Натали Штайм
Ты и Я

По – юношески перепрыгивая через ступеньку, молодой человек стремительно нёсся к двери своего подъезда. Нетерпеливо кивнув на ходу грустно улыбающейся консьержке, в два шага пересёк мерцающим мрамором холл, резким взмахом руки вдавил кнопку лифта.

Вынужденное ожидание в несколько секунд вызвало в нём лёгкое раздражение, сопровождаемое нервным постукиванием пальцев по железной закрытой двери. Поднял взгляд на цифровой индикатор, и наткнувшись на светящуюся пятёрку внезапно наморщился. Барабанная дробь резко сменилась легким приглушенным ударом ладони.

– Бли-и-и-и-н!

– «Сегодня же пятое!»

Эта дата, так часто звучащая в последние две недели в его голове, именно сегодня, с самого утра, начисто вылетела из памяти, словно устав в ней находится так долго.

«Зря спешил…Надо было пойти с мужиками, звали же…»

Зайдя в прибывший, и уже не так срочно нужный, лифт, потянулся в карман за телефоном. Покрутил в руках, размышляя, кого набрать. Подумал, быстро передумал и с лёгкой усмешкой поместил аппарат связи с внешним миром обратно в карман.

«У холостяков своя жизнь, у меня – своя…буду сидеть дома…один».

Ещё совсем недавно (по меркам быстротечного времени), он сам принадлежал к классу безбрачных мужских особей, и в каких-то невысвеченных, затаённых уголках своей души очень гордился этой принадлежностью, лелея внутреннюю уверенность, что категории «холостяк» он не изменит никогда. Основания для такой веры сформировались не в одночасье; им предшествовал процесс длиною во всю его жизнь.

Его ненаглядная маман разочаровалась в институте брака едва сыну минуло шесть лет, больше с этим не экспериментировала, и старалась забыть, как страшный сон период замужнего существования. Своим многочисленным знакомым томно объясняла, что она натура творческая, многогранная, и втиснуть себя в семейные рамки – это превыше её человеческих сил.

Как следствие, сын, с детства впитывая царящий в доме девиз: «Живи свободно!», вырос в молодого мужчину, который не то, чтобы не признавал ценность семейной жизни, – нет; просто для него это понятие стало недорогим номиналом, без которого он собирался обойтись.

Но жизнь внесла свои коррективы…

Выйдя из лифта уже неторопливо, вразвалку, он направился к своей квартире. Легко щёлкнул ключом в замочной скважине, толкнул пальцем дорогую облицовку неслышно открываемой двери, на пороге приостановился. В атмосфере знакомого жилого помещения повисло так нелюбимое им в последние годы ощущение пустоты и безжизненности. Как будто Ленка, уезжая в свои чертовы командировки, забирала с собой не только нужные вещи, но и упаковывала в дорожную сумку частичку души и какое-то искрящееся тепло, что согревало их совместный очаг.

–Н-да… – шумный, омрачённый этим ощущением глубокий вздох разнёсся по притихшей квартире. Он почувствовал, как внутри него рождается волна неудовольствия и злости. Эти её отъезды, пусть и нечастые, всегда выводили его из себя. Никакого смысла в них он не видел. Какая ей радость в этих поездках в немыслимую глухомань, существование чуть ли не в пещерных условиях, возня по уши в земле! Плюс ко всему копеечная зарплата, ну и конечно же оставление его в ненужном никому одиночестве!

Вешая в шкаф сброшенный летний пиджак, поймал себя на мысли, что начинает раскручивать себя по полной. Знал по опыту, если эту нарождающуюся злобную волну не остановить, ничего хорошего не выйдет. Она-то потом схлынет, а он останется с дикой головной болью.

«Ладно, ладно». Мысленно постарался успокоить себя. «Ничего… дайте только срок…». В том, что рано или поздно он убедит её оставить свои раскопочные затеи, он не сомневался. В жизни он всегда добивался того, чего хотел. Нужно только время.

Чтобы окончательно утихомириться, направился в гостиную, к бару. С бутылкой красного вина плюхнулся в стоящее рядом огромное мягкое кресло. Потянулся за пустым бокалом, медленно наполнил его, любуясь на бордовые, искрящиеся блики напитка.

Сделал несколько глотков. Внутри потеплело, смягчилось.

«Релакс…». Откинул голову на высокую спинку кресла, задумался. Мысли понемногу успокоились, пригладили чуть было не разбушевавшиеся чувства, потекли мирным потоком.

Время, конечно, сделает своё дело. Он точно знал, что время – это вещь, на которую можно положиться. Наступит день, когда они узаконят свои отношения, заявят друг на друга официальные права и всё пойдёт своим чередом…

Хотя с момента их встречи прошло больше трех лет, а воз, как говорится доселе там. Это вызывало немалое удивление, ведь он уже не раз просил её стать женой. Кому сказать – не поверят! Он, убеждённый холостяк, любящий и ценящий свою свободу превыше всего, и вдруг туда же: «выходи за меня замуж!». Да он и сам бы не поверил такому повороту событий ещё несколько лет назад!

Но и это было не самым для него удивительным. Удивление, переросшее в непонимание, вызывал факт, что она так и не приняла его предложения. Отшучивалась; иногда молчала, лишь глядя на него своими пронзительно зелёными глазами; временами принималась (не поймёшь, серьёзно ли) обсуждать их неравный социальный статус. В общем, сводила на «нет» все его попытки. Ну а он, будучи человеком неглупым, принимал ситуацию как есть, твёрдо зная, что рано или поздно ей надоест полукочевая жизнь, эта бесформенность их отношений и захочется мира и покоя в его объятиях. Другого просто и быть не могло!

Без излишней скромности он всегда считал себя, что называется – «завидной партией». С какого бока ни подойди – мужчина хоть куда! И молодой, и красивый, местами – обаятельный, с солидным капиталом и положением, физически и морально здоров на все сто…Ещё до их встречи, будучи убеждённым сторонником безбрачия, ему приходилось отбиваться от массы явных и полупрозрачных предложений со стороны женского пола. Для себя он никогда не принимал их всерьёз, лишь сделал вывод, что на рынке брачных услуг его персона котируется очень высоко. А Ленка просто пока ещё своими малозаинтересованными в материальности мозгами этого не поняла, и ценить не научилась.

С другой стороны, наверное, эта незаинтересованность и даже какая-то оторванность от мирских дел так его впечатлила при их первом знакомстве. Частенько всплывал в памяти тот день, когда он впервые привёл её в свои холостяцкие апартаменты. Чего греха таить, назначенный ужин у него дома должен был произвести (по его замыслу) маленький, но яркий фейерверк в голове у новой знакомой. Бурю восторга вызвать было чем: начиная от престижного района проживания, внешних архитектурных решений фасада его дома до авторского (естественно!) дизайна и отделки личного пространства, ему принадлежащего. По крайней мере, всем этим всегда восторгались, а может, и втайне завидовали, его друзья и знакомые.

Но как он ни всматривался в её глаза в ожидании положенной реакции, не заметил в них и тени заинтересованности всем созданным великолепием. Готовился к приятным для себя объяснениям, что тут да как, а получил какое-то внутреннее замешательство.

Улетучилось оно быстро благодаря несводимому с него, озорному и ласковому Ленкиному взгляду. Казалось, ей не было дела до окружавшей его обстановки; она весь вечер глядела лишь на него и внутрь него. Наверное, это было впервые, чтобы вот так, совершенно искренне, с неподдельным интересом и сердечным теплом кто-то был заинтересован в нём самом. И купаясь в направленном на него внимании, словно окруженный невидимой поддержкой, он весь вечер легко и непринуждённо ораторствовал и юморил перед девушкой, выдавая подчас такие полёты мысли, что сам удивлялся.

Поздно ночью, стоя перед зеркалом в ванной смотрел на своё отражение, будто впервые. На него улыбчиво смотрел какой-то восторженный мальчишка с горящими глазами и немного глуповатым видом. Таким он себя не знал. Это до сих пор незнакомое ему создание подтверждало смутно бродившее в нём новое ощущение. Да! Бастион одиночной жизни пал, и он таки влюбился! Прежде широкое течение мыслей сузилось и превратилось в речку с названием «Ленка». И оказалось, пребывать в видимых границах этой реки было для него таким наслаждением, что широкие и безбрежные просторы океана жизни под названием «Свобода» потеряли все свои, прежде так ценимые, прелести.

Их близкие отношения, возникшие вскоре после этого ужина, завязались просто и непринуждённо, естественным образом перетекли в совместное, почти семейное проживание. Он часто ловил себя на мысли, что его жизнь с появлением Ленки полностью переменилась, а он так и не почувствовал никакого дискомфорта. Вроде всё так и должно было быть. Они встретились, и они вместе. Попытался было поискать в себе сомнения, наслушавшись разных примеров своих приятелей на тему: «Наша встреча. Может лучше, чтоб её и не было!», но не нашёл даже микроскопической мыслишки сожаления. На том и забросил все эти ненужные попытки сопоставления, вовремя вспомнив о собственной индивидуальности и твёрдой уверенности, что его жизнь ни на чью похожа не будет…

В комнате заметно потемнело.

«Надо бы встать, пойти перекусить что ли…»

Ужинать, действительно, было пора, но вот вставать не хотелось. Ощущение пустоты в квартире чуть сгладилось теплотой наплывших воспоминаний. Мысли о Ленке не заменят конечно же самой Ленки, они лишь помогут как-то скрасить это одиночное существование и дадут ему силы дожить до её возвращения.

Проигнорировав едва заметное журчание в животе, в паре с сумерками намекавшее на то, что самое время заняться последним на сегодня приёмом пищи, так и остался сидеть почти недвижно, возвращаясь к неторопливо текущим воспоминаниям, доставляющим ему сейчас хоть какую-то радость.

Ленка… Ленка… Ленка… Первое время он бредил этим именем. Казалось удивительным, что такое простое и незамысловатое имя стало для него своеобразной молитвой, восторженно крутящейся днём и ночью в его голове. Бубнил будто заклинание – Ленка… Ленка… Ленка.

Это повторяемое имя заключало в себе всё: и любовное признание, и трепетное ощущение счастья, и радость от нахождения рядом с ней. Несмотря на его объёмный словарный запас в разных жизненных секторах, для разговоров на любовную тематику он не был подготовлен. Как-то не складывалось ни обстоятельств, ни чувств похожих. В общем, ни опыта, ни знаний. Возникло по этому поводу однажды небольшое волнение, – вдруг ей захочется услышать от него красивые слова о переполняющих чувствах, переживаниях, признаний поэтических, всего того, что обычно говорится в таких вот случаях, а его романтизма на это не хватит. Но волнение оказалось напрасным. Ленка тем и казалась удивительной натурой, что мало обращала внимания не только на окружающую обстановку, но ещё и на вербальные построения. Она умела понимать всё без слов. Временами даже казалось, что она знает и чувствует его лучше, чем он сам себя…

В отличие от его скромного немногословия, она часто придумывала ему разные имена, то шутливо-дурашливые, то протяжно-нежные, то серьёзно-героические. Но каким бы тоном она их не произносила, в глубинной основе любого к нему обращения сквозила нескрываемая любовь. Хотя, наверное, если бы она ничего не говорила и никак его не называла, её взгляд говорил бы убедительнее всяких слов.

Ему сейчас вспомнился ещё один достаточно волнительный момент – момент знакомства Ленки и его маман.

Его родительница навещала жилище сына крайне редко, конкретнее – всего один раз, много лет назад, когда он только обустроился на новом месте. И естественно, о том, что на его кухне вот уже полгода властвует незнакомая ей хозяйка, мать не знала. Хотя, признаться, матушка всегда так много была занята собой, что времени глубоко интересоваться делами сына у неё не находилось. При редких встречах и нечастых телефонных разговорах она конечно же задавала вопросы типа: «Как твои дела?» или «Что у тебя там происходит?», но он по опыту знал, что утомлять творческий ум маман длинными ответами не стоит. Они оба хоть и были связаны самыми тесными из возможных, узами, но уже давно жили в разных, непересекающихся и непохожих друг на друга, мирах и чувствовали себя достаточно хорошо, не нарушая установленных временем границы…

Готовясь к знакомству двух женщин, одна из которых дала ему жизнь, а другая эту жизнь наполнила, он немного, но всё-таки волновался. Для него это было особым событием. Втайне искренне желал, чтобы они друг другу понравились. И хотя он никогда не руководствовался немногочисленными мнениями своей матери, в этот раз почему-то очень хотелось, чтобы она оценила его выбор. Даже сам не понимал, почему для него это было важным. Наверное, сказывался здоровый мужской инстинкт, определяющий жизненную необходимость мира и согласия в его душе. Хотелось, очень хотелось, чтобы они подружились…

За Ленку он был спокоен. Как-то заведя полушутливый разговор, немного отвлечённо, как бы между прочим, спросил её, что ей думается о его матери. Ленка также полушутливо ответила, что с удовольствием поглядела бы на яблоню, родившую «такое яблочко!». И, с серьёзным видом добавила: «Я её буду любить только лишь за то, что она дала мне тебя».

Такое простое и искреннее признание заполнило его всего теплом и молчаливой благодарностью. Он точно знал, что это не просто пришедшие на ум слова: она умела взглядом отделять серьёзное от шутки.

Знакомство, состоявшееся вскоре после этого разговора, прошло, как он для себя определил, хорошо. Матушка выкроила время для приёма, домработница приготовила шикарный ужин, они прибыли без опозданий. За столом закрутилась оживлённая беседа. Вопреки его опасениям, женщины легко находили темы для разговоров, общались непринужденно, временами даже весело. Видно было, что Ленкины простодушие и открытость импонировали его маман; мало того, непосредственность девушки каким-то непостижимым образом повлияла на хозяйку. Он-то знал свою мать, и знал, что она редко бывает сама собой, предпочитая выносить на публику лишь тот образ, который соответствовал её настроению. Но этот ужин стал исключением, – его мать была просто женщиной, просто матерью.

Закончив с трапезой, Ленка вызвалась помочь домработнице убрать со стола и помыть посуду. На лице хозяйки промелькнуло едва заметное удивление. Но, воздержавшись от комментариев по этому поводу, она лишь приподняла чуть брови, потом взяла его под руку, приглашая пройти с ней.

– А мы с тобой пойдём в кабинет, сын. Посмотришь документы, проконсультируешь меня. Ты же знаешь, я в этих юридических реверансах совершенно не сильна…

Он пролистал бумаги, дал матери несколько советов, указал спорные моменты. Под конец мать, переведя разговор, неожиданно томно спросила:

– Мне уже нужно готовиться к новой для себя роли?

Он пристально посмотрел ей в глаза, пытаясь сообразить, к чему вопрос.

– Я говорю о статусе бабушки… – Она улыбнулась, медленно и элегантно присаживаясь в кресло. – Надеюсь, ты меня уведомишь… заранее…

Он присел рядом, на подлокотник, взяв материнскую ладонь в свои руки. С лёгкой улыбкой на губах ответил:

– Ты будешь великолепна в любой роли!.. Но это дело будущего, пока тебе не нужно менять свой статус…

Он приложился щекой к её ладони. Подняв голову, задал в свою очередь вопрос:

– Как ты находишь Лену?

При этом он старался выглядеть незаинтересованно и говорить непринуждённо – спокойным тоном. Но сердце почему-то застучало чаще.

– Хорошая девушка… – Женщина, облокотившись свободной рукой на мягкий подлокотник кресла, задумчиво посмотрела на сына.

– Даже, кажется, она слишком хороша для тебя… и… слишком проста…

Он непонимающе посмотрел на мать.

– Проста?.. Ну, конечно же, она выросла в других условиях, в другом социальном круге, но… – он так и закончил непонятное для себя объяснение.

– Милый мой, причём здесь этот социальный круг! Ты же знаешь, мне совершенно всё равно – кто из какого социума… – Она сопроводила свою речь лёгким фырканьем. Тем же неторопливым тоном добавила: – Мы с твоим отцом были из одного, как ты выразился, социального круга, и что?! Мы были совершенно разными по своему содержанию, по своему наполнению, если хочешь…

– Я всё-таки не очень понял, что ты этим хочешь сказать? – Ему всегда было нелегко понимать эту женщину. Он всё же больше предпочитал её творческому восприятию своё логическое понимание. – Может, объяснишь?

Она глубоко вздохнула, всем своим видом показывая, что объяснения – не её конёк. С ноткой печали, театрально понизив голос, произнесла:

– Мужчинам всегда подавай объяснения… Увы, родной… Я говорю то, что чувствую. – Она наклонилась к нему, приобняла и закончила: – Понравилась мне твоя Ленка, по-нра-ви-лась!..

Сидя в своём кресле и устремив взгляд за окно на темнеющее небо, он улыбнулся, вспоминая матушкин вердикт, выведенный чеканным тоном: «По-нра-ви-лась!». Тогда виду не показал, но в глубине души обрадовался, как мальчишка. И хотя не очень понял, что она имела в виду, говоря о Ленке, всё равно было хорошо. Будто маленькая гирька свалилась с сердца, и оно опять стало биться легко и свободно…

– Конечно, понравилась! – Непроизвольно произнесённая фраза нарушила плотную тишину комнаты. – Она не может не понравиться! – добавил, обращаясь к заоконному миру. Поднял бокал и, чокнувшись с окружающим пространством, закончил коротким тостом:

– За нас!

Ленка понравилась не только творческой натуре его родительницы. Его друзья, ну или по крайней мере те, которых он считал друзьями, близкими людьми, после знакомства с ней, каждый по-разному, но выразил своё одобрение. Один институтский товарищ, уже неоднократно попробовавший узы Гименея на прочность, с какой-то затаённой грустью признался: «Ну и дурак же я! Постоянно увлекаюсь какими-то манекенами… А, надо бы вот таких, живых, как твоя Ленка, искать, находить и любить…»

Он и сейчас, и раньше, не единожды признавался сам себе в том, что восторг, вызванный в сердцах его друзей после знакомства с Ленкой, им самим воспринимался неоднозначно. С одной стороны, такое признание где-то льстило, рождало ощущение гордости, а вот с другой….

С другой стороны, многие восхищенные взгляды друзей-приятелей на его избранницу ему совсем не нравились. Частенько проскальзывало опасение, что кто-то может захотеть вклиниться в их тесный союз и попытаться примерить на себя его счастье. Понимал, конечно, абсурдность этих опасений, и даже мыслей таких, но деть эту обеспокоенность никуда не мог.

Наверное, это обстоятельство и послужило причиной тому, что они почти отказались от дружеских посиделок, совместных походов по ресторанам и поездок в отпуск большой компанией. По правде сказать, он отказался, а Ленка, понимая его душевные терзания, лишь молча согласилась с принятым им решением.

Со временем он понял, что не ошибся. Ему было уютно и комфортно жить в тесном, маленьком мирке вместе с ней; он мог часами смотреть на её мелькающую по дому фигуру, вечно чем-то занятую; особенно согревал тот факт, что он может в любую минуту подойти, обнять её, заглянуть в любимые глаза, поговорить о чем-нибудь важном или, наоборот, несущественном, и чувствовать, что она полностью принадлежит ему, а он – ей…

Отставив недопитый бокал, он с хрустом потянулся в кресле. Да, можно сказать, что он почти полностью счастливый человек. Единственное, что мешало убрать это не нравящееся слово «почти», так это её рабочие отъезды и отсутствие законодательного свидетельства их любви и верности. Он однажды попытался донести до неё свою невозможность быть полностью счастливым из-за этих двух пунктов, но она лишь рассмеялась в ответ, цитируя своего любимого Козьму Пруткова, принесшего, как известно, в мир умные мысли в краткой форме: «Хочешь быть счастливым, будь им!».

Вот так вот… Один умник напишет, другая начитается, а он – страдай…

Покинув своё уютное кресло, зашагал по комнате. Перебирая в голове возможные варианты занятия себя в этот одинокий вечер, ни к чему толковому не пришел. Читать не хотелось, смотреть за жизнью других, уткнувшись в телевизионный экран, тоже. Настойчивое урчание в животе определило планы.

«Пойду пожую чего-нибудь, да спать залягу».

Энтузиазма эта мысль не вызвала. Есть на самом деле хотелось, но идти в пустующие кухонные владения не очень. В Ленкино отсутствие кухня казалось ему самой тоскливой частью квартиры.

С шумным вздохом принуждающего себя человека побрёл по широкому и тёмному коридору. Ощупью нашел дверную ручку, приоткрыл дверь. Щёлкнул настенным выключателем, прищурился от обилия вспыхнувшего электрического света. Обошёл вокруг небольшого обеденного стола, направился к холодильнику.

Ленка, уезжая, всегда старалась приготовить ему, хотя бы на первое время, что-нибудь вкусненькое. И на этот раз большой белый шкаф был забит до отказа. Инспектируя взглядом содержимое холодильника, он вынул наугад два контейнера, выставил их на стол.

– Угу… Здесь салат… а тут у нас… котлеты. – Удовлетворительно хмыкнув, уселся ужинать.

Жевать в сплошной тишине стало как-то скучно. Он оглянулся в поисках телевизионного пульта, решив, что ужин на пару с какой-нибудь спортивной передачей будет веселей. Дотянувшись до лежащего на своём обычном месте пульта, взял, нажал кнопку.

Большой экран, установленный почти под потолком, призывно засветил мягкими тонами и зашумел разнообразными голосами. Он поднял глаза, всматриваясь в надписи игроков на майках и пытаясь определить, кто играет. Даже сразу не заметил прикреплённой к нижнему экранному углу небольшой зеленоватого цвета школьной тетради. Удивлённо уставился, не донеся до рта вилку с насаженной котлетой. Чуть прищурился, разбирая видневшуюся на тетради надпись: «Моему победителю».

Хмыкнул, узнав Ленкин аккуратный почерк. Только она называла его так – победитель. Перевела его имя – Виктор – с латинского и частенько, используя разные интонации, так и обращалась к нему. То нежно шептала ему: «Ты мой победитель», то звучным голосом звала зачем-нибудь к себе: «Эй, победитель!», а иногда, редко правда, с тихим вздохом упрекала, качая головой: «Ну ты же победитель…»

«Интересно, что она в этой тетрадке нарисовала?»

Он почему-то был уверен, что там рисунки. У неё было незамысловатое хобби – набрасывать простым, серым карандашом силуэты разных зверей и птиц, карикатурно выделяя в каждом какую-нибудь часть. Говорила, что это не совсем птицы и звери, а черты характера человека. Каждой из таких не совсем обычных фигурок она давала своё название, потом просила его всмотреться и тоже дать своё название. Ну а после резюмировала, есть ли в их названиях совпадения, и если есть, то сколько. Он не очень-то понимал, к чему всё это, считал просто забавной шалостью и искренне удивлялся, когда она, находя в их описаниях схожесть, радовалась и прыгала, будто дитя малое.

«Опять, наверное, напридумала картинок и оставила мне, чтоб не заскучал…»

Он решил сохранить интригу до окончания своего скромного ужина, тем более, что Ленка ещё никогда не оставляла ему никаких развлекалок. Наблюдая за игрой на экране, время от времени переводил взгляд на тетрадку, улыбался, сдерживая желание отставить столовые приборы и вскочить, взять её в руки. Но интрига есть интрига. Хоть какое-то интересное событие в этой одинокой пустоте…

Нарочито неторопливо встал, собрал посуду со стола, тщательно её вымыл. Щелкнул пультом, большой экран погас. Достал интригующий его объект, глядя на него с едва заметной улыбкой.

«Моему победителю».

Открыл зеленоватую обложку и удивленно приподнял брови. Это был текст, а не ожидаемые рисунки.

«Ленка написала мне письмо?! Ну-у, это даже лучше, чем предполагаемые комиксы…»

С тетрадкой в руках вернулся в гостиную, включил мягкое освещение, зажег бра, стоящее рядом с креслом, устроился в нём поудобнее. Вечер перестал быть таким тоскливым и одиноким, спать перехотелось. Наполнил бокал вином и в предвкушении от удовольствия хотя бы и такого общения с Ленкой открыл первую страничку. Аккуратный, буковка к буковке, Ленкин почерк вызвал на его лице улыбку.

«Мой милый победитель, здравствуй!

Ты, наверное, удивлён моим посланием. Я даже представляю себе, как в удивлении изогнулись твои красивые брови и нарисовали над переносицей едва заметный маленький треугольник. Целую тебя двадцать два раза в эту фигурку.

Наверное, я понимаю твоё удивление. Ты бы предпочёл живую речь. И мне нужно столько сказать тебе, столько всего важного и необходимого…

Но, видят небеса, я не придумала ничего лучшего, чем довериться бумаге. Не пеняй мне за это. По-другому не получилось…»

Он оторвался от текста, потянулся за бокалом вина. Это неожиданное и сумбурное начало было не совсем понятным. Внутри тихой молнией проскользнуло тревожное чувство, где-то под сердцем превратилось в холодный ком. Несколько глотков вина рассеяли эту мимолётную тревогу, да и двадцать два поцелуя обнадёживали.

«Посмотрим, что дальше…» Он отставил бокал и сосредоточенно погрузился в ровные и стройные ряды букв.

«Однажды, в деревенской глубинке мне довелось услышать тамошнее выражение: «Бог зря фамилии не даёт». Я сначала даже не поняла этой фразы, ведь по сути фамилии и так есть у всех. Но потом старожилы пояснили, что, если внимательно вслушаться в каждую фамилию, почувствовать образ, ею вызываемый, либо просто дословно переложить на предмет какой или действие, то сразу становится понятным, каков человек, данную фамилию носящий…

И знаешь, что интересно: много раз вот так вот я приглядывалась, прислушивалась и убеждалась в истинности этой поговорки. Куча информации выплескивается, едва лишь с кем-нибудь познакомишься… Твой имярек, такой звучный и голосистый тоже о многом говорит… Виктор Жезлов! Звучит красиво, правда, родной? Можно влюбится в одно лишь имя…

Имя у тебя, свет мой, очень и очень непростое, а главное – мощное, сильное. Быть победителем нелегко; наверняка, сам об этом знаешь. И знаешь о том, сколь многое нужно уметь, сколь многому необходимо научиться и сколь много в себя вместить, чтобы одерживать победы в физически видимом человеческом мире. Знаешь, поскольку в этом мире ты воистину – Победитель!

И поверь мне, родной мой, я совершенно искренне признаю и радуюсь этой твоей победе и всему тому, чего ты добился в этом мире. Поверь, это именно так… Я знаю, ты можешь сомневаться в этом моём признании, но уверяю тебя, совершенно напрасно! Аскетизма во мне почти нет, принципов и предубеждений тоже немного, и я вовсе не монашка, довольствующаяся малым…»

Дочитав до этого места, Виктор остановился, отложил тетрадь и в раздумье потянулся за бокалом. Сделав глоток, чуть поморщился. Ему всегда не нравились непонятные для него слова о мирах «видимых-невидимых», которыми девушка жонглировала в своей речи. И её заверения в присутствующем в ней всё-таки и материальном интересе, тоже ему не понравились. Как же, не монашка! Да на фоне сегодняшних потребностей слабой половины, о которых он знал не понаслышке, она именно что монашка! И у него было более чем достаточно времени, чтобы в этом неоднократно убедиться…

В полном несогласии с последними прочитанными строками и с рожденным от этого состояния некоторым недоумением он принялся читать дальше.

«Мне так хочется о многом тебе рассказать!!! Вот сейчас сижу думаю и пишу, мыслей так много -разных, нужных, и, наверное, не очень, что кажется, голова вот-вот от них взорвётся! И вместе с тем понимаю, что ты не любишь многословия, и мне нужно постараться организовать этот рой в нечто лаконичное и конкретное. Ну ты же знаешь, что мне это редко удаётся! Но я буду очень-очень стараться.

Вернусь к твоему имени, мой свет. Я долго думала над ним, размышляла… Ты же знаешь, мне нравится этим заниматься, – вытаскивать конкретный смысл, характерное значение из имён и названий. «Виктор», «Виктория» – уже говорит само за себя. Наречённые победителями призваны быть ими. Победа во всём и всегда! С фамилией получается не всегда так просто и понятно. Единственно, мне кажется… да нет, я даже твёрдо убеждена, что фамилия обладает не только несколькими гранями значений, но и определённым образом конкретизирует задачу имени… «Жезлов» – слышишь, звучит похоже на железо, железный. Или просто – жезл. Получается – победитель с железным, несгибаемым характером, имеющий в руке символ власти – жезл. Красиво, правда? Мне очень нравится!»

На этом месте Виктор усмехнулся. Несмотря на еле уловимый сарказм, скрытый в этой непроизвольной усмешке, почувствовал себя польщённым.

– Н-да! Придумала же....

«И это лишь одна из нескольких граней, раскрывающая суть. Ещё я, используя некоторые транскрипции и латинские буквы твоей фамилии, нашла одно интересное значение. Не буду утомлять тебя всей не совсем логической цепочкой, обращусь сразу к результату. А он такой: в одном из европейских языков имеется слово «жалюзи», по звучанию и написанию своему схожее с «жезлом», и в не очень далёкой древности жалюзями обзаводились частенько те, кто ревниво относился к своему очагу и предпочитал закрывать его от людских глаз… И, понимая это значение фамилии, можно приоткрыть следующую, едва уловимую грань этой фамилии – Победитель…

– Ревности! – гаркнул в сумеречную пустоту комнаты Виктор, раздражённо откинув тетрадь. Импульсивно встал и резко зашагал по комнате.

Ох, недаром у него внутри промелькивало тяжёлое чувство. Чем дальше он читал, тем быстрее улетучивалось первоначальное ощущение радости от нахождения этого зелёного сюрприза. Он и в принципе сюрпризов не любил, и в этот раз что-то подсказывало, что данный случай исключения не составит.

Он остановился у широкого окна. Небо затянулось грязно-серыми тучами и предвещало дождь. А его голова реагировала на эту внезапную смену погоды тупой, ноющей болью. Хотя, может быть, это не из-за погоды.

Виктор неприязненно посмотрел на брошенную тетрадь.

«Победитель ревности!» Придумала же такое!

На его лице заиграли желваки. Не хотелось себе признаваться, но Ленка задела душещипательную для него тему. Немного удивляло то, что она именно теперь и именно так – в письменном виде её задела… Да, он ревновал. Но ничего криминального в этом не видел, и, как она определила, «побеждать ревность» совершенно не считал необходимым. Господи! Да это совершенно традиционное качество для любящего человека, тем более мужчины! Чего здесь побеждать-то! Вернее – кого? Самого себя?!

Пришедшее определение показалось ему несуразной бессмыслицей. Стоя перед сереющей заоконной пустотой, недоуменно пожал плечами и покачал головой. Глядя на тяжелую зависшую тучу, задумчиво спросил:

– И как это она умудряется выворачивать наизнанку простые вещи, так что они становятся сложными?

Ответа не было. Да и понятно – тучи не умеют говорить. Виктор вздохнул и решительно направился обратно в кресло. Взял в руки уже явно отдающий неприятностями сюрприз, нашёл место, где остановился. Ещё оставалась слабая надежда, что он найдёт приемлемые объяснения в дальнейшем и ими успокоится.

«Победитель ревности». Повторно наткнувшись на это словесное сочетание, он непроизвольно поморщился и фыркнул.

«Интересный перевод получился, согласись? И как мне кажется, определённо значимый! Знаю, знаю, ты не любишь эту тему. И знаю, как ты её воспринимаешь. Поверь, родненький мой, мне вовсе не хочется расстраивать тебя и огорчать, но я не могу не поделиться тем, что думаю и чувствую. И даже, если ты склонен принять мои словесные раскопки за очередной бзик (на что я совершенно не огорчусь), то так или иначе тема ревности останется».

Следующий абзац выглядел как кусок перепаханного поля. Сквозь чернеющую поверхность тщательно зачёркнутых строк проглядывали неоднократно исправленные отдельные слова, вопросительные знаки и куча многоточий. По-видимому, Ленка долго искала вдохновения для продолжения этой темы. Виктор долго всматривался в почти непроницаемые строки, но не мог разобрать ни единого слова. Переключился с зачеркнутого абзаца и принялся читать дальше.

«Да… скользкая это всё же тема. Недаром мы с тобой обходили её стороной. Оказывается, писать ничуть не легче! Слова почему-то путаются и отказываются маршировать стройными, всё объясняющими рядами… Но ты прости, родной, мне эту нестройность. Наверное, это от моей недипломатичности. До сих пор не научилась объясняться мягко и плавно, срезать углы неудобные, огибать камни подводные. Не умею.... Я понимаю, это очень важное умение, без него сейчас, как без рук. Но… умом понимаю, а сердце всё ж не может принять такую необходимость. Сердцу милее простота и ясность, неприкрытые чувства и мысли. Понятливость что ли… естественная…

Мне совершенно ясно и понятно одно: на ревности ничего не построить. Ни-че-го… Помнишь, мы смотрели выступление одного умного человека, где он объяснял значение слова «ревность»? Надеюсь, что помнишь… И с этим значением я полностью согласна, и не только из солидарности. Я знаю, что всё именно так. «Верность» и «ревность» – слова, составленные из одних и тех же букв, но значение их прямо противоположное друг другу. Ведь всё так просто – если живёт в сердце верность, то места для ревности уже не будет; но справедливо и обратное – живущий в ревности сам неверен… И сколько бы люди ни придумывали для ревности оправдания, и как бы настойчиво они ни пытались придать ей первенство среди симптомов любви, всё – ложь. Не может ревность стоять в свите самых светлых человеческих чувств, тем более не может возглавлять эту свиту! Такое значение ревности мог придумать только холодный ум, лишённый любви и желающий оправдать собственную ничтожность.

Я долго думала, пытаясь понять, почему так. Почему во многие человеческие сознания вклинилось, вжилось это нелепое утверждение «бьёт, значит, любит; ревнует, значит, любит»? Ведь это же дикая нелепость! Ди-ка-я! Почему многие верят и признают, что это именно так?! Почему проведено равенство между истинным, созидающим чувством и тем, что служит лишь разрушению и ожесточению?!

Наверное, для себя я ответ нашла. Но, найдя этот ответ, я поняла и то, что поделиться с ним не могу. Пока не могу… Знаю лишь, что ответы на главные вопросы человек должен получать сам, а не пользоваться чужими…

Сама пишу и, представляя тебя читающим эти строки, ловлю смутное ощущение твоего несогласия и недовольства. Поверь мне, милый, меньше всего мне бы хотелось вызывать в тебе такие чувства. Меньше всего… Но знаю, что вызову…»

Недовольство – мягко сказано. Внутри у Виктора всё клокотало. Сам себе напоминал закипающее перед бурей море. Хорошо ещё, что накатывающие неприятные волны были невысоки, и хоть вызывали учащённое сердцебиение, шквалом пока не грозили.

– Спокойно… спокойно… спокойно…

Негромко уговаривая сам себя, он нарочито медленно отложил тетрадь. Так же аккуратно взял бокал, сделал глоток. Глубоко вдохнул и, задерживая дыхание, выдохнул.

– Спокойно…

Ну, захотелось человеку поговорить по душам. Ну, решил он сделать это в письменной форме. Имеет право! Отчего Ленка, так неохотно идущая в прямом общении на обсуждение темы ревности, сейчас решила разоткровенничаться? Это, скорее всего, вопрос риторический. Пойди пойми этих женщин! А ведь он пару раз сам затевал такие разговоры. Он ни на секунду не сомневался, что она его тоже ревнует. А как же иначе?! И его это нисколько не огорчало, даже, признаться, в глубине души радовало. Именно радовало и именно как определённый показатель любви. А все эти буквоедческие перестановки – «ревность, верность», это так, для малышей, желающих чем-то занять свой мозг. И эта ненужная патетика – к чему она?

Он даже не собирается вдумываться во все эти вопросы и получать никому не нужные ответы. Всё это чепуха! Всё! Сама же говорит о ясности и понятности, и сама же всё так запутывает!

Очень хотелось отмахнуться, пропустить мимо и ушей, и глаз эти её последние выводы и утверждения. Очень… Но что-то не давало. Какой-то едва уловимый звоночек внутри резонировал не в такт этому желанию. И настойчиво требовал к себе внимания. Он задумался. На лице застыло строптиво-брезгливое выражение, явно отражающее неприязнь к этому звоночку. Оно заметно усилилось, когда он понял, что звоночек не один. Их три.

Да, три момента обрисовывались в его представлении, мешающие обратить Ленкино изложение понятия «ревность» в ничего не значащую, просто отдающую своеобразием, шутку. Три… Первый заключался в том, что, несмотря на его уверенность в собственной непогрешимости и безукоризненном поведении, эта её фраза – «живущий в ревности, сам неверен», как ему показалось, неясно намекала на нечто нехорошее. И слабая попытка уговорить себя, что это сказано лишь в контексте Ленкиной общей мысли, и конкретные намёки совершенно неуместны, осталась безуспешной. Он-то точно знал, что он любит лишь её одну. И давно забытая пара ни к чему не обязывающих, мимолётно подвернувшихся случаев удовлетворения его мужских амбиций никак не могла быть свидетелем обратного.

Он верил лишь в одно: если человек не знает об измене, то её и нет. Всё просто – узнал о факте, да, значит так и есть. Не узнал – нет ничего, и незачем строить домыслы и предположения, основанные на каких-то, извините, перестановках букв! Но именно эта вера в нём сейчас почему-то неумолимо подрывалась, и он до конца не мог дать себе ответа – почему?

Второй неприятный момент, хоть и не был столь чётко проявлен, а лишь присутствовал в едва различимой, смутной и скорее догадливой форме, намекал на то, что, скорее всего он обманывался, приписывая Ленке способность ревновать. Приходилось, не без сопротивления этим мыслям, признать, что это он наделил её этим качеством только исходя из собственного желания. Или, вернее, нежелания чувствовать себя одиноким ревнивцем в их паре. Ведь на изредка задаваемые им в шутливо-провокационной форме вопросы «ты что, ревнуешь?» она всегда искренне удивлённо вскидывала брови и, пожимая плечами, совершенно серьёзно отвечала примерно одно и то же: «Боже меня упаси!». Он, конечно, чувствовал осмысленность и ответственность за сказанное ею, но предпочитал наделять эти фразы ничего не значимым легковесием, с которым и он сам и его многочисленное окружение произносили подобные заверения. Оказывается, зря…

Последний, третий момент тоже удовольствия не доставил. Как бы ни хотелось видеть реальной воображаемую картинку, на деле, при честном рассмотрении, всё было иначе. Скрипя сердцем, он сам себе неохотно признался, что их затворничество и отход от общения с многочисленными друзьями и знакомыми не были результатом, как он себе объяснял ранее, романтической погруженности друг в друга, а банально следствием его собственнического ревнивого инстинкта. И хотя это признание самому себе было самым неприятным фактом, оно не изменило его убеждённости в нормальности и правильности своего отношения. Что, в конце концов, плохого в том, чтобы ревностно охранять от чужого глаза то, что тебе дорого! Непонятно…

Виктор неторопливо поднялся, бросив на отложенный «зелёный подарок» сумрачный взгляд, и с бокалом в руке зашагал по комнате. Потёр висок, пытаясь унять вспыхнувшую не лучшими эмоциями головную боль. Сделал несколько глубоких вдохов.

– Спокойно…

Ну, хорошо. Пусть… Он – ревнивец. Какое-то неприятное слово, с которым ему не очень хотелось себя ассоциировать. Но! Раз требуется быть откровенным, то – да! Он согласен… Пусть… Ленка высказалась вполне откровенно. Он с трудом, но может принять её позицию, и также откровенно поговорить… пока, правда, сам с собой, но это пока…

Он с неприязненной тоской ещё раз взглянул на зелёную тетрадь, оставленную на подлокотнике кресла. И как это так получается, что какой-то незначительный предмет, – так, несколько листов обыкновенной бумаги, – сумел вызвать в нём такие неприятные переживания?! Какая-то нелепая насмешка судьбы… А ведь всего пару часов назад он был в прекрасном расположении духа и ощущал себя весьма комфортно… Ох уж эти нежданные сюрпризы!

Остановившись у окна, Виктор погрузился в созерцание уже полностью нависшей над городом ночью. Обычно небо, подсвеченное миллионами огоньков, выглядело светлее. Сегодня было не так; нагнанные северным ветром сизо-чёрные тучи заняли весь небосвод, придавая видимому из его окна пространству неуютный и гнетущий вид.

Он провел определённую параллель. Внутри у него было примерно так же – тяжело и невесело. Но, вспомнив не раз говоренную Ленкину фразу «Господин настроения – сам человек, а не его окружение», волевым усилием приказал себе не расстраиваться и не унывать. В конце концов, может оно и к лучшему, что она подняла эту тему вот таким образом. И ещё неизвестно, чем бы закончились выяснения на тему ревности, находись они нос к носу. Нет, они за всё проведенное совместно время ни разу не ссорились, но и подобных щепетильных обсуждений ещё не возникало. И потому – всё к лучшему!

Возвращаясь в кресло, к недочитанной тетради, Виктор подуспокоился. Действительно, жизнь преподносит иногда не очень приятные сюрпризы, и он, как «победитель», не может отмахнуться от неприятных для него ситуаций. Пообещав себе быть спокойным и рассудительным, а в будущем – разобраться, по возможности с самим собой, полный решимости лояльно принять всё, что ему ещё поведает Ленка, он погрузился в чтение.

«…Знаю, что вызову… Мне иногда кажется, что я знаю тебя даже лучше, чем себя. Хотя «кажется» – неподходящее понятие… вызывает сомнение, которого во мне нет. Да… так уж сложилось, что, действительно, я могу уловить малейшее движение твоей души, твоей сложной натуры и, как в насмешку, мне не дано так же ясно понять саму себя… Не знаю, почему так происходит… Может потому, что твой образ поселился во мне гораздо раньше, чем я начала в полной мере осознавать себя. Я никогда тебе раньше этого не рассказывала, вот лишь сейчас решилась…

С самого раннего детства, сколько себя помню, во мне жило ощущение предназначенной встречи. Встречи с тобой. То, что именно с тобой, солнце моё, это я поняла лишь встретив тебя. А тогда – тогда присутствовал лишь не очень ясный образ, немного размытый, нечёткий, но, несмотря на это, всегда очень реальный и родной. Я даже помню, как окружавшие меня взрослые задавали свои взрослые, как им казалось, вопросы: «Что ты, маленькая, будешь делать, когда вырастешь?», и посмеивались над моими убежденными ответами, когда я твёрдо отвечала: «Буду искать свою половинку!». И большинство из них не принимали такой ответ всерьёз. Но! Большинство – есть большинство… Мне повезло – рядом со мной всегда находились близкие мне люди, понимающие важность детских заявлений. И именно они помогли мне выбрать мою профессию, которая вмещала в себя всё: и мою любознательность к древности, и желание получить знания, скрытые под покровом веков, и самое главное – возможность перемещения в самых разнообразных направлениях. Ведь я знала, что должна встретить тебя, но где встретить? Этого я не знала… И мне опять повезло, – выбранная мной стезя оправдала свой выбор, я оказалась в твоём большом городе…

Дальше ты знаешь… Дальше всё стандартно… И, наверное, наша с тобой жизнь протекала бы совершенно спокойно и достаточно предсказуемо, если бы не одна моя дурацкая черта. Я совершенно не умею ни быть стандартной, ни существовать в придуманных обществом стандартных формах. Совсем не умею. И даже во имя нашей с тобой любви у меня так и не получилось принять всё так, как должно. Сколько я ни старалась себя исправить и доказать себе, что присущие семейности формальные уклады нужны и важны, у меня, увы, не получилось.

Поверь мне, милый, это очень тягостно – понимать, какая удача постучалась в мои двери, какое чудо свершилось и состоялось, и вместе с тем не понимать, как разумно и правильно с этим поступить. И уже долгое время я живу в каком-то немыслимом раздвоении, пытаясь примирить в себе эти важные для нас с тобой начала: Любовь и Форму… Как-то у меня не получилось…»

Виктор, дочитавший до этого места, в очередной раз отложил тетрадь. Нужно было переварить прочитанное. Если первая половина Ленкиного послания разволновала его, и, чего греха таить, чуть разозлила, всколыхнув не лучшие внутренние чувства, то последующий текст слегка огорошил и привёл в состояние недоумения. Даже на секунду показалось, что это не она писала, а кто-то другой, незнакомый ему ранее. Но это, несомненно, было не так. Это была Ленка, его Ленка, открывшая ему ту свою сторону, которую он раньше не знал. Ну, или не видел. По крайней мере никакого раздвоения он не замечал, наоборот, он всегда считал её очень цельной, вдумчивой натурой, обладающей плеядой тех качеств, которые ему, несомненно, импонировали. И даже её нестандартность была в их числе.

То, что Ленка – личность нестандартная, он понимал с самого начала. Но он и сам себя считал тоже человеком достаточно оригинальным и мало вписывающимся в стандартные построения. Он легко мог и поступить, не как все и… и… и…

Тут он задумался. Может, понятие стандартности у них с Ленкой не одинаковое?

Этот, пронесшийся молнией вопрос, потребовал пристального изучения. Уже решив не только принять, всё что она выскажет, но и постараться понять высказанное (вернее, изложенное письменно), Виктор начал припоминать случаи, характеризующие Ленкину «нестандартность». Таких воспоминаний хранилось в его памяти немало, и, наверное, проще было перечесть те случаи, когда Ленкина реакция соответствовала общепринятому взгляду, чем другие. Это наблюдение его самого чуть удивило, раньше он не придавал такой статистике особого внимания – так, принимал ситуации как есть и не очень заморачивался.

Ярко выделился из нахлынувшего потока воспоминаний один примечательный, как ему показалось, своей выдающейся нестандартностью, случай. Тогда он просто искренне порадовался и немного возгордился нетривиальностью Ленкиных рассуждений, оригинальности её взглядов, и не более того. Сейчас, возвращаясь мысленно в уже ушедшее время, со всей своей придирчивой серьёзностью старался уяснить, в чём же всё-таки состоит отличие его и её понимания «стандартности», да и есть ли вообще оно, это отличие....

Дело было года два назад, на загородной даче одних близких знакомых. Хотя «дача» – название условное. Это был целый, удачно вписанный в природный ландшафт, комплекс зданий и строений, своей аккуратностью и продуманным расположением явно указывающий на присутствие недюжинной архитектурной мысли. Виктор, давненько зная владельца этого великолепия, был совершенно уверен не в его авторстве. Но сам хозяин, при всяком удобном случае, намекал, что «де и он приложил свою руку к этакой красоте». Приглашённые гости ахали и охали, восторгались вплоть до восхищения, и будучи сражённые окружающим видом, прощали некое самодовольство владельцев и снисходительно относились к этим намёкам. Виктор же, тщательно осмотрев всё вокруг, загорелся желанием познакомиться с сотворившим всё это. Ничего загородного у него самого на тот момент не было, как, впрочем, и желания иметь дачу или дом за городом. Он был самым что ни на есть городским жителем, но его изменившееся положение, а проще сказать, появление в его жизни Ленки, время от времени заставляло задуматься над приобретением чего-нибудь подобного.

Эти тогдашние его размышления побудили обратиться с просьбой к владельцу имения. Предварительно пропев все полагающиеся дифирамбы, он, отвёл в сторону, по-дружески приобнял хозяина и спросил:

– Ну всё-таки, Сергеевич, дай адресок архитектора, прошу тебя…

Сергеевич, хитро блеснув заплывшими глазками, шуточно погрозил увесистым кулаком с оттопыренным указательным пальцем.

– Ишь ты… дай!

– Ну пожалуйста… – Виктор посмотрел на него со всей возможной преданностью.

Хозяин ещё какое-то время похмыкал, деланно повздыхал и, увесисто хлопнув Виктора по плечу, ухмыляясь протянул:

– Ладно… дам!

Удовлетворившись ответом, Виктор отступил, дав дорогу Сергеевичу. Тот живо заколыхал всей своей грузной фигурой навстречу запоздалым гостям, пока ещё не охваченным ни всеобщей восторженностью, ни его вниманием.

Виктор улыбнулся, кивнул вновь прибывшим издали, и, чтобы не отвлекать их своим присутствием, интеллигентно исчез. Неторопливо шагая по садовой аллейке то и дело крутил головой в поисках Ленки. За неё он не волновался. Знал по опыту, что она может спокойно наладить диалог с кем угодно… Но, несмотря на это знание, всё же удивился. Нашел её в красочно отделанной беседке, живописно расположенной среди оригинально высаженных деревьев и кустарников, напоминающих чью-то известную картину… Этакий мини-рай…

Ленка устроилась в широком садовом кресле, оживленно излагая что-то сидевшему напротив собеседнику. Третий участник беседы сидел с ней рядом, в этом же кресле, практически устроившись у неё на коленях. Он то и дело перебивал её, требуя ответа на внезапно пришедший на ум вопрос, потом замолкал, теребя в руках яркую игрушку, затем снова что-то спрашивал.

Эти два персонажа удивили Виктора. Оба были сыновьями владельца «макси-дачи». Один – долговязый подросток с печальным взглядом и бледным лицом, другой – малыш лет четырёх. Наверное, сказать, что он их знал, было бы преувеличением; скорее, он их видел. В квартиру их родителей Виктор наведывался достаточно часто; он был дружен и связан многочисленными делами с их отцом. Но их самих за всё время наблюдал лишь два, максимум три раза, и то мельком. Старший во время визитов не выходил из своей комнаты, сидя в согбенной позе у экрана компьютера. Изредка забредшему в его покои гостю, в том числе и Виктору, почти неслышно бросал «Здрасьте!» и, вдавливая ещё глубже голову в плечи, продолжал лихорадочно кликать мышкой.

Младшенький попадался ему на глаза тоже крайне редко. Его, ещё не сформировавшуюся, но уже искромётно-нервную натуру, родители в присутствии гостей всегда старались спрятать в детскую комнату и строго-настрого приказывали воспитателю не отпускать от себя ни на шаг. Виктор, к слову сказать, наблюдая за его истеричными повадками и глядя на маленькую физиономию с чётко выраженным желанием ежесекундно завопить и зарыдать, был полностью с ними согласен.

Так и отложилось у него в памяти: парни у Сергеевича как минимум, сложные. Один – забитая тихоня, другой – маленький, неуёмный истерик.

И, естественно, наблюдая в беседке картину «Ленка и эти двое», он не мог не удивиться. Пристроившись у внешней невысокой ограды, Виктор с интересом наблюдал за этой троицей и внимательно вслушивался.

– …всем отличаются! Эти все бродилки, головоломки, – это так, для малышей, это неинтересно! А вот игры, где можно стать солдатом, спецназовцом, – это совсем другое… Такие я люблю, и они интересные!

Старший, хоть и обходился небольшим словесным набором, весьма увлечённо объяснялся. Лёгкий румянец, не очень свойственный его бледному лицу, преобразил его почти до неузнаваемости. К тому же Виктор впервые слышал его голос; вполне приятный мелодичный фальцет, временами проседающий в басовые нотки свидетельствовал о начале перестройки голосовых связок.

– И почему у тебя возникло такое предпочтение? Тебе нравиться быть солдатом?

Задав вопрос, Ленка улыбнулась.

– Нет, ну как… ну, нравиться, конечно. Сначала бывает ну так… трудновато, зато потом! Потом пройдёшь один уровень, другой, и можно оружие разное выбрать, и ещё больше врагов уничтожить!

– И много в игре врагов?

– Да их там целые батальоны!!! И на каждом уровне разные все!

– А у тебя в жизни много врагов?

Ленка всё так же улыбчиво глядела на мальчишку. Он в ответ съёжился, коряво дёрнул плечами, нахмурился и уставился взглядом в пол.

– Не знаю…

– А когда вырастешь, станешь по-настоящему, солдатом?

Парнишка задумался, исподтишка недоверчиво стрельнул глазами.

– Не знаю… я бы пошел, но папа, наверно не пустит....

– Но ты же вырастешь…

– А я, когда вырасту, – энергично встрял уже долго молчавший младший, – стану акулой! – Хлопнул с размаху руками по Ленкиным коленкам, сопровождая своё заявление.

– Акулой!? – удивилась Ленка, успокоительно поглаживая малыша по спине.

– Да!! Стану акулой!

– Почему акулой?

– Потому что она большая и может всех проглотить!!

– Проглотить?! – Девушка чуть опешила от детской логики.

– Да!!! Вот и я стану акулой… и…проглочу… маму!!!

Виктор заметил, как после этого заявления малыша Ленка в раздумье умолкла, нахмуренно-сосредоточенно что-то обдумывая. Старший брат никак не прореагировал на тираду младшего, лишь по привычке втянул голову в плечи и с безучастным видом усердно разглядывал собственные руки. Ненадолго повисшее молчание в беседке прервалось кокетливо-наигранным женским голосом:

– Кого это ты тут проглотишь?!

Перед входом в беседку нарисовалась фигура будущей жертвы сыновьей фантазии, уловившая, по-видимому, лишь несколько последних слов.

Виктор относился к жене Сергеевича достаточно ровно, лишь время от времени глядя на её мало что выражающее лицо, мысленно делал реверанс создателям декоративной женской косметики. Именно на таких женских лицах косметика и оправдывала своё назначение. Сейчас стрелки её подведённых глаз пытались изобразить милое удивление, хотя ярко подведённые губы скорее выражали равнодушие с едва уловимым презрительным оттенком.

– Ну и кого?!

Её неожиданное появление вкупе с негармоничным голосовым сопровождением нарушило спокойное общение троицы и отразилось на каждом по-разному. Старший, едва услышав мать, заметно дёрнулся и, сжавшись в бесформенный комок, сполз на край своего кресла, приготовившись ретироваться. Ленка вся как-то подобралась, посерьёзнела, а младший, фыркнув в ответ, молниеносно перебрался за спинку её кресла.

– Не дети, а сплошные комиксы! – выдала своё извинительное резюме маман. – И что это вы оба здесь отвлекаете взрослых?! Где ваш воспитатель? Ма-а-а-арина-а-а-а!!!

На зов хозяйки, прозвучавший как нетерпеливый визг, из дальнего конца садовой аллеи показалась спешащая сухопарая фигура немолодой женщины. Прямая спина и утомлённое строгое лицо выдавали в ней воспитателя с соответствующим педагогическим образованием.

– Марина! Займите детей, и пусть они не мешают гостям!

Приблизившись, запыхавшаяся Марина лишь молча кивнула, поманив рукой к себе малыша. Старший уже стоял за её спиной, по-видимому, всегда готовый к такому повороту событий. Младший же так легко не сдался, насупился, решительно набычился.

– Не хочу! Не хочу!!! Я не хочу с ней! Я здесь хочу!!!

В результате столь мило протекающее общение, наблюдаемое Виктором пару минут назад сменилось вспышкой нервной детской истерии и какими-то сумбурными всплесками, сопровождающими эту самую истерику. И хотя он и раньше становился невольным свидетелем таких «мини-неврозов» малыша, сейчас его симпатии были не на родительской стороне.

«Будто слон в посудной лавке», – глядя на мамашу, подумал Виктор и тут же у него возник образ: слон пришёл, увидел, развалил. Но влезать в семейные разборки намерения не было. Ленка тоже молча наблюдала за распорядительной женщиной, лишь грустно улыбаясь вслед уволакиваемому кричащему мальчугану.

Хозяйка дома заняла освободившееся место напротив Ленки, демонстрируя всем своим видом, что она уж гораздо лучший собеседник.

– Ольга Николаевна, Виктор, присаживайтесь к нам! Посидим, поболтаем… – произнесла она.

Виктор на её приглашение чуть скривился, оставаясь на прежнем месте, и проводил взглядом незамеченную им раньше гостью, которая всё это время находилась тут же, сидя в дальнем укромном уголке беседки. Гостья, в отличие от него, ринулась на приглашение, как кот к сметане.

– Всё же как у вас тут всё замечательно, красиво устроено! – елейно проворковала эта самая Ольга Николаевна заготовленную фразу и театрально всплеснула маленькими ладошками.

– Ох да! Мы старались! – Хозяйка скосила губы в улыбке скромности. Посмотрев благодарно-польщёнными глазами на хвалительницу, перевела ожидающий взгляд и на Ленку.

– Куда же вы, Леночка, собрались!? – удивленно спросила, видя, что Ленка поднялась. – Вы нам так ничего ещё и не сказали – как вам у нас? Надеюсь, тоже нравится?

Ленка на миг задумалась.

– Да… форма весьма удачна… Вполне… – Неопределённо пожав плечами, натянуто улыбнулась. Виктор отметил её нежелание продолжать беседу, хозяйка же, находясь на своей волне, настойчиво требовала комплиментов.

– А вы видели внутри расположение комнат? А как вам отделка? Мы так долго подбирали цвета и материалы, умаялись просто! Валериан, дизайнер, предлагал, конечно, немного другое… да… но мы, в конце концов, решили сделать именно так!

Ольга Николаевна сопроводила эту звуковую оду подобострастными кивками. Закончив, обе уставились на Ленку, ожидая ответа. Виктор видел, что её надо как-то спасать, но правила вежливости не позволяли предпринять решительные действия. Он поймал себя на нестандартном желании: в этот момент очень захотелось дать пару затрещин тому, кто когда-то придумал эти правила, не позволяющие молча встать и уйти. Ленка, оказавшись заложницей этой явно видимой и ощутимо дурацкой ситуации, зависла в нерешительной позе. Потом, незаметно сделав глубокий вдох, присела на краешек кресла и выдохнув, негромко произнесла:

– Красота… красота – это орудие Бога. Без неё немыслима жизнь… Но также, как и Бог, она невидима… мы можем лишь ощущать её присутствие… её проявление… Красота может наполнить собою любую форму, но сама по себе формой не является… Скорее, это содержание… Судить, насколько красива та или иная форма, – будь то человек, здание, произведение искусства или элемент техники – не учитывая содержания, это, как минимум, неправильно. Как максимум – преступно… – Ленка пожала плечами, поднялась и закончила:

– Мой дедушка говорил: «Хочешь увидеть суть семьи, загляни в глаза детей… ну, или домашних животных». Вот там и хранится истинное содержание… Другой вопрос, красиво ли оно?.. Простите…

Ленкина речь произвела впечатление. Видно было, что, осмысливая услышанное, хозяйка пыталась решить дилемму: похвалили её или всё-таки нет? Реакция Ольги Николаевны была как всегда восторженной, хотя и выдавала признаки недопонимания.

Оставив в недоумении женскую пару, она улыбаясь направилась к Виктору. Он улыбнулся в ответ, сделал пару шагов в её сторону и галантно подставил согнутую в локте руку.

– Интересные мысли! И откуда?!

– Всегда были! – ответила непринуждённо Ленка. Но глаза её смотрели серьёзно.

– Если бы у твоих собеседниц был мозг, ты бы им его поломала! – сострил Виктор, когда они достаточно удалились от беседки.

– Поедем домой? – ласково спросила Ленка, проигнорировав его хохму.

– Тебе здесь не нравится?

– Нет…

– Отчего? Мне кажется, весьма симпатичное местечко! Посмотри, какой сад, какие деревья!

– Да… природа великолепна…

– Ну! Чего же ты! – Он заключил её в сплетённое кольцо из рук.

– Столько пустоты и чванства… сил нет! Поедем?!

Уехали они тогда почти по-английски; Виктор для приличия попрощался лишь с хозяином, коротко соврав ему, что Ленка себя неважно чувствует. А Ленкино неумение восторгаться «красотою формы» впоследствии привело к тому, что его дальнейшее общение с Сергеичем происходило сугубо в деловой обстановке, начисто отрезав семейные посещения. Но, сказать по правде, в глубине души он был рад такому повороту событий…

Сейчас, анализируя и разбирая по крупицам тот случай, как яркий пример Ленкиной нестандартности мысли и поведения, у него внутри образовалось некое неудобство, разорванность. Было гораздо спокойнее думать (а именно так он и думал), что все эти необычные фразы и умопостроения, выдаваемые ею, служили лишь одной цели – показать себя умнее других, отличной от других, не такой, как все. И это было для него понятным. Ради бога! Если человек и в самом деле умён, то почему бы этого и не показывать! Он сам временами любил выдать нечто заумное и оригинальное, чтобы ощутить некое превосходство и непохожесть. Да… любил.

Но то, что принесла сегодня эта (будь она трижды неладна!) зелёная тетрадка вкупе с тщательно проведённым анализом припомнившегося случая, приводило к другой, очень неудобной и каверзной мысли: «А не принимал ли ты, дорогой Виктор, свою женщину как тебе хотелось, а не такою, какой она была на самом деле?» И это сверлящее понимание, проникая в него всё глубже и глубже, вносило в его душевный миропорядок сплошной хаос и разлад.

Несмотря на волевой приказ самому себе разобраться в сложившейся ситуации, понять, принять то, что доносила ему Ленка, организм Виктора сдался и выдал единственную понятную реакцию – раздражение. Мысли спутались, он судорожно зашагал по гостиной.

«Твою дивизию! На кой мне эти раскопки и признания! Твою!»

На какой-то миг он почувствовал себя загнанным в клетку зверем, яростно сотрясающим стены в поисках выхода. Это ощущение было столь ярким и живым и в то же время мучительно-тягостным, что в попытках отогнать его, Виктор схватил стоящий на угловом столике расписной вазон с декоративным букетом и с силой грохнул им об пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.