Алекс Шу
Записки партизана сцены. Ал кого лик, или Красна чья рожа

Предисловие.

Многолетние поиски душевного покоя и умиротворения привели меня к "Партизанам". Путь от любви до ненависти и обратно, хождение от себя к себе. Много чего случилось за это время: счастье и горе, радости и печали, сопли и слёзы, куда без них.

Данная книга является попыткой реабилитировать собственное прошлое, взглянуть на себя с новой позиции. Двадцать лет жизни требуют особого внимания и переосмысления.

"Записки партизана сцены" – это своеобразный дневник меланхолика, записки, адресованные самому себе. Данная затея явилась очередным звеном в цепи осмыслений и пониманий своей меланхоличной природы, очередным этапом жизнетерапии, и с лёгкой руки Горыныча приобрела конкретные очертания.

У меня нет цели и умысла очернить чей-либо образ и нанести кому-либо оскорбления, пытаясь “рассказать правду”. Описаны исключительно мои субъективные ощущения, переживания и оценочные суждения, которые вполне возможно ошибочны. Текст относится к категории художественной литературы и носит характер исключительно развлекательный, с правом автора на художественный вымысел. Всё персонажи являются вымышленными и любое совпадение с реально живущими или когда-либо жившими случайно.

Искренне приношу извинения всем тем, кто увидел в моей деятельности злой умысел. С любовью ко всем, кого вспомнил и кого забыл в своих описаниях, к тем, кто в разное время проявлялся в моём сне наяву.

Погнали.

Глава 1. Стальные плавки.

Всё началось с “Черной моли”. Хотя…

Если отмотать киноплёнку событий назад, всё началось летом девяносто восьмого, с крымской поездки в составе сборной института по всем видам спорта.

Окраина Феодосии, песчаные пляжи, аппетитная повариха, распознавшая ценителя добавки, дешёвое домашнее вино “с сюрпризами” в виде незапланированных отключений памяти, новые друзья, девчонки из текстильной академии…

Пожалуй, лучшие сборы в моей жизни.

Эти сборы были идеальными с точки зрения восемнадцатилетнего провинциального юноши, персонажа, в определённом смысле, чистого душою и романтичного. Эдакая разновидность «Идиота» в трактовке Достоевского: доселе не изученный подвид теплолюбивого меланхолика – “инфантилус-истероидус необыкновенный».

К этому моменту всю сознательную жизнь я занимался спортом, то есть был тотально занят тренировками, поездками на соревнования и сборы. Отягощающим фактором являлось гипертрофированное влечение к чтению книг. Я читал всё, до чего мог дотянуться, читал много и с упоением. Иногда мозг, видимо, не выдерживал потока информации и выходил из строя. Например, однажды, я вернулся со сборов, на которых умудрился не прочесть ни строчки, и понял, что забыл названия букв. То есть, натурально не мог прочесть заголовок в газете. Мама и старшая сестра были в шоке, я же, наоборот, был счастлив.

Возможно, таким образом реализовывалась неосознанная стратегия психологической защиты под названием «изоляция», которую можно сравнить с неким ритуалом. Погружение в воду и плавание – символ уединения и ухода в себя. Чтение – отрешение от действительности – путешествие в мир образов, запечатлённых в книгах. В итоге – яркое проявление аутичного вектора – бегство от жизни и иллюзия контроля над ней одновременно.

Но от себя не убежишь. Натура требует реализации истинных потребностей. Именно перегиб с изоляцией создал острое стремление к свободе, избавлению от оков повседневных обязанностей и получению чувственных наслаждений, впечатлений, не связанных напрямую со спортом. Душа моя возжелала выйти к людям, покинув уютный домик книжного романтика, притаившийся в предгорьях глубокой провинции моего же подсознания. Я мечтал о романтических приключениях, и я их получил.

«Рост Волос».

Именно там, на крымских сборах я познакомился с Ростом, оказавшимся невольным проводником в неформальную тусовку нашего института. Высокий, атлетичный, смуглый брюнет с длинными волосами, собранными в хвост, похожий на ассирийца или курда из высшего сословия, но никак не на Ростислава Александрова. Хотя, он с лёгкостью мог сойти за импортного цыгана. Сам Рост объяснял сей феномен смесью кровей и внешне не особо парился на счёт своей “неславянской” внешности. Скорее всего, он лукавил. Вряд ли вам понравится постоянно отвечать на вопросы ППС-ных ментов и видеть их недоумённые взгляды, переходящие в ухмылки, сопровождаемые фразами типа – «Смотри-ка, наш»? Конечно, наш. А вы свои рожи видели?

Вдобавок к своей неоднозначной внешности, Рост был хулиганом, безстрашным и периодически отмороженным типом. Регулярные драки и потасовки являлись неотъемлемой частью его жизни, и, как следствие, жизни его старшей сестры. Сестра была действующим адвокатом и имела в прошлом опыт работы уголовного следователя.

По сравнению с моими хаерами, которые я с лёгкостью заправлял в трусы, Рост относился к категории куцехвостых, но, тем не менее, сам факт наличия длинных волос имел огромное значение для меня и мне подобных. Мы узнали друг в друге "волосатых"! «Волосатыый»! – приветствие, говорящее о вашем уровне погружения в мир тяжёлой музыки и всей неформальной субкультуры в целом. Своеобразный комплимент и в то же время пароль-отзыв для таких же, как и ты “негодяев”, сделавших выбор в пользу “непохожести и протеста”.

Рост занимался боксом, я – плаванием, делить нам было нечего, и точек напряжения на тот момент не наблюдалось. Познакомились мы на Курском вокзале, в Москве, а к моменту прибытия поезда в Феодосию были уже закадыками. Он – мужественный, со сломанным носом, нагловатый, брутальный и я – романтичный, интеллигентный, смазливый и тоже со сломанным носом. Два длинноволосых распиздяя, внешне и внутренне дополняющих друг друга, как два сорняка с разных полей, вывалились из вагона в июльский зной крымского утра навстречу судьбе и приключениям.

Нас заселили в дешёвую гостиницу, стоявшую на берегу вонючей лужи, которую местные называли лечебным озером. По утрам ветер с моря дул, нагонял беду, беда фонила тухлыми яйцами. Ежедневно я наблюдал, как местный ценитель лечебной начинки этого озера нырял с ведром, доставая глину со дна. Зачем ему столько говна, я не решался спросить. Вонь стояла такая, что подходить к чумазому водолазу не хотелось вовсе.

Через пару дней наш тандем обрёл имя – «Рост Волос». Моя любовь к Волессу “Храброе сердце”, двадцать пятый кадр, используемый при рекламе шампуней, патлатость и, конечно же, имя моего корефана явились составляющими этого приобретения. Да, самое главное – мы забухали, конкретно, весело и безпощадно. Росту посекли лицо в драке, а я влюбился в ГАИ…, в смысле, в Гришину Анну Ивановну.

На Калужке: либо в трубе, либо под Лысым…

Именно Рост по возвращении в Москву познакомил меня с Башкой и прочими персонажами, тусовавшимися в зависимости от времени суток и погоды на Калужской площади. Альтернативным местом сбора был подземный переход, соединяющий площадь с институтом.

Встречаясь у главного корпуса, мы обычно шли пить пиво к памятнику Ленину, к лысому, картавому Вове. В ту пору подземный переход между выходом из метро “Октябрьская” и Калужской площадью – та самая "труба" – был заставлен “палатками”, торгующими алкоголем, табаком, сувенирами и музыкальными кассетами. В тёплое время года студенты близлежащих институтов предпочитали пить пиво на поверхности, у памятника Ленину, сидя у фонтанов или на газонах. При этом вечером, с заходом солнца, можно было спуститься в подземный переход и с вероятностью в сто пятьдесят процентов встретить знакомых, тусивших у палатки с пивом и слушавших музло из музыкального киоска. Там можно было потанцевать парные танцы, получить и дать в табло, познакомиться с девчонками или просто, обожравшись, уехать в обезьянник.

Что касается Калужской площади, то после 22:00 она обычно пустела. По заявкам и требованиям негров из окрестных посольских домов, мы называли их "приматскими", к памятнику Ленину выезжали менты на дежурных “козелках” для сбора урожая из “мёртвых” тел и особо буйных и громких студентов. “Урожай”, плотно расфасованный в “стакан козла”, свозили в ближайшие отделы милиции, либо на Полянку, либо в Нескучный сад.

Периодически к наведению порядка добавлялись сотрудники ЧОПа с каким-то мерзким названием. Охранники-пидоры, с особой циничностью и жестокостью окучивали пьяненьких студентов. Пару раз я был свидетелем как этих самых "охранников порядка" пиздили боксёры из Горного института и наши студенты-спортсмены. Более жалкого зрелища, чем отмудоханные “дружинники” я, пожалуй, не видел. Люди очень преображаются, когда понимают, что жертва неожиданно превратилась в хищника.

Каждый вечер напоминал квест: никогда не угадаешь, где встретишь утро. Именно там, мы и познакомились с Башкой и прочими, не менее значимыми персонажами.

Дурная Башка ногам покоя не даёт.

Пришло время рассказать о Башке, а точнее о Вадиме Головатских по прозвищу Голова. Знакомство с этим персонажем повлияло во многом на мою дальнейшую жизнь. Оговорюсь сразу, Башка – это однозначно проекция моих внутренних настроений и состояний, наполнявших меня в тот период жизни. Встреча с ним была предопределена судьбой, скорее всего именно для того, что бы я мог сегодня быть тем, кем являюсь.

Башка был хорошим другом. Глупо обижаться на человека, думающего в первую очередь о себе и делающим всё, чтобы остаться живым и относительно здоровым. Я же выбрал путь разрушения и боли, таков был мой удел. Наши пути разошлись в дальнейшем, и я полагаю, не пересекутся никогда. Мы просто не интересны друг другу.

Мальчиш-плохиш.

Итак, блондин, естественно, с длинными волосами, чуть выше среднего роста, с белёсыми ресницами и бровями на ваготоническом лице. Внешне он напоминал смесь Рутгера Хауэра с Дейвом Мастейном в худшем исполнении и мальчиша-плохиша из советского фильма. Через весь нос шёл шлифованный шрам – память об автомобильной аварии, случившейся за пару лет до нашей встречи.

Башка был самовлюблённым эгоистом и нарциссом. Единственный сын, родившийся у довольно взрослых и состоявшихся людей. Всегда аккуратно расчёсанные, собранные в хвост или распущенные волосы, обязательно уложенные лаком! В кармане – щётка для волос! Обязательно! Там же – тряпочка для протирки обуви!

Чистый, опрятный, вылизанный и выглаженный пижон. Отец Башки, Головатских старший, – известный врач и завотделением одной из московских клиник – каждый вечер начищал ботинки и гладил джинсы сынульке, а мадам Головатских следила, чтобы Вадик не ушёл из дома, не позавтракав.

Родители Башки никогда не допускали, что сын их – полная оторва, способная по собственной воле нажраться, упороться или ещё чего-нибудь учудить. При этом известно, что мой приятель некоторое время плотно торчал. Был период, когда он жёстко “винтился”, заработав гепатит C, регулярно курил план и бухал. Кайфуша-экспериментатор, сумевший выжить и не сесть за хранение и распространение, как многие сверстники. Наше поколение приняло на себя основной удар героиновой наркомании и прочих вседозволенностей. То, что творилось в технических вузах Москвы в середине девяностых, заслуживает описания в отдельной книге и фильме.

Девственная пелена.

У Башки был пунктик: он старался заводить серьёзные отношения с порядочными девушками, желательно девственницами из приличной семьи. Долгие красивые ухаживания без нажима, знакомство с родителями с обеих сторон, безконечные восторженные рассказы о том, насколько хороша и прекрасна его избранница, обязательное её соблазнение на пробование травы, затем долгожданный первый секс в благопристойных декорациях и… постепенная потеря интереса к возлюбленной. Нарциссизм, в лучших традициях. Расставались они, как правило, мирно и без ненависти. Параллельно он встречался и знакомился с девушками и женщинами без “высоких требований”, такими же интересными и безпринципными, как и мы. Я, как правило, был где-то рядом, с подругой избранницы.

И есть у меня подозрение, что только девственница позволяла Вадику почувствовать себя на высоте, как мужчине, естественно. Хотя, могу ошибаться.

Алко-квесты.

Наше знакомство мгновенно переросло в дружбу. Встреча распиздяев, видимо, всегда имеет нарциссическую подоплёку, очарование на грани умиления, блять. Мы были не разлей вода и восторгались друг другом, особенно по пьяни. Если и разъезжались по домам, то на следующий день обязательно встречались и что-нибудь мутили. Замут состоял в выпивании, допустим, портвейна с пивом и запуске цепочки событий, приводящих к знакомству с бабищами. За первые три месяца общения я едва ли припомню пару случаев, когда проснувшись в чужой квартире, я не находил Голову в соседней комнате.

Периодически мы зависали у Башки дома, выпивая подарки и благодарности отцовских пациентов. Это было своеобразным развлечением: найти и обезвредить спиртное, и, самое главное, не спалиться, то есть в выпитую бутылку коньяка залить чай и заделать пробку, чтобы никто не догадался. Было весело и ничего не предвещало печалей и невзгод.

Новый чудный мир.

Башка познакомил меня с Длинным и ещё парой чуваков, подрабатывающих в свободное от учёбы время в театре.

Одним из них был Коля Босс. Здоровый, рыжий и щербатый тип с довольной улыбкой на веснушчатом лице. Коля производил очень приятное впечатление: спокойствие, уравновешенность, дружелюбность, и всё это было замешано на внутренней силе или уверенности в себе, что ли? Так я его чувствовал, и мне это очень импонировало. Видимо, этих качеств мне в тот период жизни недоставало.

Коля подрабатывал монтировщиком декораций в театре- кабачке «Черная моль». Длинный там периодически тоже появлялся, но всё реже и реже.

«Жил-был Игоряша, жил-был Маптушков, не стирал одежду, не снимал носков…»

Длинный предпочитал халтурить в «Селикон-опера», разносить шампанское в зрительском фойе перед началом спектакля и в антракте. Как выяснилось позже, из «Селикона» его выперли после очередного “неудачного выхода”. Обычно, стоя с подносом шампанского, Длинный держал себя в руках и не наглел. Если и прикладывался к казённому пойлу, то в меру и без палева. А в последнее время, потеряв стыд, бухал шампанское прямо в фойе, прогуливаясь среди зрителей.

Ну, то есть вы понимаете, да? Человек ростом 194 сантиметра, худой, лысый, с хитрым прищуром Ильича на круглой физиономии, одетый в форму театрального официанта, ходит по фойе с подносом, заставленным в основном уже пустыми фужерами из-под шампанского, которое сам же и вылакал. После замечаний, сделанных ему руководством, Длинный пошёл на хитрость: теперь он стоял в одном месте, рядом с австрийской занавесью, закрывавшей окна зрительского фойе. Он не перемещался и только иногда заходил за эту самую занавесь на минуточку и быстро выходил обратно. Каждый новый заход преображал нашего героя всё больше и больше, раскрашивая его довольную прищуренную рожу обаянием и остроумием, всё больше и больше бросающимся в глаза недоумевающих зрителей и администраторов. Количество полных фужеров на его подносе уменьшалось пропорционально количеству пустых, вырастающих как грибы на подоконнике, скрытом занавесью, забрызганной шампанским и слюной. Короче, после очередного исполнения Длинный был послан.

До личного знакомства с Длинным, которого, кстати, звали Игорь, мы встречались однажды, в раздевалке институтского бассейна. Я пришёл на тренировку и переодевался, а он как раз сидел возле шкафчиков, изрядно пьяный и пытался бычить. Так чел обычно ходил на физру. В тот день я не разбил ему голову по причине отсутствия свидетелей, хотя, казалось бы, всё должно происходить наоборот. Он нёс какую-то чушь, а я понял, что не имею желания его бить, и оскорбления не настолько сильны и обидны. Думаю, нам обоим повезло – Игоряше, что остался цел, а мне, что не вылетел из института. На тот момент во мне было 96 кг мяса и какое-то безграничное количество дури и энергии, позволяющей мне вытворять невообразимые вещи.

В дальнейшем я много раз благодарил Бога за несостоявшееся побоище, так как Игорян оказался хорошим человеком, просто со своими тараканами. Нужно было всего лишь узнать его получше.

Великая фантасмагория.

В “Черную моль” я попал впервые по приглашению Коли. Он сделал входные на четырёх человек, и мы пришли. Мы, это я и Башка, а так же моя будущая первая жена и её подруга. В тот вечер давали “Великую фантасмагорию”, один из лучших спектаклей этого замечательного театра. Сборник номеров из самых известных мировых мюзиклов, своеобразная выжимка, дающая возможность понять, из чего же состоит этот жанр.

В первом акте, в основном, были представлены немецкие мюзиклы тридцатых годов, а вот во втором была бомба, начинённая хитами Эндрю Ллойда Уэббера: “Призрак оперы”, “Эвита”, “Кошки”, “Отверженные”, ну и конечно, “Чизес Крайс, Супер Стар”! Второй акт начинался с “Призрака оперы”, самой известной его части. Живой оркестр, жёсткие гитарные рифы, пульсирующий бас и тяжёлая ритм секция – полное ощущение присутствия на рок-концерте! Во время исполнения композиции на сцене происходила трансформация декораций: огромный пароход начала двадцатого века, занимающий практически всю сцену, превращается в зрительный зал европейской оперы! Всё это обыграно театральным светом! Мы с Башкой под впечатлением трясли хаерами, как на “тяжёлом” концерте. Наши подруги напрягались, шипели и краснели, но однозначно гордились нами. Люди, сидевшие рядом, дико озирались, а мы отрывались и не заморачивались. Нужно сказать, что в целом вели себя довольно сносно и почти прилично. Да…

После спектакля Коля в компании молодых артистов и девчонок реквизиторов-костюмеров тусил у метро, ну и мы присоединились, само собой. Все в основном курили план, я же предпочитал напиток богов – Шереметьевский портвейн “Три топора”, он же “777”. Чем всё закончилось, я не помню. Да это и не важно, в общем-то.

Именно этот поход стал первым шагом по зыбкому театральному болоту.

Часть 1. "Черная моль".

Глава 2. Каменный гость.

Аид.

К апрелю я окончательно “созрел” и “дошёл до нужной кондиции”, позволяющей вступить в один из “партизанских отрядов”.

За прошедший год я опустился на уровень человека, при встрече с которым, хочется “не узнать” и перейти на другую сторону улицы.

Рождение сына дало возможность получить академ и забыть на время об армии. В институте я практически не появлялся. С Башкой мы встречались регулярно, но не так часто, как раньше. Я всё больше пил, перебивался случайными заработками и влипал в идиотские истории. Круг моих знакомств постепенно менялся и нужно признать, далеко не в лучшую сторону. Я уже вовсю балансировал на грани, боясь себе в этом признаться.

Однажды при помощи родственников удалось устроиться работать на стройку в Подмосковье. Мы с напарником, который по совместительству был бригадиром, раскатывали мягкую кровлю на крыше строящейся АЗС. Помню, каким-то кривым ветром туда же занесло Роста, может быть даже, это я его туда и зазвал. Не суть.

Ездить домой и обратно было накладно по деньгам и напряжно по времени. Мы жили в бытовках, жрали «Ролтон» и много пили. Через несколько дней Рост сказал примерно следующее: «Есть вещи, которые уважающему себя человеку нужно исключать из собственной жизни». И послал всех нахер. С тех пор мы, по-моему, больше не встречались.

С Башкой мы пару-тройку раз устраивались на работу, опять же через моих родственников, но каждый раз с треском вылетали. Как правило, причиной увольнения были пьяные выходки и полное отсутствие у нас мозгов, в особенности у меня.

Алкоголь превращал меня в скота, сначала безвольного и ранимого, а затем в агрессивного и опасного.

Жизнь моя в тот период напоминала адские миры Аида, показанные в “Битве титанов”: депрессняк, горечь, страх, обида, злость и безысходность. Добавляем туда ударные дозы алкоголя и меланхолию – получаем убийственный коктейль под названием “Смерть невротика от запоя”.

Я заблудился по жизни и превратился в подонка. Как сказал один писатель – «по дну ходящего, испуганного скитальца».

Нет желания описывать подробно все события, происходившие со мной тогда.

Грибной гербарий.

Короче, стабильного дохода не было, жена с тёщей выносили мозг по поводу денег, я всё чаще не доезжал до дома. И именно тогда я вспомнил про театр.

На удивление всё уладилось довольно быстро. Я договорился о собеседовании с завмонтом (заведующим монтировочным цехом) и разговор был назначен на один из ближайших вечеров, как раз во время спектакля.

В день собеседования мы, встретившись с Башкой, пошли гулять в “Парк художников” на Крымском валу. Надо заметить, что вся эта движуха происходила на мой день рождения. Мы не выпивали, и Башка в виде подарка привёз кусок нишиша, уговаривая меня покурить “марокканский камень”, подаренный ему якобы самим Грибом Гербаресом.

Башка находился в очередном нарциссическом припадке и “Гриб Земли” Гербарес был на тот момент объектом обожания, возведённым на пьедестал безупречности. Гриб работал продавцом обуви в спортивном магазине, и этот нюанс умилял Башку. Действительно, забавно – где спорт, и где Гербарес. Видимо, из этого магазина “марокканские кЯмни”, так называл их Башка, отправлялись к новым владельцам, во имя Джа и покойного Боба Марли.

Башка предлагал, а я сомневался, стоит ли.

Здесь нужно пояснить: я всегда предвзято относился к прелестям, да и вообще к наркотикам. Возможно, это издержки воспитания или комплексы, я затрудняюсь ответить. Но, по приезду в Москву я принципиально и категорически употреблял исключительно алкоголь. Башка очень сокрушался по этому поводу и иногда говорил, что отдал бы многое, лишь бы увидеть меня “под …”, подразумевая конечно же тяжёлую артиллерию, “мебель”, как принято было говорить тогда. В этих случаях он любил цитировать героев из культового фильма “На игле”, рассказывая о героиновом приходе.

Не судьба, мой друг, не судьба…

В итоге, по неизвестной причине я согласился и мы курили “марокканца”. Для меня было дико “долбить” в публичном месте, когда вокруг люди, и не только. Казалось, что все, проходящие мимо, пристально и подозрительно смотрят и перешёптываются. Женщина, стоящая рядом с коляской что-то требовательно шептала ребёнку, при этом указывая на нас рукой и подозрительно прищуриваясь. Девочка, а это была девочка, выслушав её, быстро убежала. "Ну фсё, пиздец, устроился на работу" – подумал я, глядя вслед убегающему ребёнку. Предположительно он бежал за подмогой и милицией.

Меня выстегнуло на измену. Но, это быстро прошло. Настроение и состояние были прикольными, и я успокоился. Мы погуляли по парку демонтированных скульптур и выдвинулись в сторону театра, который базировался на Поварской, в “доме имени Баронессы Фон Грушенвальдек”.

Невидимки.

Нас встретил завмонт, невысокий щуплый мужичок лет сорока. Черноглазый брюнет в чёрном байкерском кожаном жилете и чоперах. Жилет и чоперы, это то, что я запомнил. Естественно, на нём были джинсы и майка, тоже чёрные. И чёрные кожные перчатки без пальцев. И чёрные носки, возможно.

Вообще, как я узнал позже, технический персонал театров во время спектакля ходит в чёрной униформе, чтобы не бросаться в глаза зрителю. На уровне символизмов можно сравнить это с интроекцией, своеобразным растворением в “свете звёзд”.

Нарисовался странный образ: чёрная униформа роднит её адептов с монахами-чернецами, бегущими от жизни и самих себя в монастыри, с той лишь разницей, что “партизаны сцены” находят приют в “храмах” искусства. Для некоторых это билет в один конец. Величайшим достижением для них является возможность, перед тем как уехать на кладбище вперёд ногами, полежать в гробу на сцене, под скорбные аплодисменты себе подобных.

Вернусь к завмонту. Звали этого персонажа Андрей Киевский.

В день нашей встречи он был трезв и слегка печален. Это был, чуть ли не единственный раз, когда я видел его таким.

Разговор прошёл легко и непринуждённо. Без лишних вопросов и ненужных тирад, всё чётко, по делу. Меня приняли на испытательный срок на должность монтировщика декораций. Театр уезжал на гастроли, и на работу можно было выйти после его возвращения, через пару недель.

Под лежачий камень…

Завершив деловую часть встречи, мы перешли к неформальной – продолжили “марокканскую историю”. Не имея привычки и соответствующей стойкости к курению нишиша, я был расплющен как камбала. В каком направлении испарились Башка и Коля неизвестно, идти куда-либо я был не в состоянии. Оставалось, сидя в курилке, у входа на сцену, наблюдать за событиями и собственными реакциями на них.

Периодически появлялись актёры, выбегавшие между номерами покурить именно в эту курилку. Пара из них появлялась чаще остальных, и оба они были похожи на пидоров.

Как выяснилось позже, чутьё меня не подвело.

Я с ужасом думал о предстоящей работе и рисках нахождения в заднеприводной среде. Пидорасы казались такими огромными, а я был таким маленьким. Единственное, что меня успокаивало и придавало некую уверенность – это молоток. Молоток – это главное оружие монтировщика. Голова, руки и ноги вторичны по отношению к этому инструменту.

«Если мне выдадут молоток, то любой дырявый паяц будет отрихтован при первой же попытке нападения» – успокаивал я себя.

Ответственно заявляю – так мог рассуждать только человек, абсонахренлютно ничего не понимающий в театральном искусстве. Аминь.

Актрисы тоже появлялись. Они были такими интересными – загримированные развратные бестии, ищущие любую свободную пару глаз, в которых можно отразиться и убедиться в собственной притягательности.

Бляяять… Я был неподвижен и мудр как старый прибрежный камень, омываемый волной прибоя на побережье Марокко.

Такое странное вхождение в театральный мир: увидеть всё через призму гиперреализма. Не раскрасить опостылевшее повседневное существование новыми красками, а усилить то, что ещё неизведано, до определённого, в некотором смысле, критического уровня.

Первое впечатление о болоте, прикидывающемся безбрежным океаном.

А может, это я отравил своей меланхолией чистейшее озеро, населённое диковинными персонажами?

Башка появился из ниоткуда, как чёрт из женской бани, лоснящийся и довольный. Я, как смог, объяснил, что пора бы уводить меня “отсюдова”, пока я окончательно не окаменел. Напрасно.

В итоге, через какое-то время, ближе к концу спектакля, мы оттуда свалили. Меня уже подотпустило, и яркость впечатлений таяла как ускользающие обрывки сна.

Человек – собаке друг.

Постояв недолго у метро, мы разъехались по домам. Не помню, почему именно, но в тот вечер я поехал ночевать к своей старшей сестре. Войдя в квартиру, я первым делом отправился на кухню, к холодильнику. Перебрав все возможные и допустимые варианты блюд, решил остановиться на каше. Сидя за столом и с диким удовольствием уничтожая кастрюлю рисовой каши, я никак не мог понять, почему так пристально и в тоже время тоскливо на меня смотрит Арчибальд, огромный доберман моей сестры. Ну, смотрит и смотрит. Доел, привёл себя в порядок и тихонько лёг спать.

Утром меня разбудили гневные женские крики. Кричала сестра. Оказывается, накануне я уничтожил запас собачьей еды, Арчибальдовский гарнир к его любимой требухе. Каких-либо вменяемых аргументов в пользу моего выбора не нашлось. Сошлись на моём идиотизме и заботе о родственниках, типа «совесть не позволяет объедать семью с двумя мелкими детьми».

В тот вечер я прошёл своеобразную инициацию, обряд посвящения в “партизаны сцены”, переродившись в очередной раз и совершив поступки, не свойственные мне в тот период жизни.

Если поход на “Великую фантасмагорию» был первым шагом на моём пути, то прошедший день моего рождения можно смело сравнить с ударом ноги, выбившем двери, предваряющие вход в храм искусства.

Глава 3. Погружение.

Первые несколько недель были напряжными: приходилось доказывать коллегам свою состоятельность в плане работы. Придя в театр, я не имел представления, из чего он состоит. Сейчас, двадцать лет спустя, понятно – нет в этой работе чего-то сверхъестественного. При наличии мозгов и рук, растущих не из жопы, любой сможет разобраться, что к чему.

В бригаде помимо руля, Большого Босса Киевского или просто БиБиКей, как мы его называли, было ещё несколько человек – Педалик, Лирик, Славян, Зюзя и кто-то ещё, пытаюсь вспомнить, кто и никак не могу.

Вспомнил. Мишаил Мишаилыч, персонаж, который присоединился к нам позже.

Начну, пожалуй…

Лирик.

Истероид, с претензией на оригинальность. Внешне похож на эдакую смесь пропагондона Соловьёва с Жераром Депардьё. Слегка удлинённый волосы, аккуратная короткая борода, скрывающая слабый подбородок.

Непропорциональные, в смысле, коротковатые ноги, как я узнал позже, были его больным местом. Ноги эти шагали по жизни манерной, намекающей на презрительность и высокомерие владельца, походкой.

Будучи доминантной особью, Лирик претендовал на лидерство, всячески демонстрируя своё превосходство БиБиКею. В прошлом Лирик был промышленным альпинистом, и этот факт был предметом его гордости. Альпинистские карабины, верёвочки и всякая хрень подчёркивали его особенность. Верховые и страховочные работы, всё, хоть как-то напоминающее экстрим, любая возможность показать свою значимость использовались по полной.

БиБиК ко всему относился философски – просто делал своё дело и не заморачивался на счёт конкурента.

Лирик был женатым отцом троих детей, при этом, живя с супругой, претендовал на роль свободного самца. Ему очень нравилась актриса Ш., обладательница четвёртого размера груди. За выдающимся бюстом терялось всё остальное, и сейчас вспомнить и описать её не получается. Единственное дополнение – она была блондинкой.

Лирик был плановЫм. Алкоголь не прельщал этого человека столь сильно, как многих из нас. Именно эта особенность давала ему определённую фору в собственной реализации.

Наши отношения не отличались теплотой. Периодически всё было ровно, периодически не очень. Лирик быстро понял, что я поклоняюсь другому демону и завербовать меня в свою “команду” не получится.

Стоя как-то раз у метро, после спектакля попивая пиво, мы разговорились о жизни, и, глядя в уставшие от травы очи, я отчётливо понял, что не особо ему приятен. Будучи человеком мнительным и не уверенным в себе, трактовал разочарование в «стеклянных» глазах, как оценку моим поступкам.

Лир, как зеркало показывал, насколько сильно я не люблю себя и как низко пал. Понять и осознать это я сумел через двадцать лет, описывая свою безбашенную молодость.

Педалик.

Щекастый великовозрастный мудак, пентюх со стрижкой солиста группы На-На.

Поверх рабочего комбеза всегда надевал жёлтый парадный армейский ремень, на который вешал молоток. Ремень элегантно подчёркивал обозначившееся брюшко. Видимо, служба в армии была самым ярким воспоминанием этого персонажа. Да, ещё один обязательный элемент рабочей одежды – чёрные убогие мокасины.

Был он абсолютно безобидным, неагрессивным занудой, который любил поговорить ни о чём. Даже посылание нахуй не выбивало его из привычного состояния.

Любое предложение начиналось с фразы – «ты понимаешь, я воин»!

– Педалик! Иди… сюда, ладно. Водку будешь?

– Я воин, ты понимаешь…

– Ой бляяяяааа!

Больше добавить нечего…

Славян.

Высокий, сухой блондин, южно-русского типа. Флегма, но не отмороженный. На всё имел свою твёрдую, аргументированную точку зрения.

Он приехал из жопы мира и в театре был, в определённом смысле, случайным человеком. То есть, просто работал в относительно комфортном месте. Это лучше, чем ишачить на стройке, в конце концов. Его брат был танцовщиком в труппе и параллельно танцевал в эстрадных проектах. Через него, собственно, Славян вписался в монтировочный цех, где был некой поддержкой Лирику. Они составляли хороший тандем. Два чувака, предпочитающих курить план и способных урезонить пьющую часть коллектива.

Зюзя.

Невысокий парнишка, о котором мне трудно что-либо сказать. Предпочитал водить дружбу с Лириком и Славяном.

Естественно, плановой. Конечно же, с вечной ухмылкой на лице. Поначалу я не мог понять значение этой блуждающей улыбки растамана. Иногда меня это откровенно бесило, включались комплексы и мнительность: «А чё он на меня так смотрит? Чё он лыбится?»

Через некоторое время всё устаканилось, мы познакомились ближе и подружились.

Мишаил Мишаилыч.

Он же Соколовский, он же самый возрастной партизан в отряде. Появился позже остальных, придя в период переезда “Моли” из одного «шкафа» в другой. На самом деле, Мишаилыч уже работал в кабаке в начале девяностых, в золотое для театра время и его появление было очередным возвращением в строй.

Был он мал ростом, страшен и обаятелен. Представьте себе обезьяну-мать из мультфильма “Осторожно, обезьянки”. Мишаилыч внешне очень подходил на роль её мужа, типичный мультяшный обезьён.

Коренной москвич с Полянки, беззлобный и необидчивый. С учётом того, что мы с ним вытворяли, Мишаилыч обладал хорошей выдержкой.

Однажды во время монтажа декораций мы проверяли канатную дорожку, блочно-верёвочную систему, позволяющую создавать эффект полёта. Эта система перегоняла актрису, пристёгнутую на высоте трёх метров из одной кулисы в другую. Создавалась иллюзия, что она парит над сценой. Мы смонтировали систему, и нужно было проверить её состояние на безопасность.

Как это сделать? Нужно подвесить Мишаилыча: вес как у актрисы, да и габаритами подходит. Подвешиваем, прогоняем туда-сюда несколько раз и… уходим обедать. Мишаилыч висит. Через десять минут криков, мата и проклятий мы его, конечно, сняли. Пишу, и сердце сжимается от стыда – палачи, подвесившие престарелого человека.

Его возвращение совпало с кодировкой. Он был в завязке. Тягу к спиртному заменял чтением книг, просмотром видеофильмов на дисках и курением сигарет под кофе. Лет ему было около пятидесяти, он частенько уставал больше остальных, и в перерывах, с лёгкостью терял сознание, в смысле засыпал, неудачно присев на стул у тёплой батареи.

Работали мы в среднем три-четыре дня в неделю. Каждый рабочий день заканчивался одинаково: у метро Баррикадная рядом с пивными палатками. Собирались в основном молодые артисты, технический персонал и фан-клуб. Пили и курили, зависали, чаще всего, до раннего утра.

Фан-клуб, кстати, это просто группа уёбков, состоящая в основном из молодых тёлок с родительским баблом, с какими-то дикими, провинциальными проявлениями. Зачем и с какой целью они приезжали, я не знаю. Видимо, чтобы бухать с артистами, поднимая свою самооценку.

Описывая события, происходившие со мной в “доме имени Баронессы Фон Грушенвальдек”, стоит рассказать и про других персонажей, населявших театр. Всех упоминать не вижу смысла, посему будут воскрешены самые яркие и значимые для меня.

Постовой. Гриша Разумовский.

Человек, к которому я долгие годы испытывал искреннюю симпатию. В то время он производил на меня исключительно положительное впечатление. Было в его отношении ко всему происходящему взрослое понимание и снисхождение.

Например, однажды, я написал на пыльной поликарбонатной, прозрачной стене слово ЧЛЁН.

Стена эта являлась видимой для зрителя частью декораций, ярко подсвеченной и броской. Много раз я порывался написать ХУЙ, но никак не решался. Потом додумался заменить его словом ЧЛЕН, найдя, таким образом, компромиссное решение: и потребность удовлетворю, и совесть успокою. Страх быть раскрытым и осужденным победил авантюризм и заставил включить фантазию, так появился ЧЛЁН – вопль загнанного под плинтус таракана.

Первый акт отыграли, а в антракте под визги помрежа и некоторых сверхчувствительных актёров произошло расследование, суд и казнь. Гриша для виду покричал и поугрожал, а после показательной порки попросил привести декорации в должное состояние. Пришлось стирать манифест.

По легенде, владелица «Моли», вдова человека, который собственно этот театр придумал, организовал и был его худруком, пока не помер, остро нуждалась в мужской поддержке. Периодически падая в обморок, она видимо подыскивала мужские плечи, способные оказать поддержку хрупкой девяностокилограммовой дюймовочке из приличной семьи.

Гриша быстро сориентировался и однажды превратился из завмонта в Постового, отнеся потерявший в очередной раз сознание, пахнущий духами «шар» в кабинет покойного худрука.

У каждого свой путь. Гриша выбрал этот.

Однозначно, он был театральным человеком, начавшим свой путь с обычного монта в одном из известнейших московских театров. К слабостям своих подчиненных относился с пониманием и зла не чинил.

Собственно, БиБиКей после хитросплетений с вдовьими обмороками занял его должность. А, поскольку их с Гришей связывала давняя дружба, то Лирику ничего не светило.

Бутафор дядя Юзя.

Дядюшка Гриши. Нормальный такой интеллигентный старикан-пьянчужка. Невысокий, сухощавый усач, усердно старающийся соответствовать репутации умельца на все руки. Опрятный, следящий за собой, без говна и претензий. При себе всегда имел фляжку, начинённую алкоголем, который выпивался по особому, внутреннему расписанию. К концу спектакля дядюшка обычно был изрядно “загримирован”, но держался бодряком.

Пару раз он перебарщивал с дозой принятого на грудь и интеллигентно засыпал за кулисами, пристроившись аккуратно в тёплом уголке.

Пару раз мы с парнями пытались уложить его в бутафорский гроб. Гроб этот в одном из спектаклей вывозили на сцену и вытаскивали из него куклу, одетую в мужской костюм. Расчёт был на то, что дядя Юзя не проснётся до самого извлечения. Чтобы спящий не выпал раньше срока, мы прибивали его степлером к внутренней поверхности гроба. По сути это была бомба, способная взорвать действие, происходившее в тот момент на сцене. Как Гриша узнавал о готовящейся диверсии, мы не знали. Один раз он извлёк дядюшку из заточения буквально за минуту до “взрыва”. После второй попытки он лично проверял гроб перед выносом на сцену.

Шерстяная королева.

Повелительница мелочей и всякого барахла, театральный реквизитор. Оооооо, это что-то с чем-то – смесь Ноны Мордюковой с Лолитой Милявской и персонажем из советского мультфильма “Шпионские страсти”, женской ипостасью американского шпиона. Четвёртый размер груди. Абсолютный танк с полной и непогрешимой уверенностью в своей неотразимости. Машина, блять! Коротко стриженная волнистоволосая брюнетка, с огромным количеством косметики на блеклом лице, в основном, это был белый тональный крем и ярко-красная губная помада. Она искренне любила свою работу. Приходила в театр как на показ мод, причём в образе модели.

Я пытался приставать к ней пару раз, ну ладно, может раз десять, по пьяни, ведясь на улыбку и некое подобие интереса. Без мазы. Это была абсолютно пустая трата времени. Шерстяной просто нужен был тот, кто на неё смотрит и слушает. Я не интересовал её как мужчина. Она была заточена под творческую единицу.

Шерстяная королева была обязательным персонажем на всех тусах, наш ангел-хранитель. Всегда и без исключения.

Фонари.

Помню пару из них: Татарин и человек с фамилией, начинающейся на слово Черно, назовём его Черносливов.

Татарин – зануда, с вечно недовольным лицом. Черносливов – мутный тип, бытовой пьяница с невыразительным лицом.

Из существенных воспоминаний всплывает только, как Черносливов изрядно пьяный, с абсолютно тупым выражением на лице пытается остановить падающий штанкет, трубу для развеса декораций и аппаратуры, расположенную над сценой. Штанкет приводится в движение системой противовес – верёвками с грузами, пропущенными через блок. В общем, Чернослив пытается остановить падающую трубу, весом сто килограмм, не меньше, держа голыми ладонями скользящий канат. Следующий кадр: Черносливов, абсолютно не меняя выражения лица, стоит с окровавленными ладонями. На вопрос «Зачем ты это сделал?», он просто смотрит в никуда и показывает убитые и дымящиеся ладони.

Звук.

Пара, он и она. Молодые люди, состоявшие в любовных или семейных отношениях. Он – молчаливый, сосредоточенный тип с хвостиком. Она – такая же.

Вспоминается только один эпизод с их участием. По рассказу очевидцев, я, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, изловил звуковичку за пару часов до начала спектакля. Схватил её, обняв за бёдра, и носил по зрительному залу, произнося некий текст. Судя по тому, что подруга не пыталась вырываться и, наоборот, внимательно слушала, оперевшись руками на мои плечи, разговор был серьёзным. Через некоторое время её у меня обманом отняли Постовой с БиБиКеем. Звуковик после этого происшествия долго на меня косился, но претензий не предъявлял. Где он был всё это время？Вопрос без ответа.

У меня было стойкое ощущение, что звуковичке не хватало грубого, животного секса, и её хвостатый мальчик слишком правильный, чтобы укусить подругу как надо.

Мои любимые истероиды.

Я пришёл в “Чёрную моль”, находящуюся на излёте своей творческой жизни. Она уже перешла из затяжного планирования в смертельное пике, но слабая надежда на благополучный исход ещё теплилась в её издыхающем организме.

Это было замечательное место. Старожилы кабака ещё не растеряли той сплочённости и единения, того духа соратничества и общности, которым “Моль” отличалась от большинства театров. Чувствовалась семейная атмосфера, практически не было интриг и взаимной зависти. Это было замечательное место. Слёзы сами собой наворачиваются на глаза при описании тех дней. Это сродни первой любви, воспоминания о которой вызывают светлую грусть и ностальгию.

Мне очень повезло, в том смысле, что первым театром была именно “Моль”.

Труппа состояла в основном из учеников Юрьевича, которых он забрал в создаваемый театр. Молодые талантливые парни и девушки, поющие и танцующие, искренне любящие своё дело. Были и взрослые, умудрённые опытом актёры, но они составляли меньшинство.

Одним из них был Борис Львович, или просто Конь. Почему, Конь, я понял чуть позже.

Сухой, тёмно-русый с рыжиной мужчина, лет сорока пяти – пятидесяти, с удлиненными волосами, подъеденными проплешинами на лбу и макушке. Обладатель рыжих моржовых усов и хитровыебанного взгляда слегка на выкате светлых глаз. Он хотел казаться очень серьёзным и маститым артистом. Возможно, именно таким он и был.

Перед выходом на сцену Борис Львовичич обычно прохаживался за кулисами, склонив голову и повторяя текст. Периодически он начинал отбивать чечётку, степовать и фыркать, потрясая головой. Видимо, таким образом сбрасывалось избыточное напряжение в теле. Именно в такие моменты он напоминал коня в стойле, фыркающего и бьющего в нетерпении копытом.

Коля как-то порекомендовал попросить у Коня счастья, и, видя моё недоумение, пояснил: «Подходишь к Коню сзади, и тихонько стоишь, произнося – “Конь, Конь, дай мне счастья”. И всё, считай, что оно уже у тебя в кармане».

Пару раз я пробовал, но, безрезультатно, как мне казалось. Теперь то, я понимаю, что нахождение там, в этом месте и было счастьем.

Меньшаков.

Животное, как называла его актриса Катя Короблёва.

Гей. Не пидор, а гей. Человек, работавший в молодости врачом в реанимации и вовремя понявший, что его призвание – это актёрское мастерство. Мне трудно его описать, но всё же попробую.

Гидроперитный блондин, с красным от пьянства лицом и рябой кожей. Коренастый, подтянутый, пластичный. Страшный внешне и печальный внутри. Откровенный педик во всех проявлениях: безстрашный и циничный, живуший с больной матерью, одинокий человек.

Безстрашный, циничный врач-гомосек, ставший актёром. Как вам?

С Меньшаковым мы частенько бухали. Как выяснилось, мы были соседями, жили в одном районе, это было хорошим поводом ездить вместе домой на такси.

Вёл он себя прилично, без поползновений и попыток сблизиться. Лишь однажды, ранним утром, после очередной пьянки, стоя у метро “Каховская” и обсуждая гомосексуализм как социальное явление, Меньшаков, воспользовавшись поводом, внешне абсолютно равнодушно, как бы между делом, буднично спросил: «Хочешь, я тебе сейчас отсосу?», намекая на спокойное и безэмоциональное отношение к своей “особенности”. Я так же буднично ответил: «Неа». Больше мы к этой теме не возвращались.

Глава 4. Примадонны.

Несбыточная мечта.

Алёна Очарованиешвили – настоящая Примадонна, предмет моих вожделений, женщина-мечта. Тогда этой ягодке было сорок с небольшим. Алёна была прекрасна, особенно в коротких шортиках и обтягивающей блузке, костюме из спектакля “Предпоследнее предупреждение”. Финансовое благополучие и наличие достойного мужа сказывались на её характере. Лёгкость, удовлетворённость и, как следствие, благосклонность, вот, что я чувствовал, находясь в её поле.

Ну, это помимо основного, животного влечения к ней, моей несбыточной мечте.

Инга.

Инга Агатова – прима, талантливая актриса из первого, “золотого” состава театра. Ходили слухи, что Агатова наполовину француженка, и именно эта особенность помогает ей с лёгкостью исполнять песню Эдит Пиаф Non Je Ne Regrette, грассируя и копируя интонации, а так же оттенки голоса “Воробушка”.

Мы начали здороваться и узнавать друг друга после моего “удачного дебюта” в спектакле “Великая фантасмагория” .

В первом акте на сцене стоял огромный двухпалубный пароход, похожий на суда, описанные в произведениях Марка Твена.

В одной из сцен Инга выходила из каюты второго этажа, держа в руках элегантный зонтик из тюля. Она пела, прохаживаясь по палубе, и возвращалась обратно к дверям каюты, чтобы уйти через декорации за кулисы. Спектакль специфический, много ролей и, как следствие, огромное количество переодеваний между сценами. Быстро переодевшись за ширмой, спрятанной у пульта помрежа, Инга бежит в арьер сцены. Там по лестницам, встроенным в декорации, в полумраке актриса Агатова поднимается на второй этаж, чтобы взять из рук дежурного партизана зонтик и выйти на палубу.

В тот вечер дежурным хранителем драгоценного зонта был я.

Всё идёт своим чередом, актриса поднимается по лестнице, пытаясь рассмотреть ступени в обрывках света. На сцене затемнение. Музыка стихла и …

Тишину разрывает истошный женский крик-вопль. За дверью каюты, высвеченной световой пушкой, слышится невнятная возня, стук, затем дверь открывается и появляется она, блистательная Инга Агатова. Зрители аплодируют, воспринимая всё, как должное, как очередную задумку режиссёра.

Отмотаем плёнку событий обратно, буквально на несколько минут.

Поднимаясь по лестнице и подходя к выходу на сцену, Инга наступила на что-то мягкое и живое, недовольно заворочавшееся под её ногой. Это был я. Успев хорошенько нажраться с дядей Юзей и Педаликом, я пришёл к заветной двери пораньше, чтобы не пропустить проводку. Перестраховался, блядь. Сел у двери, шоб наверняка, взял в руки зонт и приготовился ждать её, нашу Примадонну. Ожидание затянулось, я заснул, как выяснилось, не дойдя буквально один лестничный пролёт и пристроившись там, где никогда и никого не бывает. Я перепутал дверь, так получилось. Не ожидающая сюрпризов, Инга наступила на меня и, испугавшись, истошно завопила.

Я резко встал и, глядя на неё абсолютно обезумевшими глазами, протягивая руку, сжимающую зонт, сказал: «Иннаа». Возможно, я пытался сказать: «Нате» или, на худой конец: «На». А может, я хотел сказать: «Инга, я вами восхищаюсь и хочу, напившись, искусать вас всю», а если: «Задержись на минуту, я хочу тобою подышать», а? Как вам такой вариант?

Ответ на любую из предложенных реплик был таким: схватив зонтик, актриса ударила меня им по голове, поправила платье и вышла к зрителям.

Не было истерик, жалоб и требований о наказании. После спектакля она абсолютно нормально со мной общалась, как ни в чём не бывало. За это я ей очень благодарен.

Слабак.

Однажды мы толпой ехали в метро, разъезжаясь по домам. Все были навеселе и получилось так, что я сидел рядом с Ингой. Напротив нас стоял её муж – Валера Будьмо. Здоровенный фактурный мужик, блондин с длинными волосами, исполнитель главных ролей практически во всех спектаклях. Кстати, Будьмо в молодости партизанил в одном из театров в Германии.

Инга, наклонившись ко мне, сказала: "А слабо тебе меня прямо сейчас поцеловать? Не боясь получить по морде…".

Я растерялся и замялся, начал блеять всякую чушь про стоящего рядом мужа, моральные принципы.

"Слабак. Жаль".

Долго потом я вспоминал этот момент, ох долго.

Валеру Будьмо я встречал пару раз, через несколько лет. Они развелись с Ингой, и он благополучно женился на молодой актрисе. Странное впечатление произвели на меня эти встречи: казалось, что Валера измельчал. И не то, чтобы он стал меньше ростом, нет. Что-то незримое исчезло в его облике, как-будто он потерял прежнее своё обаяние или харизму. А может, это я настолько изменился?

“Не трогайте артистов, проституток и кучеров. Они служат любой власти». Адмирал Колчак.

В конце девяностых-начале двухтысячных у служебного входа в “дом имени Баронессы Фон Грушенвальдек” стояли проститутки. Это была известная точка по продаже женского мяса, расположенная в самом центре Москвы. Каждый вечер, после девяти к театру съезжались машины с потенциальными клиентами. На Садовом кольце стояла Витрина, дежурная мадам, выступающая своеобразным маяком и указателем направления. Неподалёку, на детской площадке, расположенной возле соседнего дома, прогуливалась Мамка – администратор-распорядитель этого злачного пятака. Остальные девицы сидели по машинам, припаркованным возле служебного входа, периодически выходя на построения и перекуры.

Падшие женщины обоссали все окрестные кусты, пометив таким образом территорию, и специфический запах был дополнительным признаком, указывающим на это забавное соседство.

Я в то время частенько зависал в театре, предпочитая пьянствовать всю ночь напролёт с завмонтом, нежели ночевать дома, в компании своей жены и тёщи. Нужно отметить, что на это у меня были веские причины.

Завмонт Киевский, он же БиБиКей, повадился жить в монтовской раздевалке. Несколько раз он приводил одну из «ночных бабочек» в цех, кормя её водярой и курой-гриль.

Дело происходило глубокой ночью. Мой собутыльник сидел в компании проститутки и вёл задушевные разговоры, выбешивая своим спокойствием и умиротворением.

Меня распирала пьяная похоть, а его душило одиночество и тоска.

Вместо того, чтобы использовать шлюху по назначению, БиБиКей играл с ней в романтические отношения, в свидание двух сердец. Для успокоения мне приходилось периодически выходить прогуляться, чтобы не покусать красавицу как копчёную куриную ногу. Под утро они наконец-то уединились в импровизированном кабинете начальника цеха, предоставив мне возможность забыться пьяным, невротическим сном.

Спустя много лет, вспоминая ту ночь, я осознал, что и не играл он вовсе, а жил, отогреваясь в компании такой же, как сам, униженной и изнасилованной души, возможно честной и порядочной, но при этом глубоко одинокой и несчастной.

А кто же тогда я?

«И вот я проститутка, я фея из бара, я чёрная моль, я летучая мышь…».

«Вино и ТеАтр – моя атмосфЭра», а, точнее сказать, мои отражения, проекции внутренних состояний. Целка Македонская и книжный мальчик превратились в проститутку и спивающегося монтировщика. И декорации соответствующие – передвижной публичный дом и храм искусства – блядский пятак с символическим названием “Кабачок Чёрная моль”, на котором одновременно встречаются театр, продажная любовь и частный извоз.

Однажды помреж одного из ведущих московских театров, актриса и жена известного режиссёра, взрослая женщина, многое и многих повидавшая, сказала мне: «Актёрская профессия сродни проституции. Мы по собственной воле торгуем собой, ложась под режиссёров, в прямом и переносном смысле».

Так ли это, не мне судить.

Я видел изнанку театра, и она прекрасна своим многообразием проявлений.

Театр сродни человеку. Он наполнен противоречиями и устоями, взлётами и провалами, своей любовью, ненавистью и благородством, завистью и устремлением к высокому, бытовухой, юностью, взрослением, увяданием и перерождениями. Театр – это маленькая жизнь. А для кого-то театр – это и есть жизнь. Вправе ли я их за это осуждать?

Глава 5. Позор!

Малиновый звон.

Во всех русских театрах есть общепринятые негласные правила.

Например, во время монтажа или демонтажа декораций, при опускании штанкетов, труб с навесным оборудованием верховые громко кричат: «Головыы!».

При этом все кто, находится на сцене, обычно озираются, понимая, что в любой момент по голове и плечам может прилететь или заехать что-то тяжёлое.

Если идёт обратный процесс – подъём декораций на высоту – то раздаётся крик: «Зубыы!». Это значит: не щёлкай хлебалом, а то останешься без зубов.

Поработав некоторое время на площадке, привыкаешь к подобным тонкостям и понимаешь, в какой момент нужно сократиться, а когда лучше подорваться и бежать.

Бывая на гастролях в восточной Европе, имел возможность наблюдать схожую картину. В Чехии и Словакии, например, всегда используются два слова: "ПОзор!" и "Курва!". Это универсальный набор на все случаи жизни.

Всегда найдётся чудак, по разным причинам игнорирующий эти сигналы. В основном, это банальный идиотизм и рассеянность. По-хорошему, на таких кадров стоило бы надевать каски.

В момент соприкосновения железной трубы со “жбаном” горемыки раздаётся мелодичный “малиновый” звон. Что характерно, чаще всего, звенит его пустая бестолковая голова.

Со временем, после двенадцати ударов волшебной трубой по башке и регулярных ударов алкоголем по печени, такой ушибленный персонаж превращается в тыкву, которая, даже падая с рабочей галереи, будет ответственно кричать: «Гоолоовыы!!!».

Из пиратов в партизаны.

Если верить официальной истории, само понятие «профессиональные монтировщики» появилось относительно недавно.

Достоверно известно, что в девятнадцатом веке европейские театры привлекали для монтажа декораций и проведения спектаклей, в основном, моряков торгового флота, по разным причинам не ушедших в рейс или ожидающих загрузки своего судна и вынужденных обретаться в портовых кабаках и шалманах. Зачастую к ним присоединялись подонки и маргиналы всех мастей, скрывающиеся от правосудия и полиции в портовых “малинах”. Вся эта публика, находящаяся на мели, была ударной силой художественно-постановочных частей Европы того периода.

Из рассказов Мишаила Мишаиловича.

Призрак.

В репертуаре одного из московских театров шёл спектакль, рассказывающий о революционных событиях начала двадцатого века. По задумке режиссёра, фраза: “Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма” сопровождалась высокохудожественным полётом над сценой артиста, одетого в костюм призрака.

Технически это действо выглядело следующим образом: на высоте восьми метров актёр-призрак проезжал над сценой по тросу, натянутому между рабочими галереями, из точки А в точку Б, и обратно. На обоих концах троса его встречали и провожали монтировщики.

На призрака одевали систему крепления, похожую на шлейку для ездовой собаки, цепляли его специальным ремнём к блочку и запускали в полёт, контролируя скорость и направление тросами.

Система работала, призрак летал, всё было замечательно.

По неизвестной причине, актёр, исполнявший эту роль изначально, вдруг отказался летать. Ему экстренно нашли замену в лице молодого, недавно принятого в труппу, выпускника одного из театральных училищ. Быстренько порепетировали, прокатили бедолагу пару раз туда-сюда и успокоились.

В день спектакля всё шло своим чередом, правда молодой призрак заметно нервничал, всячески скрывая волнение и демонстрируя профессиональное владение эмоциями и лицом.

Первый акт. Вылет всё ближе. Нервняк возрастает. Помреж по громкой связи объявила о начале следующей картины и отдала команду монтировщикам и актёру готовиться. Два монта, отправляющие героя в полёт, “зарядились” на галерее загодя, чтобы не бежать в последний момент.

Слегка поддатые, взрослые мужики, работающие в театре всю сознательную жизнь и носящие на своих лицах печать умеренного пьянства, сидели у перил галереи и наблюдали за происходящим на сцене, лениво перекидываясь сотни раз произнесёнными фразами. Наколки на пальцах и кистях рук одного из них говорили о богатом жизненном опыте и криминальном прошлом, возможно приведшем его, в конечном счёте, в театр. Ещё один монтировщик маячил на противоположной галерее, готовясь поймать летуна, помочь развернуться и вытолкнуть его обратно, в направлении гнезда, из которого эта птица вылетает. Актёр прохаживался тут же, нервно поправляя шлейку и одёргивая плащ.

Момент истины настал. Прозвучала повестка помрежа, продублированная командой завмонта. Монтировщики застегнули на теле призрака карабины, проверили верёвки и помогли подняться на специально сделанную площадку, находящуюся выше уровня перил, сообщив по связи “галерея-пульт” помошнику режиссёра о своей готовности.

Музыка, свет, команда помрежа и… стоящий в ступоре и никак не решающийся вылететь, молодой артист. Пауза затягивается, музыка и свет заходят на очередной круг, помреж с завмонтом орут, ноги артиста трясутся и категорически отказываются оторваться от металлической ступеньки.

В этот момент звучит голос одного из монтировщиков, держащего верёвку: «Да ткни ты его, нахуй, палкой»!?

Его напарник, с абсолютно непроницаемым лицом, озирается вокруг и упирается взглядом в щётку, сделанную в виде огромной швабры. Он берёт её в татуированные руки и идёт к перилам галереи. Трясущийся мелкой дрожью, актёр, озираясь и понимая, что сейчас его будут “тыкать нахуй”, неумело перекрестившись, прыгает вперёд. Отчаянный прыжок запустил колебательную волну и спровоцировал выпадение провожающей верёвки из блока. Кое-как, со скрипом бедолагу удалось вытянуть на середину сцены, где он благополучно и застрял.

Судорожно извивающийся и орущий под тревожно-восторженную музыку, призрак повис над центром сцены в лучах света, окутанный клубами искусственного дыма и мата, летящего с обеих галерей и из закулисья.

Занавес опускается.

В итоге всё закончилось более или менее хорошо. Опустив занавес, монты быстро протянули и вправили верёвки, страдальца затащили обратно на галерею и передали в заботливые руки помрежа и заведующего труппой. Успокоить бедолагу удалось при помощи коньяка и угроз увольнением.

Полёт живого человека упразднили, заменив артиста на куклу, тем самым избавив технический персонал и всех, имеющих к этой задумке людей, от лишней головной боли.

Лабиринт.

Однажды Мишаилыч со своим приятелем Васей, не имеющим отношения к искусству, решили навестить знакомого партизана, работавшего в театре Армии и Народа.

Созвонились, договорились о встрече и приехали на Суворовскую площадь, захватив с собой пару бутылок водки.

Армейский монтировщик в тот день работал в первую смену и, освободившись, остался в театре пьянствовать с гостями.

К принесённым двум добавилась третья, заныканная хозяином на всякий случай, бутылка огненной воды. К ним же присоединились три двухлитровые банки разливного пива.

К началу спектакля был уничтожен весь стратегический запас спиртного и приобретён новый.

Ещё через час Вася, приятель Мишаилыча, в очередной раз понял, что пора идти звонить ёжикам", или, как принято говорить в армии, “Оправиться!”

Наличие пива в “ерше” давало о себе знать.

Местный монт несколько раз объяснял дорогу в ватерклозет и даже провожал до заветных дверей, понимая, что найти туалет в этом таинственном заведении самостоятельно практически невозможно, тем более если вы здесь впервые, и тем паче, если вы абсолютно пьяны.

Но всё это уже не имело значения потому, что он, абориген хренов, был в отключке, а Мишаилыч мог только улыбаться и прищуриваться, пытаясь понять, кто же перед ним стоит.

И вот наш Вася, томимый нуждой до зуда в дёснах, принимает решение идти к заветному туалету самостоятельно, как взрослый мужчина.

Внесу ясность: театр Армии и Народа, в определённом смысле, считается загадочным местом, и в театральном мире о нём гуляет множество баек и легенд.

Кто-то утверждает, что здание построено на месте бывших казематов Малюты Скуратова, и умудряется по ночам видеть призраков, зверски замученых и убиенных жертв воеводы-опричника.

Есть версия, что здание строилось при помощи германских инженеров с тайной целью: создать дополнительный ориентир для немецких бомбардировщиков на случай войны.

Сюда же приплетают рассказы о пленных немецких солдатах, работавших и умиравших после войны в здании театра. Их тоже периодически видят: одетые в серые армейские шинели, понуро уходящие в стены силуэты.

Возможно всё это бред и фантазии воспалённого алкоголем сознания, а возможно, истинная правда.

Фактом же является утверждение, что театр Армии и Народа является самой крупной европейской сценической площадкой. Здание, действительно, огромно и там с лёгкостью можно заблудиться.

Вернёмся к Васе.

Он вышел из монтовской комнаты и отправился на поиски спасительного горшка. Через несколько минут стало понятно: наш герой напрочь заблудился, потеряв, ко всему прочему, обратную дорогу в раздевалку с мертвецки пьяными друзьями.

Василий, стоя в тускло освещённом мерцающей лампой коридоре, представлял из себя существо, состоящее из одной большой мышцы, сжатой как ружейная пружина. Памятник спазму, идущему от кончиков ушей до ногтей пальцев ног, впившихся в бетонный пол. На нём, на Васятке, какой- то невообразимой и самостоятельной жизнью жили синие губы, находящиеся в бесконечном волнообразном движении.

Пройдя ещё пару метров, страдалец, распираемый противоречиями и мочой, отчётливо понял – нужно найти уже любой уголок, подходящий под описание укромного, и описАть без зазрения совести. В пьяном мозгу его звучало: “Нужник, от слова нужно!”.

Увидев в конце коридора невзрачную, обитую жестянкой дверь, нуждающийся как мог устремился к ней. Практически вырвав из петель преграду, он быстро вошёл во мрак. В этот момент, трясущийся мелкой дрожью, Василий напоминал крадущегося по ночному курятнику хорька.

Желание избавиться от бремени было настолько сильно, что Вася проигнорировал и странность самого помещения и звуки, заполняющие это пространство. Войдя из освещённого коридора в темень, он какое-то время ничего не видел вокруг. Интуитивно стремясь к свету, Василий подскочил к светлому пятну, что есть мочи, рванул молнию на ширинке, достал то, что нашёл в штанах, и отпустил на волю содержимое своего мочевого пузыря.

Он долго стоял, зажмурившись и ощущая, как измученное тело сантиметр за сантиметром оживает и раскрепощается.

Именно в этот момент кто-то похлопал Васю по плечу. Надо признать, что к подобному повороту событий наш герой готов не был. Продолжая избавляться от того, что когда-то было пивом с водкой, он просто развернулся всем телом на сто восемьдесят градусов.

Перед ним стояла пожилая женщина и что-то усиленно шипела, указывая на то самое светлое пятно, которое зассанец выбрал как ориентир для метания струи.

Васятка во все глаза глядел на внезапно стихшую пришелицу, не в силах остановиться. Через мгновенье раздался её истошный крик, повернувший, наконец, внутренний вентиль в системе опорожнения Васи.

Женщина стихла, а Вася, резко протрезвев, наконец услышал, как совсем рядом, за тёмными тряпками, которые он принял за стену, раздаются голоса актёров. Приглядевшись к светлому пятну, он увидел сцену со стоящей на ней игровой мебелью и даже заметил угол зрительного зала с несколькими креслами, на которых, ко всему прочему, сидели люди и с интересом всматривались в полумрак. Зрители, а это были они, разглядывали лужу, образованную струёй воды, бьющей из-за крайней кулисы. Пока струя разлеталась сотнями брызг и превращалась в маленькую радугу, на сцене повисла неловкая пауза. Помощник режиссёра поспешила выяснить причину происходящего, и была обоссана Василием, который бежал с места событий, как только начал понимать, во что выльется его промашка.

Как гонный зверь, прорывающийся в лесную чащу, зассыха мчал по длинным коридорам в поисках выхода. Через несколько томительных минут он был спасён. Ему удалось уйти живым и невредимым из адской западни, устроенной германскими инженерами и крепким “ершом”.

Как рассказывал Мишаилыч, по всему театру бегали вахтёры, пожарные и дежурный сантехник в поисках хулигана, покусившегося на самое святое в храме искусства, на идущий спектакль. Был даже вызван наряд милиции, безуспешно прочесавший коридоры и уехавший ни с чем.

Мишаилыч в сопровождении пришедшего в чувства местного партизана спокойно покинул театр и продолжил пьянствовать в ближайшей пивной.

Описанные события были восстановлены через несколько дней после встречи с главным действующим лицом.

Вася с тех пор старался в театры не ходить.

Глава 6. Вурдалак.

Убитого не убьёшь.

“Чёрная моль” после продолжительной агонии была закрыта, не смотря на сопротивления актёров и неравнодушных поклонников.

Вдова просто не тянула роль худрука и директора. Кабачок обрастал долгами и последние полгода функционировал по инерции.

Мы понимали: это конец, но упорно отказывались верить.

В итоге, новоиспечённая чета, Гриша и Дюймовочка, приняла волевое решение – все сотрудники были отправлены в безсрочные отпуска, и только партизаны продолжали работать, вывозя декорации и мебель на Гришину дачу, складируя их в заранее подогнанные контейнеры.

В течение недели помещение в гостинице “Галактика” было полностью освобождено, и мы получили на руки выходное пособие и трудовые книжки. Меня вышвырнули в открытый космос.

Пару месяцев я болтался без дела, перебиваясь случайными заработками и абсолютно не понимая, чем заниматься дальше. Инфицирование “болотным” вирусом не проходит безследно. Любая работа казалась скучной и от этого тяжёлой. Меня ломало без театральной распиздяйской атмосферы. Неминуемо приближался депрессняк, мой верный спутник, предлагающий слезливо наблюдать за собственным падением в пропасть.

Всё изменилось в одночасье, после звонка Лирика.

На обломках империи.

Сын чешского бизнесмена решил заработать на московской публике, откопав когда-то успешный в восточной Европе мюзикл. Привёз декорации давно списанного в Чехии и Словакии спектакля и начал набирать техническую группу, параллельно прослушивая актёров и отсматривая кордебалет.

Собственно, от актёров пришла благая весть о прибытии заграничных гостей.

Лирик подтянул фактически большую часть нашего партизанского отряда – меня, Славяна, Зюзю и Мишаилыча.

Следом вписались Шерстяная Королева, девчонки-костюмерши, звуковики и администраторы.

Очарованиешвили играла одну из невест Вурдалака, ещё несколько человек танцевали и пели в массовке, всё было замечательно.

С учётом актёров, получился своеобразный филиал безвременно почившей “Моли”.

"Ты помнишь, как всё начиналось, всё было впервые и вновь…".

Расклад был следующим: чешские дельцы решили восстановить проект, с успехом шедший в Праге, привезя его Россию. Нашли пылящиеся на складах Братиславы декорации, собрали техническую группу, работавшую на “Вурдалаке” до его закрытия, сговорились с московскими прокатчиками, подключили посольства и начали усиленную подготовку к премьере.

Для начала двухтысячных шоу было интересным: необычные декорации, пиротехнические эффекты, средневековый антураж, байкеры, гоняющие по зрительному залу на мотоциклах, ну и, конечно, музыка. На тот момент московский зритель не был ещё настолько пресыщен и избалован обилием выбора “мюзикальных блюд”, посему, шанс на успех был.

Чехи составляли “элиту”: продюсер, он же спонсор, а так же свет, звук и пиротехника.

Словаки: монтировщики, администраторы и, это может показаться смешным, сам Вурдалак, солист основного состава мюзикла. Видимо, его откапали вместе с декорациями.

Про солиста хочу сказать отдельно. Фактурный, высокий мужик лет сорока пяти-пятидесяти, с длинными седыми волосами и мощным баритоном, сразил наповал всю женскую часть коллектива, но укусил только одну, прости…те солистку, которая, быстро сориентировавшись, стала “Маришкой”.

Через семь лет, будучи на гастролях в Братиславской опере, я видел его, Вурдалака, оказавшегося солистом местной труппы. Мы встретились в театральном баре, он пришёл выпить кофе, а я пообедать.

Кстати, этот театр считается одним из самых старых оперных залов в восточной Европе. Австро-венгры, как истинные наследники Римской империи и держатели Третьего Рейха, ценили оперу и знали толк в красоте и акустике. Ну, это так, лирика.

Вурдалак облюбовал Московский концертный зал Академии наук на площади Юры. Классный зал, кстати говоря, но не для театральных проектов.

Туда мы собственно и направились.

«Зачем напоминает грусть

Мне имя твоё? Ну и пусть… Джулия».

Собеседование проводила девушка из Братиславы, выпускающий администратор с широким кругом полномочий.

Не помню, о чём она говорила и рассказывала, наверное, потому, что не слушал, а только жадно смотрел. Я сразу согласился на все условия и был принят на работу.

Администраторшу звали Джулия, она носила очки и модную короткую стрижку, и я в очередной раз влюбился. Девушки и женщины в очках – моя слабость. В моей картине мира наличие диоптрий – явный признак разврата. Всегда представляю, как она смотрит своими близозоркими глазищами в момент возбуждения, когда мосты уже сожжены и я… Но не об этом речь, не об этом.

Дубликат.

Первые две недели ушли на выгрузку и монтаж декораций, завоз аппаратуры и общие организационные вопросы. Параллельно шли читки и формирование двух составов солистов. По задумке продюсера мюзикл должен был идти шесть дней в неделю и чуть ли не по два раза в день. Мы все в это искренне верили.

Вурдалаки были импортные, невесты и остальные персонажи – местные.

Запасного Кровососа нашли где-то на Украине. Он каким-то шальным ветром был занесён в своё время в Братиславу, сумел там зацепиться и присосаться к одному из местных проектов.

Короче говоря, попал в списки благонадёжных и с оказией был выписан по каталогу.

Алкаш с красной физиономией, непомерными амбициями и комплексами. Собственную ущербность драпировал говнистым характером. Позже ему посчастливилось побыть героем, возглавив бунт “отверженных”, правда недолго. Но об этом чуть позже.

А пока, в виде примера, зарисовка.

Как-то на одном из генеральных прогонов этому персонажу стало плохо. В первом акте выход Вурдалака был эффектно обставлен разрушением каменной стены старинного замка, обыгранного сценическим светом, тяжёлым дымом и музыкой.

Упырь выходил облачённым в средневековые доспехи, в окружении воинов в стальных латах. Доспехи и оружие были натуральными, металлическими и очень правдоподобно выглядящими.

Удар! Стена разлетается, камни падают на закованных в броню рыцарей, не причиняя им вреда. Но один из “камней”, сделанный из пенопласта и весящий не более полукилограмма, абсолютно случайно прилетел в похмельную башку кровопийцы.

Красномордый Дубликат театрально рухнул и изобразил кратковременную потерю сознания. Его быстренько утащили в кулисы, окропили святой водой и вызвали скорую.

Как выяснилось позже, ушибленный солист, обожравшись накануне, просто не хотел напрягаться с похмелья. Приехавшая фельдшер погладила болезного по голове и вкатила влупидолу. Через полчаса прогон продолжился.

Башня.

Декорации представляли из себя средневековый каменный замок, состоящий из трёх частей, – центральную, с воротами и лестницами, и две башни – правую и левую, соответственно. Я был назначен хранителем одной из башен.

Со мной работал Мишаилыч и два совсем молодых пацана, учащихся театрального колледжа. Моя эпилептоидность и занудство заметно их раздражали, особенно когда я принимался рассуждать о жизни и дисциплине после пары бутылок пива.

Сейчас я бы с удовольствием отпиздил того себя, пьяного мудака, живущего в страхе и душевной боли, заливаемой ежедневно огромными порциями алкоголя. Жалкое зрелище – цепляющийся за установленный порядок и мнимое превосходство неудачник, дорожащий кусочком власти, дающей псевдоуверенность в собственной значимости.

Тьфу, блять. Как известно – “слабого добей”, но студенты молчали, презирали, но побаивались огрызаться, а Мишаилычу было наплевать. Поэтому я был недобитым.

Лирик пристроился к пиротехнику и по совместительству выполнял функции бригадира, Славян и Зюзя распределились в соседнюю башню и трюм.

Из трюма на сцену выезжал, а точнее, поднимался импровизированный склеп – “спальня” невест Вурдалака – там был отдельный фронт работ, выполняемых группой партизан, в которую входил Зюзя и его друзья – ЖуЖу, Дуду и Келб.

ЖуЖу.

Толстяк с тёмными волнистыми волосами а-ля “мелкий бес”, собранными в хвост, и бородой как у японского военачальника. По образованию – повар, а по призванию – распиздяй, как и все мы. На тот момент у него была девушка, которая постоянно тусовалась с нами, и, по-моему, звали её Женечка. Женя, Женечка и… вечная туса.

Пару лет назад судьба свела нас снова, и буквально через пять минут стало понятно – нам нечего друг другу сказать. Жу Жу прозябает и рефлексирует, отказываясь менять что-либо в своей жизни, а точнее, отношение к ней. Распиздяй навсегда, хороший, но абсолютно бестолковый человек.

Дуду.

Высокий худой блондин, всегда и везде ходивший в бордовом глухом рабочем комбинезоне. Периодически комбез украшался длинным вязаным жёлтым шарфом. Наряд носился слегка небрежно и очень стильно – подвёрнутые на нужную высоту штанины, яркие носки, дорогие кеды, подкатанные рукава и наглая интеллигентная белёсая морда.

Дуду регулярно дрался с Зюзей, естественно, по пьяни. Они абсолютно беззлобно, но довольно жёстко пытались избивать друг друга. Ключевым здесь является слово «ПЫТАЛИСЬ»! Обычно после пары ударов они сплетались как две ящерицы и просто катались по земле, сцепившись лапами и хвостами. Да, и ещё один момент, Зюзя в противовес Дуду ходил в зелёном комбинезоне без рукавов. Так что всё происходившее можно было назвать войной комбезов.

По началу, я пытался их разнимать, но быстро понял безсмысленность этой затеи. Иногда, устав смотреть на валяющихся и остервенело шипящих придурков, я просто брал их за шкирки и хорошенько встряхивал, тем самым помогая освободиться от взаимных захватов. Через пару минут после подобных баталий они как ни в чём не бывало общались друг с другом и пили пиво.

Дуду, кстати, сейчас известный журналист и довольно успешный человек.

Кэлб.

Он же Коля. Странный тип, внешне чем-то похожий на гитариста Black Sabbath Тони Айомми образца 2018 года, если бы тот был славянином тёмно-русой масти. Кэлб любил носить длинное чёрное пальто и вязаный цветастый свитер с высоким горлом. Молчун, заполняющий любую свободную минуту игрой на тамтаме и варгане.

Помню как однажды пытался ему доказать крутость тяжёлой музыки на примере финского Stratovarius, тупыми аргументами стараясь победить собственную неуверенность и слабость позиции. Келб только молча улыбался.

Ходили слухи, что Коля уехал в Киев и занимается журналистикой. Мало того, теперь он – сыроед и йог.

На вопрос друзей: “Как же так, Кэлбушка?” – он поведал примерно следующее. “Первое время после переезда на высокий берег Днепра, оставшись без денег, голодал. Однажды, придя на колхозный рынок, купил на оставшуюся мелочь ведро овса у местного деда. Вернувшись домой, залил содержимое водой и стал ждать. Естественно, через несколько дней зерно проросло. Этими проростками и питался, став впоследствии сыроедом”.

Отличная история для начинающих сыроедов, только слишком неправдоподобная, на мой взгляд. Она скрывает много интересных нюансов и особенностей Колиного характера и слишком всё упрощает.

Все эти персонажи, включая Зюзю, были случайными в театральном болоте людьми, странным образом в него провалившимися и так же странно из него выползшими.

Мне нравилось проводить время в их обществе просто потому, что они были иными. Спустя семнадцать лет понимаю это ещё сильнее.

Недавняя встреча с Жу Жу, рассказы о судьбах Ззюзи, Кэлба и Дуду – яркое тому подтверждение.

Попав в театр, важно вовремя из него уйти…

Глава 7. Упырь.

Мечты, мечты…

По задумке продюсера чехословацкая техническая группа должна была запустить проект, параллельно обучить нас и вернуться на родину.

Техники с задачей справились, а вот администраторы завязли по уши. Ребята не учли наш менталитет, а если конкретнее, огульное пьянство.

Нужно отметить, что сами чехи и словаки тоже ни разу не ангелы. Бывая на гастролях, в частности, в Чехии, имел возможность убедиться в этом.

Чехи работают по регламенту, под контролем профсоюза. Они просто боятся потерять работу, запалившись перед начальством. Короче говоря, импортные партизаны тихо напиваются после работы и в основном дома, ну или в местечковом пабе, расположенном рядом с домом.

Словаки-админы решили победить россиянское пьянство дисциплиной и профилактикой. Наивные дураки.

Перед каждым спектаклем мы в обязательном порядке проходили алкотест, дули в трубочку. Пару раз кого-то даже показательно не допустили до проведения спектакля из-за положительного результата. Джулия была довольна, пребывая в иллюзиях полного контроля ситуации.

Продувались все без исключения, даже сама Джулия. Данные проверки вносились в журнал администратора, основной документ, позволяющий считать зарплаты.

Однажды моя любимая очкарита решила проверить пожарного, дежурившего на площадке во время спектаклей. Обилие пиротехники и открытого огня привлекло МЧС, как осу – разрезанный арбуз. Прилетев однажды, эти “осы” остались навсегда. Два человека в форме патрулировали сцену. Всё это, естественно, за отдельную плату.

Так вот, Джулия требует от пожарного дунуть в трубочку. Служивый, после недолгого сопротивления соглашается, дует и отдаёт прибор в руки обаятельного администратора. Возникает заминка, во всех четырёх глазах словацкой красавицы читается полнейшее недоумение и отсутствие какого-либо разумного объяснения происходящего. Прибор вышел из строя, сгорел нахрен, будучи уничтоженным перегаром “бойца пожарного расчёта”. Мне до сих пор кажется, что Джулия так и не оправилась после того случая. Именно в тот вечер она выиграла бой с пьяным, но проиграла войну с пьянством – пожарного отстранили от дежурства и обязали компенсировать расходы на приобретение нового алкотестера.

Как говорится, ложки нашлись, но осадок остался. В Джулькиной картине мира появилась трещина, постепенно расползающаяся во всех направлениях. Фраза: “Эту страну не победить!” – зазвучала по-новому.

Где деньги, Зин?

Ситуацию усугубляли перебои с выплатами гонораров и зарплат.

Деньги закончились довольно быстро, к первым предпремьерным показам.

Как выяснилось позже, чехов кинули на деньги наши, местные твари с характерными фамилиями.

Если в первые пару месяцев мы получали доллары стабильно раз в неделю, а платили нам именно в долларах, то ближе к генеральным прогонам – в лучшем случае раз в три недели и вдобавок не в полном объёме.

Недовольство зрело, повышая градус отношений между миссионерами и аборигенами.

Мы всё чаще работали поддатыми или накуренными. Тестирование на алкоголь становилось пустой формальностью, не имеющей силы и последствий. Не имея возможности полноценно платить, лишаешься права предъявлять претензии.

Если в первые два месяца мы собирались у метро “Ленинский проспект”, пили пиво и зависали до утра исключительно после спектаклей, то после начавшихся перебоев с выплатами в этот график добавились встречи перед приходом в концертный зал. На бухло, как ни странно, деньги находились всегда.

С каждой неделей мы позволяли себе всё больше и больше. “Вурдалак” для некоторых из нас превратился в непрерывную тусу. Думаю всем понятно, о ком идёт речь. Я опять начал пропадать и частенько не доезжать до дома. Зависнуть можно было у ЖуЖу или ещё где-нибудь.

Словаки устраивали несколько раз импровизированные посиделки в гостинице при посольстве, и это одни из самых малоприятных воспоминаний. Я, как правило, напивался и вёл себя по-скотски.

Танцовщицы из кордебалета поначалу были приветливы и многообещающи, но скорость света, с которой я превращался в животное, играла против меня, распугивая и отталкивая их. Я оставался один на один с самим собой. Противно вспоминать, и вдобавок сердце сжимается от упущенных возможностей.

Первым слетел с катушек Мишаилыч. Он просто взял и ушёл в запой. “Мясной суп”, так МишМиш называл “Зубровку”, стал обязательным блюдом в его рационе. Поначалу “бульон” добавлялся в кофе, для тонуса, но через несколько дней нагло пился из горла без попыток хоть как-то шифрануться. Обезьён быстро превращался в нагло щерившегося демона, преисполненного отваги и обаяния. Это слишком бросалось в глаза.

В итоге Мишаил МишаИлович покинул нас, а если быть точным, его отстрелили админы, как самое деструктивное звено в механизме, вращающем башню.

Ему на смену пришёл Роман.

Ромик.

Земляк и товарищ Славяна, простой днепропетровский парень, решивший поискать счастья в Москве. Было в нём что-то криминальное, ну или полукриминальное, не знаю, короче, мы с ним сразу спелись. Встретились рефлексирующий интеллигент и гопник с Днепра.

В нашей башне “запылал огонь” готовящегося восстания.

Мы вместе пьянствовали, гуляли, работали, я регулярно приглашал его в гости, игнорируя недовольство жены и тёщи. Нам было весело и легко друг с другом. Ромыч делился рассказами о службе в армии, а я о театральной жизни.

Время шло, денежный поток ослабевал, начались скандалы и забастовки.

Недовольство технического персонала поддержали артисты из кордебалета, пострадавшие вслед за нами.

Солисты пока отмалчивались, поскольку продюсер старался платить до последнего именно им, урезая наши гонорары.

Когда все запасы иссякли, пришло и их время взбунтоваться.

Братиславский Вурдалак коротко повыяснял отношения, послал всех нахуй и, обернувшись летучей мышью, улетел восвояси.

Основным запевалой был назначен красномордый кровопивец, неожиданно почувствовавший собственный вес.

Он стал рупором недовольства, получив поддержку от коллег и возможность проявить свой чудный характер.

Не теряющие надежду на успех чехи нашли ему дублёра – артиста из театра Стаса Намина, внешне похожего на опухшего героинового наркомана, пытающегося делать вид, что всё под контролем.

Он нам сразу не понравился. Повод выразить новому солисту своё «фи» нашёлся довольно быстро.

На должность второго реквизитора взяли его жену, по-моему её звали Лада. У этой пары, судя по всему, были натянутые личные отношения, и новоиспечённый Упырь-дублёр не очень хорошо обращался с женой на людях. Как-то раз после спектакля супруги в очередной раз поссорились, и дело дошло до толкотни и оскорблений. Воспользовавшись оплошностью с его стороны, мы быстро оттащили Опухоль за пивную палатку и слегка прессанули.

В тот вечер Лада уехала со мной и Ромой. Надо отдать ей должное, она умудрилась каким-то чудом сохранить верность своему неуравновешенному мужу.

В дальнейшем мы помирились с Андреем, так его, кажется, звали, и конфликт был исчерпан.

Еженедельные собрания под лозунгом “Где деньги, Зин?” стали нормой. Красномордый Вурдалак раскрывался как оратор, ему вторили “невесты-Маришки”, недополучающие гонорары, и аплодировали все остальные “обманутые дольщики”.

Мартин, чех-продюсер, рассказывал о шагах, предпринятых для решения сложившейся ситуации, и уверял, что всё под контролем.

Кассовые сборы отсутствовали. Реклама практически не работала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.