Ванане
Дым в горах

Алый сок граната беспощадно проливался на деревянные изгибы. Крест горел. Невзирая на крики, крест продолжал гореть, внушая ужас и страх всем вокруг, но треск дерева не пугал маленькую армянку. Ануш, крепко взяв за руку своего младшего брата Арамика, бежала вперед, в неизвестность. Перед их глазами горел их народ. Но вера оставалась нетронутой.

Дети-сироты, беглецы на своей родной земле, изможденные голодом и страхом, несмотря ни на что нашли в себе силы бороться. Армянская кровь горела в их венах, не позволяя сдаться, сломаться. Дети ощущали каждый удар по своему народу, но единство крепко держало их в руках, не позволяя упасть, и ветви абрикосовых деревьев качали армян в своих объятиях.

Смерть шла за ними следом, дыша в спину, и шорох шагов солдат преследовал армянских детей. А дым все поднимался в горы, не давая забыть, что армянских колыбелей больше нет.

Глава 1

Облака парили над святыми землями. Июньский рассвет всегда приходил неожиданно, почти мгновенно, словно ночи вовсе и не было. Чистый легкий воздух бегал по маленьким домам спящих людей, словно стараясь заглянуть в их прекрасные сны. В человеческом царстве было тихо. Птицы старались словить каждый шорох, напевая свои негромкие тонкие песни, и, казалось, их слух ласкала нежная вода реки Ван, хоть и переливающейся в лучах солнца так далеко. Свет словно обнимал городок, рассказывая о прекрасном будущем равнин и кристальных, ясных гор. Люди дышали спокойно в своем сне, видя самые разные сказки их сознания. Кому-то снились жаворонки, предвещающие беду, а кому-то снилась гора Арарат. Их ресницы чуть дергались при прекрасном танце кочари, пока их тело покоилось на мягкой кровати. Разум и душа никогда не засыпали. Им никогда и не нужен был сон, по ночам они уносились все выше и выше к ясным небесам Земли. А ростки в аккуратной земле все давали свои плоды и веру в новую жизнь. Надежда царила в городке, так сильно наполненном любовью, – к жизни, друг к другу.

Надежда разбудила девушку и мужчину, сидящих на каменном полу своего дома. Стены их были украшены цветками, собранными их еще глубоко спящими детьми. Детская игра таилась в улыбке юной девочки, укрытой тяжелым одеялом. Ее длинные темные кудрявые волосы падали с кровати, почти касаясь земли. Рядом с ней на краю лежал еще более маленький мальчик с черными как уголь гладкими волосами. Они крепко держались друг за друга и словно даже видели одни и те же сны. Но девочка больше не спала. Ее разбудили нежный ветер, пробравшийся в комнату через маленькое приоткрытое окошко, и запах прекрасного домашнего скота, стоящий в воздухе. Она старалась дышать глубоко, чтобы остаться незамеченной в своем преступлении и подслушать разговор перешептывающихся родителей.

– Ты ведь слышал, что говорят. В Муше устроили резню. Скоро они сюда доберутся, нам нужно бежать, – произнесла шатенка.

Она, подложив ноги под себя, сидела, с тревогой смотря прямо в глаза мужу, играющему с ее кудрями. Казалось, он думал совсем об ином, нежели о беде или страхе. В своем доме он ощущал лишь безопасность и спокойствие, дом был его цитаделью. Но цитадель тоже могла оказаться разрушенной в конце великой борьбы.

Девушка сомкнула нежные розоватые губы и мягко обхватила кисть мужчины, продолжая смотреть на него. В его карих глазах она видела человека, подарившего ей знания и веру в Бога, за спиной которого тепло, уютно, спокойно. Только в его руках она ощущала безопасность, и только держа его за руку, она знала: они больше, чем муж и жена, они напарники, друзья, любовники и верующие. Они люди.

– Ты ведь меня совсем не слушаешь, правда, Давид? – легко улыбаясь, спросила девушка.

Мужчина покачал головой, позволив себе широкую улыбку. Наконец он набрался сил, чтобы взглянуть на нее, и тихо засмеялся.

– Маринэ, – ласково произнес Давид.

Его внешнее спокойствие лишь скрывало правду, которую он хотел скрыть от девушки, сидящей напротив. Он наконец опустил руку, высвободив из нее прядь волос Маринэ, и бросил короткий взгляд на детские кровати. Темноволосая девушка, заметив это, тоже посмотрела на них.

– Мы должны бежать ради детей. Только ради них, – одними губами сказала Маринэ, но Давид ее услышал.

Чувство беспокойства охватило его, и он обвел глазами комнату, стараясь запомнить каждую ее маленькую деталь. Любовь и свет переполняли этот дом и все другие дома городка, отзываясь в сердцах таких же любимых и светлых людей. С похожими, но одновременно такими разными чертами лиц, они работали и жили бок о бок, как одна большая семья. И любовь эта отражалась в природе, тяжело обнимающей их усталые плечи. Ветер огибал уголки детских улыбок, наполняющих маленькие дома. Им не хотелось большего – только жить ради детей и себя, ради природы, гор, окружающих их, ради Бога, живущего в их душе.

– Куда нам бежать, Маринэ? – почти безнадежно, но все так же размеренно заметил Давид. Он опустил голову, подушечками пальцев касаясь изъянов каменного пола песочного цвета. – Будет только хуже, если мы попадемся им под горячую руку в попытке сбежать. Здесь, может, они оставят нас в покое.

– Прошу, послушай меня. Нам нужно уходить отсюда. Дядь Тигран сказал, что он даст нам карту, чтобы мы дошли до Грузии.

Давид снова улыбнулся, скрывая свою грусть. Вновь посмотрев на детей, он заметил быстрое дыхание дочери и повернулся к девушке, прикладывая палец к губам. Та лишь посмотрела на него, сведя брови вместе. Они оба знали, насколько безнадежны их мысли и что лишь небеса могли спасти их, поэтому продолжали верить в свет, которого с каждой секундой становилось все меньше и меньше.

Мужчина поднялся с пола и тихими медленными шагами подошел к кровати, нависнув над детьми. Быстрым движением он поднес руки к животу девочки, отчего та громко засмеялась, выдав себя. Он ненароком разбудил и мальчика, который в недоумении, еще не отойдя полностью от сна, смотрел на свою сестру и отца. Маринэ наконец растянула губы в улыбке и встала. Легким, почти танцевальным шагом она обогнула нарушителей тишины и взяла сына на руки.

Громкий чистый смех разлился по дому, отдаваясь эхом по стенам, словно ноты водопада, разбивающиеся кристальной музыкой о воду. Сияющие карие глаза девочки то раскрывались, то закрывались вновь. Давид наконец остановился и принял дочь прямо в свои объятия. Они с Маринэ переглянулись, и мужчина наклонился к ней, целуя в лоб ребенка в ее руках, а затем и ее. Девочка вырвалась из крепких объятий папы и побежала к маме.

– Мама, ты споешь мне? – попросила она.

Маринэ села на корточки, все еще держа мальчика, и подняла краешки рта.

– Что тебе спеть, Ануш? – нежно спросила девушка.

– Ты знаешь, – застенчиво ответила Ануш, качаясь на месте и скрепив руки вместе за спиной.

Давид садится на кровать, и девочка забирается ему на колени, а Маринэ пританцовывает с еще немного сонным ребенком. Из ее сердца выливается мелодия граната, которую слышишь лишь около вод реки Аракс. Девушка крутится на месте, крепко держа голову мальчика.

Тот улыбается и смеется в такт песне, слыша в ней свою Родину, свою собственную душу, которую даже он пока не знал. Давид подтанцовывал им только своими руками, а Ануш внимательно, большими глазами смотрела на то, как длинное платье мамы кружится вместе с ней. Ее воображение дорисовывало красивую красную шапку на голове Маринэ и меняло цвета ткани одежды, превращая их в национальные. В девочке горело желание самой начать петь, но незнание слов и стеснение не позволяли ей. Ануш было достаточно ее мамы с прекрасным, звонким голосом, ее папы с самыми сильными на свете руками и маленького брата, наполняющих ее сердце бесконечной любовью. Время остановилось для нее, позволяя запечатлеть этот момент глубоко в своей памяти, расслышать каждый звук, ощутить каждое дуновение ветра. И песня, разливаясь все громче и громче по ее телу, отдавалась болью и страхом неизведанного, непредсказуемого будущего.

Не замечая никого и ничего больше, Ануш спрыгнула с колен мужчины и побежала в соседнюю комнату. Быстрым движением она взяла большую для нее книгу и, взглянув на нее с мольбой, вернулась к семье. Отдав ее папе, девочка посмотрела на него, чуть приподняв брови.

– Мы можем помолиться?

Давид и Маринэ вновь переглянулись в недоумении, и мужчина мягко положил свою тяжелую руку на голову Ануш, проводя ею по волосам дочери. Он понял лишь по взгляду, что она услышала весь их разговор, услышала то, что никакой ребенок не должен был слышать. Неизбежность медленно убивала его, как яд тысяч змей, неторопливо отравляющий каждую клетку тела.

– Конечно, солнце мое, – ответил мужчина, и всей семьей они тихо сели на колени.

Каждый молился по-своему, но Бог слышал их одинаково. Ему были знакомы отчаяние и страх в людских мыслях, были знакомы радость и боль. Но люди его не видели и не знали. Все, что они могли найти, было в них самих. Спокойствие на миг разлилось по телу Ануш, даже краем касаясь ее белого широкого платья. Она приоткрыла глаза лишь на мгновение, чтобы бросить взгляд на своего младшего брата, который разглядывал крест на груди мамы. Ануш вспомнились моменты его рождения, чувство веры и надежды – иной, нежели в религии. Она закрыла глаза и обратилась к Богу как к другу, прося о помощи. Девочка не знала точно, делает ли она все правильно, говорит ли она правильно, Ануш просто надеялась, что ее слова примут там, на небесах, что ее услышат.

Но молитва прервалась громким повторяющимся стуком в дверь. Он разрушил молчание, как острый топор. Мужчина и девушка вскочили, и Маринэ, взяв за руку Ануш, быстрым шагом подбежала к шкафу, пряча в нем детей. Взяв из комода несколько скромных драгоценностей, она положила их в платок, завязала его и отдала Ануш. Прислонив палец к губам, девушка попросила детей молчать и, с трудом сдерживая ком, застрявший в горле, поцеловала их по очереди. Ануш кивнула и зажала младшему брату рот рукой. Неуемный, настойчивый стук продолжился, заставляя влюбленных – в Бога, в жизнь, друг в друга, в своих детей – вздрагивать после каждого. Маринэ закрыла шкаф, а затем дверь, выходя из комнаты, и пошла за Давидом, крепко сжимая в руке деревянный крест. Они прошли через маленькую гостиную, совмещенную с кухней, нервно задевая мебель. Дверь раскрылась перед ними раньше, чем они сумели ее открыть, и оба они встали, как вкопанные, взявшись за руки. Девушка встала позади Давида, наблюдая за тем, как взрослый, крупный мужчина с турецкой внешностью и в солдатской форме широким шагом вторгнулся в их дом. В его поясе лежал ровно, будто, как и хозяин, с прямой спиной револьвер, готовый в любую секунду выстрелить. Незнакомец поднял подбородок, рассматривая Маринэ и Давида, и пальцем провел по густым усам.

– Обязую всех жителей дома выйти на улицу сию же секунду, – четко, совершенно без эмоций произнес он. Стоящие не сдвинулись с места, смотря на солдата, разглядывающего помещение. В нос Маринэ ударил запах грязных сапог мужчины. Последний же практически с яростью поднял на них свои холодные, пустые глаза. – Сейчас же! – прикрикнул он.

Солдат обошел их, рассматривая картины мальчика, развешанные по дому. Хмыкнув, он повернулся к Маринэ и Давиду.

– Дети есть? – спросил он.

Маринэ на мгновение все-таки оторвалась от мужа и покачала головой.

– Нет. Нет, детей нет, – ответила девушка, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Мужчина подошел к двери, за которой скрывалось сокровище Маринэ и Давида, и последний не выдержал, набросившись на солдата. Тот потянулся за оружием, но Давид смог повалить его на пол, не давая отразить удар. Он сидел на его животе, и оба они ударяли друг друга кулаками, каждый стараясь убить другого. Маринэ стояла, не зная, что делать, и лишь смотря на происходящее. Ступор поглотил ее полностью, не давая шанса рассуждать здраво, не позволяя иметь возможность думать вообще, но послышался выстрел. Громкий, он совсем оглушил девушку, наблюдающую за тем, как ее муж повалился на землю. С пронзительным криком она подбежала к солдату, схватив вазу со стола, и разбила ее о его голову. Мужчина так и не встал с пола, и кровавая река розой распустилась на камне.

Кровь мужа Маринэ и солдата была одинаковой – ни вера, ни внешность, ни жизнь не влияли на ее цвет. Как алый сок граната, она пролилась меж двух мужчин, не оставляя им обоим шанса.

– Давид, – прошептала девушка.

Маринэ упала на колени рядом с мужем и разорвала его одежду, руками закрывая кровоточащую рану. Но она не знала, что самая большая рана осталась в его сердце и до нее ей было не добраться. Сок граната продолжал капать на пол, и девушка убрала руки в отчаянии, больше не зная, что делать. Она напряглась всем телом, стараясь поднять Давида, привести в чувство, мягко ударяя ладонью по его предплечью, но он больше ее не слышал. Муж совсем не двигался.

– Давид! – выкрикнула она, мгновенно сжав рот. Молча девушка заплакала, смотря на ресницы мужчины. Прижавшись лбом к его спине, Маринэ зажмурила глаза и оставила робкий последний поцелуй. Она подошла к двери, раскачиваясь на месте в опьянении болью и, закрыв ее, прошла в комнату. Девушка открыла шкаф и помогла испуганным детям выйти, после чего крепко обняла их, рыдая.

– Мама… – произнес мальчик, смотря на Ануш, но Маринэ его остановила.

– Ануш, если мы разделимся, не оглядывайся. Беги с Арамом изо всех сил к дяде Тиграну, а если его там не будет, беги в леса. Беги, пока не закончатся силы. Ты за старшую, хорошо? Приглядывай за Арамом, – бегло прошептала Маринэ.

Мальчик свел брови вместе, смотря то на маму, то на сестру.

Ануш, охваченная страхом, не знала, что и сказать, поэтому лишь кивнула маме. В соседней комнате послышался шум, и Маринэ с детьми быстро выбрались из дома через окно. Изо всех оставшихся сил они побежали в сторону дома соседа, как вдруг Маринэ упала на землю. Солдат, ступивший на подол ее платья, повалился на нее, крепко держа, невзирая на мольбы.

– Беги, Ануш! – выкрикнула Маринэ в бесконечном отчаянии.

Ануш, через секунду сомнения, крепко взяла за руку брата и, не оборачиваясь, лишь слыша непрерывные крики, бежала все дальше и дальше. Платок с драгоценностями выпал из ее рук, но времени забрать его больше не было. Она оставила свою маму позади, не зная, увидит ли ее снова. Городок превратился в один большой крик и шум, ударяющий по ушам детей. Ануш краем глаза увидела, как нескольких мужчин насильно посадили на колени в ряд солдаты, и зажмурила глаза. Девочка тянула Арамика за собой, а он лишь следовал за ней.

– А как же мама? – наконец спросил мальчик.

Ануш сжала губы вместе, стараясь не заплакать.

– Она нас еще найдет, Арамик, ты только беги со мной, ладно? Смотри на меня. Никуда больше не смотри.

Ребенок кивнул, крепко держась за сестру. Ануш пробежала сквозь дома, стараясь игнорировать каждый звук, и остановилась перед дверью. Несколько раз постучав, она увидела седого морщинистого старика, приоткрывшего дверь. Его толстые брови почти соприкоснулись, и он быстро запустил их внутрь, закрыв дверь.

– Ануш? Где ваши родители?

Ануш лишь промолчала, смотря на знакомое лицо, и нервно сглотнула, кидая взгляд на младшего брата. Сосед помрачнел и двумя широкими шагами оказался возле книжного шкафа. Он с трудом отодвинул его, обнажая глубокую трещину в стене. Повернувшись к детям, он позвал их к себе, взял карту и компас со стола и вручил их девочке, спрятавшейся с братом в узком тайнике. Старик опустился на корточки, пальцем указывая на границу с Грузией.

– Ануш, слушай меня внимательно, – мужчина быстро оглянулся, нервно сглотнув, и вернулся к девочке. – Вам с Арамом нужно дойти до Грузии. Идите на северо-восток. Это вот здесь, – старик трясущимися руками показал на компас и поднял глаза на детей. – А сейчас сидите тихо и шепотом посчитайте мне тысячу овец, – чуть дрожащим голосом произнес он.

– Спасибо, дядя Тигран, – тихо ответила девочка, распахнутыми от страха глазами стараясь запечатлеть морщинистое лицо соседа в памяти.

Старик взмахнул рукой, рисуя в воздухе крест. Дети завороженно следили за его движениями.

– Да сохранит вас Иисус Христос, – прошептал он и вернул книжный шкаф на прежнее место.

Ануш взглянула на Арамика с огромной любовью, возможной только между братом и сестрой. Она чуть наклонилась к нему, играя с волосами мальчика, и начала считать. Тихо, размеренно, четко, она не останавливалась и не плакала, хоть с каждой цифрой слезы подступали все сильнее. Закрыв уши брата, Ануш слушала, как за шкафом гремел звон кинжалов, но и шум ее не сбивал.

Время тянулось все дольше и дольше, растворяясь в пространстве и мыслях девочки. Вдруг перед ее глазами встало лицо мамы, ласково смотрящей на своих детей, и Ануш охватила невероятная пустота внутри, словно всю ее душу разграбили, украли. Словно ее души больше и не было вовсе.

Прошло несколько часов, и, наконец, заметив, что брат заснул, она прекратила считать. Ее веки тяжелели с каждой секундой, и как только девочка сдалась, она погрузилась в кромешную темноту.

Глава 2

Трогая нервно висок, Ануш разглядывала карту и компас. Путь до Грузии ей показался таким коротким, но таким он был лишь на листке бумаги. Мягким движением руки девочка разбудила Арама. Его ресницы вздрогнули и глаза открылись. За книжным шкафом становилось жарко, хоть стены и пол оставались прохладными, а запах сырости уже въелся детям в ноздри.

– Как ты, Арамик? – спросила Ануш, стараясь улыбаться как можно шире.

Сон не сумел вылечить рану в ее душе, и она медленно разъедала девочку. Но перед братом она хотела казаться сильной, зная, что ему и так страшно. Ребенок просто пожал плечами и почесал лоб.

– Я хочу кушать, – ответил Арам. Только после этих слов Ануш тоже ощутила голод и поправила его взлохмаченные волосы.

– Мы что-нибудь придумаем, – произнесла девочка и толкнула шкаф в сторону изо всех своих сил. Сквозь маленькую образовавшуюся дырку она просунулась сама и вытащила мальчика. На мгновение Ануш замерла, не узнавая дом, в который зашла всего лишь несколько часов назад. Большинство мебели исчезло, и все оставшееся было перевернуто вверх дном. Книги были разбросаны по полу, и девочка, внимательно оглядывавшая комнату, собрала их и красиво уложила на полки. Со всем остальным она уже не могла справиться.

Дети вышли из дома, и едкий дым, наполняющий весь город, окружил их. Арам недовольно почесал нос, смотря на то, как черное небо нависло над ними, вызывая у ребенка страх. Они остались в своих белых пижамах, босые, и лишь июнь был милосерден к ним. В воздухе стоял неприятный запах жареного мяса.

Ануш прошла меж домов обратно в глубь городка. Медленным, тяжелым шагом они с братом касались кончиками пальцев ног рыхлой холодной земли, покрытой красными пятнами. В городке стояла мертвая тишина, и лишь шорох движений детей нарушал ее. Стекла некоторых домов были разбиты, пожар царил в других. Яркий свет ослепил их, отразившись огненным пламенем в больших детских глазах. Ануш и Арам подошли чуть ближе и резко остановились, смотря на безжалостный огонь перед ними. Он поглотил все, что мог. И в этом огне горели люди – самые настоящие, живые, прекрасные люди. Девочка больше не могла закрывать глаза брата, который все равно мало что понимал, но чувствовал. И это мерзкое, гнусное ощущение пробежалось мурашками по его телу.

Вдруг она увидела, как знакомый мужчина, объятый красным огнем, пытался ползти к детям, крича в адских муках. Дети отпрянули от него, и Ануш встала перед Арамиком, защищая его. В его крике пронеслась ужасная правда, к которой никто из них не был готов. Ни люди, ни животные. Руки мужчины, всегда занимающиеся святым делом, почернели, а сам он испытывал самую страшную боль, которую мог испытать человек. Ведь огонь объял не только его, забирая в царство мертвых, но и весь его народ, не жалея никого. Он смотрел на детей, умирая с мыслью, что его народ погибает. В глазах мужчины таилась бесконечная тоска. В последний раз остановив взгляд на толпе своих родных, близких и любимых, сгоравших в пожаре сердца одной нации, он выдохнул и прекратил борьбу за жизнь.

Рядом с языками пламени Ануш разглядела лоскут платья мамы и, незаметно для самой себя задержав дыхание, медленно села на землю, остановив свой взгляд на нем. Она легла на бок и сжалась в комок, волосами прикрывая лицо. Громкие всхлипы вырвались из девочки, закрывшейся от всего мира. Миру больше нечего было ей предложить. Боль наполнила каждую клеточку ее тела, оставив ни с чем, забрав все. Арамик же встал рядом, положив руку на ее плечо, и оглядывал дома, объятые огнем. Его сердце билось так же неспокойно, чувствуя нечто грандиозное, страшное – гибель нации. Каждая смерть отдавалась в теле ребенка острой болью, как будто каждый человек его нации был им самим, и все они являлись одним целым. Он склонился над сестрой и обнял ее, в ответ девочка сжала его руку, продолжая плакать. Ее совсем не осталось. Всю ее забрали, украли, уничтожили, и, несмотря на то, что она была жива, ее израненная душа кровоточила. Ануш, все еще держа руку брата, нашла в себе силы подняться. Она взглянула на него, чистого, невинного ребенка, и подушечкой большого пальца погладила его по щеке. Затем девочка обернулась и, совсем не боясь огня, подошла ближе и взяла лоскуток в маленькие руки. Пятясь назад, Ануш прижала его к губам, стараясь ощутить запах мамы, но его больше не было. Он будто растворился в дыме, захватившем весь городок.

– А им не больно, Ануш? – тихо спросил Арам.

Старшая сестра повернулась к нему.

– Кому, Арамик?

– Людям. Они же горят. И они кричали. Им разве не больно?

Сердце Ануш замерло, и она судорожно сглотнула, глядя на своего брата.

– Нет, мой свет, – ломающимся на осколки голосом ответила она. – Они заснули, им больше не больно, – девочка с трудом подняла краешки рта, а Арам с удивлением и некоторым волнением снова взглянул на огонь. – Они старались докричаться до Бога.

И она мысленно старалась достучаться до Него, но не могла Его найти. Он словно оставил их, предал, бросил на произвол судьбы. Таких маленьких, беззащитных, всего лишь невинных детей наказал, хотя все дети Его – целая нация – все еще преданно преклонялись перед ним в доверии. Но Ему этого оказалось недостаточно, и Он, проверяя крепость их стержня, продолжил испытывать своих самых верных земных посланников. Ануш утешала себя тем, что эти люди, вся ее семья, весь ее народ больше понадобился Богу там, средь белых облаков и белоснежных звезд, нежели здесь, рядом с ними. Однако ей было непонятно, почему Он оставил живыми ее и Арамика – детей, которым было сложнее всего сейчас на Земле.

И, несмотря на измену самого Бога, нация продолжала молиться, любить и верить. Несломленные дети сломленных родителей, народ превратился в дитя самого Иисуса Христа, который хотел поставить перед ними непреодолимое препятствие, дабы укрепить веру и силу их души. Но дети не могли услышать его слова, звук его тихих молитв, и лишь видели препятствия. Не понимая, за что им это дано, они не злились, предпочитая ненависти любовь. И любовь правила народом, ставшим сиротой идеи, непонятной ни одному иному дышащему существу во Вселенной. Объединенные невидимой нитью, люди одной веры, одной крови, одного духа стояли вместе мысленно, и каждый чувствовал другого. Ведь ненависть к человеку своего народа, своей крови рушила храмы, так бережно построенные предками. Они на самом деле являлись карточными домиками, готовыми разрушиться, если бы рознь в нации, в которой каждый был другому братом, сестрой, отцом, матерью, другом. Единственная в мире, она молилась глазами, видя боль и страдания, зная прошлое лучше самих историков, мысленно живя с теми, кого уже нет. Другие боялись ее, вечно сильную, вечно крепкую, несломленную нацию, не разбиваемую даже под ударом самого тяжелого кирпича. И даже смерть не могла забрать тех, чья душа принадлежала этим горам. И даже после смерти все они были связаны крепкой, неразрывной, вечной нитью. Они говорили взглядом. Они чувствовали друг друга, как будто являлись единым.

Сердце девочки прожгла невыносимая боль. Превозмогая ее, Ануш прошла дальше, все еще держа брата за руку, и встала напротив своего родного дома, ставшего таким чужим за такой короткий промежуток времени. Плотно сжав губы, она переступила порог, но остановилась, не пройдя и двух шагов. Ее душа разорвалась в ту же секунду, как глаза пробежались по комнате. Арам удивленно свел брови вместе, не веря своим глазам. От их жилища остались лишь воспоминания. Дом был полностью разграблен и пуст, заброшен, будто в нем никогда никто и не смеялся, не танцевал и не пел, будто не было в нем детей и любящей семьи, будто ничего никогда и не было.

– Где все наши вещи? – тускло произнес Арам, но Ануш лишь прошла дальше и опустилась на колени посреди почти пустой, разбитой вдребезги комнаты.

Боль сменилась скорбью. Точка невозврата забрала все прошлое, оставив только разбитое настоящее и страшное будущее. Девочка наклонилась к камню и губами чуть коснулась его, стараясь вернуть последние воспоминания детства, которое оборвалось размашистым движением топора, его разрубили на части, не оставив и шанса на возвращение. И вот она сидела посреди родного любимого дома, в котором раньше горел свет и сияла радость, в котором она все еще слышала голоса ее родителей. Они окружали ее, словно тени, и звук их шагов музыкой отзывался в ее ушах. Ануш закрыла глаза, чтобы ощутить их присутствие в последний раз, еще хоть раз увидеть очертания их ясных лиц и таящие в себе загадки горных вершин улыбки. С тяжелым сердцем девочка провела рукой по полу и резко распахнула глаза. Арамик стоял в углу комнаты, глядя на свою картину, лежащую на полу. Ануш подошла к нему, опустила глаза и увидела большой разрез прямо посередине рисунка ребенка. На миг впервые ощутив настоящую ярость, она повернула к себе ребенка и посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты еще нарисуешь тысячи новых картин. Я обещаю тебе, Арамик.

Решительным шагом Ануш быстро шагом прошла в спальню и забрала один цветок из стены. В нем таилась вера девочки. Посмотрев на брата, она дала ему цветок, и как можно быстрее они выбежали из родного дома, оставляя его и городок далеко позади. Ануш знала, что они больше сюда никогда не вернутся, но лишь бежала все быстрее и быстрее. Арамик бежал с ней, изредка оглядываясь назад, пока ослепляющий свет пожаров совсем не скрылся позади, оставляя их наедине с одинокой ночью.

Глава 3

Казалось, дороге нет конца и им не хватит сил, но дети упорно шли вперед, стараясь не думать о том, что будет дальше. Тонкие ноги тяжело передвигались, переплетаясь между собой. Жить настоящим – вот какой мысли добивалась смерть у тех, кто остался жить. Они оказались поглощены Вселенной, раздавлены ею. Ни Бог, ни Она не говорили вслух, лишь подавали знаки, и людям было решать, видеть их или нет. Но они были всюду, потому что и Бог, и Вселенная тоже были везде, они окружали людские сердца и души, всегда стояли рядом и смотрели на сильных людей, которые, несмотря на всю боль и все страхи, продолжали бороться и идти дальше. Они преклонялись перед героями, отдавшими свои жизни за то, что любили и ценили, они давали им рай взамен. Они любили людей, как своих детей, кем они для них и являлись. А люди продолжали ненавидеть друг друга и в этой ненависти терять суть жизни, суть не распустившегося цветка, жестких скал и мягких щек любимой.

Ненавидя, люди теряли то, что не имели права терять – человечность, которую лишь только они держали в руках. Их вражде не было конца, и лишь они могли остановить это, прекратить, но никакой человек не хотел вмешиваться в то, что создавалось веками. Словами предков они кормили и своих детей тоже, и эта огромная, вечная, тяжелая цепь не могла разломаться на части. Ее не хотели ломать. В этой бессмысленности они видели смысл, которого нет. И в этой злости ощущали эйфорию, которую сами не понимали. Никто не спрашивал, откуда взялась эта ироничная чернота души, когда люди перестали быть людьми. Никому не было до этого дела, пока они рушили то, что строили те, кто разрушили прежнее тоже. Бесконечная непрерывная цепь, прямоугольноподобный круг, ведь в конце каждого угла зарождался новый повод. Плод ненависти уничтожал не только тех, кого мучали, но и того, в ком он жил, медленно отравляя каждую клетку крови. Он хотел сражаться. Хотел завоевывать. Хотел славы.

Но жизнь знала, что после смерти в этой славе не будет смысла. После смерти ничего больше не будет иметь смысла. А те, кому придется жить дальше, найдут новые ростки в себе, но это будет лишь их выбор – росток злости или росток любви.

И, глядя на Арамика, Ануш выбрала любовь. Оставшись ни с чем, держа за уже вспотевшую руку младшего брата – мальчика, которого она знала с самого его рождения, но на самом деле пока что не знала вовсе, она все еще выбирала любовь. Ради него. Мысли наполняли ее голову, танцуя в безумном хаосе, и она лишь старалась не поддаваться ослепляющему солнцу, бьющему ей в глаза. Девочка не понимала, почему это случилось именно с ней, а не с кем-то другим, как так случилось, что именно она дышала с невероятной тяжестью в груди, словно там был огромный остроугольный камень, не зная, что будет дальше. И будет ли что-либо вообще. В ее сердце прожгли дыру, не оставив больше ничего, и лишь в самом уголке ее внутренней Вселенной жил единственный росток, побуждающий ее бороться дальше, – безоговорочная любовь к Арамику.

Мальчик молчал, разглядывая траву под ногами. Ему редко приходилось говорить, хоть в его голове было многое, что он мог сказать. Но ребенок хотел оставить эти слова на потом, да и больше всего его интересовала природа вокруг, сверкающая яркими красками. Он очень устал, как и Ануш, но расстраивать сестру совсем не хотел, поэтому держал рот на замке, отвлекая себя мыслями о картинах. Все вокруг являлось пред ним как чистый холст – прекрасный, нетронутый. И природа здесь на самом деле казалась нарисованной, но никак не настоящей.

И жизнь показалась детям игрой – глупой, несправедливой, слишком взрослой и бессмысленной, в которую им не хотелось играть. Детям хочется обнять весь мир, поцеловать каждую травинку и смеяться, но Арам и Ануш словно выросли за одну ночь, хоть и сами этого не понимали.

Ануш поглядывала то на карту, то на компас, убеждаясь в том, что они идут по правильной дороге. Людей вокруг не было, что радовало девочку, теперь не желающую видеть кого-либо, кроме Арамика. Подняв глаза от листа бумаги, она остановилась, увидев вдалеке маленькую речку.

Переглянувшись с братом, Ануш пошла чуть быстрее. Вода будто сама приближалась к ним, оказываясь все ближе и ближе. Наконец дети сели около нее и, оставив карту и компас в стороне, осторожно протянули свои руки к прозрачным каплям. Коснувшись пальцами холодных струй, они плеснули водой в свое лицо. Ануш засмеялась самым искренним смехом, ощущая, как вода капает с ее маленького лица на белое платье-пижаму, и Арамик посмотрел на нее в изумлении. Девочка набрала немного воды в ладони и подняла их к лицу брата, который наклонился, чтобы попить слезы ручья, ставшие для них святыми в этот миг. Ануш, убедившись в том, что Арам напился, сама жадно потянулась к водоему, испытывая божественное наслаждение, играя подушечками пальцев с ловкой жидкостью.

Они словно родились заново, испытав невероятный прилив сил. Арам вскочил с места и закружился на месте, вспоминая движения папы, оставшиеся теперь в его памяти отзвуком. Как эхом в храме, они бились в каждой клетке крови ребенка. Они обещали остаться в нем навечно. Бросив взгляд на сестру, Арамик улыбнулся ей.

– Потанцуй со мной, Ануш! – потребовал он, смеясь.

Девочка мгновенно встала и подошла к нему на цыпочках, руками имитируя изгибы озера Ван. Они кружились вместе в странном, но таком естественном для них танце, все еще помня про все, что с ними приключилось, но найдя в сердце место для радости. Дети исполняли этот танец для Всевышнего, надеясь, что он наблюдает за ними. Тот же скрывался за чистым синим небом и ярким солнцем, прожигающим каждое движение детей.

– Я не знала, что ты умеешь так танцевать, Арамик, – сказала Ануш.

Мальчик пожал плечами, напевая красивую мелодию, так похожую на скалы Арарата. Казалось, они слышали звучание дудука прямо здесь, рядом с речкой. Каждое движение их ног отдавалось ударом по дхолу, и дети почти ощутили рядом присутствие как музыкантов, так и зрителей, наблюдающих за их скромным танцем. Как только они остановились, дети потянулись друг к другу, оказавшись в крепких объятиях. Ануш глубоко вздохнула, набирая в легкие как можно больше воздуха, и улыбнулась, в то время как улыбка исчезла с лица Арамика. Он крепко прижался к сестре, смотря за тем, как речка бежит в далекие края. Ему хотелось убежать с ней, к своим родителям, тоска по которым становилась все сильнее с каждой секундой. Но они с Ануш были друг у друга, и пока ему этого было достаточно.

Дети пошли дальше, набравшись сил, исцелившись на короткое, но такое весомое для них время. Трава изгибалась как змея под порывыми ветра, а вода тихо шептала им слова армянских народных сказок. Грусть таилась глубоко внутри детей, разбитых, но одновременно целых. Они все так же молчали, не зная, что сказать, а Ануш внимательно смотрела на дорогу, сверяясь с картой. Она имела очень призрачное представление об их местонахождении, но не имела никакого другого выбора, кроме как идти вперед, на северо-восток, как ей завещал дядя Тигран.

– А мама с папой встретят нас там? – тихо спросил Арамик, продолжая смотреть лишь вперед, на живописные горы и деревья, с ветвей которых под порывами ветра падали редкие листья.

Ануш сжала его руку крепче, закусывая губу.

– Конечно, Арамик, – спокойно ответила она.

Арам улыбнулся, поднимая глаза к небу. В нем он увидел свое отражение, как и небо увидело в мальчике свое будущее, непрерывное древо человека и его крови. И пока один ребенок был жив, род был жив тоже.

– Я люблю горы. Однажды я на них заберусь, Ануш! Мы вместе это сделаем, – восторженно сказал ребенок.

Девочка издала легкий смешок, сдувая мешающиеся пряди своих волос с лица. Арам остановился, заставив Ануш повернуться к нему. Мальчик серьезно посмотрел на сестру, ощутив невероятное беспокойство в груди.

– Ты ведь меня никогда не оставишь, Ануш?

Ануш присела на корточки, взяв маленькие руки мальчика в свои.

– Никогда не оставлю тебя. Мы всегда будем вместе.

– Обещаешь?

Обещать было сложно. Почти невозможно. Обещание страшнее всего разбивать, ведь обещаешь по-настоящему лишь только людям, которых очень любишь. И Ануш смотрела на большие, кофейные, налитые детской радостью глаза брата, не в силах противостоять своей любви к нему. Он – все, что у нее осталось. Потерять его значило потерять себя.

Ануш растянула губы в улыбке, стараясь как можно правдоподобнее, и для себя в том числе, дать мальчику обещание, которое, как бы она ни хотела, не могла сдержать наверняка.

– Обещаю, – произнесла старшая сестра, смотря на то, как улыбка вновь расцветает на лице брата. Она, в какой-то степени оставшись довольной собой, поднялась и взглянула на деревья, окружающие них. – Смотри, Арамик! Абрикосовое дерево!

Поломанное, оставшееся на произвол судьбы дерево без хозяина. Оно стояло со своими братьями, которых безжалостно разграбили. Пройдя чуть дальше, девочка округлила глаза, пройдясь грустным взглядом по земле. Сотни абрикосов лежали на земле, растоптанные, оставшиеся лишь воспоминанием сладких детских лет. Ануш разглядела три абрикоса и протянула руку, чтобы взять желанный плод, но не дотянулась. Девочка прыгнула, но и этого оказалось недостаточно. Она подошла ближе к дереву и нежно, боясь обидеть, толкнула его. Оно ответило ей ласково, словно на самом деле могло говорить, но фрукт не упал на землю. Ануш взглянула на брата, опустившегося на траву, и судорожно сглотнула, останавливая вновь готовые пролиться от чувства несправедливости слезы. Девочка в отчаянии толкнула дерево сильнее, и один маленький абрикос все же упал рядом с ней. Ануш вновь взглянула на ветки, но отошла дальше. Решив больше не мучать бедное дерево, она села на корточки, совсем без эмоций глядя на плод. Но большие глаза Арамика, смотрящие на нее в недоумении, заставили ее улыбнуться брату. Ему тоже было страшно, хоть он понимал втройне меньше, чем Ануш.

Девочка взяла абрикос в руки и разломила его. Она протянула Араму его часть.

– Только не глотай сразу, Арамик. Жуй, хорошо?

Тот кивнул и осторожно откусил абрикос. Наконец ощутив его вкус и слишком резко почувствовав давний мучительный голод, он разом положил в рот всю половинку фрукта и, прожевав в считанные доли секунды, сглотнул. Его взгляд откровенно остановился на второй, нетронутой половине абрикоса, зажатой меж пальцев девочки. Ануш, заметив этот взгляд, неуверенным взглядом посмотрела на свою половинку абрикоса и снова поделила ее на две части. Она старалась жевать как можно дольше, чтобы обмануть себя и свой голод, но с каждой секундой он становился только сильнее. Одежда на них сидела уже свободнее, и Ануш не могла вынести мысли о том, что Арам мог похудеть. Будучи и так крошечным, шестилетний ребенок становился меньше. Арамик грустно разглядывал абрикосы вокруг, не позволяя себе дотронуться до них.

– Они растоптали их, – произнесла Ануш, глядя на мятые плоды армянской любви. Истерзанные, но не сломленные. Такой себя ощущала и девочка, в один миг оставшаяся без родного дома, отца и матери, Родины. Родина предала детей, как и предала себя, и все живущие на ее разбитой земле теперь были прокляты навечно воспоминанием о счастье, однажды касавшемся этих трав. Оно оборвалось так же внезапно, как сон, оборванный громким пением птиц. Теперь птицы молчали, лишь взирая на то, как люди становились все бессмысленнее и бессмысленнее. Птицы теряли свои голоса, как люди, но оставались живыми, и теперь лишь могли смотреть на них с болью в сердце. Кто мог подумать, что корыто любви и радости разобьется вдребезги, окунувшись в омут черного дыма, наполняющего легкие детей, который все еще скрывался меж деревьев, у самых подножий гор, намереваясь подняться к их вершинам.

– Кто? – спросил Арамик, не отводя от абрикосов взгляда. Девочка вздохнула и обняла свои голени, положив голову на колени.

– Солдаты.

– Но почему? – настойчиво спросил он. Этот вопрос не давал покоя и Ануш, которая не понимала ненависти, неожиданно ворвавшейся в их родной дом.

– Может, они не любят абрикосы, – тихо произнесла девочка, переводя взгляд на брата, – а может, они не любят нас.

Ануш пальцами ног впилась в листки травы, закидывая голову назад. Наконец она встала и, почувствовав головокружение, качнулась. Быстро придя в себя, Ануш протянула руку Арамику. Тот встал с ее помощью, все еще не отрывая взгляда от фруктов. Он имел к ним больше сочувствия, чем люди имели к другим людям, и чистота его сердца не позволяла ему смотреть на разбитые помятые абрикосы спокойно. Почти свято деревья охраняли детей божьих и свои плоды, зная, что из них все равно вырастут из земли новые деревья.

А абрикосы все лежали на земле, как весть о том, что борьба началась, положив начало вечному сражению тех, кто сочувствовал абрикосам, и тех, кто их топтал.

Глава 4

Рассвет забрал с собой прохладу, оставив лишь палящее солнце. Арамик остановился, потянув Ануш назад. Она же повернулась к нему, уставшая до невозможности. Они старались много не говорить, чтобы не терять силы, почти покинувшие их. Дорога оказалась еще изнурительнее, чем девочка думала, жара прожигала их босые ноги, а лучи бездушного солнца жгли детям головы. Они устали. Не видя ни одного живого человека на пути, стараясь избегать села, дети огибали горы, только смотря на свет, выглядывающий из их подножий. Ночи же были холодными, как айсберги в ледяных глубоких океанах. Они тонули. Неизвестность тянула их вниз, а страх отбирал желание идти дальше. Села, города, люди горели в отчаянии и бесповоротности происходящего, словно куклы, пешки в непонятной игре. Но там, где была несправедливость, возрождалась борьба. Бесконечная тяжелая борьба.

Мальчик выдохнул с досадой и посмотрел на сестру, надув губы. Его единственным желанием сейчас было увидеть родителей – таких молодых, но уже почти исчезнувших из его памяти. Их черты лица медленно начинали расплываться в его разуме, и ребенку это не нравилось. Когда все ощущения, все воспоминания, вся жизнь исчезали перед глазами, человек терял разум, сам того не понимая, терял себя. И, потеряв семью, дом, Родину, даже не понимая это до конца, он потерял огромную часть себя. Словно ее вырезали из сердца и бросили в реку, беззаботно уносящуюся вдаль. Но вера в них продолжала жить так, будто ее никто и никогда не мог бы отобрать, сжечь, уничтожить. Пока жила память, пока оставалось живым чувство, пока человек дышал, его вера оставалась в нем, переплетенная с ветвями его страданий. Верующий человек являлся деревом, которое, сгорев, возрождалось из непобедимой коры, становясь лишь выше, крепче, сильнее. Так и народ, сплоченный верой, дружный, как новорожденные близнецы, оставался жить. И даже последние его оставшиеся ветви продолжали бороться.

Ануш тяжело вздохнула, отпуская руку мальчика.

– Что такое? – спросила она.

Тот покачал головой, опускаясь на землю. Арамик лег на спину, скрепив руки на животе. Он закрыл глаза, но заставлял себя оставаться в сознании и не засыпать. Сведя брови вместе, он сжал глаза, не позволяя слезам выбраться из его глаз. Девочка легла рядом, глядя на мальчика, который, оставаясь неподвижным, продолжал молчать. Его пальцы нервно барабанили по белой рубашке, отстукивая ритм песен, кружащихся в его голове. Он только хотел ощутить присутствие мамы рядом, и с закрытыми глазами ему это удавалось легче. Он почти слышал ее голос, но каждое ее слово меняло свои краски и насыщенность, становясь все прозрачнее и прозрачнее. Голос менялся каждую секунду, словно Арамик пытался найти ту самую интонацию, бьющуюся в пустоте его маленького сердца.

– Я соскучился по маме, – произнес он сдавленным голосом, и его рот вмиг превратился в тонкую линию, а соленые слезы упали на мягкие щеки, падая на землю. Ануш повернула голову к нему и подушечками указательных пальцев вытерла его нескончаемые слезы. Мальчик продолжил плакать, не открывая глаз, стараясь вспомнить маму. Но он не мог. Больше не мог. Его старшая сестра улыбнулась и посмотрела на голубое небо.

– А как же папа? По папе ты соскучился? – спросила Ануш, смеясь. Это единственное, что она могла сделать сейчас, когда их уже нельзя было вернуть и можно было лишь помнить. Вечно помнить.

Их мама с папой являлись для них чем-то большим, чем просто родителями. Теперь их ангелы-хранители, стражники их неспокойного сна, были их друзьями, любимыми. Научили жить и дышать спокойно, даже в таком малом возрасте, относились к детям, как к равным. Они были создателями будущего, принеся в мир двух последователей своей веры, своего народа, они продолжили ясную ледяную дорогу. Дети становились ростками будущего, лепестками, со временем собирающими целый бутон, сулящий радость, надежду. Из-за них и ради них человечество, народы, принципы и устои продолжали жить, в них цвели традиции. В них дышала колыбель цивилизации.

– Соскучился. Но по маме больше, – жалобно ответил Арамик.

Девочка рассмеялась, стараясь развеселить брата. Зная суровую правду, живя под натиском тяжелой невидимой стены, она смеялась. Смеялась так, будто никогда в жизни больше не засмеется.

– Мы скоро их увидим? – спросил мальчик.

Ануш повернулась к брату и улыбнулась ему.

– Да, Арамик. Совсем скоро. Но нам нужно идти дальше, чтобы добраться до них быстрее, – соврала Ануш.

Она почти привыкла к этой лжи, сама даже поверив в нее, но лишь наполовину. Ей не верилось, что они останутся живыми к концу истощающей, безжалостной дороги, ведущей к свету, и Ануш лишь ждала встречи с семьей, смотрящей с болью сверху на детей. Их оборона слабела, как и сами дети слабели с каждой минутой все больше.

– А ты скучаешь по ним, Ануш?

Девочка перестала улыбаться, взглядом прожигая облака, витающие над ними. С укором посмотрев на небеса, она прикрыла глаза на пару секунд, рукой сжимая пижаму в районе своего сердца. Оно будто физически разрывалось на части, и эту боль больше нельзя было избегать, игнорировать, она жила внутри, поглощая все больше света. Эта невыносимая боль вынуждала жизнь сдаться ей, но та не сдавалась. Как и Ануш.

– Ты не представляешь, как, – прошептала девочка, кусая губы.

Эти слова дались ей с таким трудом, что Ануш громко выдохнула, глазами рисуя круг. Так она старалась успокоить себя, представляя качели. Ветер играл с их волосами, пытаясь уберечь от слишком сильной жары.

– Вы армяне? – прозвучал тусклый мужской голос.

Ануш вскочила, прикрывая Арамика своим телом, и посмотрела на незнакомого парня, смотрящего на них безжизненным взглядом. Крепкая рука, вся в грязи, крепко держала живот, словно незнакомец испытывал боль, а губы были приоткрыты. Его грязная рубашка была помята и испачкана кровью. Мужчина тяжело дышал, разглядывая детей.

– Пожалуйста, оставьте нас, – громко и как можно более уверенно произнесла Ануш. Но ее голос все же дрогнул, выдавая ее страх. – Мы всего лишь хотим дойти до Грузии.

Молодой человек издал смешок и, чуть корчась в боли, тяжелым шагом подошел к детям, упав на колени перед ними. Он глубоко вздохнул, крепко обнял неподвижную девочку и громко зарыдал. Его плечи затряслись, и весь он содрогался в физической и моральной боли, обнимая единственных, кому мог довериться теперь. Ануш опустила голову и неуверенно, но все же положила руку на голову мужчины. Погладив его кудри, она ощутила, как мужчина потихоньку успокоился и поднял глаза на девочку. Взглянув на нее, как на сокровище, он посмотрел на выглянувшего из-за спины сестры мальчика и улыбнулся светлой, ребяческой улыбкой. В них он видел будущее своего народа, остатки чистого, настоящего в этом мире, и никак не мог наглядеться на них. Ведь в них он видел и брошенных Богом детей, оставшихся одинокими в этом жестоком, страшном мире. Ему хотелось спрятать их в карманах своих порванных брюк, оградить от беды, защитить. Но все, что он мог делать, это смотреть на Ануш и Арамика в безмолвном восхищении, мысленно непрерывно молясь, чтобы они остались нетронутыми этой грязью человечества. Его глаза были наполнены любовью, страхом, но больше всего ужасом, который он больше не мог забыть. Его тоже покарала судьба, кажущаяся когда-то давно, в самом детстве, другом.

– Я тоже армянин! – из последних сил восторженно произнес он с великой гордостью, вынимая из кармана цепочку с деревянным крестом. Его голубые глаза остановились на нем, а затем парень вновь посмотрел на девочку, которая завороженно смотрела на волшебный предмет в руках юноши. – Меня зовут Рубен. Рубен Даванян.

Подняв крест, он раскрыл кровоточащую рану в животе, которую тут же увидела Ануш. Она подошла к Рубену и рассмотрела ее внимательнее. Рана оказалась довольно глубокой, и девочка остановила взгляд на Рубене, сводя брови вместе.

– Кровь нужно остановить, – сказала девочка, переглядываясь с Арамиком, смотрящим на своего сородича.

Она опустила взгляд на свою пижаму, спускающуюся почти до пола, и затем вновь на Рубена. Тот, будто прочитав ее мысли, быстро покачал головой.

– Нет-нет, все само пройдет. Со мной все хорошо, – отрезал Рубен и слабо улыбнулся мальчику. Через мгновение он его лицо потускнело и он резко взглянул на Ануш. – Как вы выжили?

Девочка присела к нему, пожимая плечами.

– Нас спрятали… А потом мы убежали, – произнесла она.

Мужчина опустил голову, играясь с землей.

– Есть другие выжившие у вас? – тихо спросил Рубен.

В его голове крутились отрывки криков, самых разных слов и движений, и он изредка дергался, словно его ударяли током. Взгляд мужчины был направлен в пустоту, и перед его глазами происходили совершенно другие события, которые он предпочел бы забыть, но не мог. Они навсегда впечатались в его память и оставили свой вечный след, который стереть уже было невозможно.

– Я не знаю точно. Но я больше никого не видела, – ответила Ануш.

– Они решили уничтожить всю нацию, – четко пробормотал Рубен. Он покачал головой, закрывая веки. – Отовсюду приходили вести, что они истребляют нас. Что «впредь всякий, кто на земле османов произнесет имя Иисуса Христа, не должен оставаться в живых». Они думают, что могут нас стереть, но ошибаются.

Его слова перерастают в ярость, и Ануш наклоняется к нему.

– Кто?

Рубен на несколько секунд останавливает взгляд на детях и затем с трудом встает.

– Мы должны добраться до Грузии. Вы должны добраться, – говорит он, кладя крест обратно в карман. Парень поворачивается в сторону тропинки и делает шаг, прежде чем снова повернуться к девочке. – Вы так и не сказали свое имя.

Рубен улыбается ей, заметив, что застенчивый Арамик не хочет представляться.

– Ануш. Меня зовут Ануш.

Глава 5

Очень сильный холод съедал маленького мальчика, крепко держащегося за руку своей сестры. Рубен шел впереди них, держа у руках карту и компас. Ему было невыносимо больно, и рана на животе болела все сильнее. Непрерывное движение их совсем утомило и начало казаться нескончаемым. Закат забирал с собой солнце, постепенно меняя его на яркую луну, нависающую над людьми. Они преодолевали высокие склоны и одинокие леса, пустынные, почти неживые. Но деревья смотрели почти с жалостью на людей, потерявших все. Однако даже деревья не догадывались, что эти брошенные Богом люди не потеряли все, пока имели друг друга. И ни одна вещь не могла их уничтожить, пока они держались вместе, – дети одной нации, имеющие разную, но почти одну кровь. Они дышали одним воздухом, где бы ни находились, – воздухом гор, которые оберегали вечный сон их предков. Горы, единственный союзник на пути, не знали, что эти люди, эта нация больна ими, как и Аревахач не знал, что стал для непобедимого народа символом.

Самые разные мысли крутились в голове мальчика, исполняя йархушту. Жесткими, но мягкими движениями они заполняли разум стремящегося понять происходящее Арамика, который не осознавал, что лучше не знать ничего. Рубен же постепенно сходил с ума, всем сердцем желая этого. Ему было легче свихнуться и быть в неведении. Но Ануш так не могла. Она знала слишком много, слишком глубоко. И единственные слова, бившиеся в ее голове, словно становились все громче и громче: «За что?» Она не знала и не могла знать, не хотела знать ответа. Ей было слишком больно, и сердце ее постепенно превращалось в лед, внимая ледяному воздуху, бегающему по ее телу. Но эти слова вытесняли мысли об Арамике, и руки их горели, сомкнутые, как тела близнецов в утробе матери. Они были неразделимы и из-за этого вечны. Как и вся их нация, они жертвовали собой ради вечной веры, ради своих устоев, ради того, чтобы остаться собой. И, взглянув на брата, с трудом делающего шаги, Ануш шумно выдохнула.

– Когда мы сможем передохнуть? – спросила она с мольбой в голосе, прекрасно понимая, что остановиться сейчас – значит замерзнуть до смерти. Они с Рубеном переглянулись, ощутив безусловный страх и почувствовав усталость друг друга. Парень поднял свои усталые, впалые глаза с синяками под ними и взглянул на Ануш.

– Через пару часов, когда солнце сядет, – ответил Рубен, и дрожь пробегает по его плечам. Он дергается и вновь смотрит вперед, с трудом, но все же понимая, куда они идут. В его ушах стоял звон кинжалов, и мужчина почти видел своих родных вокруг. Их призраки словно окружали его, постоянно находясь рядом, оберегая его. Рядом с ним шагала молодая, красивая девушка с округленным животом, несущем в себе ребенка. Рубен улыбнулся ей и кинул взгляд на своих родителей, шагающих в обнимку чуть позади. Только поблизости никого не было, кроме двух детей, верно идущих за молодым человеком. Он так невыносимо хотел оказаться рядом с родными, что видел их вокруг. Так невыносимо хотел кинуться в их объятия, увидеть своего ребенка, таящегося в его любимой, но теперь он только мог их найти в чертогах своего разума, в своей надежной памяти – в единственном, что у него осталось от прошлой счастливой только начавшейся жизни. Он нашел все, ведь когда находишь человека, которого просто любишь, ни за что, просто так, за то, что он есть, то жизнь становится совершенно другой, и каждый вздох меняется, когда два сердца сливаются вместе в танце чистой, вечной любви. Но когда человек теряет любовь, он забывает самого себя, будто до этой любви никого на его месте никогда и не было. Лишь огромная пустота, оболочка без души.

Любовь к Родине была такой же. Потеряв Родину, человек умирал изнутри, и больше не было никаких причин смеяться, радоваться или желать быть счастливым.

Ануш устало выдохнула. Тот подпрыгивал на месте, стараясь согреться, и девочка в недоумении посмотрела на Арамика, не понимая, откуда у него есть силы даже дышать. Ведь у нее и они, и желание жить иссякали, как и она сама таяла на глазах. Солнце покидало их, и, казалось, они уже привыкли к этой потере, но холод и ветер будто глумились над ними, придумывая все более жестокие пытки.

– Я обещаю, мы остановимся, как только найдем место безопаснее. – произнес Рубен, прекрасно понимая, что дети устали.

Ануш трепетным взглядом осмотрела окрестности и озадаченно провела рукой по волосам – все еще шелковистым, но словно тоже измученным, как и она сама.

– Как твоя рана, Рубен? – спросила девочка. Они с юношей договорились обращаться друг к другу на «ты», хоть девочке это и удавалось с трудом.

– Все хорошо, – заметив ее недоверчивый взгляд, парень повернулся к Ануш. – Честно.

Ануш цокнула, надувая губы. Она уже видела подобное ножевое ранение в своем родном городке и поэтому знала, что так быстро они не проходят, но сил думать об этом сейчас не было. Беженцы на своей родной земле, они были истощены, потеряны, разбиты. Но, несмотря на это, продолжали упрямо идти вперед, наперекор всем преградам и тревогам.

– Ануш, я очень голоден, – жалобно сказал Арамик. Девочка повернулась к его такому родному, но исхудавшему, переставшему светиться лицу. И все же его кожа имела более здоровый цвет, нежели кожа Рубена, становящаяся все светлее. От природы смуглый, он никогда не был таким бледным. Ануш мягко ущипнула мальчика за щеку.

– Я знаю, солнце. Мы найдем что-нибудь поесть, я…

Рубен резким движением руки закрыл рот девочке и схватил детей, прячась за дерево. Приложив указательный палец ко рту, юноша осторожно указал на то, что увидел в нескольких метрах перед собой, – трех мужчин крепкого телосложения в форме и старика, стоящего пред ними на коленях. Ануш прикрыла лицо брата, со страхом в глазах смотря на Рубена. Дети повернулись к людям спиной, а молодой человек, наоборот, встал лицом к мужчинам, чтобы все увидеть. Все они четко слышали голоса солдат и старика, и каждое их движение очерчивалось острым звуком режущегося воздуха.

Лицо старика было все в крови, и он лишь беззащитно стоял на коленях, ожидая своей смерти. Его глаза были безжизненно направлены на револьвер, крепко сжатый в руке одного из солдат, а руки, придерживая голову, лежали на его затылке.

– Баран, – громко выплюнул один из солдат и ударил старика по лицу кулаком.

Тот лишь прикрыл глаза, начав молиться. Мужчины переглянулись, заливаясь мерзким смехом. Он заполнил все пространство, как эхо отдаваясь в сердцах детей и Рубена противным ощущением. Солдат снова ударил старика со всей силы, но теперь специально по узким губам, вмиг прекратившим свою молитву.

– Хочешь, чтобы мы тебя убили?

Не получив ответа, он пнул армянина в грудь ногой, но тот не сдвинулся с места, а лишь чуть улыбнулся, обнажая кровавые поломанные зубы. Смотря в пол, старик выплюнул алую жидкость и хмыкнул.

– Убейте меня. Мне что с того, – отчетливо, без эмоций произнес он, и ни один мускул не дрогнул на его лице.

Солдат цокнул, издав смешок, и схватил старика за грудь, поднимая к себе. Резким движением он швырнул худощавого армянина на пол и наклонился к нему.

– Ты думаешь, я шучу, козел?! – прокричал он. – Да я тебя на куски разрежу, ничего от тебя не останется, понял, старый? – ясно проговорил мужчина.

Старик скорчился от боли, но все равно растянул губы в улыбке, большими глазами смотря на дерево, за которым прятались дети его народа, словно чувствуя их присутствие рядом. Солдаты стали перешептываться между собой, разъяренные до предела.

– Ну и что? – легко спросил армянин, тяжело дыша. Мужчины посмотрели на него, дыша одной ненавистью к человеку, которого даже не знали. – Я только возвращусь к своей семье. Наконец снова увижу их. Обниму свою дочь, жену. Убив меня, вы все равно не убьете нацию. Вы нас всех никогда не уберете с лица Земли. И даже забрав все, своим не сделаете.

Солдат опустился на корточки, с наигранной жалостью взглянув на беззащитного старика.

– Считай, мы уже сделали, – произнес мужчина, но получил лишь смех старика в ответ.

– Ты когда-то умрешь, мальчик мой. – сказал армянин, смотря солдату прямо в глаза, пока двое его приятелей стояли позади, скрестив руки на груди. – А мы бессмертны.

Неожиданный выстрел прогремел в лесу. Двое солдат сели на своих лошадей, дожидаясь третьего. Тот встал, озадаченно посмотрев на безжизненного старика, и медленным шагом подошел к друзьям, оседлав свою лошадь. Молча они ускакали в другую сторону, оставив мертвого посреди леса. Рубен же как мог быстро подошел к армянину и сел около него. Ануш и Арам вышли из укрытия и медленно, в страхе, подошли к нему. Парень опустил голову, закрыв глаза, и девочка посмотрела на руку армянина, в которой был зажат крест.

– Он мертв? – шепотом спросила Ануш, сводя брови вместе.

Она вцепилась в плечи брата, который схватился за ее руки, боясь отойти хоть на шаг. После недолгого молчания Рубен поднял голову, избегая взгляда детей.

– Да, – ответил юноша, стараясь успокоить свое прерывающееся дыхание. – Да, он мертв.

Но им так только казалось. На самом деле он был жив – он все еще жил в простых, но безупречных мелодиях Саят-Новы, в картинах Акопа Овнатаняна, в библейских словах… Он был повсюду – в природе, в девочке и мальчике, смотрящих на него, в юноше, склонившемся рядом с ним на колени. Человек с нацией был бессмертен, пока нация была дружна и жила, как единый организм, и он, зная это, не стал жертвой – он стал вечным. Рубен опустил веки армянина и положил мужчину на спину, сложив его руки на груди. Нарисовав перед ним крест, юноша встал и, пустым взглядом посмотрев на карту, слабо улыбнулся испуганным детям. Ануш судорожно сглотнула, не в силах отвести свои глаза от безжизненного армянина. Ее слезы, нежно скользя по щеке, падали на землю. Рубен положил свою ладонь на ее плечо, заставляя девочку перевести свое внимание на него.

– Он все еще видит нас, не забывайте. Не расстраивайте его слезами, – сказал парень и прошел мимо них, внимательно разглядывая карту.

Ануш повернулась, чтобы пойти за ним, но все еще довольно крепкая рука Арама остановила ее. Мальчик обернулся к ним, хмуро смотря на спину Рубена.

– То есть он… в раю? – неуверенно произнес он.

Молодой человек встал, как вкопанный. Его глаза были полны невероятной тоской и вечной верой. Он взглянул на ребенка.

– Да, Арамик. Он в раю, – улыбаясь, ответил Рубен, в последний раз посмотрев на старика.

Его губы дрогнули в желании произнести еще хоть несколько слов, но их больше не нашлось. Они утонули в потоке непринятия и непонимания происходящего, будто все было страшным сном и они не просыпались.

Рубен пошел дальше, и дети последовали за ним. Ночь постепенно побеждала вечер, и звездный шатер медленно распластался по темному небу. Звезды создавали созвездия, в которых так сильно хотел оказаться маленький мальчик, распахнутыми глазами смотрящий на них. Оказаться посреди бесконечной Вселенной, окруженным лишь материей, в которой тонули планеты. Космос, где не было войн, не было страха и ненависти, одна пустота.

Ануш тоже подняла глаза на небо и на мгновение захотела очутиться там, но с другой мыслью. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в бесконечности черной материи, в своих уже несбыточных мечтах. Все, чего она хотела, – чтобы происходящее на самом деле оказалось лишь сном, но все казалось слишком настоящим, невыносимо реальным. И она могла только смотреть на звезды и представлять, что это нескончаемое страшное сновидение унесет ее в далекие дали, где Арамик будет защищен от беспощадной судьбы, где ее народ будет спасен. Она слишком остро ощущала каждую потерю, даже не видя и не зная их, самых сильных людей на планете Земля, – своих сородичей, своих земляков, носителей той же крови и той же веры.

И она пела изнутри. Все, что могло ее спасти, – незамысловатые песни, наполняющие ее необъятную душу, увидевшую слишком много. Она пела, танцевала, без сил делать это физически, она создала новый мир в своих мыслях и жила, дышала там. Мир, где не было зла и добра, где все были равны, где каждое слово принималось со вниманием, где люди друг друга наконец-то слышали. В реальности же люди старались перекричать друг друга, словно после смерти их крики будут важны, но были неправы. Строя замки без веры, на людских жертвах, думая лишь о деньгах и славе, они рушили драгоценные, хрупкие жизни, не понимая, что творят. Не осознавая бессмысленности денег по сравнению с любовью и светом, они поглощались тьмой, бесконечной тьмой, высасывающей из них остатки всего человечного. И неужели они, забывшие себя самих люди, могли считать себя живыми? Не имея больше ни имени, ни чести, они поглощались вечностью, умирая в ту же секунду, что последний луч солнца выходил из их почерневшего сердца и легких, полных дымом невозвратного. И разве могли они вернуть прошлое, изменить свои решения? Они потерялись навсегда, наполовину люди, наполовину мертвецы.

Каждый, кто ставил что-либо выше любви, в то же мгновение прекращал свое существование, превращаясь во что-то меньшее, чем человек, и большее, чем монстр. Их призраки никогда не находили покоя, гоняясь за тем, что они не смогут больше вернуть, – самими собой. И тот, в сердце кого еще был жив росток ромашки, крепко погруженный в прекрасную землю, все еще противостоял сильному ветру, старающемуся сорвать его с корнем. Но ветру это не удавалось.

Одни сходили с ума, видя, как цветы, такие необходимые для Земли, ненужные, но вынужденные жертвы, срываются в безжалостном шторме, забывающем о справедливости, а другие становились сильнее. Но никто из них не проигрывал. Все они в конце концов приходили к одной правде, к одной дороге, к одному концу – началу новой жизни, новой эры, новой надежды.

Рубен наклонился к упавшему посреди леса дереву и взял его ветвь, лежащую рядом. С трудом юноша разломал ее на две части, опустился на землю и острым концом одной из половин начал проводить по другой. Ануш и Арамик сели рядом, озадаченно наблюдая за действиями парня.

– Что ты делаешь? – спросила Ануш.

– Стараюсь сделать эту половинку чуть более плоской, чтобы добыть огонь.

Но она разломалась напополам. Мужчина подошел к дереву и взял еще одну, повторив свои действия. Наконец, добившись желаемого, он разглядел камень поблизости и вырезал отверстие в дощечке. Раскрошив листья, Рубен положил немного в отверстие и, слегка надавив на него частью ветки, начал вращать ее. Через некоторое время огонь появился перед ними, сначала робкий, ненадежный, затем сильный, настоящий. Дети мгновенно потянулись к нему, стараясь согреться, Рубен же устало наклонился к пламени, стараясь не замечать адскую боль от раны. Она почти не кровоточила, но болела лишь сильнее, и пульсирующая боль овладевала мужчиной.

– Арамик, Ануш, вы можете поспать. Я буду следить за огнем, – устало произнес Рубен.

Девочка взглянула на него с некоторым вызовом, сжав губы вместе, и посмотрела на брата. Тот лег на бок ближе к огню и сжался в комочек, скрепив руки вместе перед своей грудью. Мужчина пересекся взглядом с Ануш и кивнул, поняв ее намерения. Она же чувствовала, что что-то не так и с ним, и с его раной, но не могла понять наверняка, что.

Арамик неспокойно повернулся на другой бок, а затем открыл глаза.

– Спой мне колыбельную, пожалуйста, – ласково обратился он к Ануш.

Та улыбнулась ему и, рукой бегая по волосам мальчика, тихо запела. Ее ясный, чистый голос наполнил это маленькое пространство, словно благословение. В нем звучали вся боль армянского народа, красота гор и рек, божественные молитвы, прошептанные ранним утром… В нем жили зародыш надежды всего народа, лебединая преданность ему и его традициям, вере. Рубен завороженно смотрел на девочку, непрерывно смотрящую на огонь, а Арамик мгновенно заснул под прекрасный голос Ануш, забрав часть родных песен в свой сон. Воцарилась мертвая тишина. Рубен глубоко вздохнул, и, казалось, его боль утихла и он вылечился под звуки прекрасной народной колыбельной.

– А кем бы ты хотела стать, когда вырастешь, Ануш? – неожиданно даже для себя спросил Рубен, разглядывая звездное небо.

Ануш покачала головой, стряхивая с себя сон, и взглянула на раненого мужчину, которого уже считала отцом и братом.

– Я бы хотела присматривать за Арамиком. Мама меня попросила.

Рубен размеренно кивнул несколько раз, думая о своем. После увиденного в родном селе он часто пропадал в своей памяти, возвращаясь туда, обратно, в самые страшные минуты своей жизни. И лишь тонкая нить, соединяющая его со своим народом, еще не позволяла ему сойти с ума.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.