спал всю ночь как младенец, пока она его не разбудила на рассвете, а сама так и не могла уснуть и в конце концов поднялась и села у окна, откуда видна была площадь в лунном свете, та самая, где днем стояли шеренги, и деревья на краю площади, блестевшие в лунном свете, и черные тени, которые от них падали, и скамейки, тоже облитые лунным светом, и поблескивавшие осколки бутылок, а дальше обрыв, откуда всех сбросили, и за ним пустота. Кругом было тихо, только в фонтане плескалась вода, и она сидела и думала: как же скверно мы начинаем.

Окно было раскрыто, и со стороны Фонды ей вдруг послышался женский плач. Пилар вышла на балкон, босыми ногами ступая по железу; фасады домов вокруг площади были освещены луной, а плач доносился с балкона дона Гильермо. Это его жена стояла там на коленях и плакала.

Тогда Пилар вернулась в комнату и снова села у окна, и ей не хотелось ни о чем думать, потому что это был самый плохой день в ее жизни, если не считать еще одного дня, три дня спустя, когда город взяли фашисты. {26}

### 23.07.36 Испания. Бургос

23 июля в Бургосе было учреждено первое правительство националистов – Хунта национальной обороны. Возглавил Хунту генерал Кабанельяс. В ее состав вошли генералы Мола, Понте, Давила и Соликет. По отношению к Франко Хунта лишь подтвердила его назначение на пост командующего Африканской армией, не предусматривая для него никакого политического поста.

Генерал Мола склонился над картой провинций, листками с подготовленными тезисами и приступил к докладу о промежуточных результатах:

Итак, досрочно, 17 июля 1936 года восставшие офицеры под командой полковника Газало с верными частями захватили город Мелиллу в Испанской Северной Африке. В эту же самую ночь генерал Франко покинул Тенерифе (Канарские острова) и прибыл в Испанскую Африку. Достаточно быстро под наш контроль перешли и другие испанские колонии: Канарские острова, Испанская Сахара, Испанская Гвинея.

Попытка восстания в Мадриде, крайне неудачно совершенная генералом Виллегасом, провалилась.

Попытки восстания в Валенсии и в Гренаде также не имели успеха, генерал Годэ был арестован и убит.

Генерал Санхурхо погиб в воздушной катастрофе.

Я сам, генерал Мола, имел полный успех и охватил восстанием всю провинцию Леона с Бургосом, создав тут крепкий очаг сопротивления.

Помимо армии и сил правопорядка, к нам примкнула новая сила: монархическая организация карлистов, которая борется за возвращение к власти покинувшего в 1931 году Испанию короля. Карлисты сразу же присоединились к нам и стали создавать свои добровольческие боевые части: рекете (дружины) с выборными ими же офицерами. Эти одухотворенные и дисциплинированные части будут крепкой опорой националистического движения.

Португальское правительство, руководимое доктором Салазаром, хотя и остается пока официально нейтральным, искренне сочувствует восстанию и готово оказывать посильную помощь.

Таким образом, к августу 1936 года мы удерживаем четвертую часть Испании с ее наиболее бедными и малонаселенными сельскими районами. Из десяти крупнейших городов в наших руках находятся только два – Сарагосса на севере и Севилья на юге. Вопреки всем планам мы не сумели за пять-шесть дней овладеть столицами. Вместо этого мы утратили военную инициативу, не имеем более общепризнанного вождя и испытываем недостаток боевого снабжения и денег. Восполнять потери становится все труднее. Наша ударная сила – колониальные войска, в связи с неблагоприятным развитием событий на флоте, оставались изолированными в Африке.

Восстанию срочно требуется иностранная помощь – активная и действенная, в первую очередь для переброски войск из Испанского Марокко, и, во вторую очередь, для снабжения армии оружием и боеприпасами.

{24}

### 24.07.36 Рим и Берлин

24 июля 1936 года в Рим и Берлин прибыли делегаты мятежников, но всех их ждал холодный прием.

На переданной Муссолини просьбе испанских мятежников о весьма скромной военной поддержке (они просили «дюжину грузовых самолетов с летчиками») дуче коротко начертал: «В архив».

Не лучше первых посланцев из Бургоса приняли и в Берлине. Отчаянные просьбы испанцев помочь хотя бы боеприпасами даже не были переданы из МИДа Гитлеру, и тогда Франко догадался обратиться с посланием к старому знакомому – начальнику абвера адмиралу Канарису, которого знал с 1916 года. Канарис тут же связался с эмиссарами восставших и посоветовал им действовать не по дипломатическим, а по партийным каналам. На этот раз письма из Бургоса и Сеуты быстро попали к фюреру.

При поддержке Геринга для помощи франкистам были организованы две подставные авиакомпании, и десять немецких трехмоторных транспортных самолета Ju-52 вылетели из Дессау в Италию, а оттуда – в марокканский город Тетуан.

Вскоре стало ясно, что для прикрытия «Юнкерсов», доставлявших из Тетуана в Севилью франкистские части, требуются истребители. Поэтому 1 Августа 1936 года из Гамбурга вышло немецкое судно «Усарамо», на борту которого находились 6 истребителей Не-51В-1, 20 лёгких 20-мм зенитных орудий и 86 человек летного и технического состава. Среди последних были 10 экипажей Ju-52, а также 6 лётчиков – истребителей. Все пилоты были формально уволены из Люфтваффе, носили гражданскую одежду и имели документы с испанскими фамилиями.

Первоначально немецкие пилоты выступали только в роли инструкторов, помогая испанцам освоить новые для них самолёты. Однако вскоре выяснилось, что большинство остальных испанских пилотов имеют очень низкий уровень лётной подготовки. Потери и летчиков, и самолетов в боях с республиканцами нарастали. Стало ясно, что если дело и дальше пойдёт такими темпами, то вскоре у мятежников совсем не останется истребителей. В результате, после коротких консультаций с Берлином и согласования всех формальностей с испанцами, немецким инструкторам было разрешено участвовать в боевых вылетах. В конце сентября 1936 года в Испанию прибыли ещё 10 немецких лётчиков – истребителей.

Изменилась и позиция Рима. Сдержанность уступила место честолюбию и стремлению к экспансии. К тому же министр иностранных дел Италии – зять Муссолини, граф Чиано был сторонником военного вмешательства. Как и Гитлера, итальянских правителей заинтересовали природные богатства Испании и ее стратегическое расположение в Атлантике, на стыке Европы и Африки. Начались поставки в Испанию и итальянских боевых самолетов.

{24}

### 25.07.36 Франция. Париж

Между Французской и Испанской республиками действовало торговое соглашение, позволявшее Испании покупать у северной соседки оружие на 100 миллионов франков в год. Хираль не сомневался, что покупка состоится. Поэтому одновременно с его письмом о поставках оружия во Французский банк были переведены необходимые деньги, а в Париж экстренно выехала парламентская делегация для оформления покупки и информирования французской общественности о событиях в Испании.

Первой реакцией французского правительства было согласие на сделку. Ее поддержали премьер-министр, военный министр и особенно пылко – министр авиации, левый социалист Пьер Кот. Единственным требованием Парижа было держать сделку в секрете – французский Народный фронт выступал за всеобщий мир и против торговли оружием. Но секретарь и военный атташе испанского посольства сочувствовали мятежу. Они отказались подписать необходимые бумаги (чеки на оплату), подали в отставку и тут же предали всю историю гласности. Корреспондентам они сообщили, что не стали участвовать в покупке вооружения, «которое будет использовано против их народа». Разразился политический скандал. Авторитет французского правительства, официально отвергавшего войну и секретную дипломатию, сильно пострадал, и в Народном фронте наметился раскол. Глава французского кабинета заколебался и под влиянием консервативных британцев изменил позицию.

25 июля французское правительство, несмотря на возражения министра авиации, объявило ошеломленным испанским делегатам и репортерам о переходе Народного фронта Франции к политике «невмешательства в испанские дела». Торговое соглашение было разорвано. Оружие, заказанное Республикой до начала мятежа, но еще не отправленное в Испанию, теперь могло быть переправлено туда только через третьи страны. Переведенные в Париж денежные средства Республики замораживались. «Ради сохранения мира и безопасности» Франция приглашала все европейские державы присоединиться к «невмешательству».

{24}

### 25.07.36 Испания. Мадрид

Правительство Хираля активно возражало против решения французов. На пресс-конференции в Мадриде премьер-министр гневно говорил: «Некоторые наши заказы были сделаны до 18 июля. Почему они не должны выполняться? Только потому, что заговорщики напали на нас?» Но Мадрид не заявил официального протеста французам, опасаясь толкнуть неустойчивое французское правительство в лагерь открытых врагов Республики. {24}

В тот же день, 25 июля 1936 года, Премьер-министр X. Хираль уже в письме советскому полпреду во Франции просил довести до сведения советского правительства, что республика остро нуждается в вооружениях и боеприпасах в большом количестве.

{РИ}

### 27.07.36 Карта Испании


{РИ}

### 27.07.36 Сергей Киров

27 Июля 1936 года. Заседание Политбюро ЦК ВКП(б). Приглашен Наркоминдел товарищ Литвинов.

– Товарищи, – открыл заседание Киров, – вчера новый премьер-министр Испании Хосе Хираль Перейра обратился к товарищу Молотову через нашего полпреда во Франции с письмом следующего содержания: «Мы поставлены перед фактом опасного военного восстания, дело мира и социализма под угрозой. Мятежом охвачена значительная часть страны, подавляющая часть вооруженных сил изменила присяге. Для вооружения поддерживающего республику испанского народа просим Вас немедленно помочь присылкой вооружения и особенно самолетов, а также боеприпасов в большом количестве, и просим организовать поставку оружия правительству любым путем. Премьер-министр или уполномоченное им лицо готов немедленно выехать в Москву для заключения соответствующей коммерческой сделки. Мы согласны на любые комбинации, только бы скорее получить помощь. Братски Ваш Хираль» – начал заседание Сергей Миронович Киров.

– Зачем нам влезать в буржуйские дела? Своих вопросов по горло! – высказался Ворошилов, сохранивший, не смотря на потерю поста наркома по Военным и Морским делам, членство в Политбюро ЦК ВКП(б) и неформальную роль партийного куратора Красной Армии.

– Не скажите, товарищи – мы, как единственное в мире действительно социалистическое государство, не можем игнорировать успехи социалистов в Европе – возразил Каганович.

– Товарищи, экономические дела у нас пока не блестящие. Только-только начали выправляться, и новые расходы мы не потянем – выступил Анастас Иванович Микоян.

– Кстати, а какую позицию заняла Франция? – спросил Ян Эрнестович Рудзутак.

– Во Франции с 4 июня 1936 года в связи с победой избирательного блока, как это ни смешно, с таким же названием «Народный Фронт», действует левое правительство во главе с социалистом Леоном Блюмом, которое приняло пакет важных социальных законов: оно окончательно утвердило 40-часовую рабочую неделю, ввело оплачиваемый отпуск для рабочих, уравняло арабов в Алжире в правах с французами и прочее. Первоначально именно Франция рассматривалась Испанией в качестве первоочередного союзника в деле подавления мятежа, и уже 19 июля начала поставки оружия. Однако 25 июля 1936 Франция, вероятно под давлением Великобритании, неожиданно объявила о «невмешательстве в испанские дела» и разорвала договор о поставках оружия в республику. Сочувствовавшие испанским республиканцам французский премьер-министр Леон Блюм и министр авиации Пьер Кот отправили испанцам лишь небольшую партию устаревших самолётов без оружия – пояснил Литвинов.

– В принципе, кое-какое оружие мы все-таки сможем направить и без ущерба для обороны, – высказался Ворошилов.

– Поясните, Климент Ефремович – заинтересовано повернулся к Ворошилову Киров.

– Например, из 650 тысяч винтовок, которые сейчас находятся на вооружении, около 60 тысяч составляют иностранные винтовки. Их ввезли в Россию до 1917 года, в начале Империалистической войны. Винтовки, конечно, устаревшие, но вполне исправные. По калибру они с нашей винтовкой не совпадают, так что для вооружения регулярных частей Красной Армии уже не годятся, а Испании, вероятно, будут в самый раз. Там, помнится, и французские 11-мм, и немецкие 7,92-мм, и японские 6,5-мм, и другие – разных калибров и производителей – выдвинул идею Ворошилов.

– Только давайте все же уточним: нельзя ли за винтовки получить оплату в иностранной валюте, кроме испанской, или золотом – оно нам как раз сейчас остро необходимо. А если можно, то и иного устаревшего вооружения нужно поставить. Наверное, на армейских складах и пушки есть старые, и танки немножко устаревшие, и самолеты – предложил Микоян.

– Ну какие еще устаревшие танки? – изумился Ворошилов.

– Да хотя бы двухбашенные, смешные такие, как их? – пожал плечами Микоян.

– Пулеметные Т-26 в двухбашенном исполнении, которые 1931-1933 годов выпуска? Точно, есть такие. Действительно, можно поставить, мы уже на пушечные однобашенные перешли – ответил Ворошилов.

– А что насчет Полпреда СССР в Испании – так и не назначен? – поинтересовался Рудзутак.

– Уже несколько месяцев темой Испании занимается заместитель Генерального секретаря Лиги Наций Марсель Израилевич Розенберг – ответил Литвинов.

– Тут вопрос не столько дипломатический, сколько военно-дипломатический – подал реплику Орджоникидзе.

– Согласен с Серго, Розенберг тут фигура, которая уже не вполне соответствует специфике ситуации. Давайте отправим в качестве советского посла в Испании товарища Тухачевского – языки он знает, международный авторитет имеет – неожиданно предложил Киров.

– Но Тухачевский же не дипломат, и совершенно не погружен в испанские дела. Думаю, ему будет значительно легче, если мы Розенберга назначим советником полпредства. Можно также направить в Испанию из Франции военно-морского атташе Орлова – предложил Литвинов.

– Да, а в Барселону давайте направим консулом Антонова-Овсеенко. Там как раз анархисты – он, я думаю, с ними поладит – предложил Киров.

Как водится, решение было принято единогласно. Технические детали решили доверить наркому обороны Уборевичу.

### 27.07.36 Иероним Уборевич

27 июля проинформированный по телефону о решении Политбюро нарком обороны Уборевич собрал ближний круг (Михаил Николаевич Тухачевский, Ян Борисович Гамарник и Александр Ильич Егоров), чтобы обсудить кадровые вопросы.

– Давайте обсудим назначение на освобождающуюся с завтрашнего дня должность второго заместителя наркома-начальника вооружения РККА – попросил Уборевич, – пожалуйста, Михаил Николаевич.

– 28 ноября 1929 года в Рабоче-крестьянской Красной Армии была учреждена должность начальника вооружения РККА и его аппарат. Функции Начальника Вооружения и его аппарата были связаны с разработкой новых образцов вооружений и военной техники, постановкой их на производство, контролем исполнения заказов промышленными предприятиями и участием в производственно-технологической подготовке промышленности к выполнению мобилизационных заданий в военное время. Первым Начальником Вооружения РККА был Иероним Петрович Уборевич, вторым я. После моего перевода на должность заместителя наркома обороны должности начальника вооружения и второго заместителя Наркома я совмещал – доложил Тухачевский.

– Какие предложения? – спросил Уборевич

– Наиболее подготовлен к исполнению должности начальник Автобронетанкового управления РККА Иннокентий Андреевич Халепский, – ответил Тухачевский.

– Почему он? – неожиданно резко спросил Егоров.

– Халепский профессионально разбирается в связи, телемеханике и автобронетанковой технике, хорошо понимает артиллерию и стрелковое вооружение, – ответил Тухачевский.

– Это понятно, но не заместитель же наркома! – поддержал Егорова Гамарник.

– Согласен с Александром Ильичем, – неожиданно высказался Уборевич, – должность заместителя оставим на период дипломатической работы Михаила Николаевича вакантной. Халепского назначим просто начальником вооружения. Политуправление?

– В такой редакции поддерживаю – ответил Гамарник.

– Генеральный штаб?

– Согласен – поколебавшись, ответил Егоров, в глубине души полагавший, что должность «начальник Генерального Штаба» неплохо смотрелась бы объединенной совместно со словосочетанием «заместитель наркома обороны»

– А кого на Автобронетанковое управление? – спросил Егоров.

– Да вариантов-то и не много, конечно, заместитель Халепского: Густав Густавович Бокис – ответил Тухачевский.

– Я бы все же предложил Грязнова. Он с 1931 по 1933 был заместителем начальника Управления механизации и моторизации РККА, возглавлял работу по разработке и написании уставов и наставлений для механизированных и танковых войск – возразил Егоров.

– Ну, терять неплохого командующего войсками мы не будем. За год Забайкальский военный округ нигде особенно не провалился, пусть Иван Кенсоринович растет и дальше. Оставим Бокиса – решил Уборевич.

/Примечание Автора: Аналогичные кадровые решения были приняты в апреле 1936 года и в реальной истории/

### 28.07.36 Серго Орджоникидзе

В июле 1936 года нарком тяжелой промышленности Г. К. Орджоникидзе направил председателю СНК СССР и по совместительству председателю Совета труда и обороны В.М. Молотову на утверждение план опытного строительства самолетов на 1936-1937 годы, где указывалось, что «войскового самолета, имеющего малую посадочную скорость, хороший обзор, удобную и просторную для работы наблюдателя кабину, со скоростью 350 – 400 км/ч на сегодняшний день нет, несмотря на то, что такой разведчик должен быть наиболее распространен в ВВС».{36}

### 29.07.36 Газета Правда

Решения Совета Народных Комиссаров и Политбюро ЦК ВКП(б):

27 июля решением советского правительства на должность посла СССР в Испании назначен заместитель наркома обороны товарищ Тухачевский.

Также на дипломатические должности посольства СССР в Испании назначены военный атташе Григорий Михайлович Штерн, военно-воздушный атташе Яков Владимирович Смушкевич, военно-морской атташе Владимир Митрофанович Орлов.

В связи с назначением на дипломатическую работу товарищи Тухачевский, Смушкевич, Штерн уволены с военной службы в запас.

Чрезвычайному и полномочному послу СССР в Испании поручено сформировать штат посольства.

### 29.07.36 Газета Красная Звезда

Приказ Наркома обороны СССР тов. Уборевича от 29 июля 1936 года:

«Вечером 17 июля 1936 года в республике Испания вспыхнул военный фашистский мятеж против законно избранного правительства Испании, сформированного блоком победивших на всенародных выборах левых партий под обобщенным наименованием «Народный Фронт».

Мятеж сразу одержал верх в Испанском Марокко, на Канарских и Балеарских островах. Из восьми дивизий сухопутных сил материковой части Испании мятеж имел успех в секторах 2-й дивизии (Севилья), 5-й дивизии (Сарагосса), 6-й дивизии (Бургос), 7-й дивизии (Вальядолид) и 8-й дивизии (Галисия), но он был немедленно подавлен вооружившимся пролетариатом в секторах 3-й дивизии (Валенсия), 4-й дивизии (Барселона), 1-й дивизии (Мадрид). Таким образом, мятежникам удалось привлечь на свою сторону значительную часть сухопутных сил Испании, гражданской гвардии, колониальных войск.

Верным правительству осталось большинство военнослужащих авиации и флота. Корабельный состав военно-морских сил Испании разделился следующим образом:

Линкоры: один у правительственных сил, один у мятежников.

Легкие крейсера: три у правительства, один у мятежников.

Эсминцы: четырнадцать у правительства, один у мятежников.

Подводные лодки: двенадцать у правительства, у мятежников отсутствуют.

Как видно, основа корабельного состава сохранила верность правительству, но мятежниками захвачены один линкор, два достраивающиеся тяжелых крейсера, два легких крейсера (один из них на модернизации), один эсминец, ряд миноносцев, канонерских лодок и иных боевых кораблей третьего ранга.

При этом под контролем Республики остались основные центры страны, около 70% территории Испании и 75% её населения, что дает Правительству Испании значительное превосходство в живой силе на намечающихся фронтах Гражданской войны на Пиренейском полуострове.

25 июля 1936 года премьер-министр Испании Хосе Хираль Перейра обратился к Председателю советского правительства товарищу Молотову с просьбой о направлении в Испанию советского чрезвычайного и полномочного посла для консультаций, а также об оказании иной помощи.

ПРИКАЗЫВАЮ

Сформировать отряд боевых кораблей в составе крейсера «Красный Кавказ» и крейсера «Червона Украина» под командованием командира бригады крейсеров Черноморского Флота Морских сил РККА товарища Заяца.

Отряду в августе 1936 года доставить в Испанию, порт Картахена, дипломатическую миссию СССР, возглавляемую послом СССР в Испании товарищем Тухачевским, а также направленный советским правительством специальный груз. В пути предпринять разумные меры предосторожности, включая противовоздушную и противолодочную оборону, обеспечив безусловную сохранность жизни и здоровья советских пассажиров и военнослужащих РККА, а также социалистической собственности Союза ССР.

Учитывая, что СССР не находится в состоянии войны с какими-либо черноморскими либо средиземными государствами, а также со сторонами возникшей в Испании Гражданской войны, во избежание втягивания СССР в военный конфликт на Пиренейском полуострове, приказываю отряду предупредительного огня по воздушным, надводным и подводным целям не открывать.

Учитывая, что мятежники могут использовать военную силу для предотвращения советской дипломатической миссии, командирам кораблей и командиру отряда предоставляется право открытия ответного огня при обстрелах отряда со стороны подводных и надводных военных кораблей и летательных аппаратов мятежников, а также неустановленной принадлежности.

Нарком Обороны Уборевич

29 июля 1936 года

{АИ}

### 01.08.36 Газета Известия

ВОЕННО-ФАШИСТСКИЙ МЯТЕЖ В ИСПАНИИ

Лондон, 31 июля. (От соб. корр. «Известий» по телефону).

Положение в Испании без существенных перемен. Правительство сообщает о дальнейшем продвижении своих войск на севере через горный хребет, отделяющий провинцию Новую Кастилию от Старой Кастилии. Правительственные силы осаждают Овиедо и Сарагоссу; мятежники, по имеющимся сведениям, располагают в Сарагоссе 6 тыс. человек и 20 танками. На юге все порты за исключением Кадикса в руках правительства. Правительство, опровергает распространяемые мятежниками сведения о занятии ими Валенсии. Во всей стране продолжается приток добровольцев, защитников республики. Военный комендант города Маона (Балеарские острова) отправил главе каталонского правительства Компанису письмо, в котором заявил о своем присоединении к правительству.

По сообщению из Мадрида ряд дипломатических представителей Испании, как то: послы в Берлине и Риме, военный атташе в Риме, военный атташе в Аргентине, консул в Рио-де-Жанейро (Бразилия), подали в отставку, заявив о своем сочувствии мятежникам.

Правительство конфисковало имущество известного миллионера Хуана Марча, финансирующего военно-фашистский мятеж.

*

ПОЗИЦИЯ ФРАНЦИИ

Париж, 31 июля. (От соб. корр. «Известий» по телефону).

Вчера премьер Блюм и министр иностранных дел Дельбос выступили с заявлениями в комиссиях по иностранным делам палаты депутатов и сената. В ответ на запросы членов комиссий Блюм и Дельбос опровергли слухи относительно французских поставок Испании самолетов и оружия и заявили, что Франция придерживается принципа невмешательства во внутренние дела Испании.

Однако Дельбос добавил, что если бы обстановка изменилась, то французское правительство не считало бы себя связанным нынешним решением относительно абсолютного нейтралитета в отношении Испании, принятым исходя из предпосылки об общем невмешательстве держав. Если же подтвердится, что какая-либо держава вмешивается во внутренние испанские дела, оказывая помощь мятежникам, то французское правительство снова изучило бы вопрос об отношении к испанским событиям и оставило бы за собой в этом вопросе свободу действий.

{10}

### 08.08.36 Михаил Кольцов

Самолет коснулся земли, чуть подпрыгнул и покатился по зеленому кочковатому лугу аэропорта города Барселона. Навстречу бежали и приветственно размахивали руками люди. Тяжелый густой зной опалил глаза и стиснул горло журналиста газеты «Правда», бригадного комиссара Политуправления РККА Михаила Ефимовича Кольцова.

Здесь на поле соседствуют и фактически смешались военная авиация с гражданской, испанская с иностранной. Прямо от самолета Кольцова повели в павильон начальника военно-воздушных сил Каталонии. В изящном павильоне тесно, толчея, на широких диванах отдыхают летчики, на столах навалены карты, фотоаппараты, оружие; ординарец беспрерывно обносит всех напитками и кофе. Прямо против двери начальника, полковника Сандино, поставлена стойка импровизированного бара, перед ней на высоких табуретах, со стаканами в руках, галдят пилоты и механики.

Сам полковник Фелипе Сандино, каталонский военный министр и начальник авиации, небольшого роста седоватый человек в синей блузе с закатанными рукавами, в кабинете не сидит, а бродит, довольно оторопело, по всему павильону, заговаривает то с одной, то с другой группой людей, пробует сосредоточиться, вникнуть в карту, которую ему подносят, но его сейчас же отвлекают другим разговором, он переходит к другому человеку.

Взята машина. Кольцов вертит головой во все стороны, жадно стараясь быстрее впитать впечатления и, одновременно, в уме набросать уже первые фразы газетной статьи. «Все чаще баррикады на шоссе – из мешков с хлопком, из камней, из песка. На баррикадах красные и черно-красные знамена, вокруг них вооруженные люди в больших остроконечных соломенных шляпах, в беретах, в головных платках, одетые кто как или полуголые. Одни подбегают к шоферу, спрашивают документы, другие просто приветствуют и машут винтовками. На некоторых баррикадах едят – женщины принесли обед, тарелки расставлены на камнях, детишки в промежутке между ложками супа ползают по бойницам, играют патронами и штыками. И чем ближе к городу, с первыми улицами предместий, тем глубже мы вступаем в поток раскаленной человеческой лавы, неслыханного кипения огромного города, переживающего дни высшего подъема, счастья и безумства.

Заражаясь все больше этим настоянным в воздухе волнением, слыша, как тяжело колотится собственное сердце, с трудом продвигаясь в сплошной толчее, среди молодежи с винтовками, женщин с цветами в волосах и обнаженными саблями в руках, стариков с революционными лентами через плечо, среди портретов Бакунина, Ленина и Жореса, среди песен, оркестров и воплей газетчиков, мимо свалки со стрельбой у входа в кино, мимо уличных митингов и торжественного шествия рабочей милиции, мимо обугленных развалин церквей, пестрых плакатов, в смешанном свете неоновых реклам, огромной луны и автомобильных фар, временами сшибая публику кафе, столики которых, заняв всю ширину тротуара, добрались до мостовой, я наконец подошел к отелю «Ориенте» на Рамблас-де-лас-Флорес.

Беспрерывно движется по улицам густой поток автомобилей. Это сборище машин всех марок, большей частью новые, дорогие, роскошные машины. Они все исписаны белой масляной краской, огромными кривыми буквами по кузову и по крыше: названия разных организаций и партий или просто лозунги. Краска тяжелая, крепкая, несмываемая, – исписанную так машину ее бывший владелец не может без полной перекраски вернуть в частное свое пользование. В машинах выбиты и прострелены стекла, текут радиаторы, сорваны подножки; некоторые украшены цветами, бусами, лентами, куклами. В машинах ездят все, возят всё; они скопляются на перекрестках, на площадях, сшибаются друг с другом, ездят по левой стороне, – это озорной праздник вырвавшихся на свободу автомобилей. Все большие здания заняты, реквизированы партийными организациями и профсоюзами. Анархисты взяли отель «Риц». Другой громадный отель, «Колумб», занят Объединенной социалистической партией. В десяти этажах «Колумба» ноев ковчег комитетов, бюро, сборных пунктов, комиссий и делегаций. Сильно напоминает украинский Наркомвоен 1919 года. По лестницам тащат тюки газет, связки оружия, арестованных, корзины винограда, бутылки с оливковым маслом. Между взрослыми бегают и играют в пятнашки дети, – их оставляют на день родители, несущие караульную службу в милиции. Здесь работают и спят. Кроме каталонцев и испанцев много иностранных лиц и голосов. Немец приводит в порядок склад оружия; американки устроили санитарную службу; венгерцы сразу занялись любимым делом – создали пресс-бюро, стучат на восковках и крутят на ротаторе информационный бюллетень на пяти языках; итальянцы смешиваются с испанской толпой, но чувствуют себя старшими.

Рабочие приводят в отель «Колумб» захваченных фашистов. Им объясняют, что этим должна заниматься республиканская полиция. Но они этого не понимают и уходят, оставив пленников, их бумаги, их золото, бриллианты и пистолеты. «Сегуридад» (управление безопасности) не торопится принимать арестованных – так при комитетах всех партий образовались маленькие кустарные полиции и тюрьмы.

Во втором этаже «Колумба» военный отдел. Здесь формируют рабочие отряды для взятия Сарагосы. Записывается много молодежи, но есть и старики. Уже отправлено пять тысяч человек. Не хватает винтовок – а город ими наводнен. На бульварах все гуляют с винтовками. За столиками кафе сидят с винтовками. Женщины с винтовками. С оружием едят, с ним ходят смотреть кинокартины, хотя уже есть специальный декрет правительства – оставлять винтовки в гардеробе под номерок. Рабочие получили в руки оружие – они не так легко отдадут его.

По улицам проходят похоронные процессии. Мертвецов привозят с фронта или откапывают под развалинами домов, где шли бои. Павших бойцов несут в гробах не горизонтально, а вертикально, и мертвые, как бы стоя, призывают живых продолжать борьбу. Вслед за похоронами несут растянутые одеяла и простыни – публика щедро швыряет в них серебро и медь для помощи семьям убитых.

Но, несмотря на оружие и ежечасные беспорядочные стычки и перестрелки, в городе нет озлобления. Атмосфера скорее взвинчено-радостная, лихорадочно-восторженная. Еще длится столь неожиданный и столь заслуженный триумф уличных боев народа с реакционной военщиной. Безумство храбрых, дерзость рабочей молодежи, пошедшей с карманными ножами на пушки и пулеметы и победившей, гордость своей пролитой кровью наполняет огромный пролетарский город упоением и уверенностью. Все преклоняется перед человеком в блузе, с винтовкой, все льстит ему. В кафе и кабачках отказываются брать с него деньги. Лучшие артисты поют для него на бульварах, тореадоры обнимаются с ним на перекрестках, элегантные звезды кабаре и кино дразнят его прославленными своими ногами, они не жалеют цветных каблуков в танцах на асфальтовой мостовой, они серебристо смеются соленым остротам портовых грузчиков.

{27}

### 10.08.36 Маломощный мотор

10 августа 1936 года директор завода № 23 писал письмо N 026с Зам. наркома НКТП М.М. Кагановичу: «По газетным сведениям в Москву прилетел французский тренировочный самолет фирмы Кодрон-Рено с мотором НР 220. Зная, что наши авиаработники, в т.ч. Техдиректор завода т. Амбольт находятся у данной фирмы, не рассматривается ли данный прилет самолета как показной для осмотра конструкторами авиационной промышленности? Если это так, прошу Вашего распоряжения на посылку конструкторов Завода и отдельных лиц для осмотра, если нет – прошу сообщить телеграфно мне.»

{36}

### 10.08.36 Первый поход

Первый боевой поход отряда из двух крейсеров Черноморского флота ВМС РККА («Красный Кавказ» и «Червона Украина») состоялся в августе 1936 года. Бригадой крейсеров тогда командовал Николай Филиппович Заяц (до повышения в должности Юмашева служивший командиром крейсера «Красный Кавказ»), а крейсером «Червона Украина» – Андрей Иванович Заяц, в связи с чем в кругах моряков-черноморцев бригада крейсеров в шутку называлась «заячья бригада». Первый боевой поход доставил в Картахену Посла СССР в Испании Михаила Николаевича Тухачевского, военного атташе Григория Михайловича Штерна, военно-воздушного атташе Якова Владимировича Смушкевича и группу из двадцати военных и морских советников, а также переводчиков и специалистов в международной торговле. Все они имели дипломатические паспорта помощников военного, либо военно-морского или военно-воздушного атташе и формально входили в штат Полпредства СССР в Испании, фактически проходя дипломатическую службу не в здании Полпредства, а преимущественно в штабах военных частей и соединений республиканцев.

В соответствии с «Положением о статусе военного советника НКИД СССР», которое было опубликовано в «Правде» 30 июля 1936 года, статус военного советника исключал применение советниками оружия, кроме целей необходимой самообороны. Основной задачей советников «первого призыва» было ознакомление с ситуацией на местах, выявление сильных и слабых сторон сохранивших лояльность вооруженных сил Испанской республики, формирование на усмотрение правительства и командования республиканских вооруженных сил планов мероприятий в части поставок вооружения и военной техники, а также организации военного строительства. Поскольку военнослужащих со знанием испанского языка среди старшего и высшего комсостава к тому времени в СССР не оказалось, в состав первой миссии были назначены исключительно военнослужащие со знанием французского языка, как наиболее близкого по своей языковой группе к испанскому. Одновременно, во всех военных округах были незамедлительно развернуты курсы испанского языка для старшего и среднего комсостава.

10 августа 1936 года корабли, кроме личного состава военно-дипломатической миссии, доставили в Испанию два центра дальней радиосвязи на шасси трехтонных грузовых автомобилей ЗИС-5 для бесперебойной радиосвязи главного военного и главного морского советника с Москвой, а также специальный военный груз: 200 пулеметов Максим и Гочкисс, и 13347 однозарядных итальянских 11-мм Vetterli (10,4x47R) и 8 миллионов патронов к ним.

Поход прошел без происшествий, за исключением провокационных облетов советских кораблей мятежными самолетами.

{АИ}

### 12.08.36 Михаил Кольцов

Позиции фашистов западнее Барселоны имеют на своем левом фланге отроги Пиренейских гор, а на правом – город Теруэль. Почти посередине фронт пересекается рекой Эбро. Правительственные части ставят себе задачей отрезать фашистов от Пиренеев, прорвать фронт между Сарагосой и Уэской и, наконец, взять оба города, которые прикрывают провинцию Наварра – самый реакционный центр мятежа.

Я приехал к месту боевых действий, где в домике шоссейных рабочих стоит рота из полка Вильальба. Местный капитан, пожилой и толстый, остался очень недоволен моим желанием пройти по передней линии и предложил вместо этого пообедать. Обед будет чудесный – баранина уже жарится на угольях, вино изумительное, фруктов таких нигде не сыскать.

– Кто ваш противник?

– Мятежники.

– Конкретно кто, какие силы? Сколько орудий, пулеметов? Есть ли кавалерия?

Капитан пожал плечами. Противник потому и называется противником, неприятелем, энемиго, что не сообщает о своем расположении, о своих силах. Иначе он был бы не неприятель, не энемиго, а приятель, амиго! Все кругом засмеялись познаниям и остроумию капитана.

– А разведки вы не делали?

Нет, капитан не делал разведки. Хотя один солдат ходил охотиться на диких кроликов и говорит, что слева у мятежников есть пулеметы, они в него стреляли. Если сеньору хочется, парня можно расспросить поподробнее; капитан сам давно собирался это сделать. Стали искать парня, но он, оказывается, уехал в Лериду, у него заболела сестра. Тем временем дело все-таки подходит к обеду. Обед в самом деле отличный. Сидят по-демократически, все вместе, все чинно прислушиваются к любезной беседе, которую переводит Марина; капитан хвалит Красную Армию, а Кольцов хвалит испанскую. Капитан объясняет, что он уже тридцать лет на военной службе, что он всегда был и всегда будет предан правительству. Он не может понять, как так люди могли выступить против правительства. Мало ли что правительство им не нравится – это еще не резон против него восставать. Правительство есть правительство… Горы ароматной баранины постепенно тают. Меня научили пить из поррона – глиняной посудины с одним коротким и одним длинным носом, – направляя струю вина прямо в раскрытый рот; всех смешит мое неумение. Они поражены, узнав, что в России нет порронов и что там умеют пить только из стаканов.

{27}

### 21.08.36 Сергей Киров

– Товарищи, – открыл заседание Политбюро ЦК ВКП(б) Сергей Миронович Киров, – сегодняшнее заседание посвящаем событиям в Испании, о которых нам доложит нарком обороны товарищ Уборевич.