# Последняя жемчужина

Ганс Христиан Андерсен

Путешествие в мир сказок Ганса Христиана Андерсена (1805–1875) увлекательно, поучительно и для детей, и для взрослых. Радостные и грустные, со счастливым концом и с печальным, они вводят нас в мир, где добро и милосердие всегда сильнее зла и жестокости, где горе и слезы всегда будут утешены любовью и состраданием.

Сказки, собранные в этой книге, печатаются в соответствии с дореволюционным переводом, в котором сохранены все особенности авторского текста.

> © Издательство «Сатисъ», 2006

> По благословению Архиепископа Брюссельского и Бельгийского СИМОНА


## Порою и в щепке скрывается счастье

Теперь я расскажу вам историю о счастье.

Кто не знаком со счастьем, но одних оно дарит своей улыбкой постоянно, других – в известные годы и то лишь на денечек-другой; бывают люди, которым оно улыбается только раз в жизни, но таких, которые совсем бы не знали счастья – нет.

Незачем рассказывать, – это без того всякому известно, – что Господь Бог ниспосылает маленьких деток прямо на руки к их матерям; случается это и в роскошном дворце, и в доме поселянина, и в поле под открытым небом. Но не всякий знает, а между тем это не подлежит сомнению, что на долю каждого ребенка Господь Бог посылает и его счастье, но счастье это никогда не бывает на виду, а прячется в укромное местечко, где меньше всего рассчитывают его найти. Не надо только отчаиваться, придет время, и оно непременно найдется. Счастье может скрываться даже в яблоке, как, например, счастье одного ученого, по имени Ньютон. Яблоко упало подле него на землю, и в нем он нашел свое счастье. Если ты не знаешь этой истории, попроси тебе рассказать ее, а я расскажу тебе другую, не о яблоке, а о груше.

Жил-был бедняк. В нужде он родился, в нужде вырос, да и женился на такой же бедной, как и сам был. Промышлял он тем, что точил ручки и колечки для зонтиков, но зарабатывал мало, и с трудом сводил концы с концами.

«Нет мне счастья!» – вздыхал он не раз.

Не сказку я рассказываю, а сущую быль. Я мог бы даже назвать место, где жил токарь, да только ни к чему это.

В садике у него красовалась рябина с красными горькими ягодами; росло там и грушевое дерево. Плодов на нем никогда не бывало, а между тем счастье токаря скрывалось как раз в его невидимых грушах.

Раз ночью разыгралась страшная буря. В газетах рассказывали, что сильный порыв ветра подхватил, словно соломинку, тяжелый омнибус и сбросил его в канаву. Неудивительно, что бурей и у грушевого дерева отломило большой сук.

Токарь принес сук в мастерскую, и от нечего делать выточил из него большую грушу, потом поменьше, еще меньше и, наконец, несколько совсем малюсеньких.

– Дождались и мы, наконец, плодов от своего дерева, – сказал, шутя, токарь и отдал груши детям играть.

В местностях, где часто идут дожди, без зонтика не обойдешься, но у токаря на всю семью был один только зонтик. Случалось, сильный ветер выворачивал зонтик наизнанку и даже нередко ломал, но токарь живо приводил его в порядок. Больше всего было хлопот с пуговкой, на которую надевалось колечко шнурка, стягивавшего сложенный зонтик. Пуговка эта то и дело отскакивала, а колечко ломалось.

Отскочила раз пуговка и куда-то закатилась. Стал искать ее токарь и вместо нее нашел одну из крохотных им же выточенных груш, которые он отдал играть детям.

– Видно не найти пуговки! – сказал токарь. – Давай-ка попробую пришить эту штучку.

Просверлил он в груше дырочку, продел сквозь нее шнурок, и маленькая груша пришлась как нельзя лучше к сломанному колечку. Такой надежной застежки еще никогда не было у зонтика. Все, что успевал токарь наработать, он отправлял на продажу в столицу. На следующий год послал он, по обыкновению, ручки для зонтиков, а с ними и новые застежки – точеные груши с полу колечками, и просил их пустить в продажу. Застежки попали в Америку; там сразу поняли, что маленькие груши куда практичнее пуговок, и стали требовать зонтики только с такими застежками.

Отбою не было у токаря от заказов. Не одну тысячу груш он выточил; все грушевое дерево ушло на новые застежки, зато шиллинги и талеры так и сыпались ему в карман.

– Счастье-то мое, видно, скрывалось в грушевом дереве! – сказал токарь. Теперь он завел большую мастерскую с подмастерьями и учениками, был всегда весел и не жаловался больше на судьбу. «Счастье скрывается порою и в щепке!» – говаривал он не раз.

То же самое скажу и я.

Есть в Дании поговорка: «Возьми в рот белую щепку и станешь невидимкой!» Разумеется, этим волшебным свойством обладает лишь та щепка, которая дается нам Господом Богом на счастье. Такая-то есть и у меня; как токарю, она приносит мне звонкое, блестящее золото, то лучшее в мире золото, что блестит искоркой в детских глазках, звенит смехом из детских уст и из уст их родителей. Дети читают мои сказки, а я стою возле них, стою невидимкою, – у меня, ведь, белая волшебная щепочка во рту! И когда я вижу, что моя сказка им нравится, я тоже говорю:

«Порой и в щепке скрывается счастье!»

## Свечи

Была на белом свете большая восковая свеча; она хорошо знала себе цену.

– Я из воска и отлита в форме! – говорила она. – Свет мой ярче, да и горю я дольше всякой другой свечи. Мне место в люстре или серебряном подсвечнике.

– Хорошо, должно быть, вам живется! – сказала сальная свечка. – А я только из сала, да и в форму не отлита. Одно утешение, что я не какая-нибудь грошовая свечка, которую обмакивают раз-другой в сало; меня макали целых восемь раз, пока я, наконец, не раздобрела, как полагается хорошей свече. Чего еще надо! Конечно, больше чести родиться восковой свечкой, а не сальной, но, ведь, явиться на свет тем или другим зависит не от нас. Восковые свечи попадут в зал, в хрустальную люстру, меня же отправят на кухню, но и кухня место недурное, – она весь дом питает.

– Есть на свете кое-что поважнее еды, – сказала восковая свеча: – Хорошее общество! Любоваться его блеском и блестеть самой – вот завидный удел! Сегодня в городе бал; буду и я там со всею семьею.

Только успела сказать, кто-то забрал все восковые свечи, а вместе с ними и сальную свечу. Сама госпожа взяла ее своей прелестной ручкой и отнесла на кухню. Там стоял маленький мальчик с пустой корзиной в руках. В нее насыпали картофелю, а сверху положили несколько яблок. Все это вручила бедняжке добрая барыня.

– Возьми и эту свечу, дружок! – сказала она. – Твоя мать часто просиживает всю ночь за работой – свечка ей и пригодится.

Услыхала это стоявшая в сторонке маленькая дочка барыни и радостно воскликнула:

– Я сегодня ночью тоже не лягу спать! У нас бал, и я буду в новом платьице с красными бантиками!

И все ее личико озарилось радостью. Не сравняться восковой свечке с блеском этих детских глазок.

– Чудо, что за глазки! – подумала сальная свечка. – Никогда не забуду их! Да вряд ли мне и придется когда-нибудь их увидеть!

Затем свечу положили в корзинку, прикрыли крышкою, и мальчик унес корзину с собой.

– Что-то ждет меня теперь! – думала сальная свечка. – Попаду я к беднякам, – у них для меня и медного подсвечника не найдется, а восковая свеча будет красоваться вся в серебре, да любоваться на богатых и знатных господ. Какое должно быть удовольствие освещать избранное общество! А на мою долю выпало быть сальною, а не восковою свечкой!

И свеча попала к бедной вдове с тремя детьми, в жалкую каморку, как раз насупротив богатого дома.

– Да наградит Господь барыню за ее доброту к нам! – сказала вдова. – Какая славная большая свечка! Ее на всю ночь мне хватит.

И свечку зажгли.

– Фу, как эти спички противно пахнут серою! – фыркнула она. – В богатом доме, небось, не угостят такими восковую свечу.

В доме напротив тоже зажгли свечи, и яркий свет залил улицу. К подъезду то и дело подкатывали кареты с разодетыми гостями. Музыка гремела.

– Там уж началось! – сказала сальная свечка и вспомнила глазки маленькой девочки, сиявшие ярче всех восковых свечек в мире. «Таких глазок мне никогда больше не увидать!» – подумала она.

Тут в комнату вошла маленькая девочка, младшая дочка вдовы. Одной ручонкой обняла она брата, другой – сестру и шепнула им что-то очень важное, чего иначе не скажешь, как на ушко.

– Сегодня вечером, представьте себе, у нас на ужин будет жареная картошка!

И глазки ее сияли от радости. Светившая ей прямо в лицо свечка увидела на нем такую же радость, такое же счастье, какое она видела на личике богатой девочки, когда та говорила о своем нарядном платьице с красными бантиками.

«Видно и жареная картошка не хуже красных бантиков, – подумала свечка. – Детишки-то одинаково радуются».

И она чихнула, вернее затрещала; сальные свечки иначе не умеют чихать. Накрыли на стол и принесли картошку. И вкусная же она всем показалась! Это был настоящий пир, а потом каждому дали по яблоку. Как встали из-за стола, младшая девочка пролепетала:

«Благодарю тебя, Боженька, что насытил нас. Аминь!»

– Хорошо я помолилась? – спросила крошка.

– Не следует об этом спрашивать! – сказала мать. – Не о себе должна ты думать, а о Боженьке, который накормил тебя.

Уложила мать деток спать, поцеловала их, и они скоро уснули; сама же она чуть не всю ночь просидела за шитьем, – надо было и себе и детям заработать на хлеб. Напротив в больших хоромах ярко горели свечи, играла музыка. А над домами и богатых и бедных сияли в темном небе звезды для всех одинаково ярко и приветливо.

– По правде сказать, я отлично провела вечер! – подумала сальная свечка. – Хотелось бы мне знать, прежде чем сгорю, так ли было хорошо восковым свечам в серебряных подсвечниках?

И снова ей пришли на память два одинаково счастливых детских личика: одно освещенное восковою свечкой, а другою – сальною.

На этом мы и кончим.

## Большой морской змей

Жила-была маленькая морская рыбка из хорошей семьи. Как звали рыбку не помню; пусть это тебе скажут ученые. Было у рыбки тысяча восемьсот братцев и сестриц – все однолетки. Ни отца, ни матери они не знали; вот и пришлось им одним плавать по морю, да самим промышлять о себе. Но рыбки не горевали. Воды для питья было вдоволь – весь океан, пищи тоже сколько угодно, – и жили-поживали себе наши рыбки без забот и без горя.

Солнечные лучи проникали в прозрачную воду и освещали целый волшебный мир диковинных существ. Некоторые были чудовищной величины, с такими пастями, что могли бы зараз проглотить две тысячи восемьсот братцев и сестриц, но те об этом не думали, ведь, все они были целы и невредимы.

Маленькие рыбки плавали стаей, плотно прижавшись друг к другу, как сельди или макрели. Однажды, когда рыбки весело гуляли, ни о чем не думая, в воду, как раз посреди них, со страшным шумом шлепнулся сверху какой-то тяжелый предмет, такой длинный, что, казалось, ему и конца нет. Погружаясь на дно, он протягивался все дальше и дальше, давя и калеча попадавшихся на пути рыбок. Все рыбки – и большие и маленькие, которыми кишит море от поверхности до самого дня, всполошились и в ужасе кинулись удирать. А чудовищный предмет погружался все глубже и глубже, вытягивался больше и больше, пока, наконец, не протянулся через весь океан на много-много миль.

Рыбы, слизняки, все, что плавает, ползает, все, что носится по течению, видели эту страшную штуку, этого диковинного исполинского морского змея, который так нежданно-негаданно появился у них в море.

Но что ж это было такое? Мы-то с вами знаем! То был огромный, во много миль длины, морской кабель, проложенный между Европой и Америкой.

Что за переполох, что за смятение поднялись среди законных обитателей моря. Летучие рыбы взлетели на воздух так высоко, как только могли, морские петухи выскакивали из воды чуть не на ружейный выстрел, – они мастера на такие штуки. Другие же рыбы нырнули на дно, да так стремительно, что опередили телеграфный кабель и распугали треску и камбал, которые мирно разгуливали в глубине, пожирая своих ближних.

Несколько голотурий с перепуга даже выплюнули свои желудки, но все-таки остались в живых, – им это ничего не значит. А сколько крабов и омаров растеряли кто панцири, кто ножки – и не перечесть!

Среди этого переполоха тысячи восемьсот сестриц и братцев разбрелись в разные стороны и больше никогда не встречались, да может быть и встречались, только не узнавали друг друга. Впрочем, десяток-другой рыбок по-прежнему удержались вместе. От перепуга они пробыли несколько часов, как бы в столбняке, а как оправились – стали с любопытством озираться вокруг.

Поглядели они по сторонам, поглядели вверх, поглядели вниз, и им показалось, что они видят в глубине то чудище, что так напугало всех рыб и больших и малых. Тянулось оно далеко, так далеко, что конец его терялся из вида. Было оно довольно тонко, но, ведь, кто знает, насколько оно может раздуться, и какова его вообще сила. И лежало оно очень смирно, но рыбки полагали, что это только одна уловка с его стороны.

– Пусть лежит себе, где лежит! Какое нам до него дело! – сказала самая осторожная из рыбок. Но самый маленькой непременно хотелось узнать, что эта была за штука такая. Свалилась она в воду сверху, значит наверху и надо первым делом о ней справиться, и вот рыбки поднялись на поверхность гладкого, как зеркало, моря.

Там им повстречался дельфин. У этого морского гуляки и вертопраха только и на уме, что кувыркаться на морском просторе, но глаза у него есть, значит, он эту штуку тоже видел и наверное может кое-что о ней порассказать. Рыбки принялись его расспрашивать, но он был занят только самим собой, своими прыжками, и не удостоил рыбок ответом.

Затем рыбки обратились к тюленю, который только что вынырнул из воды. Тот оказался вежливее, даром что ни прочь при случае покушать маленьких рыбок, но на этот раз он был сыт. Тюлень знал немного больше прыгуна-дельфина.

– Много, много ночей провел я, лежа на мокром камне и поглядывая на землю, – сказал тюлень. – Там живут прековарные существа – «люди», как они себя называют. Они, где только могут, подстерегают нас, но мы не так-то часто попадаем в их лапы. Удалось удрать от них мне, удалось и большому угрю, о котором вы спрашиваете. Они, вероятно, еще в незапамятные времена поймали его, да и держали на суше. Но вот им вздумалось отвезти его на корабле в другую, еще более отдаленную землю. Я видел, как много им пришлось повозиться с ним, но они все-таки его одолели, – немудрено, он так ослабел на суше. Они сложили его в кольцо, как складывают морской канат; я слышал, как он весь при этом трещал и хрустел. Однако, ему удалось в конце-концов ускользнуть от них. Они всеми силами старались не упустить его, вцепились в него сотнями рук, да нет, он все-таки дал тягу. Теперь он на дне морском и, полагаю, там и останется.

– Больно уж он тонок! – сказали рыбки.

– Они заморили его голодом, – отвечал тюлень. – Но увидите, он скоро опять станет толстым. Думается мне, что это и есть тот самый большой змей, о котором столько говорят люди и которого так боятся. Я раньше никогда его не видывал и даже в него не верил, но теперь не сомневаюсь, что это он и есть.

И тюлень нырнул под воду.

– Как много он знает! Как много порассказал нам! – затараторили рыбки. – Ничего-то мы раньше не знали! Не наврал ли он только?

– Давайте, спустимся на дно и там поразузнаем! – сказала самая маленькая. – А по пути послушаем, что толкуют другие.

– Ну, и разузнавай, а мы для этого и плавником не шевельнем, – сказали остальные рыбки и повернули в другую сторону.

– А я настою на своем! – сказала самая маленькая и стремглав пустилась на дно моря. Но она оказалась далеко от того места, где лежало чудище. Зашныряла рыбка во все стороны, все глазки проглядела, а чудища не нашла.

Никогда она не воображала, что их мир так велик. Сельди плыли большими стаями, сверкая чешуей, словно огромные серебряные лодки; макрели гуляли также стаями, и блеск их чешуй был еще ярче. По всем направлениям сновало бесчисленное множество рыб всевозможных пород. Полупрозрачные медузы, похожие на цветы, неслись по течению. Со дна подымались огромные растения, трава чуть не в сажень вышины, и похожие на пальмы деревья; каждый их листок был усеян сверкающими раковинами.

Наконец, рыбка увидала на дне что-то черное, длинное, и мигом подплыла ближе. Темное оказалось не рыбой и не кабелем, а бортом затонувшего корабля; обе палубы, и верхняя и нижняя, были снесены напором воды. Рыбка юркнула в уцелевший остров корабля; волны унесли оттуда всех людей, за исключением молодой женщины с ребенком на руках. Как будто баюкая, колыхали их волны; мать и дитя, казалось спали, рыбка страх как перетрусила; она, ведь, не знала, что они больше не проснутся. Водяные растения свешивались с борта корабля и осеняли прекрасные тела почивших матери и ребенка. Как пустынно здесь было, как тихо! Рыбка поспешила поскорее туда, где было светлее и где гуляли другие рыбы. Только отплыла немного, повстречался ей молодой кит большущий-пребольшущий.

– Кит-батюшка, не губи! – взмолилась рыбка. – Я такая крохотная – глотнешь меня и не заметишь… А мне так хочется жить!

– А зачем тебя занесло в глубину. Сюда ваша сестра не заглядывает, – молвил кит.

Рыбка рассказала про длинного диковинного угря или как там назвать эту штуку, которая так неожиданно свалилась сверху и напугала даже самых храбрых обитателей моря.

– Ого! – сказал кит и с такой силой втянул в себя воздух, что можно было себе представить, какой он пустит огромный фонтан, когда всплывет на поверхность, чтобы перевести дух.

– Ого! Так это и есть та штука, что поскребла мне спину, когда я повернулся на бок. А я-то полагал, что это корабельная мачта, и был очень доволен, что раздобыл себе хороший скребок… Но видел я ее не тут, она лежит гораздо дальше. Надо будет от нечего делать поразузнать, что это за штука такая.

И он поплыл вперед, а маленькая рыбка за ним, но в почтительном отдалении, – кит так стремительно несся вперед, что вода бурлила за ним настоящим потоком.

Навстречу им попалась акула и старая меч-рыба. Те тоже слышали о необыкновенном угре, на диво тонком и длинном, и очень хотели на него поглядеть.

Тут подплыл морской кот.

– Отправлюсь и я с вами, мне кстати по дороге, – сказал он. – Если этот большой морской змей не толще якорной цепи, я мигом перекушу его пополам. – И он разинул пасть и показал шесть рядов зубов. – Сами понимаете, такими зубами можно сделать метку на якоре, не то что перекусить такую соломинку.

– Вот он! – сказал кит. – Я вижу его! – Кит был уверен, что видит лучше других. – Глядите, как он подымается, корчится, извивается!

Но это был не морской змей, а исполинский морской угорь, в несколько аршин длиной.

– Ну, этого молодца я не раз видела, – сказала меч-рыба. – Не ему натворить такой кутерьмы в море и напугать больших рыб.

И все рассказали угрю о новом угре и предложили отправиться вместе с ними на разведки.

– Если тот угорь длиннее меня – не сдобровать ему! – пригрозил угорь.

– Смерть, смерть ему! – закричали все и поплыли дальше.

Но тут что-то загородило им дорогу, – что-то огромное, преогромное, превосходящее своими размерами всех их вместе. Казалось, это был плавучий остров, который не мог удержаться по поверхности моря.

Чудовище было старым-престарым китом. Голова его поросла водяными растениями, спина покрылась таким множеством устриц и ракушек, что вся как есть, белела пятнами.

– Пойдем с нами, старина! – позвали они кита. – У нас тут появилась новая рыба, так вот хотим турнуть ее.

– Ну вас с вашей рыбой! – сказал старый кит. – Оставьте меня в покое! О-хо-хо! Болен я, совсем болен! Только отлегнет немного, как всплыву на поверхность, да выставлю из воды спину. Тогда прилетают большие добрые морские птицы и ковыряют мне спину. Хорошо! Беда только, частенько запускают слишком глубоко клювы в жир. Вот поглядите-ка на этот птичий остров, что я таскаю на спине. Запустила благодетельница глубоко когти, да и не смогла вытащить, а я тут возьми и нырни! Рыбки понемногу всю ее обглодали. Полюбуйтесь, на что она похожа, да и я на что похож!.. О-хо-хо! Плохо мне, не можется!

– Все это тебе только кажется! – сказал молодой кит. – Я никогда не хвораю! Ни одна рыба не хворает!

– Ах, ты простота, простота! – сказал старый кит. – Забыл, у угря болит кожа. У карпов бывает оспа, и у всех нас – глисты.

– Пустяки! – сказала акула. Ей не хотелось больше слушать, да и остальным тоже, у них было поважнее дело.

Наконец они добрались до места, где лежал телеграфный кабель. Он тянулся по дну морскому от Европы до Америки по песчаным отмелям, по илу, по подводным скалам, пробивался сквозь чащу водяных растений и густые коралловые леса. Там, в бездонной глубине, сталкиваются течения, кружатся водовороты, кишмя-кишит рыба, – ее здесь куда больше, чем птиц в поднебесье во время перелета. Что за плеск, за движение, за гул! Отголосок этого шума хранят внутри себя большие морские раковины; его мы слышим, когда прикладываем раковину к уху.

– Вот, вот он! – закричали большие рыбы, а за ними и маленькие. Они заметили кабель, которого ни начало, ни конца не было видно.

Морские губки, полипы и горгоны колыхались на дне, и кабель то исчезал под ними, то снова появлялся. Морские ежи, слизняки и червяки копошились вокруг него, пауки-великаны, усеянные целыми колониями паразитов, шныряли взад и вперед по кабелю. Темно-синие, похожие на огурцы, гады, что едят всем телом, лежали неподвижно, словно принюхиваясь к неведомому чудищу, покоившемуся на морском дне. Камбала с треской вертелись с бока на бок, чтобы лучше слышать. Морские звезды, зарывшись в ил, высовывали только два длинных хоботка с глазами и ждали с нетерпением, что выйдет из всей этой кутерьмы.

Кабель между тем лежал, не двигаясь. А внутри его таилась жизнь, кипели мысли, человеческие мысли, – он был, ведь, их проводником.

– Ох, боюсь, лукавит он! – сказал кит. – Того и гляди, возьмет и хватит по животу, а это мое самое больное место.

– Дайте-ка, я потрогаю его, – сказал полип. – У меня руки длинные и пальцы гибкие. Я уже слегка до него дотрагивался, а теперь попробую покрепче взять.

И он протянул свои длинные гибкие руки и схватил кабель.

– У него нет ни чешуи, ни кожи! – сказал полип. – Я думаю, он не рождает живых детенышей.

Морской угорь лег рядом с кабелем и вытянулся во весь свой рост.

– Он куда длиннее меня! – заявил угорь. – Впрочем, не в одной длине дело, надо иметь еще и кожу, и желудок, и гибкость.

Молодой богатырь-кит нырнул чуть не на самое дно, – так глубоко он еще никогда не нырял.

– Рыба ты или растение? – спросил он. – Если пришел с суши, так тебе здесь не место.

Но телеграфный кабель молчал; он не был ни рыбой, ни растением, а служил для передачи человеческой мысли, которая пробегает сотни миль в секунду.

– Отвечай, не то смерть тебе! – крикнула свирепая акула, и за ней хором повторили большие рыбы:

– Отвечай, не то смерть тебе!

Кабель не шевельнулся, он думал свою думу. И не могло быть иначе, он полон был мыслями. «Бейте, ломайте меня сколько угодно! – думал он. – Меня вытащат и исправят. Не раз это случалось с нашим братом, хоть и не в таких глубоких водах!»

Вот почему кабель не отвечал. К тому же он был занят своим делом – передачей телеграмм: он, ведь, лежал на дне морском по служебной обязанности.

Над морем «заходило солнышко», как выражаются люди. Оно пылало как огонь, и облака пылали, одно прекраснее другого.

– Теперь и у нас станет светлее, – сказали полипы, – и мы лучше разглядим чудище.

– Ату его! Ату его! – закричал морской кот, оскалив зубы.

Все кинулись на кабель, а впереди всех морской кот. Только хотел было кот укусить кабель, меч-рыба в азарте и угоди коту мечом в зад. Роковая ошибка! Обессилел кот и ни с места.

Поднялась суматоха: большие и малые рыбы, разные гады и слизняки сбились в кучу, мяли, давили и пожирали друг друга. А кабель лежал себе по-прежнему смирнехонько, и дело свое делал. Так оно и должно быть.

Темная ночь спустилась над морем, в воде же зажглись мириады крохотных существ. Светились даже паучки, что были меньше булавочной головки! Непостижимо, но это так!

Обитатели моря смотрели во все глаза на кабель и недоумевали, что это за штука такая!

Но вот появилась старая морская корова. Люди зовут ее «морской девой». У нее были две короткие лапы для гребли и хвост, а голова вся была покрыта водорослями и паразитами, чем она очень гордилась.

– Я одна могу объяснить вам в чем тут дело, – сказала она. – Зато требую, чтобы я и все мои могли беспрепятственно пастись на дне морском. Я такая же рыба, как и вы, но путем долгого упражнения научилась и ползать. Я умнее всех в море, и могу сообщить вам обо всем, что двигается и внизу и наверху. Это непонятная для вас штука явилась сверху, а все, что оттуда, или мертво или в самое короткое время умирает… Пусть же себе лежит! Эта пустая людская выдумка и только!

– А мне кажется далеко не такая пустая! – заметила маленькая рыбка.

– Молчи, макрель! – сказала морская корова.

– Ах, ты, ряпушка! – сказали другие, и это вышло еще обиднее.

А морская корова объяснила, что это чудище, так напугавшее обитателей моря, – впрочем, оно ничем дурным себя не проявило, – человеческая выдумка и больше ничего. Тут, кстати, она поделилась своими мыслями о злобе и коварстве людей.

– У них только и заботы, как бы изловить нас, – говорила она. – Это главная цель их жизни. Они закидывают сети, крючки с приманкой, чтобы поймать нас. Вот и эта штука в некотором роде большая удочка; они воображают, что мы тотчас же все накинемся на нее. Дурачье! Но мы-то не дураки! Только не трогайте этой дряни, она сама истлеет и станет гнилью, илом, ничем! Да, все, что является сверху никуда не годится!

– Никуда не годится! – поспешили согласиться все с мнением морской коровы, – надо же иметь хоть какое-нибудь мнение.

И только маленькая рыбка осталась при особом мнении.

– А мне сдается, – молвила она, – этот непомерно длинный и тонкий змей – диковиннейшая морская рыба.

«Да, диковиннейшая!» – скажем и мы, и скажем сознательно и уверенно.

Это тот самый большой морской змей, о котором давным-давно уже сложились песни и предания.

Его породил человеческий гений. Опущенный на дно морское, он тянется от стран востока до стран запада и передает вести с такой же быстротой, с какой доходят до земли лучи солнца. И с каждым годом этот змей растет и крепнет, захватывает все больше и больше морей, кольцом обвивается вокруг всей земли, скрываясь то в бурливых волнах, то в зеркальногладких, прозрачных водах, таких прозрачных, что чуть не на самом дне отчетливо видны стаи разноцветных рыб – причудливый фейерверк красок.

Глубоко, глубоко на самом дне моря, лежит этот змей, благодатный змей Мидгор, обвивающий кольцом всю землю и кусающий свой собственный хвост. И сколько рыбы и гады не стукаются об него лбами, им не понять, что это за штука, так неожиданно свалившаяся к ним сверху, не понять, что этот полный человеческих мыслей, говорящий на всех языках и все-таки безмолвный вестник радости и печали – чудо из морских чудес, современный большой морской змей.

## Садовник и господа

В какой-нибудь миле от столицы, в большом барском имении, гордо возвышался окруженный толстой зубчатой стеной замок со множеством башен и башенок.

В замке жили, разумеется, только летом, богатые, знатные господа.

Из всех многочисленных замков, которыми владели господа, этот был самый лучший; красиво отделанный снаружи он и внутри отличался удобством и уютом. Над выходной дверью был высечен из камня фамильный герб помещиков. И герб, и балкон повыше него были обвиты розами. Перед самым замком зеленела большая лужайка, шла изгородь из белого и розового терна. Не только в теплице, но и в саду на вольном воздухе росло много редких цветов.

Недаром же господа держали опытного, дельного садовника. Приятно было посмотреть в каком образцовом порядке у него были цветник, фруктовый сад и огород. К фруктовому саду примыкал старый сад, обсаженный кустами, подстриженными в виде корон и пирамид. Подле изгороди росли два могучих старых дерева. Листьев на них почти не было, сучья же и ветви были усеяны какими-то черными комками. Казалось, над деревьями промчался необычайной силы вихрь и нанес кучи пыли и сора. На самом же деле эти комки были птичьими гнездами.

На деревьях жили с незапамятных времен стаи ворон и грачей. Это был настоящий птичий городок. Исстари птицы населяли усадьбу, а потому являлись здесь настоящими господами. Они не удостаивали вниманием снующих внизу людей, они, так сказать, только снисходили к этим ползающим существам, хотя те порой и тревожили их выстрелами из ружей; подняв громкое карканье, тучей взлетали они тогда над деревьями, и разлетались кто-куда.

Не раз садовник предлагал господам срубить старые деревья, так безобразившие сад. «Не будет деревьев – переберутся и птицы в другое место!» – говорил он.

Но господа и слушать ничего не хотели. Старые деревья с их крикливыми обитателями были с давних пор принадлежностью усадьбы, пусть так и остается.

– Эти птицы у нас живут с незапамятных времен, не трогайте их, любезный Ларсен!

Фамилия садовника была Ларсен, – впрочем, в данном случае его фамилия никакой роли не играла.

– Разве для ваших цветников, теплицы, фруктового сада и огорода места мало, любезный Ларсен? Вам есть где приложить свое старание.

И, действительно, Ларсен не жалел трудов и относился с усердием и любовью к своему делу. Господа признавали его заслуги, но не скрывали от него, что им частенько подавали в гостях фрукты, куда лучше, чем дома, да и цветы им приходилось видеть гораздо красивее. Это огорчало садовника, – он, ведь, так старался, чтобы в господском саду были самые лучшие фрукты и цветы. Не за страх служил он только, но и за совесть.

Как-то раз призвали его господа и сказали со всею барскою деликатностью, что на днях им довелось полакомиться у своих знатных друзей такими вкусными и сочными грушами, что и они, и все гости нахвалиться ими не могли. По всей вероятности плоды эти привозные, следовало бы их и здесь завести; разумеется если только они в состоянии будут перенести климат. Купили их в городе, в лучшем фруктовом магазине, так пусть Ларсен отправится туда и узнает, откуда привезены эти фрукты, а потом выпишет черенки.

Садовник хорошо знал хозяина магазина, так как именно ему и продавал, по желанию господ, весь излишек фруктов из сада.

Он съездил в город и спросил хозяина магазина, откуда он достал эти чудесные яблоки и груши.

– Да, ведь, они из вашего сада! – ответил тот и показал садовнику плоды.

С первого же взгляда садовник признал их.

Рад-радешенек поспешил он домой и доложил господам, что яблоки и груши из их же собственного сада.

Диву дались господа и сказали:

– Не может этого быть, Ларсен! Только тогда поверим, если хозяин даст вам письменное удостоверение.

Разумеется, удостоверение было получено.

– Удивительно! – сказали господа.

С этого дня к барскому столу ежедневно подавались большие вазы с великолепными яблоками и грушами из собственного сада. Мало того, господа стали рассылать яблоки и груши целыми корзинами и ящиками своим друзьям, жившим в городе, в поместьях, и даже за границей. Это так тешило господ! Положим, раз-другой они не преминули сказать, что лето было особенно благоприятно для фруктов, и они удались у всех.

Спустя некоторое время господам довелось обедать при Дворе. На другой же день они призвали садовника и сказали:

– Во дворце нам вчера подавали за десертом дыни из королевской теплицы удивительно нежные и сочные. Сходите-ка к придворному садовнику, Ларсен, и раздобудьте у него семян этих вкусных дынь.

– Придворный садовник, ведь, сам брал у нас семена! – отвечал радостно садовник.

– В таком случае он сумел вырастить из них чудные плоды! – сказали господа. – Дыни были превосходны!

– Тем больше я могу гордиться! – сказал садовник. – Осмелюсь доложить милостивым господам, что у придворного садовника в нынешнем году дыни не удались, он и взял у меня для вчерашнего обеда три дыни, – они показались ему и крупны и на вкус хороши.

– Уж не воображаете ли вы, Ларсен, что те дыни из нашего сада?

– Я почти даже уверен в этом, – ответил Ларсен, отправился к придворному садовнику и получил письменное удостоверение, что дыни, подданные накануне к королевскому столу, были, действительно, из сада его господ.

Господа были изумлены. Конечно, они не стали молчать об этой истории, показывали удостоверение и повсюду рассылали семена дынь. Скоро стали приходить известия, что семена отлично принялись, и этому сорту дынь дали название в честь господской усадьбы. Таким образом, имя усадьбы получило известность и во Франции, и в Германии, и в Англии.

Господам и не снилось ничего подобного.

– Лишь бы Ларсен не стал слишком много о себе думать! – говорили они.

Опасения их были напрасными. Ларсен заботился только о том, чтобы заслужить славу лучшего садовника в стране, и старания его увенчались успехом. Каждый год ему удавалось вырастить какой-нибудь новый цветок или особенно нежный и вкусный сорт фруктов. Тем не менее господа частенько говаривали, что лучше всего ему удались первые яблоки и груши; все же доставленные позже фрукты были далеко не то. Правда, дыни были тоже хороши, но, ведь, то дыни… Земляника, что и говорить, превосходна, но у других она ничуть не хуже. А выпал раз такой год, что у садовника не удалась редиска, так только и было разговору, что о неудавшихся редисках, о том же, что удалось – и не заикались.

Казалось, господам доставляло особенное удовольствие сказать:

– Не везет вам в нынешнем году, любезный Ларсен! – У них как будто легче становилось на душе, когда они говорили: «Да, да, не везет вам что-то!»

Раза два, три в неделю садовник приносил господам свежие букеты цветов; букеты эти были один красивее другого.

– У вас есть вкус, Ларсен! – говорили господа. – Но это вам дано от Бога, сами вы здесь ни при чем.

Однажды садовник принес большую хрустальную вазу; в ней, погрузив длинный толстый стебель в воду, плавал крупный лист кувшинки, а на листе покоился дивной красоты голубой цветок, с подсолнечник величиной.

– Индийский лотос! – воскликнули господа.

Такого цветка им еще никогда не случалось видеть. Днем они выставляли его на солнце, вечером же освещали ярким светом ламп. Все знакомые восхищались прекрасным редким цветком; понравился он также самой знатной даме во всей стране – молодой принцессе, очень умной и доброй.

Господа сочли за честь поднести ей цветок, и принцесса увезла его во дворец. Сами же они отправились в сад поискать другой такой же цветок, но поиски их не увенчались успехом. Призвали они тогда садовника и спросили, где он взял голубой лотос.

– Мы повсюду его искали – сказали господа. – Обошли и теплицы, и цветники, но все напрасно!

– Там его и не найти! – ответил садовник! – Это простой цветок из огорода! А как красив! Точь в точь цветок кактуса, а между тем это только цветок артишока.

– Так и надо было сразу сказать! – рассердились господа. – А мы-то приняли его за редкий чужеземный цветок. Вы нас поставили перед принцессой в неловкое положение. Она увидела цветок и пришла от него в восторг. Что это за цветок, она не знала, даром, что сильна в ботанике; но, ведь, эта наука не удостаивает вниманием кухонные растения!

И что вам пришла за фантазия принести в комнаты такой цветок? Теперь нас все осмеют!

И прекрасный голубой цветок, питомец огорода, был удален из господских палат, – здесь ему было не место. Мало того, господа сочли нужным извиниться перед принцессой и объяснить, что это обыкновенный огородный цветок, который садовнику почему-то взбрело на ум принести в комнаты, за что он уже получил нагоняй.

– Ну это напрасно! – сказала принцесса. – Садовник открыл нам глаза на прекрасный цветок, на который мы раньше не обращали внимания. Он указал нам красоту там, где мы бы не подумали ее искать. Я прикажу придворному садовнику каждый день, пока не отцветут артишоки, приносить мне в комнату по цветку.

Так она и сделала.

Тогда и господа отдали распоряжение, чтобы садовник опять приносил в комнаты цветы артишока.

– По правде сказать, цветок-то очень недурен! – заметили они; – в нем есть что-то особенное!

И они удостоили даже похвалить садовника.

– Наш Ларсен любит, когда его хвалят! – говорили господа. – Он у нас словно дитя избалованное!

Поздней осенью разразилась сильная буря. Всю ночь рвал и метал ветер; не устояли против него даже лесные великаны, и к утру на опушке леса оказалось немало вывороченных с корнями деревьев. Повалил ветер, к большому огорчению господ и радости садовника, и два старых полувысохших дерева с птичьими гнездами. Сквозь вой бури было слышно отчаянное карканье ворон и грачей. Прислуга уверяла, что они даже бились крыльями в окно.

– Ну, теперь вы довольны, Ларсен! – сказали господа. – Буря повалила деревья, и птицы улетели в лес. Теперь ничто не напоминает больше о старине, – не осталось ее и следа. Очень, очень жаль!

Ничего не сказал садовник, но про себя подумал, что теперь он непременно использует, как следует, это славное солнечное местечко. И сад станет еще красивее, и господа будут довольны.

Большие, сваленные бурей, деревья поломали буксовые кустарники, которыми был обсажен старый сад. На том месте, где они росли, садовник посадил местные полевые и лесные растения. Не всякий садовник решился бы украсить господский сад такими простыми цветами, но наш Ларсен знал, что делает. С толком и уменьем рассадил он все цветы: те, что любят прохладу – посадил в тени, другие, которым нужно побольше тепла – на солнце. Труды его не пропали даром, все растения отлично принялись и разрослись на диво.

Рядом с можжевельником из Ютландских степей, похожим по форме и окраске на итальянский кипарис, рос блестящий, усаженный колючками, терновник, одинаково зеленый и в зимнюю стужу и в летний зной. На переднем плане зеленели папоротники всевозможных видов; одни были похожи на крохотные пальмы, другие напоминали хрупкое нежное растеньице «Венерины волосы». Рос здесь и простенький репейник, цветы которого, пока свежи, так красивы, что хоть букет из них делай. Пониже репейника, в сыром местечке, приютился лопух, тоже не бог весть какое растение, но благодаря своим большим листьям, очень живописное. Тут же красовались, все в цвету, растения ни дать, ни взять громадные канделябры во много, много свечей. Были здесь и душистый ясменник, и первоцвет, и ландыши, и лесная вероника, и нежный трехлистник, – да всех и не перечесть!

Опираясь на протянутую проволоку, рос целый ряд французских карликовых груш. Благодаря обилию солнца и хорошему уходу они стали давать такие же крупные сочные плоды, как и у себя на родине.

Там, где были прежде большие старые деревья, садовник поставил высокий шест, на котором гордо развевался национальный флаг, а рядом – другой шест, обвитый летом и осенью хмелем и душистыми цветами.

К этому шесту зимой садовник привязывал, как-то велось из глубокой старины, овсяный необмолоченный сноп, чтобы было чем полакомиться птицам небесным в Рождественский праздник.

– Наш Ларсен вдается на старости лет в сентиментальность! – говорили господа. – Ну, да Бог с ним, он нам верный и преданный слуга.

На новый год в одном из столичных иллюстрированных изданий был помещен рисунок, изображавший старую господскую усадьбу. На этом рисунке можно было видеть шест с флагом и шест с овсяным снопом, предназначенным для рождественского угощения птичек. Под рисунком была помещена заметка, в которой приветствовались прекрасная мысль вернуться к забытому обычаю, столь характерному для старинной помещичьей усадьбы.

– Удивительно, что ни сделает этот Ларсен, сейчас об этом начинают во все трубы трубить! – сказали господа. – Счастливчик! Право, уж не гордиться ли нам, что у нас такой слуга!

Но они и не думали гордиться. Они сознавали, что они господа и вольны отказать Ларсену, когда захотят. Но, разумеется, они ему не отказывали, – они, ведь, были добрые господа; таких добрых господ к счастью разных Ларсенов немало на белом свете.

Такова история о «садовнике и господах».

Поразмыслите-ка над нею в свободную минутку.

## Сидень

В старинной барской усадьбе жили молодые помещики, добрые славные господа. Люди они были счастливые и богатые, любили сами весело пожить, и бедным помогали, сколько могли – им хотелось всех видеть вокруг себя веселыми и довольными.

В сочельник в огромном зале рыцарского замка зажигалась роскошно убранная елка. В камине ярко горел огонь, а рамки старых картин были обвиты гирляндами из еловых ветвей. Съезжались гости; в зале гремела музыка и танцевали веселые пары.

А перед тем рождественский праздник справляли в людской. Там тоже красовалась большая елка, вся разукрашенная белыми и красными свечами, национальными флагами, вырезанными из разноцветной бумаги лебедями и сеточками с лакомствами.

На елку приглашалась вся бедная деревенская детвора с матерями. Матерей интересовала не столько елка, сколько стол с рождественскими подарками: бумажными и шерстяными материями, платьицами и штанишками. На них-то заглядывались матери, а с ними и дети постарше, и только самые крошки тянулись ручонками к свечкам, мишуре и пестрым флагам.

Вся эта публика собиралась после полудня и угощалась рождественской кашей и жареным гусем с красной капустой. После обеда им предоставлялось досыта любоваться елкой, а затем каждый получал по стаканчику пунша с куском яблочного пирога.

Получив подарки, гости расходились по домам и долго еще толковали о том, как привольно живется господам, как сладко они пьют и едят, а, наговорившись вдоволь, принимались снова рассматривать свои подарки.

В поместье в числе служащих были Оле и Кирстина – муж с женой. Они помогали садовнику, за что получали помещение и стол, а к Рождеству – подарки. Кроме того, всех их пятерых детей господа одевали на свой счет.

– Добрые наши господа! – говорили муж с женой. – Ну, да у них денег довольно, они могут доставить себе это удовольствие.

– Каждому из наших ребятишек подарили сегодня по хорошему платью! – сказал Оле. – Только бедному сидню ничего не досталось. Прежде его господа не забывали, хотя он и не бывал на елке.

«Сиднем» они прозвали своего старшего сына Ганса. Рос он крепким, резвым ребенком, но вдруг неизвестно отчего «ослабел ногами», – как они говорили, – не стал ходить и вот уже пятый год лежал в постели.

– Есть у меня и для него подарочек! – сказала мать. – Впрочем, не важный – книжка с рассказами!

– Да, подарок не важный! – согласился отец.

Ганс же очень обрадовался книжке. Мальчик он был неглупый, любил почитать, да и работать не ленился и насколько позволяла болезнь целыми днями вязал чулки и даже шерстяные одеяла, которые барыня охотно покупала.

Книжка, что господа подарили Гансу, была сборником сказок очень занимательных и поучительных.

– Нам-то от нее пользы мало! – сказал отец. – Ну да пусть себе читает, не все же ему чулки, да одеяла вязать.

Наступила весна, все зазеленело, показались цветочки, а с ними и сорные травы, к которым можно причислить и крапиву, хотя о ней так прекрасно говорится в псалме:

«Царям в могуществе своем
Листка крапивы не создать!»

В господском саду на всех хватало работы и на ученого садовника, и на Оле с Кирстиной.

– Вот тут работай! – говорили они. – Не успеешь дорожки усыпать песком, глядишь, опять все растоптали. Уж очень много гостей наезжает к нашим господам! Недешево им это стоит, ну да, ведь, у них денег куры не клюют!

– В толк не возьму, почему так мудрено все устроено на белом свете! – сказал Оле. – Все мы, как говорит священник, дети оного Господа Бога, откуда же такая разница?

– Всему виной – грехопадение! – отвечала Кирстина.

Вечером они опять затеяли тот же разговор при Гансе, который читал свою книжку. От забот, нужды и тяжелого труда у них огрубели не только руки, но и сердца; задавленные бедностью, они все больше и больше озлоблялись.

– На долю одних выпадает счастье и довольство, а на долю других – горе да лишения! И почему мы должны отвечать за непослушание и любопытство наших прародителей? На их месте мы ничего такого бы не сделали.

– Нет сделали бы! – вмешался вдруг в разговор Ганс. – Вот здесь в книжке все написано.

– Ну-ка прочитай, что там написано?

И Ганс прочел им старинную сказку о дровосеке и его жене. Стали они как-то раз тоже роптать на Адама и Еву, любопытство которых погубило людей; шел мимо король, услыхал их жалобы и сказал:

– Идемте со мною во дворец. Жить будете хорошо, не хуже меня. За обедом у вас будет по семи блюд, да кроме того еще одно в закрытой миске, но на него вам разрешается только глядеть. А прикоснетесь – конец вашей сладкой жизни!

– Как ты думаешь, что в этой миске? – спросила жена.

– Это нас не касается! – сказал муж.

– Я, ведь, не из любопытства спрашиваю! – продолжала жена. – Мне хотелось бы только немного приподнять крышку. Наверно, там что-нибудь очень вкусное! – Смотри, нет ли там механики какой-нибудь, – сказал муж. Дотронешься, а оно и выстрелит – на весь дом кутерьмы наделает! – Ой, ой! – испугалась жена и отдернула руку от крышки. В ту же ночь ей приснилось, что крышка сама собой приподнялась, и в миске оказался чудеснейший пунш, какой подается только на свадьбах и похоронах. На дне миски лежала серебряная монета с надписью: «Отведаете пунша и станете такими богачами, что все люди в сравнении с вами будут казаться нищими!» Проснувшись, она рассказала мужу свой сон. «Ты слишком много об этом думаешь!» – заметил муж. – Беда не велика, если я чуточку приподниму крышку! – сказала жена. – Пожалуй, да смотри только чуточку! – согласился муж. Приподняла жена слегка крышку, а оттуда шмыг два проворных мышонка и прямо в норку. «Спокойной ночи! – сказал король. – Ступайте-ка назад домой! Нечего вам пенять на Адама и Еву, – вы сами такие же любопытные и неблагодарные».

– Странно, право, что эта история попала в твою книжку! – удивился Оле. – Ведь это точно на нас написано. Тут есть над чем поразмыслить!

Наутро они опять пошли на работу. День-деньской трудились они, не разгибая спины; и солнышко-то их палило, и дождиком мочило. Снова поднялись у них в душе горькие мысли, и они стали роптать на свою судьбу.

Было еще светло, когда они отужинали, и Оле сказал Гансу:

– Прочти-ка еще раз историю о дровосеке.

– В книге немало еще и других хороших сказочек! – отвечал Ганс. – Вы их еще не знаете.

– И не надо. Лучше прочти ту, которую знаю, – сказал отец.

И муж с женой снова прослушали ту же сказочку.

– А все-таки ее смысл мне не совсем понятен! – заметил Оле. – Сдается мне, с людьми бывает тоже, что с молоком, когда оно скисает: может выйти и дорогой сыр и водянистая сыворотка. Так-то и с людьми: одним все улыбается, другим – ни в чем не везет!

Услыхал это «сидень», – был он слаб здоровьем, да умом Бог его не обидел, – открыл книгу и прочел родителям сказку «про человека, весь свой век не знавшего ни нужды, ни горя». Мудрено только найти такого человека, а найти его во что бы то ни стало надо: король лежал при смерти, и спасти его могла лишь рубашка с человека, который по сущей правде мог про себя сказать, что весь век не знал ни нужды ни горя. Разослали повсюду гонцов, по замкам и поместьям, ко всем богатым, счастливым, довольным своей жизнью; но стоило их порасспросить, и оказывалось, что всякий испытал и горе, и нужду.

– Вот я сроду не знавал ни горя, ни нужды! – объявил свинопас; он сидел подле канавы и весело распевал песни. – Нет никого счастливее меня! – Ну, так давай скорее свою рубашку! – сказали посланные. – Получишь за нее полкоролевства! Рубашки у него не оказалось, а между тем он считал себя счастливейшим в мире человеком.

– Ну и франт! – заметил Оле, и он и его жена стали так весело смеяться, как давно не смеялись. Шел мимо школьный учитель, остановился и говорит:

– Давно я вас такими веселыми не видал! Что случилось? Уж не выиграли ли вы в лотерею?

– Нет, не то! – сказал Оле. – Ганс нас распотешил, прочел нам сказку «про человека век свой не знавшего ни нужды ни горя», а у молодчика на поверку и рубашки то не оказалось. Право, на душе как будто легче станет, как послушаешь такую историю, да еще из книжки. Видно всякому своя доля, и ничего тут не поделаешь! Все-таки утешение!

– Откуда у вас эта книжка? – спросил учитель.

– Господа в прошлом году подарили Гансу на елке. Они знают, что он любит почитать, да и «сидень» вдобавок. Признаться, мы досадовали тогда на господ, зачем они лучше не подарили ему одну-две рубахи; но книжка-то оказалась толковой: на всякую мысль ответить может.

Взял книгу учитель и стал ее перелистывать.

– Недурно бы еще раз послушать эту историю! – сказал Оле. – Я ее что-то плохо запомнил. Да уж пускай заодно прочитает и другую – о дровосеке!

Обе сказочки очень нравились Оле. Они, словно солнышком, озаряли каморку и разгоняли мрачные думы бедняков. Ганс же прочел всю книжку, да не один, а несколько раз. Сказки уносили бедняжку в иной, недоступный ему и заманчивый мир.

Подсел учитель поближе к мальчику и стал с ним беседовать. Оба остались очень довольны беседой, и с той поры учитель часто навещал Ганса, когда родители его были на работе. Для мальчика каждое посещение учителя было настоящим праздником. С напряженным вниманием слушал он рассказы старика о величине земного шара, о чужих странах, о том, что солнце почти в полмиллиона раз больше земли и так далеко отстоит от нее, что ядро, пущенное с солнца только через двадцать пять лет долетело бы до земли, тогда как солнечному лучу достаточно восьми минут, чтобы достигнуть до земли.

Все это известно любому прилежному ученику, но для Ганса это было ново и куда чудеснее, чем все, что он узнал из своей книжки.

Раза два в году школьного учителя приглашали в замок отобедать. При случае он рассказал господам, какое значение приобрела в семье Ганса подаренная ими книга, и особенно две сказочки. Хилый, но умный мальчик внес своим чтением мир и отраду в сердца родителей и натолкнул их на новые мысли.

Когда учитель стал откланиваться, госпожа дала ему два серебряных талера и просила отнести их маленькому Гансу.

– Отдайте их папе с мамой! – сказал Ганс, когда учитель принес ему деньги. А родители сказали:

– Ай да сидень! Нам и радость от него и польза.

Денька через два, когда родители Ганса были, по обыкновению, на работе, к их домику подъехала господская карета. Добрая госпожа, очень довольная, что ее рождественский подарок принес столько пользы и удовольствия «сидню» и его родителям, заехала сама навестить Ганса и привезла с собой булок, фруктов, бутылку сладкого сиропа и, – что особенно порадовало мальчика, – позолоченную клетку с маленькой черненькой птичкой, – чудо какой певуньей. Клетку поставили на старенький комод против кроватки мальчика, чтобы он мог постоянно любоваться на птичку и слушать ее пение. Впрочем, звонкий голосок птички был даже слышен на улице.

Вернувшись домой, Оле с Кирстиной не застали госпожи. Хоть и видели они, как радовался мальчик птичке, а все-таки не могли не поворчать.

– Мало что ли у нас своих забот! – говорили они. – Да где господам это понять. Изволь теперь возиться еще с этой птичкой, Ганс, ведь, сам не может за ней ходить. И кончится тем, что ее съест кошка!

Прошла неделя, другая. Кошка за это время не один раз побывала в горнице, но птичку не трогала, даже и к клетке близко не подходила. Но вот, случилось необычайное происшествие. Дело было так: после обеда вся семья ушла на работу, а Ганс один остался дома; он лежал в постели и перечитывал сказку о жене рыбака, все желания которой тотчас же исполнялись. Вздумала стать королем и стала, захотела стать императором и это желание исполнилось, а как дерзнула пожелать стать самим Богом – снова очутилась в старой грязной лачужке.

Сказка эта не имела ровно никакого отношения ни к птичке, ни к кошке; Ганс только читал ее, когда случилось удивительное происшествие, и навсегда запомнил это обстоятельство.

И вот видит Ганс: подошла кошка к комоду, глядит на птичку, и взгляд ее желто-зеленых глаз словно говорит: «Как ты хороша! Так бы и съела тебя!»

Понял Ганс, чего хочет кошка и закричал: «Брысь, брысь!»

А кошка насторожилась и вот-вот прыгнет. Не дотянуться Гансу до нее, а под рукой нет ничего, кроме его сокровища – книжки со сказками; недолго думая, размахнулся он и запустил ею в кошку. Переплет, который и без того еле-еле держался, оторвался и полетел в одну сторону, а листочки в другую. Кошка отодвинулась немного и поглядела на Ганса, как будто хотела сказать: «Чего суешься! Все равно толку не будет! Я могу и бегать и прыгать, а ты вот нет!»

Смотрит Ганс во все глаза на кошку, а сам так и дрожит весь. Птичка тоже заметалась в клетке. Позвать на помощь было некого; кошка словно понимала это и снова приготовилась прыгнуть. Ганс стал махать одеялом, но и это не испугало кошку, она прыгнула на стул, затем на подоконник, откуда было ближе добраться до птички.

Замерло сердечко у Ганса, но ему было не до себя, он думал только о том, как бы помочь бедной птичке. Но как? Ни двинуться с места, ни даже стать на ноги – он не мог… Помертвел от ужаса мальчик, когда увидел, что кошка вскочила с подоконника на комод и повалила на бок клетку. Птичка отчаянно заметалась. Ганс вскрикнул, по жилам его точно огонь пробежал; вне себя соскочил он с кровати, мигом очутился подле комода, схватил клетку и выбежал на улицу.

Тут у него хлынули из глаз слезы и он, обезумев от радости, закричал: «Я могу ходить! Я могу ходить!»

Ганс вдруг выздоровел; такие случаи редки, но все-таки бывают.

Учитель жил по соседству. К нему-то и побежал Ганс, как был – босиком, в одной рубашонке и курточке, с клеткой в руках.

– Я могу ходить! – ликовал он. – Господи, какое счастье! И он зарыдал от радости.

А уж как обрадовались Оле с Кирстиной, и сказать нельзя!

– Это счастливейший день в нашей жизни! – говорили они.

Позвали Ганса к господам. Давно он не ходил по дороге, которая вела в замок; ему казалось, что его старые знакомые – деревья и кусты, кивали ему ветвями и шептали: «Здравствуй, Ганс! Добро пожаловать!» Солнышко озаряло его лицо, и на душе у него было так светло, радостно!

Словно родному обрадовались добрые молодые господа Гансу и усадили его рядом с собой. Особенно радовалась сама госпожа: ведь, и книжка со сказками, и птичка были ее подарки. Правда, птичка скоро умерла от испуга, а все же благодаря ей Ганс выздоровел, книжка же была утешением и отрадой мальчика и его родителей. Ганс и решил с ней никогда не расставаться, читать ее и перечитывать. Теперь он уже мог бы помогать своим родителям, только бы научиться какому-нибудь ремеслу – лучше всего переплетному: читай тогда, сколько угодно новых книг.

Призвала помещица после обеда родителей Ганса и сказала: «Мы с мужем решили заняться судьбой вашего сына. Мальчик он хороший, набожный и способный к учению, – из него наверное будет толк. Хорошее дело и Бог благословит!»

Под вечер родители Ганса вернулись домой веселые и довольные, особенно Кирстина, но через неделю она плакала горькими слезами, собирая сына в дорогу. Господа, правда, одели его с головы до ног во все новенькое, и сам Ганс был хороший мальчик, но каково материнскому сердцу расставаться со своим детищем, – ведь, он едет учиться в гимназию в далекий город за море, и не один год пройдет, прежде чем они снова увидятся.

Книжку с картинками Гансу не пришлось взять с собой, – родители оставили ее себе на память. Отец частенько заглядывал в книжку, постоянно перечитывая все те же две сказки.

И вот, от Ганса стали получать письма, одно радостнее другого. Попал он к добрым людям, у которых ему жилось хорошо, но больше всего он был доволен тем, что мог ходить в гимназию. Чему-чему его только там ни учили! Теперь у него было одно желание: сделаться самому учителем.

– Только бы нам дожить до этого дня! – говорили растроганные родители, пожимая друг другу руки.

– Да, вот какое счастье выпало на долю нашего Ганса! – сказал Оле. – Видно, Господь печется и о детях бедняков. Мы это видим на нашем сидне. Не похоже ли это на одну из тех чудесных сказок, что Ганс прочел нам из своей книжки!

## Последний сон старого дуба

Рождественская сказка

В лесу, на высоком крутом берегу моря, рос старый-престарый дуб. Было ему ровнехонько триста шестьдесят пять лет, ни больше, ни меньше, но ведь для дерева годы то же, что для нас, людей, сутки. Мы бодрствуем днем, а ночью спим и видим сны; дерево же бодрствует три времени года и спит только зимой. Зима – время его отдыха, его ночь после длинного дня: весны, лета и осени.

В теплые летние дни вокруг дерева кружились и порхали мухи-поденки. Нарезвится, напляшется мушка и сядет отдыхать на один из больших листьев дуба.

– Бедная, бедная крошка! – скажет всякий раз дуб. – Всего один только денек и дано тебе пожить на белом свете. Как мало – один денек! Печальная твоя доля!

– Печальная? Что ты хочешь этим сказать? – спрашивала муха-поденка. – Гляди, какой светлый, радостный день, как ярко светит солнышко! Мне так весело, хорошо!

– Один ведь теплый денечек тебе повеселиться, а затем конец.

– Конец! Чему конец? – недоумевала муха. – И тебе конец?

– Нет, я проживу, может быть, тысячи твоих дней; мой день ведь не то, что твой – он продолжается три четверти года. Ты даже вообразить не можешь, как это долго.

– Не понимаю, что ты хочешь сказать! Ты живешь тысячи моих дней, а я живу тысячи мгновений, и все они полны радости и счастья. Ну, а когда тебя не станет, придет конец и всему этому великолепию, всему миру?

– Нет! – отвечал дуб. – Мир просуществует века, тысячелетия, так бесконечно долго, что я и представить себе не могу.

– Стало быть, у нас одна доля, только счет нашим дням каждый из нас ведет по-своему.

И муха-поденка закружилась, заплясала, радуясь своим нежным, прозрачным, как кисея, крылышкам и мягкому воздуху, напоенному благоуханием клевера, шиповника, бузины, мяты и дикого ясменника. Мириады душистых цветов и растений разливали в теплом воздухе такой сильный аромат, что крошечное созданьице словно пьянело от него. Что за чудесный, длинный день, полный веселья и сладостных ощущений, а как стал он отгорать, мушкою овладела приятная усталость, крылышки отказывались ей служить, крошка тихо опустилась на колыхавшуюся былинку, поникла головкой и сладко заснула – заснула навеки.


– Бедняжка! – говорил дуб. – Как коротка ее жизнь!

И каждый день летом повторялись те же пляски, те же речи, и так же к концу дня засыпала мушка навеки. Одно поколение мушек-поденок сменялось другим, но каждая мушка жила своей особой, полной и счастливой жизнью.

А дуб все бодрствовал. Миновали весна – его утро, лето – его полдень, осень – его вечер; теперь дело шло к ночи, ко сну, – приближалась зима.

Уже загудели бури, затянули свои песни: «Покойной ночи! Покойной ночи! Скоро, скоро оборвем все твои листья! Усни, скорей усни! Укачаем, убаюкаем тебя, песню колыбельную споем. Видно, наши песни полюбились твоим старым сучьям, так и трещат от удовольствия. Спи же, спи, усни! Настала твоя триста шестьдесят пятая ночь! Ты еще совсем младенец малый. Спи, усни сладким сном! Туча снеговая покроет твои ноги теплой пуховой периной. Покойной ночи, приятных сновидений!»

Собираясь на покой, дуб сбросил с себя зеленый убор. Всю длинную зиму готовится он проспать и снова пережить в сновидениях минувшее, как это бывает и с людьми.

Когда-то и лесной великан был крошкой; маленький желудь служил ему колыбелью. Теперь люди насчитывают ему больше трехсот лет. Во всем лесу не найти дерева старше и красивее его; мощная его крона высоко поднималась к небесам и далеко была видна с моря; по ней держали свой путь моряки. Не знал, не ведал дуб о том, сколько глаз искали его.

В ветвях его зеленой макушки горлинки вили свои гнезда, куковали кукушки, а осенью, когда его листья казались выкованными из меди, к нему слетались перелетные птицы и присаживались на его ветви отдохнуть перед тем, как пуститься через море в далекие края. Но вот пришла зима, листья с дуба опали, и весь он стоял оголенный со своими кривыми сучковатыми ветвями. Прилетали вороны и галки, садились на ветви и вели беседу о тяжелых временах, о том, как им зиму прожить и где прокормиться.

В ночь под Рождество дубу приснился чудесный, удивительный сон. Ничего подобного ему раньше никогда не снилось. Послушаем же!

Снится дубу, что время праздничное; чудится ему звон колоколов, но вместе с тем кажется, что надворе не зима, а ясный, теплый летний день. Широко раскинулась его зеленая макушка. Сквозь развесистые сучья прорываются солнечные лучи и играют на листьях и траве, чудный запах трав и цветов наполняет воздух, пестрые бабочки гоняются друг за другом, мухи-поденки веселятся и пляшут, словно весь мир создан лишь для их радости и утехи. Все, что пережил дуб за свою долгую жизнь, что видел вокруг себя, проходило теперь перед ним в торжественном шествии. Вот едут верхом на статных конях благородные рыцари и дамы; на шляпах у них развеваются перья, у каждого всадника, у каждой дамы сидит на руке, затянутой в перчатку, сокол; звучат охотничьи рога, лают собаки. А вот идет неприятельская рать в блестящих латах, с копьями и алебардами.

Воины располагаются под деревом на ночлег и разбивают палатки; ярко пылают костры, далеко разносятся по лесу удалые песни. Видит дуб влюбленных, что в лунные ночи встречались под его сенью и вырезали начальные буквы своих имен на его серозеленой коре. Подходят к нему, как в старину, и веселые странствующие подмастерья и развешивают на его ветвях цитры и эоловы арфы. Чарующие мелодии играет на них ветер; горлинки воркуют, словно хотят высказать чувства, волновавшие дуб при этих дивных звуках, а кукушка вещает своим ку-ку, сколько лет ему остается еще прожить.

И кажется дубу, будто новый, могучий родник жизни вдруг забил в нем. Он чувствует его и в крохотных корешках глубоко под землей, и в листьях на зеленой макушке. Силы его прибывают, ствол все выше и выше поднимается к небу, широковетвистая вершина становится еще пышней и кудрявей. И чем выше возносится дуб, тем скорее ему хочется подняться к свету, к теплу, к самому солнцу.

Уже выше облаков летит дуб. Словно стаи перелетных птиц или белых лебедей несутся облака далеко внизу. Каждым листочком видит теперь дерево, словно в каждом из них есть глаза. И хотя на земле белый день, все звезды видны ему на небе. Какие они большие, как ярко горят! Точно благостные, кроткие очи, светятся они в вышине. И, глядя на них, дубу вспоминаются другие знакомые, милые очи: очи детей и сияющие счастьем очи влюбленных, что встречались под его сенью в лунные ночи.

Чудные, блаженные минуты переживает дуб! А все-таки его счастье неполно. Ему хочется, страстно хочется, чтобы все его дорогие друзья: деревья, кусты, цветы – поднялись бы так же высоко, как он, видели бы тот же блеск, испытали ту же радость. Горячо, всякой веточкой, всяким листочком желает этого дуб, как иной раз желают чего-нибудь люди всеми фибрами своей души.

Волнуется дерево, мечется верхушкой взад и вперед, низко склоняется, словно ищет чего-то. Вдруг снизу потянуло душистым ясменником, потом фиалкой и жимолостью; послышался даже ясно голос кукушки. И видит дуб: из-под облаков показываются зеленые макушки деревьев и поднимаются к небу. За ними тянутся кусты и цветы. Некоторые даже оторвались от корней, чтобы быстрей лететь. Всех опередила стройная молодая береза; взвиваясь молнией, несется она вверх, сверкая белым стволом; кудрявые ветки, словно зеленой фатой, обвивают ее. Даже тростники с коричневыми султанами и те стремятся вверх; вслед за деревьями, кустами и цветами летят, заливаясь песнями, птицы, а на былинке, что зеленой лентой несется по воздуху, сидит музыкант-кузнечик и наигрывает крылышком на своей тонкой ножке. Майские жуки гудят, пчелы жужжат, птички оглашают воздух пением. Все в небесах поет и ликует.

– А где же маленький цветочек, что рос на морском берегу? И синий колокольчик, и крошка-маргаритка? – спрашивал дуб.

Ему хочется всех видеть вокруг себя.

– Мы здесь, мы здесь! – звучит со всех сторон.

– А прошлогодний душистый ясменник? А ландыши, что позапрошлой весной цвели в лесу? А красавица дикая яблоня и другие деревья, что столько лет украшали лес? Как жаль, что и их нет с нами.

– Мы здесь, мы здесь! – снова звучит в ответ, но на этот раз где-то высоко-высоко над дубом.

– Как хорошо! Как хорошо! – ликует дуб. – Все, все теперь со мной – и большие, и малые, ни один не забыт. Возможно ли такое счастье?!

– В небесах у Бога все возможно! – звучит в вышине.

Тут старый дуб – он все не переставал расти – почувствовал вдруг, что его корни отрываются от почвы.

– Так-то лучше! – говорит дуб. – Теперь я свободен и могу взлететь к самому источнику света и блеска. И все лесные друзья со мной! И большие, и маленькие!

– Все!

Таков был сон старого дуба в ночь под Рождество. А пока он грезил, над морем разыгралась буря. Громадные волны с бешеным ревом дробились о берег; дуб трещал, качался и, наконец, налетевшим вихрем был вырван с корнями, как раз в ту самую минуту, когда ему снилось, что он отделяется от земли. Дуб свалился. Триста шестьдесят пять лет минули для него, как день для мухи-поденки.

К восходу солнца буря улеглась; далеко разносился праздничный благовест; над каждой крышей, даже над крышей убогой лачужки курился синеватый дымок, словно жертвенный фимиам с алтарей друидов. Море утихло, и на большом корабле, выдержавшем ночной шторм, развевался в честь праздника флаг.

– Не стало нашего дуба, нашей приметы на берегу, – сказали моряки. – Сокрушила старого великана ночная буря. Кто нам теперь его заменит?

Таким-то надгробным словом, кратким, но прочувственным, почтили моряки старый дуб. Донеслось до дуба и пение молитв на корабле. В них славилось Рождество Христово, возвещалось о спасении людей и вечной жизни. Внимая священным песнопениям, молящиеся возносились сердцем к небесам, как возносился к ним в своем последнем сне в святую Рождественскую ночь могучий старый дуб.

## Подснежник

Зима; морозит; дует резкий ветер, но в домах, за толстыми стенами тепло и уютно. И цветочку хорошо и уютно в луковице, прикрытой землей и снегом.

Но вот прошел дождь. Сквозь снежную пелену дождевые капли проникли к цветочной луковице и рассказали ей, что делается на белом свете. Пробрался туда и солнечный луч и легонько постучался в луковицу.

– Войдите! – пригласил цветочек.

– Не могу! – ответил солнечный луч. – Слаб я еще, не раскрыть мне луковицы. Вот придет лето, тогда и силы у меня прибавится.

– А скоро будет лето? – спросил цветок.

И у каждого нового гостя – солнечного луча – спрашивал одно и то же. Но до лета было еще далеко. Снег лежал еще на полях толстым слоем, и по ночам морозец сковывал лужи и маленькие ручейки.

– Никак лета не дождаться! – вздыхал цветок. – А мне так хочется поскорее на волю выбраться, с красным солнышком повидаться! То-то радость будет!

И стал цветок наверх пробираться. Скоро из-под снега показался стебелек с бледно-зеленым бутоном; его плотно облегали узенькие, толстенькие листочки. От дождя и теплого ветра снег так обрыхлел, что пробираться сквозь него цветку было нетрудно.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – приветствовали солнечные лучи выглянувшего на свет Божий малютку. Они так горячо лобзали его, что снежно-белая с зелеными прожилками чашечка совсем раскрылась. Скромно и радостно склонил цветок головку.

– Милый цветочек, как ты нежен и свеж! – пели солнечные лучи. – Первый, единственный, ты люб и дорог нам! Ты предвестник лета, чудного лета. Скоро весь снег сойдет, умчатся холодные ветры, и царствовать будем мы! Все зазеленеет; зацветут и твои подружки: фиалки, перелески голубые, сирень, а потом и розы. Но ты все-таки первый, единственный, такой прелестный, нежный!

Хорошо было цветку! Казалось, самый воздух пел и звучал кругом, солнечные лучи проникали в его листочки и лепестки. Нежный, хрупкий, но полный жизненной силы, стоял он, сияя юной красотой, такой нарядный в своем белом платьице с зелеными ленточками, и славил лето. Но до лета было еще далеко; небо опять заволокло облаками, подули холодные ветры.

– Напрасно торопился, – говорили они. – Теперь достанется тебе, ведь власти нашей еще не пришел конец. Лучше бы дома сидел, чем до поры до времени на солнышке красоваться.

Все сильнее донимал холод цветочек. День проходил за днем, а солнышко все не показывалось. Мерзнул цветочек, но вера в скорый приход лета давала ему силы перенести испытание. Лето ведь не за горами – недаром же о нем возвестили солнечные лучи. Как не верить их обещанию! А пока цветок терпеливо стоял в снегу, смиренно склоняя головку под тяжелыми, густыми снежными хлопьями и налетавшими откуда-то бешеными порывами ветра.

– Ты сломишься! – говорили они. – Завянешь, замерзнешь – и поделом! Зачем дал выманить себя? Солнечный луч одурачил тебя. Эх ты, простофиля подснежник!

– Подснежник! – пошло перекликами в холодном утреннем воздухе.

– Подснежник! – радостно воскликнули дети, выбежавшие в сад. – Прелестный, милый цветочек, первый, единственный!


Тепло, хорошо стало от этих слов цветку, точно солнышко его своими лучами озарило. На радостях он даже не почувствовал, что его сорвали. Детская ручонка держала его, детские губки нежно целовали. Его принесли в теплую комнату, полюбовались на него и поставили в воду. Цветок ожил, ему показалось, что вдруг настало лето.

У хозяйской дочери, хорошенькой молодой девушки, был жених, студент одного из высших учебных заведений.

– Дай пошучу, пошлю ему подснежник, получит цветок и вообразит, что у нас лето, – сказала девушка, взяла нежный цветочек и положила его в надушенный листок бумаги, на котором были написаны стихи о подснежнике, вестнике весны.

Вместе с листиком цветок попал в конверт. Как темно там было! Он словно опять в родной луковице очутился. И вот он в почтовой сумке отправился в путь-дорогу. Удовольствия было мало, его комкали, давили, но и этому пришел конец.

Письмо получили, распечатали и прочли. Обрадовался студент весточке, горячо прижал к губам цветок и спрятал его и стихи в ящик. Там хранилось немало заветных писем, но все они были без цветов. И на этот раз наш подснежник явился первым, единственным, как назвали его лучи, и это несказанно его радовало.

А времени радоваться у него было достаточно. Прошло лето, прошла длинная зима, вновь наступило лето, и только тогда вспомнили о цветке. Но невесело было на этот раз на сердце у молодого человека. Он достал из стола пачку писем и с сердцем швырнул их в камин. Угодил туда и листок со стихами; несдобровать бы и подснежнику, да он выпал на пол. Что и говорить, высох цветочек, съежился, а все же не следовало бы швырять его на пол. Впрочем, лежать на полу было все-таки лучше, чем сгореть в камине. Да что же случилось? То, что часто случается. Подснежник обманул молодого человека – это была шутка; девушка обманула его – это уж была не шутка. Она избрала себе летом другого друга сердца.


Наутро солнышко осветило маленький сплюснутый подснежник, казавшийся нарисованным на полу. Подняла его служанка и положила в книгу на столе: она решила, что цветок выпал из книги, когда она стирала с нее пыль. И вот цветок попал опять в общество стихов, но на этот раз напечатанных, а они поважнее будут написанных, по крайней мере, обходятся дороже.

Промелькнули годы. Книга все стояла на полке; наконец, ее взяли, открыли и стали читать. Книга эта, «Стихи и песни» датского поэта Амвросия Стуба, была одной из тех хороших книг, познакомиться с которой каждому полезно. Тот, кто читал книгу, перевернул страницу-другую и увидал цветок.

– Подснежник! – сказал он. – Не случайно, видно, попал он сюда. Бедный Амвросий Стуб! Ты тоже был подснежником среди своих собратьев, тоже явился слишком рано и чуть было не погиб от бури-непогоды. А все же ты был первым, единственным, лучшим поэтом Дании… Оставайся же тут, подснежник! Не случайно попал ты в эту книгу.

И подснежника опять положили в книгу. Гордостью и радостью преисполнился он, узнав, что неспроста попал в прекрасную книгу и что сам поэт был таким же подснежником, преждевременно возвестившим лето. Только по-своему понял все это подснежник, как и мы всякую вещь понимаем по-своему.

Вот и вся сказка о подснежнике.

## Две девицы

Случалось ли вам когда-нибудь видеть «девицу»[1] т. е. то, что этим именем называют мостовщики – приспособление для утрамбовывания мостовой. «Девица» вся деревянная, книзу пошире и окована железными обручами, кверху же несколько поуже; сквозь талию у нее продета палка, концы которой изображают руки «девицы».

Такие-то две «девицы» и стояли на дворе, вместе с лопатами, саженями и тачками. Вели они разговор о том, что «девиц», по слухам, скоро переименуют в более подходящее для них название – в штемпеля.

У нас, как известно, есть так называемые «эмансипированные женщины»: повивальные бабки, танцовщицы, которым по долгу службы приходится стоять на одной ноге, модистки, швейки и др. К ним принадлежали и две «девицы». Числились они на службе по министерству путей сообщения, очень дорожили своим добрым старым именем и слышать не хотели, чтобы их переименовали в «штемпеля».

– Чего доброго, еще жених от меня откажется, – сказала младшая, просватанная за копра, большущую машину, что сваи вбивает. Машина эта исполняет одну работу с девицею, только работа ее потяжелее и погрубее. – Как девицу он готов взять меня замуж, а возьмет ли штемпеля – еще вопрос. Ни за что на свете не соглашусь менять имя.

– А я дам себе скорее обрубить обе руки, – сказала старшая.

У тачки на этот счет было свое мнение. Персона она была важная, считала себя не кем-нибудь, а четвертью кареты, – одно-то колесо у нее ведь было.

– Позвольте заметить вам, – начала она, – что девица – слово довольно заурядное; то ли дело штемпель! Оно звучит благородно, а вместе с тем и почетно. Получив название штемпеля, вы станете на одну линию с государственной печатью, а без нее, как вам известно, не действителен ни один закон. Будь я на вашем месте, я сама бы отказалась от имени девицы.

– Никогда! Я слишком стара для этого! – сказала старшая.

– Вы, как я вижу, еще не знакомы с так называемой «европейскою необходимостью»? – вмешалась в разговор почтенная старая сажень. – Хочешь не хочешь, а приходится иной раз сокращать себя и к обстоятельствам применяться. По-моему, раз вышел приказ зваться девицам штемпелями, пусть и зовутся. Нельзя все мерить на свой аршин.


– Ну, уж так и быть, пусть зовут меня барышней, – согласилась младшая. – Все-таки это ближе к девице.

– А я скорее дам изрубить себя в щепки! – сказала старшая «девица».

Тут настало время отправляться на работу. Наших «девиц» повезли на тачке; что и говорить, обходились с ними деликатно, но звали их уже «штемпелями».

– Де…! – запротестовали было они, стукнувшись об мостовую. – Де…! – И чуть было всего слова «девица» не выговорили, да решили, что спорить не стоит и прикусили язычки.

Но между собой они продолжали называть себя девицами и любили вспоминать доброе старое время, когда всякую вещь называли своим именем: штемпель – штемпелем, девицу – девицей. Обе они остались девицами; копер, эта машинища, и впрямь отказался от младшей: не захотел, видите ли, на штемпеле жениться.

## Суп из колбасной палочки

– Ну, и задали же нам вчера пир! – рассказывала старая мышь другой, не попавшей на званый обед. – Я сидела двадцать первой от самого мышиного царя, – местечко, как видите, довольно почетное. Кушанья были одно другого вкуснее: затхлый хлеб, кожа от окорока, сальные свечи и колбаса. Отведали всего, а потом принялись опять все есть сначала, – словно два раза пообедали. Все были очень весело настроены, непринужденно болтали всякий вздор, совсем как у себя дома. До последней крошки очистили мы все блюда – одни колбасные палочки остались. О них-то и зашел разговор, впрочем, скорее не о них, а о супе из колбасной палочки. Слыхать о супе все слыхали, но какой у него вкус и как его состряпать, никто не знал. Предложили тост за изобретателя супа; сказали, что его следовало бы сделать попечителем о бедных. Не правда ли остроумно? Потом встал старый мышиный царь и объявил, что сделает царицей ту из молодых мышек, которая сумеет сварить суп из колбасной палочки. Чтобы выучиться этому искусству, дается год с деньком.


– А как же варят этот суп? – спросила другая мышь.

– Вот в этом-то и вопрос. Все мышки – и молодые, и старые – ломают теперь себе голову. Всякой хочется попасть в царицы, а вот отправиться в чужедальню сторону да поучиться готовить этот суп нет охотниц. Да и то сказать, не всякой по плечу оставить семью и насиженный уголок. На чужой стороне не придется ведь каждый день лакомиться сырными корочками да нюхать свиное сальце, – нет, там и голоду и холоду натерпишься, да еще, пожалуй, чего доброго, кошке в когти угодишь!

Так-то думали да раздумывали мышки и не решались отправиться за границу, чтобы уму-разуму набраться; только четверо молодых, бойких, но бедных мышек отважились пуститься в дальний путь. Решили во всех четырех сторонах света попытать счастья, а чтобы не забыть о цели путешествия – захватить в дорогу, вместо дорожного посоха, колбасную палочку.

Первого мая они отправились в путь и ровно через год, день в день, вернулись, но не все, а только трое, о четвертой же не было ни слуху ни духу. Настал день явки, а ее нет и нет.

– Увы! Печаль – неразлучный спутник радости! – промолвил мышиный царь, но все-таки отдал приказ созвать всех ближних и дальних мышек.

Собраться должны были все на кухне. Три мышки-путешественницы стояли рядышком, поодаль от других; на месте же четвертой, пропавшей без вести, водрузили колбасную палочку, обвитую черным крепом. Отдан был приказ, чтобы никто не смел выражать своего мнения, пока не выскажутся все три мышки-путешественницы, а мышиный царь не объявит своего решения.

Так послушаем же!

Что вынесла из своего путешествия первая мышка

– Отправляясь странствовать по белу свету, – начала рассказывать мышка, – я, как и многие мои сверстницы, полагала, что успела уже познать всю житейскую премудрость. Какое заблуждение! Много-много времени пройдет, пока это осуществится. Я надумала совершить путь морем и села на корабль, отплывавший на север. Слыхала я, что корабельный повар – мастер своего дела и умеет обойтись немногим. «Может быть, – подумала я, – ему придется готовить суп из колбасной палочки – вот я от него и научусь». Как бы не так! Повару изворачиваться нетрудно, когда у него под рукой и свиные туши, и полные бочки солонины и затхлой муки. Что и говорить, хорошее житье на корабле, но варить суп из колбасной палочки там не научишься! Много дней и ночей плыли мы; нас и бурею трепало, и волнами морскими заливало! Наконец мы пристали к берегу где-то далеко-далеко на севере, и я покинула корабль.

# Примечания

1

По-русски: «баба» или «трамбовка»; по-датски «девица» или «штемпель».