Сергей Киреев
Чтоб человек не вымер на земле…

Предисловие

Здравствуй, читатель, перед тобой роман о ментах. Когда-то в русском языке слово «мент» имело лёгкий негативный оттенок, – несколько десятилетий назад милиционер мог даже немного обидеться на собеседника, услышав про себя, что он мент. Но со временем это слово стало просто термином, обозначающим существующее положение дел – если ты работаешь в милиции, то ты мент, ничего больше, т. е. мент – это не хорошо и не плохо, просто так у тебя вышло в жизни, – вот что стоит за этим термином. Я, однако, утверждаю, что мент – это скорее хорошо, чем плохо, особенно если речь идёт о трёх милицейских службах – следствии, уголовном розыске и службе участковых инспекторов.

С 1977-го по 1981-й год я учился на следователя в Московской Высшей школе МВД СССР, а затем шесть лет работал следователем в Москве – строго говоря, тоже был ментом. Конечно же, к нам, ментам, отношение в сегодняшнем обществе неоднозначное, как и у нас, ментов, к сегодняшнему обществу – много чего накопилось за прошедшие десятилетия.

У меня же, как у профессионального деформанта, отношение к тем ментам, которые работают следователями, сыщиками и участковыми, вполне однозначное – в большинстве своём это самые умные, весёлые и бесстрашные люди.

По крайней мере, так было в 80-е годы прошлого века у меня на глазах, и с некоторых пор я почувствовал, что как литератор я немного задолжал своим товарищам – среди трёх изданных мною книг ментам посвящено лишь несколько страниц. А у меня до сих пор перед глазами то время, когда мы расследовали грабежи, разбои, мошенничество, хулиганство и т. д., и т. д. – эта работа могла вогнать тебя как в самую тяжёлую задумчивость на тему «куда бежать, что делать, чтобы был результат?», так и в состояние гомерического хохота при виде тех или иных участников уголовного процесса, и так по несколько раз на дню.

Очень высоко ценю своих товарищей тех лет. Этот роман я посвящаю им.

Тогда была совсем другая жизнь с огромным количеством проблем, которые сегодня не каждый поймёт – это, в общем и целом, тотальный дефицит милицейских сил и средств в борьбе с организованной и неорганизованной преступностью. Нелегко было, но мы справлялись. Особенно хорошо выходило, когда шла настоящая коллективная работа, когда один за всех и все за одного. Об этом и роман – о коллективном достижении цели, о людях, способных добиваться успеха в самых тяжёлых условиях, не впадая при этом в уныние от специфики происходящего, а, напротив, сохраняя весёлый настрой души.

О ней, о загадочной милицейской душе, и написан этот роман. Вряд ли её кто-нибудь когда-то разгадает, но лучшему пониманию этого феномена мой роман поспособствует.

Итак, читатель, если ты хочешь приблизиться к разгадке загадочной милицейской души (чего, мол, в ней такого загадочного?), читай этот роман.

Сергей Киреев

Пояснения к тексту

Для читателя, не имеющего отношения к следственной и оперативной работе (таких будет подавляющее большинство), необходимы некоторые пояснения к используемым в этой книге терминам и понятиям.

СЛЕДОВАТЕЛЬ – в советское время сотрудник милиции, прокуратуры или органов госбезопасности, расследующий то или иное уголовное дело, в зависимости от подследственности; следователь – процессуально независимое лицо, участник уголовного процесса, все его действия регламентированы, в первую очередь, уголовно-процессуальным кодексом. Следователь, соответственно, проводит необходимые следственные действия – допросы, очные ставки, опознания, следственные эксперименты, обыски, выемки и т. д., назначает экспертизы, выносит решения о предъявлении обвинения, отправляет уголовные дела в суд для принятия судебного решения.

Я бы назвал следователя менеджером проекта; проектом является выяснение истины по уголовному делу. Следователь, в конечном итоге, лично отвечает за итоговый результат.

ОПЕР, СЫЩИК, ИНСПЕКТОР УГОЛОВНОГО РОЗЫСКА (это всё синонимы) – сотрудник, в чьи обязанности входит проведение оперативно-розыскных мероприятий. Если совсем по-простому, то опер, в отличие от следователя, может заниматься наружным наблюдением, участвовать в задержании преступников, находиться в засаде (иногда по несколько суток подряд), он может при необходимости стрелять, преследовать подозреваемого, заниматься личным сыском, может гримироваться, чтобы его не узнали, когда он собирает информацию под видом кого угодно, – в общем, из материалов сотрудников уголовного розыска и рождаются уголовные дела, которые потом расследуются и доводятся до суда следователем.

Сыщик и следователь – две разные профессии. В советское время они часто работали бок о бок, особенно по «висякам» – когда преступление налицо, а привлекать некого, т.к. никто не пойман.

Мне, как следователю, всегда нравилось работать в контакте с сыщиками, потому что коллективный успех – это то, что я люблю в работе больше всего. Эта книга, как я уже сказал в предисловии, как раз про коллективный успех, и контакт в ней по сюжету романа между службой уголовного розыска и следствием – максимально тесный.

АГЕНТ – этот человек не является сотрудником органов, он добывает для опера информацию, со следователем он не контактирует, он вообще ни с кем не контактирует из милицейских сотрудников, кроме завербовавшего его опера, он всегда находится под угрозой разоблачения и соответствующих агрессивных действий со стороны представителей той среды, в которой он добывает информацию. Работа агента – сложная, опасная и почти никому не видимая. Никаким уголовно-процессуальным кодексом она не регламентируется, жизнь агента зависит от его ума, хитрости и чутья.

ПРОВЕРКА ПОКАЗАНИЙ НА МЕСТЕ – как раз она и происходит в 15-й главе этой книги. В 99-ти случаях из ста в документальных и художественных фильмах эту проверку ошибочно называют следственным экспериментом, с которым, на самом деле, она не имеет ничего общего. Если, опять же, совсем по-простому, то в ходе этого мероприятия обвиняемый или подозреваемый показывает следователю в присутствии понятых, что и как он делал на этом месте (грабил, воровал, вымогал и т. д.), протокол проверки показаний на месте приобщается к уголовному делу, формализуя тем самым одно из дополнительных доказательств – подтверждение слов фигуранта уголовного дела самим этим фигурантом. Нередко обвиняемые сами инициируют такую проверку в поисках шанса на побег, так как сбежать из следственного изолятора (СИЗО) или ИВС (изолятора временного содержания) почти невозможно. Такая попытка как раз и описана в 15-й главе этой книги.

КПЗ – камера предварительного заключения. В 80-е годы прошлого века КПЗ уже назывались ИВС – изоляторами временного содержания. В Москве, как правило, на один район был один ИВС – в одном из пяти, например, или шести отделений милиции был такой изолятор, там содержались задержанные по подозрению в совершении преступления – как правило, до трёх суток, крайне редко – до десяти. Термин «КПЗ» в те годы употреблялся по старинке; на самом деле, КПЗ и ИВС – это одно и то же. Из КПЗ (ИВС) было три пути:

СИЗО (в следственный изолятор – в Бутырскую тюрьму или «Матросскую Тишину»), под подписку о невыезде (когда остаёшься на свободе до суда, но никуда уехать из города не можешь), или, если подозрение в отношении тебя не подтвердилось – на свободу без всяких оговорок.

«ПАЛКА» – на милицейском жаргоне тех лет это раскрытое преступление. Преступление считается раскрытым, когда человеку, его совершившему, предъявлено обвинение. Чем больше «палок», тем лучше раскрываемость.

Следователю в плане статистики «палки» не важны, ему вообще всё равно, много их или мало, а вот опер находится под постоянным давлением, когда «висяков» в районе много, «палок» мало (это я всё про старые советские годы, когда я сам работал), начальство всех мастей требует от опера, чтобы, наоборот, «палок» было много, а «висяков» мало.

«ВИСЯК» – см. выше – нераскрытое преступление, когда привлекать некого.

СДЕЛКА СО СЛЕДСТВИЕМ – тогда, в советские годы, такого понятия фактически не было, – опер или следователь что-то устно обещал подозреваемому или обвиняемому в обмен на необходимую информацию по делу, но не всегда мог это выполнить – иногда начальство могло потребовать «кинуть» фигуранта уголовного дела, мол, чего с ними, преступниками, церемониться, использовали его как источник информации, а данное ему обещание выполнять не обязательно.

Драматизм таких ситуаций состоял в том, что следователь вступал в неформальную сделку с обвиняемым на свой страх и риск, без гарантии её выполнения. Одни считали: ну и ладно, если сделка сорвалась, ничего страшного, пусть подследственный посидит, сколько ему суд даст, а не сколько ему обещали; для других же это было настоящей драмой: пообещал, а выполнить не смог, а ставки в этих играх – годы и годы тюремного заключения для того, кому дано обещание.

И те, и другие сотрудники, формально работая в одной системе (МВД СССР, например), по своему мозговому и душевному устройству были жителями разных планет: одни считали, что «плохих» можно «кидать», а другие считали, что нельзя. Что для одних было белым, для других было чёрным, и наоборот. Многое в итоге зависело от того, кто кому имел право отдавать приказы. То есть коллизии у нас бывали наисложнейшие, об одной из таких и рассказывается в 14-й главе.

Ладно, читатель, я не очень понимаю, понятно ли я тебе объяснил некоторые текстовые особенности моего романа, или же мои пояснения остались для тебя китайской грамотой, но в процессе чтения ты, думаю, легко поймёшь, что к чему.

Пролог

Ну что, мой друг читатель, вот и снова

Мы встретились с тобою тет-а-тет,

Уже ты меня знаешь, как родного,

Как будто мы знакомы тыщу лет.

И, если ты читаешь мою книгу,

Мы на одной по-прежнему волне.

Дай Бог нам всем плясать на ней и прыгать,

А не валяться где-нибудь на дне.

Волна волной, конечно, но при этом

Я, как обычно, лезу на рожон

И точно знаю: ты моим сюжетом

Довольно сильно будешь удивлён.

Не голубое небо над горою

Я воспою, не алую зарю,

Советские менты – мои герои,

И я об этом прямо говорю.

Заскок, однако, выверт, понимаю,

Но я его себе поставил в плюс,

И что ещё не выжил из ума я,

А большей частью в нём и остаюсь.

В моих мозгах застряла и зависла

Простая мысль. Читатель, будь готов

Признать, что никакого нету смысла

В искусстве, если нету в нём ментов.

Мои стихи – не заросли акаций,

Они, скорей, колючки на кустах.

Да, факт есть факт. Не надо удивляться,

Я сочинил балладу о ментах,

А, может, даже целую поэму,

Ещё не знаю, как оно пойдёт.

Как только я сажусь на эту тему,

Душа сама танцует и поёт!

Я тоже бывший мент. Я в бодром темпе

Вагон и ворох самых громких дел

Сумел раскрыть. Потом ушёл на дембель,

Точнее, в бизнес, где и преуспел.

А вот друзья мои тогда остались

В конторе, где уже им свет не мил

С годами стал. Мы все порастерялись,

И я их всех надолго позабыл.

В России главных бед не так уж много,

Я знаю, в чём их суть и естество –

Не в дураках, и даже не в дорогах,

А в том, что мы не помним ничего.

Признаться, даже я о тех ребятах

Нечасто в эти годы вспоминал,

С кем я однажды на уши когда-то

Поставил весь районный криминал.

Моя затея в целом бестолкова,

Да живы ли они, мои друзья?

Но, словно ценный клад со дна морского,

Я вытащу их из небытия.

Меня сто раз с мечтой моей заветной

Поднимут на смех: «Круто, не вопрос,

Что ты у нас поэт авторитетный,

Так что ж ты вдурь попёр, как паровоз?»

Меня ломать начнут через колено,

Я получу по первое число:

«Жандармов прославлять – какого хрена?

Мол, как ты мог? Ментура – это зло!»

Простой, как милицейская фуражка,

И очень чёткий будет мой ответ:

«Поэт в России меньше, чем букашка,

А мент в России больше, чем поэт».

Тут даже спорить нечего впустую,

Тут важно, чтоб включилась голова.

Нам логика отчётливо диктует,

Что без ментов поэзия мертва.

Откуда мысли эти? Был тут эпизод,

Я опишу его, и время оживёт,

Когда перо моё к бумаге прикоснётся.

Итак, друзья мои, погнали, в добрый час!

И пусть не слишком будет весел мой рассказ,

Предполагаю, что скучать вам не придётся.

Первая глава

К друзьям, что ли, в гости куда-то,

Сто грамм опрокинув «на бис»,

Я шёл по ночному Арбату,

Орехи какие-то грыз.

Листва кувыркалась, кружила,

Гитары звенели, и мне

Достаточно весело было

Шагать по родной стороне.

Я был относительно молод,

Не глуп, не ленив и не вял,

И верил в удачу, и холод

Мозги мне ещё не сковал.

Я рылом тихонько ворочал,

Не так уж он сложен и крут,

По городу путь среди ночи,

Когда тебя помнят и ждут.

Меня-то как раз ожидали,

Осталось дойти до угла,

У скульптора Славки в подвале

Гулянка в разгаре была!

И мысли, как божьи коровки,

Порхали в башке у меня,

Мы вместе росли на Покровке,

Мы были там все, как родня.

Он выпал из нашей обоймы,

Нашёл свой единственный путь,

И вот у него в мастерской мы

По рюмке решили махнуть.

В сто раз веселее дорога,

И сам ты красив и хорош,

Когда, поднапрягшись немного,

Ты вспомнил, куда ты идёшь.

В то время менто́вская тема

Была от меня далека,

Я сам был участник богемы,

А, значит, безумен слегка.

С каким-то тупым постоянством

Привыкнув затылок чесать,

О людях искусства роман свой

Сперва я хотел написать –

Как хлопотно это – шедевры

С живых персонажей ваять,

Какие иметь надо нервы,

Чтоб вечно юлить и вилять,

Чтоб в общей рабочей рутине

Заказчик тебя не порвал,

Чтоб в статуе и на картине

Он светлый свой лик узнавал.

Банкиров лепить, депутатов

Поди ты ещё полепи,

При них, если платят, всегда ты

Как пёс на железной цепи.

Ещё я скажу про банкиров –

Для Славки оно не впервой,

Что даже похлеще вампиров

Они выступают порой.

Мол, сделай, слепи, покумекай,

Уж если ты бабки берёшь,

Чтоб я на античного грека,

На Цезаря был бы похож! –

Чтоб эту глубинную правду

Увидел и понял народ!

…В ту ночь на Арбате, как автор,

Я сделал крутой разворот.

Не то, чтоб до Славки раздумал

В конечном итоге дойти,

А то, что мента – вот так юмор! –

Сумел повстречать на пути.

Не в плане какого-то культа

Легавый главней, чем поэт,

«Он даже главнее, чем скульптор», –

Скажу я спустя много лет.

Я шлёпал дорогой прямою,

И парень с поникшей башкой

Внезапно возник предо мною –

Корявый, нескладный такой.

На старой скамейке убитой,

Душой отдыхая от дел,

Он, всеми на свете забытый,

С гитарой в обнимку сидел

И голосом тихим, усталым,

Что впору на месте заснуть,

Не пел, а, скорее, шептал он,

Мусолил какую-то муть.

От мути от этой у многих

То искры в глазах, то круги,

Да сохнут ещё руки-ноги,

И тремор терзает мозги.

Мне было вдвойне интересней

В чужой погрузиться вокал,

Поскольку я сам эту песню

Когда-то давно написал.

Да, с песней такое бывает –

Впадёшь в мимолётную блажь,

И вот уж её исполняет

Неведомый мне персонаж.

Певцы, гусляры, скоморохи,

О них я, как мог, в меру сил,

О горькой и славной эпохе

Куплеты свои сочинил.

«Пропадай, голова, мне свой лоб разбивать надоело,

Я по крови скользить, на костях спотыкаться устал.

Пусть, как волк из капкана, душа моя рвётся из тела,

Ей пора на покой, на последний и вечный привал.

Пропадай, голова, только вот по ночам часто слышу

Голоса из могил, из лесов, из болот, из огня:

«У опричнины пир, а про нас, а про нас кто напишет?

А про нас кто споёт?» – люди спрашивают у меня.

Что ж, споём, я готов, подпевайте мне, если не страшно,

Кого хватит на целый куплет, сгинут прочь без следа,

В подземелье сгноят нас и скажут, что сдохли от кашля,

И про нас не узнает никто ничего никогда.

Жизни нет никакой впереди, если песня не спета.

Мы под тяжестью лет, как под глыбами снега и льда,

Пропадём без имён и без лиц. Были люди – и нету.

И про нас не узнает никто ничего никогда.

Мы сидим по углам, языки прикусив от испуга,

Наша память тихонечко тает, как в небе звезда.

Жизнь становится смертью, когда мы не помним друг друга,

И про нас не узнает никто ничего никогда.

Веселей, гусляры, я спою вместе с вами, не струшу,

Эх, ей-Богу, ребята, без песен наш дом не жилец!

Помню, помню друзей, всех, кто жил, кто сберёг свою душу.

Если мы позабыли друг друга, то всем нам конец…»

Вторая глава

Вот так вот он скрипел сухой гортанью

И струны рвал. Я слушал, как во сне,

Тревожное глухое бормотанье,

Неясное кому-то, но не мне.

В лиловом полумраке под луною

Его застывший облик без примет

Казался мне равниной ледяною,

Где жизни сроду не было и нет.

Но где-то этот голос одинокий

Уже я раньше слышал, и не раз.

Откуда он их знает, эти строки,

Пропетые сейчас, как на заказ?

«Давай глотнём», – я рядом с ним уселся

И флягу ему молча передал.

И он в меня внимательно вгляделся:

«А, это ты, привет, не ожидал».

«Чего «привет»? – скажи уж, чтоб я понял».

Он продолжал, как мумия, сидеть.

Ему листва летела на ладони,

И фляга, опустевшая на треть,

Мне пробудила память в организме, –

Я с ним делил когда-то кабинет.

Мы вместе с ним служили в прошлой жизни.

С тех пор прошло почти двенадцать лет.

Не то чтоб мы с одной тарелки ели,

Но если вместе пили, то до дна –

В одном и том же следственном отделе

Пахали от зари и дотемна.

Ну, в общем, это друг мой закадычный,

Витюха Маслов, был у нас такой,

Ликёр любил отведать земляничный

И закусить капустою морской.

Не слишком сочетается, я знаю,

Но у Витюхи тут ответ простой,

Что если жизнь – хреновина сплошная,

И жребий твой – болото и застой,

То надо с этим жребием бороться –

Не на коленках ползать и дрожать,

А к свету, как из старого колодца,

Из серости и скуки вылезать.

Витюха был бунтарь в известном смысле,

В его речах всегда сквозил подтекст,

Что мы немного рожами не вышли,

И скоро нам печаль всю плешь проест,

Что вот же он, удел наш неминучий,

Нам никуда не скрыться от него!

Всё разное – прекрасно и живуче,

А всё, что одинаково – мертво́!

«Ребята, – он однажды подытожил, –

Вот в том и дефективность наших рож,

Что слишком друг на друга мы похожи,

Тут даже слов других не подберёшь».

Чего их подбирать? И так всё ясно –

Мы тащим, как положено, свой крест.

И это ничего, что Витя Маслов

Немного был нацелен на протест.

А как еще советскому майору

В те годы можно было бунтовать?

Ну разве что наливки и ликёры

По собственным рецептам создавать –

Не в уголочке жалобно кукуя

Ввиду судьбы безрадостной своей,

А жизнь вокруг себя создать такую,

Чтоб было как-то всё покрасивей.

Ваниль, корицу в палочках и цедру

Он в ковшик с самогонкою совал

И вместе их с корой и хвоей кедра

На медленном огне разогревал –

Экстракты типа, там, ингредиенты –

Он в этом шарил так, что о-го-го!

И будь хоть академиком, хоть кем ты,

Едва ли ты дотянешь до него!

Тут мысль одна в башке моей засела, –

Скажи мне, мой читатель дорогой,

Тебе известно слово «лимончелло»?¹

Вот я в таких делах ни в зуб ногой,

_________________________________

¹Это сейчас все знают про «Лимончелло», что есть такой ликёр, а советским людям такие слова были неведомы, почти никому.

Ни в морду лаптем, значит, хуже лоха,

А Витька этих слов потенциал

Ещё тогда, в советскую эпоху,

До всяких перестроек понимал.

Короче, братцы, эта лимончелла

Рекой на наших праздниках лилась.

Витюха Маслов тоже её делал,

Чтоб нашу укреплять взаимосвязь.

У этой крепкой штуки было сходство

С портвейном, но она была вкусней

И придавала пьянке благородство,

И как-то нам спокойно было с ней.

В портвейне дремлет привкус безнадёги,

А лимончеллу пили мы до дна,

И утром пролонгация изжоги

Практически была исключена.

Витюха говорил, сверкая взором,

Пыхтел, как спринтер, выигравший забег:

«С бокалом ароматного ликёра

Совсем другой я в жизни человек!

Я, как бурлак, что выпрягся из лямки,

На белый свет глазею свысока.

Я прямо как барон в старинном замке,

Где острый шпиль пронзает облака,

Где у меня карт-бланш, прерогатива

Вращаться средь графинь и баронесс,

Способных грациозно и красиво

На клавесине сбацать полонез!

Такая, извините, моя карма,

Что всё вокруг меня со всех сторон

Должно быть по возможности шикарно,

Иначе никакой я не барон,

И даже не маркиз, а замухрышка, –

Тут, даже если ты формально жив,

То всё равно каюк тебе и крышка.

У замухрышек нету перспектив!»

Чтоб лишних избежать инсинуаций,

Он родословной собственной своей

Подробно начал интересоваться:

А как насчёт там княжеских кровей?

В архивах – тех, куда его пускали,

Витюха погружался в пыль веков,

Мы вместе там в корнях его искали,

В родных и близких признаки графьёв.

Да, это был тогда серьёзный вызов –

Из тех, кто есть, хотя б кого-нибудь,

Баронов там каких-нибудь, маркизов

К Витюхе ненароком подтянуть.

Мы это дело с треском провалили.

Там всё про всех известно в аккурат.

Мы ни черта в архивах не нарыли.

Но Витька всё равно аристократ.

Он шёл путём извилистым, тернистым

В своих попытках время обскакать,

При этом был таким аккуратистом,

Каких ещё на свете поискать.

Он ногти стриг в неделю раз по двадцать,

Ботинки чистил, брился каждый день,

И шляпу, чтоб таинственней казаться,

Он надевал немного набекрень.

А ты вот, мой читатель, носишь шляпу,

Имеешь ты в душе такой каприз?

Нет? Так и ходишь молча тихой сапой?

Вот потому-то ты и не маркиз.

У нас начальство всё охреневало

От Витькиной настойки «вырви-глаз»,

При этом никогда не забывало,

Что он в работе лучшим был из нас.

В нём страсть одна горела и не гасла:

На бабах, заселивших наш район,

Обжёгшись пару раз, Витюха Маслов

Не в бабу, а в работу был влюблён!

Такой вот экскурс или, как его, эскиз

Я посвятил Витюхе, – шутка, блажь, каприз, –

Вникай, читатель дорогой, и помни, кстати:

Советский мент – он есть начало всех начал!

К чему я это? Чтоб ты лучше понимал,

Кого я встретил среди ночи на Арбате.

Третья глава

Итак, мы сидели на лавке

И пили из фляги коньяк.

Достать среди ночи добавки

Вообще было нам не в напряг.

Достали. И, хоть я особо

В ночи под луной не пою,

Мы вместе исполнили оба

Ту самую песню мою.

С чего я тогда сочинил их,

Куплеты про древнюю Русь,

Про кости в забытых могилах,

Сказать я уже не берусь.

И ветер елозил по крышам,

И в серых мундирах менты,

Как будто гигантские мыши,

Сновали среди темноты –

Не те, о которых пишу я,

Чтоб их не забыли в веках,

А те, кто тихонько крышует

Торговлю в окрестных ларьках.

И, если к подобным мутантам

Ты в лапы случайно попал,

Поди докажи, что не пьян ты,

А просто немного устал.

Вот, кстати, и к нам подкатили

Сержантик, а с ним старшина,

В лицо фонарём посветили,

«Ну вот, – я подумал, – хана!»

Не мне, а напитку в сосуде,

Уж тут не соскочишь никак.

Я знал, что пощады не будет.

Менты уважают коньяк.

И, как фараон в саркофаге,

Сержант был задумчив и тих.

Процесс конфискации фляги

Неплохо поставлен у них,

И штраф будет точно немалый.

«На месте бы всех удавил!» –

Сержант скособочил хлебало

И губы в усмешке скривил.

А вот старшина, как ни странно,

Топтать нас и тюкать не стал,

На Витьку попристальней глянул

И честь ему молча отдал.

И в смутной какой-то печали

Он с миром решил разойтись –

С сержантом на пару отчалил,

Махнув на прощанье: «Держись!»

«Однако же ты популярен,

Хоть всё у тебя кувырком, –

Сказал я, – а кто этот парень

В фуражке, с нормальным лицом?

И что это, собственно, было,

И как получилось, что он

Совсем не похож на дебила?

Я, правду сказать, поражён,

Поскольку бывает другое:

Вот так вот из тьмы налетят

И жилистой твёрдой рукою

Щипать нас и плющить хотят.

Обычно им надо кормиться,

Такой у них импульс в мозгу,

Вот им по ночам и не спится,

Чтоб вытрясти нашу деньгу.

А тут они чуть покружили,

И всё. Их уже больше нет».

«Мы вместе когда-то служили, –

Сказал мне Витюха в ответ, –

И он, уж поверь, тоже знает,

Он был, как и я, на нуле,

Почём он порою бывает,

Фунт лиха на грешной земле,

Когда тебя вдаль чистым полем

Твой главный начальник послал,

И ты за секунду уволен,

И всё, что имел, потерял.

Вот так оно всё криво, косо

Пошло у меня в тот момент,

Как я объявил своим боссам,

Что я не шестёрка, а мент.

«И с вами я в доле не буду,

И всем вам на свалку пора!» –

Однажды я этим паскудам

Сказал на планёрке с утра.

А к вечеру понял уже я

Предел допустимых границ –

Уволили к чёрту в три шеи,

Как перхоть смахнули с петлиц,

Как пыль отряхнули с ботинка:

«Ни пуха тебе, старина!

Какой бы ни шёл ты тропинкой,

Тернистою будет она!»

Я сам себе друг и спасатель,

Я выбрал свою колею –

Сшибаю рубли на Арбате,

Шансон под гитару пою».

Я Витьку внимательно слушал

И всё понимал без прикрас,

Что Время, как толстая туша,

Задавит любого из нас.

Скучай, не скучай по ребятам,

Уже я отбился от них,

Но Витьку нашёл – вот он, рядом,

А, значит, найду остальных.

Как будто попавший в лавину,

В глухой безнадёжный завал,

Впотьмах я, почти уже сгинув,

К спасению путь увидал,

Как будто просвет заприметил

В глубоком и рыхлом снегу,

И годы счастливые эти

Забыть до сих пор не могу.

Как пламя беснуется в домне,

Горит моё сердце, точь-в-точь.

…Я так ничего б и не вспомнил,

Не встреть я его в эту ночь.

Эх, Витька, Витька, ни работы, ни семьи,

Он сдал их все, плацдармы старые свои,

Где жизнь устроила ему большую бойню.

Мой друг Витюха не хватает с неба звёзд.

Он в новой жизни не пришей кобыле хвост.

И все забыли, кем он был, но я-то помню!

Четвёртая глава

Итак, вернёмся в восемьдесят пятый,

В тот год, когда советская страна

Была большой больничною палатой,

Где ни лекарств, ни хлеба. Ни хрена.

Хоть расшибись, кончался корм в корыте

У крупного скота. А у ментов

Бронежилеты были в дефиците,

И не было ни раций, ни стволов.

Нет, где-то там они, конечно, были,

Но не у нас. Район был как район.

И все мы безоружными ходили,

Порядок соблюдая и закон.

И отморозок самый бестолковый

Отлично знал особенность свою,

Что следователь, опер, участковый

Ему не ровня в драке и в бою.

Мы были, словно белые вороны,

Среди врагов – дави нас на корню! –

И при себе для самообороны

Держали абсолютную …ню.

Мой друг Витёк, владея виртуозно

Отвёрткой, шилом, гаечным ключом,

Смотрелся иногда довольно грозно,

Когда бывал погоней увлечён.

Он в спецмероприятиях порою,

Поскольку был неслыханно здоров,

Участвовал, всегда готовый к бою,

Поддерживая наших оперов.

Бывало, и не спал по три недели,

И свой ликёр почти уже не пил,

При этом, как и все у нас в отделе,

Застойную эпоху не любил.

Ещё не состоялась пересменка,

Насчёт там у кого в руках штурвал,

И Константин Устинович Черненко

Страну собою олицетворял.

И ладно, молодец, а что такого,

Оно как будто даже ничего,

Что тихое спросонья чьё-то слово

По струнке ставит всех до одного.

К Черненко у меня вопросов нету,

Сказал – и хорошо, и отдыхай,

Нет, из башки ползут одни ответы,

Как каша из кастрюли через край –

Что хоть какой создай себе настрой мы,

То всё равно, читатель мой, заметь,

Имеем ровно то, чего достойны,

И будем тыщу лет ещё иметь.

Мы шли вперёд, как велено, как надо,

А в девяносто первом прорвало,

Я сам на Пресне строил баррикады.

С тех пор воды немало утекло.

Я потому сейчас про это вспомнил,

Что, если б Витька раньше всем назло

Частично головы своей не по́днял,

Ещё не ясно, как бы всё пошло́.

Но это так я, к слову, мы не будем

Вперёд, куда не надо, забегать,

Я просто иногда хорошим людям

Пытаюсь как-то в жизни помогать –

Напомнить, например, что все мы живы

Лишь только потому, что есть менты,

И что ещё в труде мы все красивы,

Но без свободы нету красоты.

«И что с того?» – меня читатель спросит.

А то с того, что всё не просто так,

Тебя любой сквозняк под корень скосит,

Будь ты не мент, а попросту ..к.

Нет, я не хочу сказать ни в коем разе,

Что, если ты гражданский, значит, всё.

Их нет в моей башке, таких фантазий,

Что …ков ничто уж не спасёт.

Тут всё сложней. Вы помните Эйнштейна?

Ньютона, Теслу, Джоуля, Кюри?

Я вспоминаю их благоговейно,

Большие люди, что ни говори.

Но я скажу, что, будь они ментами,

И жили б не тогда, в былые дни,

Катаясь, как вареники в сметане,

То сколько б ещё сделали они!

Майор Эйнштейн, полковник Ломоносов,

Ну, или подполковник Фарадей,

Они намного больше, без вопросов,

Могли бы напридумывать идей!

Тут нет секрета. Мне его не жалко

В научных обнародовать кругах:

Простая милицейская смекалка

Нейроны активирует в мозгах.

И, если бы Ньютон носил погоны

И мог при этом разум не терять,

То посмотреть на все его законы –

Их было бы не три, а целых пять,

А то и десять, тут как карты лягут,

Тут главное, скажу я, не тупить,

В науке без милиции ни шагу –

Я точно это знаю – не ступить.

Да, есть издержки. Всё идёт от сердца.

Какой-нибудь ретивый замполит

Чморил бы, сука, прапорщика Герца

За бороду и общий внешний вид.

Готовностью к труду и обороне

Великий ум хотя и не блистал,

Но был бы всё же малость закалённей

И умирать так рано бы не стал.

И я скажу российской молодёжи:

Профессий в этом мире пруд пруди,

Бывает, что и платят там, но всё же,

Чтоб стать собой, в милицию иди –

Не для того, чтоб мозг трухой и пылью

Покрылся у тебя и мхом зарос,

А для того, чтоб сказку сделать былью,

Как в песне. Мы поможем, не вопрос.

Вам нравятся слова, скажите, братцы:

Фуражка, портупея, сапоги?

Читатель мой, не надо их пугаться,

Давай-ка ты мне лучше помоги!

Я верю: ты ребёнка воспитаешь,

Но, если он не смыслит ни черта,

Когда ты эту книгу дочитаешь,

Отправь его учиться на мента!

Ну ладно. Время знай себе летело,

На то оно и время, чтоб лететь.

В нас новости впивались, словно стрелы,

Любой охреневал, кого ни встреть.

Ещё была цела в Берлине стенка –

Три с половиной метра в вышину,

Но Горбачев сменил уже Черненку,

И СССР тихонько шёл ко дну.

Он там и оказался, СССР-то,

Нам оставалось пять недолгих лет

До крови, слёз, агонии и смерти,

А от страны простыл потом и след.

Она ещё слегка потрепыхалась,

Как путч прошёл, и стихли гул и рёв.

Я знаю, почему она распалась

И где не доработал Горбачёв.

Он столько сил в родную землю вбухал,

Но тщетно всё. А в ус бы вот не дул,

Носил бы шляпу так, как наш Витюха,

То хрен бы его Ельцин сковырнул.

Народ, он хочет, кроме конструктива

В делах вождей, ещё и красоты.

Да, в Горбачёве было всё красиво.

Всё, кроме шляпы. Стало быть, кранты,

Конец ему – не в смысле смерть, могила,

Он долго будет жить, другим бы так,

А в смысле, что ушла былая сила,

Нет, братцы, шляпа – это не пустяк.

Вот был Лужков, держал столицу крепко,

Орёл такой – и выправка, и стать,

А кепку он носил – всем кепкам кепка!

Он даже президентом мог бы стать.

Но нет, не стал. Хоть кепка – это круто,

Мы согласиться всё-таки должны –

Тут забывать нельзя ни на минуту –

Без шляпы нету лидера страны.

Советские вожди их надевали –

Ходячий ужас, горе и беда,

Вот потому мы все и выпивали,

Чтоб этого не видеть никогда!

И так у нас вокруг всё было тускло,

А тут ещё партийное ядро –

Товарищи Косыгин, Брежнев, Суслов,

Подгорный, Пельше, всё Политбюро,

Кто вес имел нешуточный, нехилый,

Носили их тогда, в былые дни,

Что впору крикнуть: «Господи, помилуй,

Спаси их, вразуми и сохрани!»

Попробуй крикни – в дурке новосёлом

Легко и быстро станешь, в пять секунд,

Где внутривенно галоперидолом

Любых излечат психов и паскуд.

Они носили шляпы «пирожками»,

Какая-то сплошная чертовня,

И смотрятся такими чудаками,

Ну, правда, из сегодняшнего дня.

Я вспомнил эти шляпы на минутку,

И на какой носили их манер,

И это было страшно. Было жутко.

Вот потому и рухнул СССР.

Но это было всё гораздо позже,

А в восемьдесят пятом и шестом

Мы все, хоть и кривили наши рожи,

Примерно тем же шлёпали путём.

В родном любимом следственном отделе,

Хоть ливень за окном, хоть снежный шквал,

Хоть пенье соловья, хоть звон капели,

Всё так же я дневал и ночевал.

Нас всех пасли спецы из комитета,

Прослушка круглосуточной была.

Зачем? Да кто их знает, нет ответа,

У них свои, особые дела.

Проверок вереницы, что из главка, –

Бездельники – свои, из МВД,

В делах у нас копались – чистый Кафка!

Как вилами водили по воде.

И особисты, как на поле брани,

Неслись на нас – на приступ, на таран:

«Эй, ты! Ты был недавно в ресторане,

А где ты денег взял на ресторан?»

Такая вот бывала нахлобучка:

«Чего ты протоколы-то, чудак,

То чёрной пишешь шариковой ручкой,

А то вдруг синей – типа, это как?!

Вопрос, как ни крути, отнюдь не праздный,

Тут мы с тобой обязаны сойтись:

Всё, что формально – единообразно

Должно быть в этой жизни, согласись!»

И я им накропал зелёным цветом,

Что да, мол, лоханулся, признаю́,

И красным подписался. В голове-то

Я гнул без спроса линию свою.

Ребята мне тогда сказали: «Браво!»

Проверка прогундосила:«Дебил!

На вольнодумцев есть у нас управа,

Напомнить можем, если кто забыл!»

При Сталине бы шлёпнули, конечно,

Такой сотрудник долго не живёт,

А тут лишь от обиды безутешной

Поставили дежурить в Новый Год.

Узнав об этом, мастер апелляций,

Витюха подбоченился, как граф:

«Маразм не может вечно продолжаться!»

Вот тут он однозначно был не прав.

Вы лучше у других ментов спросите, –

Маразм имеет чёткий внешний вид,

Пока его источник и носитель

В активной фазе, сволочь, состоит.

И в бесконечном этом карнавале,

Забыв про сон, еду и опохмел,

Мы висяки такие раскрывали,

Что Шерлок Холмс, и тот бы очумел.

Советский следователь, кто он есть такой?

Он тот, кто стены сносит запросто башкой,

Когда они ему идти мешают к цели.

При этом мозг вполне способен у него

Нормально действовать. Оно и ничего:

Разбег, удар – и только щепки полетели!

Пятая глава

В теории так и бывает:

Увидел, подумал, раскрыл, –

Контора тебе помогает,

Ни средств не жалеет, ни сил.

И следствие с розыском вместе

В единой упряжке бегут,

И вор терпелив при аресте,

И взяток в суде не дают.

И старенький мудрый наставник,

Похлопав тебя по плечу,

Поллитру приходует плавно:

Не зря я вас всё же учу!

Ну, в смысле, что мент выпивает

В минуты триумфа, а так

Лишь службу одну уважает,

Хоть, в общем, махнуть не дурак.

И самбо он знает приёмы,

И ствол у него с кобурой.

Немного у нас по-другому

Дела обстояли порой.

Расхлёбывать горькую кашу

С Петровки большой генерал

Однажды всю братию нашу

На общую сходку собрал.

Ну что? Мы пришли, для порядка

Немного на жизнь пороптав –

А толку-то? Есть разнарядка

На весь офицерский состав.

Он нас пригласил к разговору

И факты поставил на вид:

«Кривая преступности в гору

Уже не идёт, а летит.

Мы скоро Чикаго догоним,

Такие творятся дела,

Серийная банда в районе

Работать у нас начала!

У них все дела под копирку,

Как ёлки в дремучем лесу, –

Берут лишь одну ювелирку,

И то почему-то не всю!

Мы их отличаем от прочих,

У них все шаги неспроста,

Мы видим их фирменный почерк:

Внезапность, напор, быстрота!

И скоро уже, может статься,

Главнее мента будет вор.

Они ничего не боятся,

Они нас не видят в упор!»

Мы слушали в актовом зале

Его бесконечный доклад.

Спасибо, а то мы не знали,

Как наши дела обстоят.

Уже, как-никак, третий месяц

Начальство от нас ни на шаг,

Оно нас мордует и месит

И с нами стоит на ушах.

Его-то ведь тоже долбают,

А как не долбать, если он

Уже на глазах погибает,

Родной наш, любимый район.

Каких-то залётных ковбоев

Нелёгкая нам принесла,

От крупных квартирных разбоев

Башка уже кругом пошла.

И с нашим большим генералом

Припадок, вон, вышел уже.

«Молчать!» – как блаженный, орал он

В безумном слепом кураже.

«Неделю вам! Две! И не больше!» –

Он трясся, пока не устал.

«Прости его, господи Боже», –

Витюха под нос прошептал.

Озвучив наш общий диагноз,

Что нас в изумление ввёл,

Шестёрки его битый час нас

Возюкали мордой об стол.

Хрипящих и лающих звуков

Истратив последний запас,

И нас, и себя убаюкав,

Он всё же уехал от нас, –

Добра пожелал и победы,

Задора в душе и огня,

Кулак показав напоследок,

Мол, вот вы все где у меня!

Забавный мужик. Интересный.

И где-то, наверно, он прав,

Ведь толку-то ноль, если честно,

От наших засад и облав.

И некуда деться от факта,

Поди ты ему возрази,

Что следствие наше – как трактор,

Который буксует в грязи.

Мы бьёмся, но нет результата,

Одни только есть висяки,

И хочется крикнуть: «Ребята!

Какие ж мы все … ки!

Мы что, с мастерами диверсий

Сражаемся в мирной Москве,

Что нет ни зацепок, ни версий

У нас никаких в голове?»

И даже, вон, жизнью помятый,

Скуля на луну перед сном,

Служебный кобель виновато

В вольере виляет хвостом,

Простите, мол, братцы, бывает,

Опять оно всё не в дугу,

Что след от меня ускользает,

Что взять я его не могу!

Чтоб в сердце тоска рассосалась,

За рюмкой вести разговор –

Всего-то лишь нам и осталось,

Мол, враг наш силён и хитёр!

С тех пор, как он вышел на сцену,

Как будто мы ночью и днём

Глухую гранитную стену

Упрямо и тупо грызём!

Начальник наш, старый служака,

Полковник по прозвищу Клещ,

Сказал нам: «Расклад тут, однако,

Не просто суров и зловещ,

А, я бы сказал, безнадёжен,

Покуда мы все не поймём:

Уже мы так больше не можем

Идти, как быки, напролом».

Он лично в столовке, за чаем

Доходчиво нам втолковал:

«Мы редко таких, но встречаем,

Руками бы их разорвал!

Хотя тут и умники все мы,

Но как-то у них там внутри

Пока я не вижу системы,

А есть она, чёрт побери!

Чего уж, конечно же, круто:

Без всякой дурацкой возни

В квартире не больше минуты

Проводят обычно они.

Потом исчезают с концами,

И всё, и следов никаких,

Наверное, мы бы и сами

Могли поучиться у них.

Не в смысле там хапнуть чужое

И где-то в берлоге залечь,

А в смысле своё дорогое

Рабочее время беречь.

Они расторопно и ловко

Запудрили головы нам,

Пристрелка у них, подготовка

К большим и серьёзным боям!»

Мы службы отведали вдоволь –

Сплошной бесконечный аврал.

Поверьте, ребята, такого

Я лично давно не видал.

Психуя уже поневоле,

Я крикнуть хотел много раз:

«Джеймс Бонды вы, Штирлицы, что ли,

Что нету управы на вас!?»

Мы были под прессом, и даже

Из главка один сукин сын

У нас в управлении зажил,

Пузатый такой, как кувшин.

Задача – ни много ни мало,

Курируя наши шаги,

Проверить причины провала:

А вдруг мы и сами враги?

Он всю нашу братию, шкура,

Таскал на ковёр каждый час,

И спесь, словно моль с абажура,

Слетала с любого из нас.

Он ждал оглашения факта,

Что вор уже едет в тюрьму.

…Хоть Клещ нас отмазывал как-то,

Старался, спасибо ему…

Короче, терпеть, если надо –

Удел наш на все времена.

И сыщики наши в засадах

Ночами сидели без сна,

А утром шагали понуро

В контору, шепча: «Ну, дела!»,

И на уши вся агентура

Поставлена ими была –

Не зря, кстати. Капля, крупица,

Пылинка размером с микрон,

И те нам могли пригодиться,

Чтоб кончился он, этот сон,

Кошмар наяву, при котором

Любимый, родной наш район

Незримым талантливым вором

В три месяца был покорён.

Картина общая понятна и ясна:

Лихие, тяжкие настали времена,

Не на какую-то напали шелупонь мы.

Они подняли свою планку высоко,

Они навешали нам столько висяков,

Что я такого как-то даже и не помню.

Шестая глава

Я, кроме Витьки, дружен был с Толяном,

С ровесником моим и земляком,

Я перед ними круглым был бараном,

Хотя и не последним дураком.

Толян за стенкой, в розыске трудился,

Носил из кожи длинное пальто,

При том, что изначально уродился

В рубашке – был везучий, как никто.

В отличие от нашего Витюхи,

Который баб за что-то невзлюбил,

Толян, хотя, возможно, это слухи,

Всегда вполне приветлив с ними был.

Не в смысле там «привет!» и «до свиданья!»,

А дальше разошлись по сторонам,

А в смысле, если есть у вас желанье,

Давайте прогуляемся, мадам,

Минут пятнадцать или даже двадцать,

А то и вовсе можно полчаса

Ходить, архитектурой восторгаться,

Смотри-ка, мол, какие чудеса!

Короче, хоть и был он весь в работе,

Но женским полом, шумный и шальной,

Он вовсе не манкировал, напротив,

Он приглашал на чай его домой.

А там уже совсем другое дело,

Какие, на хрен, шпили, купола,

Там гвоздь программы – Витькин «лимончелло»!

Там очень даже бойко шли дела.

Болтушки, балаболки, эти бабы

Ввиду большой и пламенной любви

Готовили ему люля-кебабы,

Поди ты их ещё останови.

Мол, ешь, любимый, силы набирайся,

Она тебе совсем не повредит,

Вся жизнь твоя – как гоночная трасса,

Ты должен быть здоров на ней и сыт.

Но как пошли квартирные разбои,

И кражи, кражи той же группой лиц,

Нам никакого не было покоя

От россказней, легенд и небылиц,

Что тополиным пухом разлетались

По всем дворам, углам и закуткам,

И у Толяна мысли кувыркались,

Что жилы рвёшь, а воз и ныне там!

И жизнь пошла какая-то чудная

В преддверии возможных передряг,

И пассия его очередная

Всё вопрошала: «Как же это так?

Ты мне скажи, мой друг, хотя бы вкратце:

А правда, что преступность возросла?

А нам с тобою есть чего бояться,

Нас точно не убьют из-за угла?»

Толян сперва отбрёхивался вяло:

«Хоть век наш и безумен и жесток,

Но всё же ты напрасно задрожала,

Моя душа, мой нежный лепесток!

Лови меня сто раз на честном слове,

Милиция тебя не подведёт,

Она любую сволочь переловит,

Любому гаду выпишет расчёт!»

Что ж, он храбрился, только так и надо

От паники подруг оберегать,

При этом он по рейдам и засадам

С концами, глухо начал пропадать.

Он говорил себе: «Покуда в силе

Мои враги, то мне покоя нет,

Они мой образ жизни изменили,

Какие бабы? Я теперь аскет!

Отбренькали, ослабли струны сердца,

Душа не пляшет больше, не поёт,

И я, выходит, если присмотреться,

Не Дон Жуан теперь, а Дон Кихот?

И то с хренцой какой-то непонятной!

Он ветряные мельницы копьём

В упор атаковал, и на попятный,

Назад не шёл, а только напролом!

Он в бой летел, вперёд на поле брани,

Мол, вот он, враг, сражайся, кто не трус!

А я как будто в облаке, в тумане

С химерами какими-то борюсь!

Ну где вы, гады, мне-то с кем сражаться?» –

Толян куда-то в небо вопрошал…

…Короче, бабы стали обижаться,

Что он теперь их реже приглашал.

Ну, хорошо хоть, в этой новой жизни

Он изредка собою всё же был

И что в своём упёртом аскетизме

До абсолюта он не доходил.

С Толяном вместе Петька, классный парень,

Силач, спортсмен по прозвищу Удав,

Носился по району в связке, в паре,

На время с личной жизнью завязав,

Как все мы, впрочем. Если результата

Уже четвёртый месяц не видать,

И нету перспектив, то и расплата

Уж точно не заставит себя ждать.

Вот личной жизнью мы как раз и платим

Точь-точь за всё за это, как Толян,

И бродим, словно психи по палатам,

Как ветер по невспаханным полям –

По воровским покинутым малинам, –

А вдруг они опять сюда придут?

А, может, замаячит свет вдали нам,

И снова наши души запоют?

Ну, то есть, раз! И два! и всех накроем,

Героями такими сразу став!

…В тот день уж если кто и был героем,

То это, несомненно, наш Удав.

Все сыщики танцуют, как от печек,

От агентуры. Вот и свет мелькнул –

Ему один секретный человечек

Чего-то интересное шепнул, –

Что завтра в полдень, если верить слухам,

Они пойдут на дело где-то здесь,

Внутри квартала. Даже на мокруху

Готовы будут. Лучше к ним не лезь,

Будь ты усталый, сонный, безоружный.

Рефлексы все должны быть при тебе,

Чтоб им без лишних сбоев, если нужно,

Сработать при захвате и стрельбе.

В мозгах у банды план замысловатый,

Они хотят по-крупному сыграть,

Одно лишь непонятно, что за хату

Они на приступ завтра будут брать.

Вообще-то это было не впервые,

Когда нам осторожный шёл сигнал,

Что вор свои ресурсы боевые

В один большой кулак уже собрал –

Людей, стволы, машину приготовил,

Чтоб всё там как по маслу «на ура!»

Прошло у них без лишних предисловий,

Чтоб всем скорей убраться со двора.

И бедолаги-сыщики вприпрыжку

Неслись туда, на место – и чего?

А каждый раз тянули мы пустышку

И выли от бессилья своего,

И по домам, как загнанные клячи,

Плелись потом: «Ведь был же вроде шанс!»

Удав сказал: «На этот раз иначе

Сойдётся наш итоговый баланс,

Кто в плюсе, кто в нулях. Толян, чего ты

Грустишь там? Ать-два, левой, понеслась!

Мы завтра утром выйдем на охоту

И мы её прихлопнем, эту мразь!

Мы в шашки их с тобою обыграем,

Чтоб покарать потом и посадить,

Хотя и точный адрес мы не знаем,

Где завтра будет всё происходить.

Мы рядом с ними будем по-любому,

Мы их возьмём за шкирку в оборот,

Да тут всего два-три богатых дома,

Где непростая публика живёт».

…Потом, наутро, было всё по плану,

Когда ребята вышли на захват.

Им головы кружил душистый, пряный

Сиреней и черёмух аромат.

У них была для радости причина,

Что на двоих им дали два ствола,

А вот оперативная машина

Уже неделю в сервисе была.

Вот так, друзья, в эпоху дефицита

Всего и вся, товаров и услуг,

Мы были презираемы открыто

Отрядами лентяев и хапуг.

Когда служебный транспорт твой в ремонте,

Ты нос врагу не сможешь утереть.

Допустим, вор возник на горизонте,

Поди ты до него ещё доедь!

Экзотика, конечно, существует –

Велосипед там, санки, самокат,

Но это только силы вхолостую

В пылу погони тратить невпопад.

Едва ли есть резон в таком формате.

Да хоть какой ты умник и талант,

Преследовать врага на самокате –

Довольно спорный, братцы, вариант.

А вот Толян блестящий новый велик

В кустах поставил – просто постоять —

Заранее. И кто чего там мелет,

Что дурь всё это – бог с ним, наплевать.

Рояль в кустах бывает и уместен,

Точней, красивый велик на ходу.

Толян с Удавом сразу как-то, вместе,

В счастливую поверили звезду,

Что будет, чёрт возьми, она светить им,

Не вечно же мерзавцам и козлам

Ходить вот так – непойманным, небитым,

А не сидеть в застенках по углам.

Итак, они в одёжке серой, куцей

Идут как будто в винный магазин,

Где персонажи странные толкутся,

Что политуру пьют и керосин –

Они в любое время наготове –

Глотают всё, чего погорячей.

…Полусухой закон при Горбачёве

Из полупьяниц сделал алкашей.²

____________________________

²16.05.1985, вскоре после того, как Михаил Горбачёв стал генеральным секретарём ЦК КПСС, вышел Указ «Об усилении борьбы с пьянством и алкоголизмом, искоренении самогоноварения». Огромное количество винных магазинов закрылось, самогоноварение, на взгляд автора данного романа, приобрело невиданные масштабы, а пить стали не меньше, а больше, – опять же, с моей субъективной точки зрения.

Толяну и Удаву надо было

Задать для маскировки нужный крен.

В авоське двадцать штук пустых бутылок

Несли они как будто на обмен.

Мол, оба мы простые выпивохи,

И трубы, мол, в груди с утра горят,

И мы без суеты и суматохи

Готовы похмеляться всем подряд.

За этим и идём, изжогу кроя,

Народ, кто добрый, соточку плесни!

«Смотри, Толян, вон там, с вещами, трое,

Выходят из подъезда! Есть! Они!»

«Да вижу! Всё, давай, Удав, погнали!

Кто дёрнется, клади их наповал!

Чего, кого там – мелочи, детали,

Кто быстрый, тот и выжил, чёрт побрал!»

Уже и в чудеса поверить впору

Удаву и Толяну. Всё сошлось!

«Стоять на месте, суки! Руки в гору!

Эй, ты, ушастый, в кепке, пушку брось!»

И в старую разбитую телегу –

В стоявшие на стрёме «Жигули» –

Нырнули рыбкой, прыгнули с разбега

Те двое, что добычу волокли.

Форсированный двигатель, однако,

У них стоял в тех самых «Жигулях» –

Рванули так – чуть дворник не заплакал:

Эх, вот же – и масштаб он, и размах!

Но третьего Удав не собирался

Бездарно упускать, за просто так.

Прыжок! Захват! Он рухнул, но поднялся.

Он принял бой, соперник наш и враг!

Там словно чёрт из каждого повылез,

Там были и удары, и броски,

Они с Удавом жёстко зарубились.

Они друг друга рвали на куски!

Он вышел из высокого партера,

Когда Удав к земле его прижал,

Он сильный был и гибкий, как пантера,

Но всё же он в итоге побежал.

Удав – простой и ясный тип солдата –

Боксёр, борец, но я скажу одно:

Самбисты, хоть и сильные ребята,

Им спринтерами быть не суждено.

Ну вот и всё. Ушастый оторвался.

Погоня длилась ровно пять минут.

Удав валился с ног, но не сдавался.

Забор какой-то, свалка, грязь и муть.

И ветер тучи пыли над землёю,

Как стадо чудищ, гнал куда-то вдаль,

И пепел, что летел над головою,

Закручивался в чёрную спираль,

Как будто наяву кошмар приснился

Кому-то повреждённому в уме.

И всё, пропал ушастый, растворился

В густой и жуткой этой кутерьме!

И костерок у края котлована

Едва горел, и люди на бревне

Из серого гранёного стакана

Поочерёдно пили, как во сне.

Там лица вроде есть, а вроде нету.

Удав в тяжёлый ступор сразу впал:

«Ну прямо как пришельцы с того света,

Я никогда такого не видал».

Они, казалось, мыслями витали,

Пять-шесть персон, в мирах совсем иных.

«Ребята, вы тут парня не видали?

Он мой дружок», – Удав спросил у них.

И чувствуя, как кровь клокочет в жилах,

И щеголяя бицепсом стальным,

Удав поочерёдно тормошил их

И понимал: они сейчас не с ним.

Сидят себе расхристанно и криво,

Похожи на поломанный камыш,

И смотрят тяжко, мрачно и тоскливо:

«Мы не поймём, о чём ты говоришь.

Когда-то мы уснули с перепою,

А дальше – тихий ужас, колдовство,

Мы видим только тьму перед собою

И больше мы не видим ничего.

Садись и с нами выпей, если хочешь.

Всё в мире – дребедень и ерунда.

Мы никого не видели, короче.

И больше не увидим никогда.

А то, что мы с тоски не удавились,

На этот чёртов глядя котлован,

Откуда никогда никто не вылез,

То, может, это всё один обман,

Что ты нас видишь. Может, это сон лишь,

И все вокруг давно уже мертвы –

И ты, и мы, и те, кого ты помнишь,

Вот ты и выкинь их из головы!»

И умудрённый седовласый ветеран

Лицо от копоти и сажи вытирал

И заливал в себя сивуху из стакана.

«Эй, ты, сюда!» – Удав Ушастому орал.

Ответа не было, лишь ветер горло драл,

И костерок горел у края котлована…

Седьмая глава

А как там Толян? А вот так он –

Он тоже знаток этих дел,

Он спец по внезапным атакам,

Он руки сложа не сидел.

Как только Удав за ушастым

Со свистом вдогонку рванул,

Толян бесшабашным гимнастом

С разбега в кусты сиганул.

Нет-нет, он не спятил, ребята,

Не надо так думать о нём,

Там велик надёжно припрятан

Заранее был под кустом!

Ну что? ход конём – это круто!

Поди опровергни меня,

Что велик по ходу маршрута

Немного похож на коня!

Любого барана упрямей

И, кстати, нисколько не пьян,

На велике за «Жигулями»

Вдогонку помчался Толян.

Как будто бы кто-то ужалил

Его ни с того ни с сего,

Он только и жал на педали,

Не помня себя самого!

И в зеркало заднего вида,

Беспечен, и весел, и смел,

Водила, продажная гнида,

В носу ковыряя, смотрел

И цыкал губой на Толяна:

«Пора бы и честь уже знать!

За мной только сдуру и спьяну

На велике можно гонять!

Я вижу настрой твой и норов,

Мне спорить с тобой западло!

У великов нету моторов,

Ну, разве что руль и седло,

Звонок ещё, цепь, и тебе ли

Специфику эту не знать:

На скорость движения к цели

Не могут они повлиять!

И, если бесспорные факты

Твой ум не приемлет никак,

Выходит, что полный м…к ты,

И велик твой полный м…к!»

Вот так вот, глумясь над Толяном,

Со смеха срываясь на крик,

Он сам оказался болваном,

Свернув по ошибке в тупик.

И в чёрном плаще, словно коршун,

Толян, как на крыльях, летел,

Сто метров осталось, не больше,

Чтоб взять их уже на прицел!

Он мчался, дороги не видя,

И, стыд позабыв и испуг,

Красавица в модном прикиде

Возникла откуда-то вдруг.

Да, все мы гуляем в охотку,

Пока молодые, и вот

Нас прошлое наше за глотку

Без спроса однажды берёт!

Шарфом помахав для начала

И встав у него на пути,

Она, надрываясь кричала:

«Толян, дорогой, прокати!

Давненько же мы не видались,

Ты раньше внимательным был,

И все мои карты смешались,

Когда ты меня позабыл!

Опомнись, да я это, Люся!

И я в тебя твёрдой рукой

Возьму вот сейчас и вцеплюся,

Чтоб за город ехать с тобой!

Давай, дорогой, ну чего ты?

Там лес, тишина, благодать,

Мне сфоткать зайчишку охота

И ландыш красивый сорвать!

А можно чего и попроще

Придумать заранее, впрок –

В сосновой какой-нибудь роще

Укромный найти уголок!

Всё классно, когда ты имеешь

Надёжный причал для двоих,

Ты точно, Толян, обалдеешь

От жарких объятий моих!

Затейница я, фантазёрка,

Мне жизнь без любви не мила!» –

…Такая вот скороговорка

Исполнена ею была.

И голос её уже сорван,

Она ещё руки притом,

Лишая Толяна манёвра,

Успела раскинуть крестом!

А он, как помешанный, мчался,

И ветер свистел, как дебил,

И шарф у неё трепыхался,

И дождь по асфальту долбил.

И крупные капли летели,

Кружили, как россыпи пуль,

Когда на последнем пределе

Толян выворачивал руль!

И редким прохожим от смеха

Живот закрутило узлом,

Когда он на скорости въехал

В бетонный бордюр колесом!

Представь, мой читатель, картину:

Ревя от обиды навзрыд,

Одна, под дождём, с хворостиной

Какая-то баба стоит!

Как врежешься – сразу убьёшься,

Пусть даже ты ловок и смел,

И вряд ли уж тут увернёшься

От молний – от огненных стрел!

И, самым жестоким манером,

Но всё ещё бодрый на вид,

В пространстве холодном и сером

Толян, кувыркаясь, летит!

И ливень, и градины с вишню,

Там всё воедино сплелось,

И вот он уже неподвижно

Лежит, словно раненый лось!

И, как мне потом очевидцы

Сквозь слёзы смогли доложить,

Какие-то злобные птицы

Успели над ним покружить.

И, наспех глотнув самогона,

Чтоб в теле прибавилось сил,

Какой-то придурок с балкона

Огрызком в него запустил!

«Не то, чтобы я находился

В таком уж глубоком хмелю, –

Он после, потом объяснился, –

А просто я шум не люблю».

И друг наш дышал еле-еле,

И смерть свою пряжу плела,

Но люди его пожалели,

И «Скорая» быстро пришла.

Ему аскорбинку в больничке

Давали три дня, и его

Мутило сперва с непривычки,

А дальше уже ничего.

Не только Толян, вся палата

Должна была дрянь эту жрать,

Ведь надо ж начальству куда-то

Запасы складские девать.

«Менты – это сильные лоси! –

В итоге сказали ему, –

Гляди, у тебя всё срослося,

Наверно, смешно самому!

А как тут, скажи, не смеяться,

Там дождь клокотал: буль-буль-буль!

И ты всё же метров пятнадцать

Летел сквозь него через руль!

И брякнулся прямо на клумбу,

Башкой успевая крутить,

Большую гранитную тумбу

Успев по пути своротить!

В итоге довольно легко ты

Отделаться смог. Молодец.

Так вот и иди на работу,

Поймай уже всех наконец!»

Ну что ж, он на службу вернулся,

Удав ему рюмку налил:

«Я тоже, как ты, лоханулся,

Мишень из-под рук упустил!

Тут прямо уже поневоле

На месте сгоришь от стыда!

Такая судьба наша, что ли?

И как нам теперь, и куда?»

Мы с Витькой зашли к ним – утешить,

Хоть как-то ребят подбодрить.

Толян был заросший, как леший,

Постричь бы его и побрить!

Побрили, опять стал красивый,

Пиджак застегнул на груди –

Не мерин какой-нибудь сивый,

Хоть снова по бабам иди!

Мы дружно над ним хохотали,

По-доброму, надо сказать,

Стаканы уже грохотали,

Что мы поспешили достать.

Подтянутый, трезвый, толковый,

На сходку стихийную к нам

Володька пришёл, участковый,

На шум этот, грохот и гам.

«Хорош, – он сказал нам, – базарить!

Покуда у нас, дурачин,

Хоть как-то мозги наши варят,

Печалиться нету причин!»

Едва ли я парня душевней

По жизни встречал на пути.

Солёных грибов из деревни

Сумел он для нас привезти.

«Отличная закусь, ребята, –

Сказал он, – а есть, чем запить?»

«Володь, ты чего? Для тебя-то –

Ну как оно может не быть?»

И Вовка открыл свои банки,

Закуска что надо, он прав,

Какие-то сушки, баранки

Достал из заначки Удав.

Я чувство опоры и локтя,

Как яркую вспышку во мгле,

Душой ощутил. Бутылёк-то

Стоял, вон, уже на столе!

Сергуня, товарищ Толяна,

Которому скоро в запас,

Налил, чего надо, в стаканы:

«За встречу, ребята! За вас!»

Толян обозначил проблему:

«Мы в чёрной своей полосе

Застряли. И что же, вообще мы

Теперь невезучие все?

Да, было мне грустно и тяжко,

Меня там, на месте, без сил,

Едва не хватила кондрашка,

Когда я педали крутил!

Я стойко держал перегрузку

В той гонке, и вот вам – привет! –

Какая-то Люська-Маруська

Возникла, и всё – наших нет!

Расклад исключительно дивный

Представился мне: может быть,

Какой-нибудь гад негативный

Решил мне свинью подложить?

Я имя-то даже не помню,

Какая такая она,

Мадам, что махала платком мне,

Любовью и страстью полна!»

«На баб наезжать – нету толка, –

Володька сказал, – ты не прав,

Они существуют не только

Для наших утех и забав!

Она там была, как кобыла,

Прыгучая, полная сил,

Вот это тебя и сгубило,

Что ты её имя забыл!

Для баб уважение свято –

Сю-сю, мур-мур-мур там, хотя б,

Мы сами во всём виноваты,

Когда мы страдаем от баб!

За этим следить надо строго,

И даже вдруг если опять

Их стало избыточно много,

Нельзя их имён забывать!

Иначе беда тебе с ними,

Пожар, катастрофа, потоп!

Толян, ты забыл её имя,

Вот ты, извини, и огрёб!»

Мы снова по полной налили:

Удав, ты-то как? расскажи,

Не слишком тебя уморили

Крутые твои виражи?

Ну, вкратце озвучь нам хотя бы,

Чего там в башке у тебя?

«А я потерял свою бабу,

Теперь моё дело – труба!

Она ведь в последнее время

Была мне почти что жена.

В пределах разумного в теме

Насчёт нашей службы она,

Ну вот мне мозги и выносит,

Что это пожизненный крест,

Который бы можно и бросить,

Когда он совсем надоест.

Она меня любит всем сердцем,

Но где-то в её голове

Предъява сидит заусенцем,

Как острая ветка в траве.

Её основная идея –

Что, в сущности, каждый из нас

Под видом поимки злодеев

В гулянках и пьянках погряз!

Мол, ваше менто́вское братство –

Всего только ширма одна,

У вас там масштабное …во,

И больше там нет ни хрена!

«Я лучше найду инженера,

Чтоб он мне на ухо шептал,

Что я, как на небе Венера,

Звезда для него, идеал!

И пусть там зарплата похуже,

Бог даст, проживём, не беда!

Он будет классическим мужем,

А мент – это путь в никуда!»

«Да чёрт побери, как так можно, –

Удав к ней взывал, – да постой!

Пока я там бой безнадёжный

С бандитской веду сволотой,

Ты хоть бы задумалась, что ли,

Чего я примерно вкусил,

Ведь я ж не по собственной воле

С Толяном под пьяниц косил!

Ты песню хотя бы послушай

Заместо глубокого сна,

Чего там и как с нашей службой –

Опасна она и трудна!

И я-то внутри не железный,

Хоть как-то меня, видит Бог,

Понять ты должна!» Бесполезно.

Ей всё, как об стенку горох!

«У нас и ума, и таланта, –

Закончил доклад свой Удав, –

Полно, сколько хошь, но Толян-то

Сто раз, получается, прав!

Ну, в смысле заявленной темы,

Что нету везения нам,

Когда в настоящей игре мы,

А есть лишь один стыд и срам!»

Витюха вообще-то философ,

Он стукнул стаканом об стол

И мысль у меня из-под носа,

Как лошадь из стойла, увёл:

«Товарищи, я буду точен,

Три слова нетрудно связать:

Везучие мы, даже очень,

Я это могу доказать!

Толян, ты ликёр-то не шибко

Лакай! Ты ж наркоз перенёс!

Беспечность – большая ошибка,

Зевнул – и уже под откос,

Как будто грохочущий камень,

В кромешную катишься тьму,

Где кости одни с черепами

В тяжёлом и чёрном дыму.

Всерьёз, чёрт возьми, не по-детски

Ты рвался на велике в бой!

Водила, циничный и дерзкий,

Ещё хохотал над тобой!

Итак, друг любезный, не ты ли

Почти их разбил в пух и прах?

Они от тебя уходили

С трудом на своих «Жигулях!»

И этот водила незрячий

Там сбился с прямого пути,

В тупик зарубился. Удача!

Ну, дальше ты помнишь. Прости.

Ты всё-таки был к ним всех ближе.

Почти получилось. Гордись!

А кости твои? Ведь срослись же!

Притом, что могли не срастись.

Ещё одна важная веха:

Дурищу ту разве не ты

Технично и ловко объехал?

А мог бы и просто снести!

Она, как на крыльях, летает,

Душевные песни поёт!

Жива, мать её! процветает!

Ещё к тебе в гости придёт!

Удав, и с тобой всё нормально,

Всё правильно: сам посуди,

С подругой твоею скандальной

Чего тебе ждать впереди?

Такая вся в кольцах красотка,

Ей лишь бы порхать да кружить,

Уж если так здраво и чётко

По полочкам всё разложить!

С такими, увы, нету сладу,

Мне это известно давно.

Ментам вертихвосток не надо!

От них лишь расстройство одно!»

Старлей наш поддакнул, Сергуня:

«Да всем бы махнуть нам рукой

На этих стрекоз-попрыгуний,

Основы там нет никакой!»

«Во-во, – согласился Витюха, –

Системно и срочно, учти,

Вот эту вот всю заваруху

Удаву пора разгрести!

Уж если ты видишь, что весь ты

Невестою прибран к ногтю́,

Заранее этой невесте

Скажи: «Будь здорова, тю-тю!

Туши свой пожар!» А иначе

Душа превратится в угли.

Ну, в общем, большая удача,

Что в ЗАГС вы ещё не пошли!

Короче, нам грех обижаться,

Что путь наш излишне тернист,

Но самое главное, братцы,

Что я всё равно пессимист!

Чего там у нас по работе? –

Он полным стаканом потряс

И выпил, – мы в полном пролёте

При том, что Фортуна за нас!

Была бы она виновата,

От сердца б уже отлегло.

Гораздо всё хуже, ребята,

Чем если бы нам не везло!»

…Я следователь, Витька тоже,

Толян и Удав – опера́.

Мы в главном воистину схожи:

Проиграна наша игра!

На данном этапе, конечно,

А что впереди – не понять.

Безрадостно всё, безутешно,

И миру на нас наплевать.

Одно лишь слегка утешает,

И то как бы так не всерьёз:

У зебры – и той не бывает

Одних только чёрных полос.

И снова Витюха включился,

Познавший глубокую грусть,

Он песней моей впечатлился

Той самой, про древнюю Русь.

Он вник, уяснил понемногу:

Когда-нибудь будем и мы

Всех древних древнее, ей-Богу,

Состаримся, чёрт нас возьми!

И будет такая сплошная

Кромешная муть, лабуда,

И люди про нас не узнают

Никто, ничего, никогда…

И мы засиделись до ночи,

Дискуссию долго вели –

О смутных делах, между прочим,

Что всех ожидают вдали.

Да-да, ту, с косой, поминали.

Толян, как ощипанный гусь,

Худющий, сто грамм себе налил

Махнул и сказал: «Не боюсь!»

«Моё изначальное кредо, –

Он воздух разрезал рукой, –

Что наши земные победы

Дадут нам на небе покой!

Но в том-то пока всё и дело,

Что счёт им ещё не открыт.

Их нет. Есть ликёр «лимончелло»,

И тот, вон, почти что допит!»

…И ухает ветер упрямо,

И, словно под крики совы,

Тоска, словно чёрная яма,

Разверзла объятья свои,

Уже туда грохнуться впору

И там, как в болоте, пропасть,

Как в том котловане, который

На свалке раскрыл свою пасть.

Ну, там, где Удав, наш товарищ,

Из вида врага потерял

И малость рехнулся, едва лишь

В тот мир параллельный попал.

Прямой, скрупулёзный и строгий,

Витюха застыл над столом:

«Давайте, ребята, итоги

Уже, наконец, подведём!

Живём всем стихиям назло мы,

Нам смерть не страшна – это раз!

А два – что нельзя, по-любому,

Назвать невезучими нас!

Вдали трясогузка запела,

И горло дерут снегири,

Мы выпили всю лимончеллу

До самого дна – это три!

Четыре – ремарка, всего лишь:

Ты с бабой консенсус блюди!

Уж если имён их не помнишь,

То лучше по ним не ходи!

А пять – тут и спорить едва ли

Уместно, что жизнь – это бред, –

Пока мы врага не поймали,

В ней смысла-то, в общем, и нет.

Шестое: собравшись с мозгами,

Мы можем сказать наперёд:

Сергуня останется с нами,

Сергуня в запас не пойдёт!»

Ну, что ж, хорошо посидели!

Пора бы и честь уже знать,

И так, вон, башка на пределе,

Чтоб дальше её напрягать.

Володька тихонечко режет

Последнюю закусь. Смелей!

Он шепчет: «А всё же забрезжит

Нам отблеск далёких огней.

В тоннеле, в траншее ли, в штреке,

И сотни, и тысячи лет

Пусть вера живёт в человеке,

Что есть он вдали, этот свет!»

Ну, а пока у нас облом по всем фронтам,

И так же хаты, вон, трещат и тут и там,

Я даже Вовку под…л: «Мели, Емеля!

Ворьё на воле – вот такой он, наш улов,

Удав невесту потерял, а с ней любовь,

Ну, и какой там яркий свет в конце тоннеля?»

Что так нельзя уже – таков он, мой расчёт,

И что депрессия к деменции ведёт,

И дальше – холод, пустота, ей-Богу, братцы!

Мы всё забудем, значит, жизнь сойдёт на нет.

Как быть, что делать? Боже правый, дай ответ,

Чтоб нам из ямы этой как-то выбираться!

Восьмая глава

Нам Клещ позвал психолога: «Ребята,

Наука что-то хочет нам сказать –

Не в смысле как-то там замысловато

Коленки молоточком проверять,

Мол, где у вас рефлексы, отвечайте,

А, может их у вас и вовсе нет!?

Напротив, даже если невзначай ты

Вообще утратил свой менталитет

И ни черта уже не понимаешь,

И еле от усталости стоишь,

И, словно конь измученный, хромаешь ,

И сам уже не знаешь, что творишь,

И, строго говоря, дошёл до точки,

Вот тут и нужен умный консультант».

«Друзья, какие, на хрен, молоточки?» –

Психолог огласил свой вариант,

Чего и как он будет с нами делать:

«Я вам восполню, братцы, дефицит

Полезных клеток, чтобы ваше тело

Хоть как-то понимало свой лимит.

Иммунная дисфункция в России

Везде и всюду распространена,

А это шаг к тотальной амнезии,

Вот тут уж точно всем придёт хана.

Мне надо посмотреть на ваши рожи,

А то и, может, рюмку вам налить, –

Уж если тебя психика тревожит,

Её необходимо обнулить.

Эх, тормознуть никто мы не умеем

И глянуть на себя со стороны –

В своей погоне вечной за злодеем

Вы полностью уже истощены!

Короче говоря, не дело это –

В запарке трепыхаться на бегу –

При том, что результата так и нету.

Я вам мозги настроить помогу!

Расслабьтесь, парни, в этом всё и дело.

Задача ваша, в общем-то, проста:

Чтоб, как вода в кастрюле, закипела

Работа в мозге с чистого листа!

Вот если кто из вас ходок по бабам,

То пусть и дальше будет ходоком,

Иди себе по ним, как по ухабам,

Но не лети с обрыва кувырком!

А если кто-то делает ликёры,

То и отлично, сам же их и пей

И отвлекись от вечного дозора,

От этих всех служебных эпопей.

А кто-то, может, в речке ловит рыбу,

Так сядь да и сиди на берегу,

Пока тебя не вздёрнули на дыбу

Твои же глюки в собственном мозгу!»

Хоть он в мой адрес строго покосился,

За скептика ошибочно приняв,

Я с ним довольно быстро согласился,

Насчёт перезагрузки парень прав.

Свежо ещё предание в народе,

Сей факт в меня, как гвоздь по шляпку, вбит,

Я представляю, как на огороде

Ньютон среди подсолнухов сидит –

Не фраер, между прочим, лопоухий,

Как будто он в больничку угодил,

Где пациентов лечат от желтухи,

Он просто набирался новых сил,

И в голове задача не решалась,

Как будто утонуло всё в дыму.

Свистели соловьи, Земля вращалась,

И бух! Удар! – на голову ему

Какое-то вдруг яблоко упало

Под крики перепуганных ворон.

Я думаю, он съел его сначала,

А уж потом придумал свой закон.

Вот в этом-то и суть всего процесса –

Ты выйди на природу, посиди

На брёвнышке под небом среди леса,

И сразу все печали позади!

А то и, как Ньютон, закон откроешь,

Ну, или ход каким-нибудь конём

Придумаешь и душу успокоишь,

Мы, типа, и ферзём ещё пойдём!

Да, психике нельзя без перекура,

Ей нужен роздых, полузабытьё,

Она ведь тоже, знаете, не дура,

Ребята, не насилуйте её!

У психики резерв не бесконечен –

Она, как неглубокий водоём,

Она не селезёнка и не печень,

Которым мы поблажки не даём!

Я сам в уме всё это подытожил.

Итак, мой друг читатель, согласись:

Мозги – опора наша и надёжа,

К ним надо посерьёзней отнестись.

Им надо от усталости лечиться,

А самый лучший лекарь – тишина.

Они должны на время отключиться.

Им тоже релаксация нужна.

…Нас Клещ позвал домой к себе на дачу –

Вокруг берёз описывать круги.

Там тишь да гладь, и дышится иначе,

И ветер вентилирует мозги.

Мы, человек одиннадцать-двенадцать –

И следствие, и братья опера́

Для правильных полезных медитаций

К нему на сходку съехались с утра.

И в целях надлежащего эффекта

Мы все шаги, галдя наперебой,

Производили строго по конспекту,

Который нам психолог дал с собой.

Чтоб ощутить покой в душе и в теле,

Уж если мы приехали сюда,

Мы с удочками даже посидели

На берегу заросшего пруда.

И, хоть я полный ноль по этой части,

В итоге разобрался, что почём, –

Когда с крючка сорвался головастик,

Я даже был немного огорчён.

Поскольку я не смог его поджарить,

То я решил освоить бадминтон.

Когда ты не спешишь, как на пожаре,

Ты можешь самым разным быть ментом –

Задумчивым смышлёным шахматистом,

Любителем прекрасных певчих птиц,

Каких на даче прямо завались там –

От снегирей до галок и синиц.

И даже пусть поют они не очень,

Я не лупил в них сдуру из ружья,

Я тоже с ними пел что было мочи.

Они мои пернатые друзья.

И ветер шелестел, шуршали травы,

Индюк какой-то бегал во всю прыть,

И бадминтон пришёлся мне по нраву,

Там можно свой характер проявить.

В разгар игры, не видя бела света,

Я был сражён на месте наповал,

Когда мне, как крылатая ракета,

Воланчик в переносицу попал.

В моих друзьях сарказм преобладает.

Они сказали мне: «Терпи, браток!

Воланчик, если в рыло попадает,

Усиливает в мозге кровоток».

Но так оно и надо, по задумке.

Культурно, в общем, было всё у нас,

При том, что у меня в спортивной сумке

Той самой лимончеллы был запас.

Едва ли ты поверишь мне, читатель,

Но мы почти не тронули его,

У нас уже в душе с какой-то стати

Незримое творилось волшебство.

К примеру, наш коллега Коля Шмаков,

Нет, чтоб к столу, к ребятам поспешить,

С какого-то, простите, переляка

Гортензию сорвал, чтоб засушить.

И ведь нашёл её, не поленился!

Да и Толян, ну что его, вязать?

В гамак залез и в нём укоренился

И никуда не хочет вылезать.

В каком ещё улёте и угаре

И в чьей оно уложится башке,

Чтоб следователь думал про гербарий,

А опер прохлаждался в гамаке?

На нас лениво лаял для острастки

Хозяйский пудель, сидя в конуре,

Мы там грибы искали на участке –

При том, что месяц май был на дворе.

Да, вот ещё: чем слёзы над стаканом

Об уходящей жизни проливать,

Мне под сосной понравилось с Толяном

На щелбаны в щелкунчики играть.

У нас ввиду затраченных усилий

В башке бродил неведомый сигнал,

Мы весь набор идей осуществили,

Какие нам психолог предписал.

Ну что сказать? Народ мы не капризный,

«Раз надо, значит, надо, – наш ответ, –

Неважно, есть предел идиотизму,

Когда ты отдыхаешь, или нет!»

Однако же мой мозг преобразился,

Хоть скальпель я в него и не совал,

По ходу, он и вправду разгрузился,