# Муравьи

Бернар Вербер

История о муравьях и людях становится еще запутаннее. Молодая муравьиная королева Шли-пу-ни, только что взошедшая на трон, мечтает отомстить пальцам – так муравьи называют людей – за убийство своей матери. Тем временем за пределами муравейника один за другим погибают химики, занимавшиеся разработкой яда против муравьев. За дело берутся детектив Жак Мелье и журналистка Летиция Уэллс, дочь Эдмонда Уэллса.

> Моим родителям

> И всем тем – друзьям, исследователям, – кто внес лепту в строительство этого здания

За несколько секунд, что понадобятся вам для прочтения следующих четырех строчек…

…40 человек и 700 миллионов муравьев успеют родиться на планете Земля.

…30 человек и 500 миллионов муравьев успеют умереть на планете Земля.


ЧЕЛОВЕК: Млекопитающее ростом от одного до двух метров. Вес – от 30 до 100 килограммов. Период беременности у самок – 9 месяцев. Тип питания – всеядность. Предполагаемая численность популяции – более 5 миллиардов особей.


МУРАВЕЙ: Насекомое размером от 0,01 до 3 сантиметров. Вес – от 1 до 150 миллиграммов. Кладка яиц – произвольная, в зависимости от запаса сперматозоидов. Тип питания – всеядность. Вероятная численность популяции – более миллиарда миллиардов особей.

> Эдмонд Уэллс

> Энциклопедия относительного и абсолютного знания

## Пробудитель

– Вот увидите, это совсем не то, чего вы ждете.

Нотариус пояснил, что дом внесен в реестр исторических памятников и что когда-то здесь проживали философы эпохи Возрождения, – впрочем, кто именно, припомнить он не смог.

Поднявшись по лестнице, они вошли в темный коридор, и нотариус после долгих, но безуспешных попыток нажать на кнопку выключателя, сказал:

– Фу-ты, черт! Не горит.

Дальше они продвигались впотьмах, нащупывая руками стены и производя немалый шум. Наконец нотариус добрался до двери, открыл ее и, нажав – на сей раз небезуспешно – на кнопку выключателя, разглядел исказившееся лицо клиента.

– Что с вами, господин Уэллс?

– Нечто вроде навязчивого страха.

– Боитесь темноты?

– Точно. Но мне уже лучше.

Они осмотрели помещение. Это был полуподвал площадью двести квадратных метров. Хотя на улицу выходило лишь несколько узеньких окошек под потолком, квартира Джонатану приглянулась. Все стены были оклеены одинаковыми серыми обоями, повсюду лежала пыль… Но привередничать он не собирался.

Нынешняя его квартира, в отличие от этой, размещалась на шестом этаже. К тому же у него больше не было денег на ее оплату: слесарня, где он работал, с недавних пор решила, что может обойтись без его услуг.

И тут поистине нежданная удача – наследство дядюшки Эдмонда!


Пару дней назад он перебрался в дом номер 3 по улице Сибаритов вместе с женой Люси, сыном Николя и Уарзазатом, кастрированным карликовым пуделем.

– Лично мне нравятся эти серые стены, – заявила Люси, тряхнув пышными рыжими волосами. – Тут можно все обставить на свой вкус. Работы предстоит непочатый край. Это все равно что сделать из тюрьмы гостиницу.

– А где моя комната? – спросил Николя.

– Там, дальше, справа.

– Гав-гав, – подал голос пес и принялся покусывать щиколотки Люси, не считаясь с тем, что в руках у нее был свадебный сервиз.

Его живо заперли в туалете на ключ, поскольку он легко допрыгивал до дверных ручек и изловчился на них нажимать.

– Ты хорошо его знал – своего щедрого дядюшку? – продолжила Люси.

– Дядюшку Эдмонда? Сказать по правде, все, что я помню, – это как он играл со мной в самолетики, когда я был совсем малыш. Однажды я так сильно испугался, что описал его.

Они рассмеялись.

– Как это, неужели душа ушла в пятки? – подтрунила над ним Люси.

Джонатан сделал вид, будто не расслышал.

– Он тогда даже не обиделся на меня. Только сказал маме: «Что ж, теперь будем знать – летчик из него не выйдет…» Потом мама рассказывала, что он всегда интересовался моей жизнью, но я его больше не видел.

– А кто он был по профессии?

– Ученый. Биолог, кажется.

Джонатан задумался. В конце концов, он совсем не знал своего благодетеля.


В

6 км оттуда:

Бел-о-Кан,

Метр в высоту.

50 ярусов под землей.

50 ярусов над землей.

Самый большой город в округе.

Предполагаемая численность популяции – 18 миллионов обитателей.


Годовая выработка:

– 50 литров медвяной росы тлей;

– 10 литров медвяной росы щитовок;

– 4 килограмма шампиньонов;

– выкопанный гравий – 1 тонна;

– действующие проходы – 120 километров;

– площадь поверхности – 2 квадратных метра.


Луч скользнул в сторону. Шевельнулась лапка. Первое движение после трехмесячной спячки. Медленно распрямляется другая лапка с парой коготков на конце, и они мало-помалу раздвигаются. Расправляется третья лапка. Потом – грудь. И вот одно существо готово. За ним – двенадцать существ.

Они подрагивают, разгоняя кровь по артериальной сети. Из тестообразного состояния кровь переходит в вязкое, потом в жидкое. Постепенно оживает сердечная мышца. Она толкает жизненный сок к самым кончикам их конечностей. Двигательный аппарат разогревается. Сверхсложные сочленения вращаются. Коленные суставы под щитками скручиваются до предела.

Они поднимаются. Их тела вновь обретают энергию. Движения неловкие. Замедленные. Они слегка вздрагивают, встряхиваясь. Передние лапки складываются возле рта, словно в молитве, но нет, они всего лишь смачивают коготки, чтобы начистить до блеска свои усики.

Двенадцать пробудившихся растирают друг дружку. Затем пробуют разбудить других. Но им и самим-то едва хватает сил двигаться – оделить своей энергией кого-то еще они не могут и отступаются.

Они с трудом переваливаются через оцепеневшие тела собратьев. И направляются навстречу великому Внешнему миру, чтобы получить тепло дневного светила.


Истощенные, они едва продвигаются. Каждый шаг отдается болью. Им так хочется снова улечься спать, угомониться, подобно миллионам сородичей! Но нет. Они пробудились первыми. И теперь должны разбудить целый город.

Они продираются сквозь поверхностный слой города. Солнечный свет их слепит. Но встреча с чистой энергией придает им сил.

Солнце в наши полые скелеты проникает,

Мышцы наши омертвелые оживляет

И мысли беспорядочные объединяет.

Это старинная песнь рыжих муравьев пятого тысячелетия. Уже в те стародавние времена им хотелось воспеть в мыслях своих первую встречу с теплом.

Оказавшись снаружи, они принимаются методично умываться, выделяя белую слюну и обмазывая ею челюсти и лапки.

Они чистятся. Это целый церемониал, причем неизменный. Сначала глаза. Тысяча триста маленьких оконцев, образующих каждый шаровидный глаз, очищаются от пыли, смачиваются, высушиваются. То же самое они проделывают с нижними, средними и верхними конечностями. В довершение всего начищают до блеска свои прекрасные рыжие панцири – так, чтобы они сверкали, точно огненные капли.


Среди дюжины пробудившихся муравьев оказывается и самец-производитель. Он чуть меньше средней особи белоканской популяции. У него узкие челюсти, и прожить ему суждено несколько месяцев, не дольше, хотя при этом он наделен преимуществами, неведомыми его собратьям.

Первая привилегия его касты: у него, как у половой особи, пять глаз. Пара больших выпученных глаз, обеспечивающих широкое поле обзора, – до 180 градусов. Кроме того, три маленьких глазка, расположенных треугольником на лбу. На самом деле три лишних глаза – это датчики инфракрасного излучения, они позволяют улавливать на расстоянии любой источник тепла даже в кромешной тьме.

Подобное свойство тем более ценно, что большинство обитателей крупных городов нынешнего стотысячного тысячелетия начисто ослепло, поскольку им пришлось всю жизнь провести под землей.

Но он наделен этим свойством. К тому же у него (как и у самок) имеются крылья, которые однажды позволят взлететь в любовном порыве.

Грудь его защищена особой пластиной – мезотоном.

Усики у него длиннее и чувствительнее, чем у других обитателей.

Этот молодой самец-производитель надолго остается на куполе – погреться на солнышке. Затем, хорошо согревшись, он возвращается в город. Он временно входит в касту муравьев-«тепловестников».

Он перемещается по третьему нижнему ярусу. Здесь все по-прежнему пребывают в глубоком сне. Скованные холодом тела оцепенели. Усики поникли.

Муравьи все еще видят сны.

Молодой самец протягивает лапку к рабочей особи, желая разбудить ее теплом своего тела. Это прикосновение вызывает приятный электрический разряд.


После второго звонка послышались тихие шаги. Дверь открылась, но не сразу, а после того, как бабушка Августа сняла предохранительную цепочку. После смерти двух своих детей она стала затворницей в маленькой квартирке площадью тридцать квадратных метров и жила воспоминаниями о прошлом. Это не шло ей на пользу, но душевной доброты у нее в результате не убавилось.

– Знаю, это прозвучит странно, но надень тапки. Я натерла воском паркет.

Джонатан повиновался. Августа засеменила впереди, ведя его в гостиную, где бо́льшая часть мебели была зачехлена. И все же примоститься на краешке дивана так, чтобы не сдвинулся чехол, ему не удалось.

– Я так рада, что ты пришел… Веришь ли, накануне я как раз собиралась тебе позвонить.

– В самом деле?

– Представляешь, Эдмонд оставил мне кое-что для тебя. Письмо. Он так и сказал: «Если умру, передай это письмо Джонатану во что бы то ни стало».

– Письмо?

– Письмо, да, письмо… Гм… вот только не помню, куда я его положила. Погоди-ка… Он дает мне письмо, я говорю, что спрячу его, и кладу в коробку. Кажется, в одну из жестяных коробок в большом стенном шкафу.

Шаркнув раз-другой шлепанцами, она застыла на месте, так и не успев толком сдвинуться с места.

– Ты смотри, какая же я глупая! Ну как я тебя встречаю! Хочешь чаю с вербеной?

– С удовольствием.

Августа ушла на кухню и загромыхала кастрюлями.

– Рассказал бы, что у тебя новенького, Джонатан! – бросила она.

– Все не так уж плохо. Вот только с работы уволили.

Старушка на мгновение просунула в дверь седую головку, потом с серьезным видом показалась в проеме целиком, в длинном синем фартуке.

– Что, выгнали?

– Да.

– А почему?

– Видишь ли, слесарное дело – штука хитрая. Контора «Спасите наш замок» трудится круглосуточно, мы работаем по всему Парижу. Но после того, как на одного моего сослуживца напали, я отказался выезжать по вечерам в неблагополучные районы. Вот меня и выперли.

– Ты правильно поступил. Уж лучше быть безработным и здоровым, чем наоборот.

– Да и с начальством у меня не заладилось.

– А как твои опыты с утопическими общинами? В мое время они назывались коммунами Новой эры. – Она прыснула украдкой, и это прозвучало у нее как «но-о-ры».

– После того, как у нас ничего не вышло с пиренейской фермой, я бросил это дело. Люси осточертело стряпать на всю ораву и мыть за всеми посуду. К нам втерлись чужаки. Мы переругались. И теперь я живу с Люси и Николя… Ну, а ты как, бабуля?

– Я-то? Живу себе помаленьку. Но это уже требует усилий.

– Счастливая! Ты дотянула до нового тысячелетия…

– А знаешь, меня больше всего поражает то, что ничего не изменилось. Раньше, когда я была совсем девчонка, говорили, что, когда настанет новое тысячелетие, случится что-то невообразимое, но, как видишь, ничего такого не произошло. Старики все так же одиноки, все так же полно безработных, все так же дымят машины. Даже мысли не изменились. Смотри, год назад заново открыли сюрреалистов, дорок-н-ролльную эпоху, и вот уже газеты трубят о великом возвращении мини-юбок этим летом. Если дело и дальше так пойдет, глядишь, снова вытащат на свет божий старые идеи начала века минувшего – коммунизм, психоанализ, теорию относительности…

Джонатан улыбнулся:

– Но ведь был же и кое-какой прогресс: увеличилась средняя продолжительность жизни, и разводов стало больше, и уровень загрязнения воздуха повысился, и протяженность линий метро…

– Эка невидаль! А я-то думала, у каждого из нас будет по собственному самолету и мы сможем взлетать прямо с балконов… Знаешь, когда я была молодая, люди боялись атомной войны. До жути. Страшились сгинуть в столетнем возрасте в пекле гигантского ядерного гриба, сгинуть вместе с планетой… и это, что ни говори, было впечатляюще. Но вместо этого я сгину в земле, как старая гнилая картофелина. И всем на это будет наплевать.

– Да нет же, бабуля, нет.

Она вытерла лоб.

– А тут еще эта жара, и с каждым днем становится все жарче. В мое время такого пекла не бывало. Зима была как зима, лето – как лето. А теперь жарить начинает уже в марте.

Она вернулась в кухню и засуетилась там, хватая с завидной ловкостью все необходимое для приготовления настоящего доброго чая с вербеной. После того как Августа чиркнула спичкой, в допотопной плите загудел газ, и она вернулась, заметно успокоившись.

– Но признайся все же, ты, верно, заглянул ко мне на огонек с какой-то определенной целью. Проведать стариков просто так в наше время не приходят.

– Не будьте такой циничной, бабуля.

– А я говорю это без малейшего цинизма, потому как знаю, в каком мире мы живем, только и всего. Ладно, хватит ломать комедию, выкладывай, зачем пришел.

– Я бы хотел, чтобы ты рассказала про него. Он завещал мне свою квартиру, а я его даже толком не знал…

– Про Эдмонда? Ты что, не помнишь Эдмонда? А ведь он так любил играть с тобой в самолетики, когда ты был маленький. Помню даже, как-то раз…

– Да, я тоже помню ту историю, но больше ничего.

Августа расположилась в большом кресле, явно стараясь не помять чехол.

– Эдмонд… гм… это была личность. Еще совсем юным он доставлял мне немало хлопот. Хоть я и была его матерью, приходилось мне непросто. Так вот, он, например, постоянно ломал свои игрушки – все больше разбирал их на части, а собирал раз в год по обещанию. Да если б он ломал только игрушки! В его руках рассыпалось все: часы, проигрыватель, электрическая зубная щетка. А однажды он даже разобрал холодильник.

Словно в подтверждение ее слов старинные часы на стене в гостиной скорбно зазвонили. Им тоже изрядно досталось от маленького Эдмонда.

– Впрочем, была у него и другая страсть – норы. Он весь дом переворачивал вверх дном, когда строил себе убежища. Одно он соорудил из одеял и зонтиков на чердаке. Другое – из стульев и меховых манто у себя в комнате. Ему нравилось прятаться в этих норах среди сокровищ, которые он там хранил. Как-то раз я посмотрела: там было полно подушек и всякого хлама – деталей от машин. Хотя, в общем, все выглядело довольно уютно.

– Так делают все дети…

– Возможно, только у него это дошло до крайности. Он забыл, что такое кровать, соглашался спать лишь в одной из своих нор. И порой просиживал там целые дни напролет, не шелохнувшись. Будто в спячку впадал. Впрочем, твоя мать уверяла, что в прошлой жизни он был белкой.

Джонатан улыбнулся, побуждая Августу продолжать.

– А однажды ему вздумалось соорудить себе хижину под столом в гостиной. Это была последняя капля – твой дед осерчал не на шутку, чего прежде за ним почти никогда не замечалось. Он отделал Эдмонда ремнем, разрушил все норы и заставил его спать в кровати.

Вздохнув, она продолжила:

– С того самого дня он совсем от рук отбился. Будто оторвался от нас. Мы будто перестали быть частью его мира. Но, думаю, такое испытание было необходимо, ему следовало понять – мир не станет потакать его капризам. Потом же, когда он повзрослел, возникли трудности. Он терпеть не мог школу. Ты снова скажешь – «как все дети». Но у него все зашло слишком далеко. Много ли ты знаешь детей, которые вешаются в туалетах на собственном ремне потому, что их отчитал учитель? А он повесился, когда ему было семь. Из петли его вытащил дворник.

– Может, он был чересчур ранимый…

– Ранимый? Скажешь тоже! Через год он пытался пырнуть ножницами учителя. Метил прямо в сердце. Хорошо еще, что проткнул только его портсигар.

Августа возвела взгляд к потолку. Казалось, воспоминания сыпались на нее сверху, точно снежные хлопья.

– Впоследствии все вроде бы утряслось, потому что за него заступились некоторые преподаватели. У Эдмонда было двадцать баллов по тем дисциплинам, которые ему нравились, и ноль по остальным. И так постоянно: ноль или двадцать.

– Мама говорила, он был гений.

– Он запудривал мозги твоей матери – утверждал, что пытается достичь «абсолютного знания». И мать твоя, которая с десяти лет верила в прошлые жизни, считала его перевоплощением Эйнштейна или Леонардо да Винчи.

– Помимо белки?

– Почему бы и нет? «Надобно прожить не одну жизнь, чтобы возникла одна душа…» – говорил Будда.

– Эдмонд проходил тесты на умственное развитие?

– Да. И все провалил. Получил двадцать три процента из возможных ста восьмидесяти, что соответствует легкому слабоумию. Воспитатели решили, что он дурачок и что его надо отправить в специальный центр. Однако я знала: никакой он не дурачок, а всего лишь «особенный». Помню, как-то раз – о, ему тогда было только одиннадцать! – он поспорил со мной, что мне нипочем не сложить четыре равносторонних треугольника из шести спичек. Это дело непростое, попробуй – сам увидишь…

Она ушла на кухню взглянуть на свое варево и вернулась с шестью спичками. Джонатан задумался. Задачка, казалось, была ему по зубам. Он по-всякому раскладывал шесть палочек, но через несколько минут, после многочисленных попыток, ему пришлось отступиться.

– Так в чем тут фокус?

Бабушка Августа собралась с мыслями.

– Что ж, на самом деле он, кажется, мне так его и не раскрыл. Помню только фразу, которую он бросил мне в качестве подсказки: «Думай по-другому, а будешь рассуждать, как привыкла, ничего не выйдет». Представляешь, одиннадцатилетний сосунок выдает мне такие штуки! Ах, кажется, чайник свистит. Должно быть, вскипел.

Августа принесла две чашки, наполненные благоуханной желтоватой жидкостью.

– Знаешь, мне нравится, что ты интересуешься своим дядюшкой, как я погляжу. В наше время люди уходят из жизни, и все о них тут же забывают.

Джонатан отложил спички в сторону и осторожно отпил вербенового чаю.

– А что было потом?

– Больше мне нечего сказать: после того, как он поступил в университет, мы не получали от него никаких весточек. От твоей матери я узнала, что он вроде как с блеском защитил докторскую, работал в какой-то компании по производству продовольственных товаров, уволился из нее и отбыл в Африку, а потом, когда вернулся, жил на улице Сибаритов, и никто ничего не слышал о нем до самой его смерти.

– Как он умер?

– Ах, ты разве не в курсе? Невероятная история! Об этом писали во всех газетах. Его, представь себе, убили осы.

– Осы? Как это?

– Он гулял в лесу один и нечаянно наткнулся на осиный рой. Вот осы всем скопом и накинулись на него. «В жизни не видел столько укусов на одном человеке!» – заявил тогда судмедэксперт. Он умер, потому что в каждом литре его крови было 0,3 грамма яда. Это неслыханно.

– А где его могила?

– Он просил похоронить его в лесу, под сосной.

– У тебя есть его фотография?

– Вон, посмотри на той стене, над комодом. Справа – Сюзи, твоя мать. Ты когда-нибудь видел ее такой молоденькой? А слева – Эдмонд.

Полысевшая голова, тонкие усики, уши без мочек, как у Кафки, выше уровня бровей. Лукавая усмешка. Сущий дьяволенок.

Рядом с ним Сюзи в белом платье вся сияла. Через несколько лет она вышла замуж, но свою девичью фамилию – Уэллс так и не поменяла. Словно не хотела, чтобы имя мужа бросало тень на ее потомство.

Подойдя ближе, Джонатан заметил, что Эдмонд держал два пальца над головой сестры.

– Он был изрядный шалун, да?

Августа не ответила. В ее глазах появилась грусть, когда взгляд упал на лучезарное лицо дочери. Сюзи умерла шесть лет назад. Пятнадцатитонный грузовик с пьяным шофером за рулем столкнул ее машину в овраг. Агония продолжалась два дня. Она все звала Эдмонда, а Эдмонд так и не пришел. Он снова был где-то далеко…

– Ты знаешь еще кого-нибудь, кто мог бы рассказать мне про Эдмонда?

– Гм… Был у него друг детства, с которым он частенько виделся. Они даже учились вместе в университете. Джейсон Брейгель. У меня, кажется, сохранились его координаты.

Августа, быстро заглянув в компьютер, дала Джонатану адрес этого друга. И нежно взглянула на внука. Он был последним живым отпрыском рода Уэллсов. Славный мальчик.

– Ну же, допивай чай, а то остынет. У меня есть еще «Мадленки», если хочешь. Я сама их делаю из перепелиных яиц.

– Нет, спасибо, мне пора идти. Приезжай как-нибудь к нам в новую квартиру, мы уже устроились.

– Договорились, но постой, письмо-то не забудь.

Лихорадочно перерыв большой стенной шкаф и жестяные коробки, она наконец отыскала белый конверт, на котором рваным почерком было выведено: «Джонатану Уэллсу». Клапан конверта был в несколько слоев заклеен клейкой лентой, чтобы уберечь его от несвоевременного вскрытия. Джонатан осторожно разорвал конверт. Выпал мятый листок – по виду из школьной тетрадки. На листке было написано:

«Никогда не спускайся в подвал!»


У муравьихи подрагивают усики. Она похожа на машину, которую надолго бросили под снегом и теперь снова пробуют завести. Самец пытается проделать это несколько раз. Он растирает ее. Обмазывает теплой слюной.

Оживает! Так и есть, двигатель запускается. Время забытья прошло. Все начинается снова, как будто она и не пережила эту «маленькую смерть».

Он опять принимается растирать ее, передавая ей тепло. Ей уже явно лучше. Пока он усердствует, она поворачивает к нему усики и прикасается к нему. Ей хочется знать, кто он.

Она ощупывает первый его сегмент, начиная с черепа, и узнает его возраст: сто семьдесят три дня. По второму сегменту слепая рабочая особь распознает его касту: самец-производитель. По третьему – его вид и город: лесной рыжий муравей из главного города Бел-о-Кана. По четвертому она определяет номер его кладки, который служит ему обозначением: он самец номер 327, снесенный в начале осени.

Она прерывает обонятельное декодирование. Остальные сегменты ничего не излучают. Пятый улавливает пахучие молекулы. Шестой служит для простого общения. Седьмой – для более сложного, наподобие полового. Восьмой предназначен для общения с Маткой. Наконец, три последних используются как дубинки.

Вот так, с помощью второй половины усика, она ощупывает одиннадцать сегментов. Но ей нечего ему сообщить. Тогда она отстраняется и в свою очередь отправляется погреться на кровлю Города.

Он делает то же самое. С работой тепловестника покончено – можно заняться ремонтом!

Выбравшись наверх, самец номер 327 осматривает разрушения. Город построен в форме конуса, чтобы можно было выдержать любое незначительное ненастье, однако зима выдалась гибельной. Ветер, снег и град сорвали первый покровный слой веточек. Часть выходов закупорены птичьем пометом. Надо живо браться за дело. Номер 327 направляется к огромному желтому пятну и впивается челюстями в твердую зловонную массу. С другой стороны уже просвечивает силуэт насекомого, которое роет изнутри.


В дверном глазке потемнело. На него смотрели сквозь дверь.

– Кто там?

– Это господин Гунь… Я насчет переплетных работ.

Дверь приоткрылась. Означенный Гунь опустил глаза – его взгляд упал на светловолосого мальчонку лет десяти, потом, опустившись ниже, – на крохотного песика, который, просунув нос между ног последнего, затявкал.

– Папы нет дома!

– Точно? Ко мне должен был зайти профессор Уэллс и…

– Профессор Уэллс – мой двоюродный дедушка. Но он умер.

Николя хотел было закрыть дверь, но посетитель в тот же миг подставил ногу.

– Искренне соболезную. А вы уверены, что он не оставил толстой папки с бумагами? Я переплетчик. Он уплатил мне вперед, чтобы я переплел его рабочие записи в кожаную обложку. По-моему, он собирался составить энциклопедию. И должен был зайти ко мне, но так и не объявился…

– Говорю же, он умер.

Мужчина просунул ногу еще дальше, надавив на дверь коленом, как будто хотел войти, оттолкнув мальчонку. Карликовый пес залился истошным лаем. Мужчина застыл на месте.

– Поймите, мне будет крайне неловко, если я не выполню данные ему обещания, хотя бы посмертно. Гляньте, пожалуйста. У него непременно где-нибудь должна лежать большая красная папка.

– Энциклопедия, говорите?

– Да, сам он называл всю эту кучу «Энциклопедией относительного и абсолютного знания», хотя я бы премного удивился, если бы на обложке было написано такое…

– Будь она у нас дома, мы бы ее уже нашли.

– Простите меня за настойчивость, но…

Карликовый пудель снова затявкал. Мужчина чуть подался назад, но мальчонка успел захлопнуть дверь прямо у него перед носом.


Теперь пробудился весь Город. Проходы заполоняют муравьи-тепловестники, спешащие отогреть Рой. Однако в некоторых местах, на распутьях, все еще лежат застывшие обитатели Города. Как ни стараются тепловестники расшевелить их, растрясти, они даже не шелохнутся.

Эти муравьи уже никогда не шелохнутся. Они мертвы. Для них зимняя спячка обернулась гибелью. Невозможно без всякого риска протянуть три месяца с ничтожным сердцебиением. Они не мучились. Сон их сменился смертью, когда Город внезапно продуло сквозняком. Их трупы выносят на свалку. Подобным образом Город каждое утро избавляется от мертвых клеток и прочих отходов.

Как только все пути очищаются от нечистот, в городе насекомых закипает жизнь. Повсюду шевелятся лапки. Хрустят челюсти. Усики подрагивают, принимая сообщения. Все начинается сызнова. Как до усыпляющей зимы.


Пока самец номер 327 возится с веткой, что весит, должно быть, раз в шестьдесят больше, чем он сам, к нему приближается воин, которому от роду больше пятисот дней. Он похлопывает его по голове сегментами-дубинками, желая привлечь внимание. Самец вскидывает голову. Воин прикладывается усиками к его усикам.

Воин хочет, чтобы самец бросил заниматься починкой кровли и отправился вместе с отрядом других муравьев… в охотничью экспедицию.

Он ощупывает его рот и глаза.

Какую еще охотничью экспедицию?

Воин дает ему понюхать шматок засохшего мяса, спрятанного у него в изгибе сустава лапки, возле груди.

Кажется, мы нашли это перед самой зимой в западной области на 23-м градусе по отношению к полуденному солнцу.

Самец пробует мясо на вкус. Это жук, вне всякого сомнения. Точнее – листоед. Чудно́. Обычно жуки в это время еще спят. Каждый знает, рыжие муравьи пробуждаются, когда температура воздуха достигает 12 градусов, термиты – при 13 градусах, мухи – при 14 градусах, а жуки – при 15 градусах.

Впрочем, старого воина этот довод нисколько не смущает. Он объясняет самцу, что этот шматок из какого-то диковинного края, который обогревается искусственным образом за счет подземного водного источника. Там не бывает зимы. В том краю особый микроклимат, со своей особой флорой и фауной.

И потом, город-Рой всегда пробуждается голодный. Ему срочно требуются белки, чтобы все обитатели пришли в себя. Одного тепла недостаточно.

Самец соглашается.


В состав экспедиции входят двадцать восемь муравьев из касты воинов. Большей частью, как и воин-проситель, это видавшие виды бесполые особи. Так что самец номер 327 среди них – единственный представитель касты половых особей. Он издали разглядывает остальных.

При наличии тысяч фасеток в глазах муравьи видят не тысячекратно повторяющуюся картинку, а скорее одну, но сетчатую. Детали же эти насекомые различают с трудом. Зато они улавливают малейшие движения.

Разведчики в отряде, все как один, похоже, закалились в дальних походах. Их грузные брюшки заполнены кислотой. Головы закованы в крепчайшую броню. Их доспехи отмечены ударами челюстей, полученными в былых сражениях.

Они продвигаются вперед уже несколько часов. Минуют многочисленные города Федерации, которые поднимаются высоко в небо. Это братские города династии Ни: Йоду-лу-Байкан (крупнейший производитель зерновых); Джули-Экан (чьи легионы бойцов-охотников сокрушили два года назад коалицию термитов с Юга); Зеди-бей-Накан (знаменитый своими химическими лабораториями, которым удалось разработать суперконцентрированные боевые кислоты); Ливиу-Кан (чей кошенильный спирт обладает изысканным смоляным вкусом).

Ведь рыжие муравьи организуются не только в города, но и в коалиции городов. Союз – это сила. Так, в давние времена юрского периода существовали федерации муравьев, состоявшие из 15 тысяч муравейников, – располагались они на площади 80 гектаров и включали популяции общей численностью более 200 миллионов особей.

Бел-о-Кан пока не на таком уровне. Это молодая Федерация – она возникла пять тысяч лет назад. Согласно местным преданиям, ее основательница была девой, заплутавшей во время бури, которая когда-то обрушилась на эти края. Не сумев добраться до своих, она основала Бел-о-Кан, а потом возникла Федерация и появились сотни поколений королев Ни, ее образующих.

Бело-киу-киуни – таково было имя первой королевы. Что означает «заблудшая муравьиха». Это имя брали и все другие королевы, располагавшиеся в главном гнезде.

Пока Бел-о-Кан включает большой главный город и 64 братских федеративных города, расположенных на периферии. Но он уже добился признания как крупнейшая политическая сила в этой части леса Фонтенбло.

Когда позади остаются союзные города и, в частности, Ла-шола-Кан, самый западный город Федерации, разведчики выходят к маленьким комьям земли – летним гнездам, или передовым постам. Там еще пусто. Но 327-й знает: скоро, с началом охоты и войн, они заполнятся солдатами.

Дальше они продвигаются по прямой. Их отряд преодолевает обширный бирюзовый луг и холм, окаймленный чертополохом. Они покидают область охотничьих угодий, и вдалеке, на севере, уже виднеется неприятельский город Ши-га-пу. Но в это время его обитатели, должно быть, еще спят.

Муравьи идут все дальше. Большая часть живности кругом все еще пребывает в зимней спячке. Редкие «жаворонки» то тут, то там высовывают головки из норок. Но, завидев рыжую броню, тут же в страхе прячутся обратно. Рыжие муравьи не очень-то дружелюбны. Особенно когда они передвигаются вот так, вооружившись до кончиков усиков.

Вскоре разведчики выходят к пределам неведомых земель. Вокруг больше нет ни одного братского города. Ни одного передового поста на горизонте. Ни одной тропинки, протоптанной остроконечными лапками. Лишь старые, едва уловимые пахучие следы, указывающие, что когда-то здесь проходили белоканцы.

Муравьи в замешательстве. Листья, громоздящиеся передними, не значатся ни на одной обонятельной карте. Они образуют мрачный полог, не пропускающий свет. Эта растительная масса, кишащая живностью, как будто готова их поглотить.


Как же предупредить их, чтобы они туда не совались?

Он положил куртку и обнял своих близких.

– Вы уже все распаковали?

– Да, папа.

– Хорошо. Кстати, а кухню вы осмотрели? Там, в глубине, есть дверь.

– Я как раз собиралась об этом поговорить, – сказала Люси, – там, наверное, подвал. Я пробовала открыть ту дверь, но она заперта на ключ. В ней есть широкая щель. Судя по тому, что я смогла сквозь нее разглядеть, там спуск на глубину. Придется тебе сломать замок. По крайней мере, будет хоть какая-то польза от муженька-слесаря.

Она улыбнулась, прильнула к нему и замерла в его объятьях. Люси с Джонатаном жили вместе уже тринадцать лет. Они встретились в метро. В тот день какой-то хулиган от нечего делать подбросил слезоточивую гранату в вагон поезда. Все пассажиры тут же упали на пол, заливаясь слезами и харкая кровью. Люси и Джонатан повалились друг на друга. А когда они откашлялись и справились со слезами, Джонатан предложил проводить Люси до дома. Потом он пригласил ее в одну из своих утопических общин – в самовольно занятую квартиру в Париже, рядом с Северным вокзалом. Через три месяца они решили пожениться.

– Нет.

– Как это нет?

– Нет, мы не станем ломать замок, обойдемся и без подвала.

– Ты шутишь? Объясни, в чем дело.

Джонатану и в голову не пришло выдумывать вескую причину, почему нельзя спускаться в подвал. Все внезапно обернулось совсем не так, как он думал. Теперь жена с сыном сгорали от любопытства. Что ему было делать? Объяснять, что с дядюшкой-благодетелем связана какая-то тайна и что он хотел предостеречь их от опасности, чтобы они не спускались в подвал?

Это не убедит их и будет напоминать пустой запрет. Нужна хоть какая-то логика, иначе Люси и Николя на такое не купятся.

Он буркнул:

– Меня нотариус предупредил.

– Кто предупредил… о чем?

– В подвале полно крыс!

– Фу! Крысы? Но они наверняка смогут пролезть в щель, – возразил мальчуган.

– Не волнуйтесь, мы ее заделаем.

Джонатан был доволен – хорошо, что ему пришла в голову мысль насчет крыс.

– Ладно, договорились, к подвалу никто не подходит, так?

Он направился в ванную. К нему тут же заглянула Люси.

– Ты виделся с бабушкой?

– Именно.

– И на это у тебя ушло целое утро?

– Точно.

– Ты же не собираешься шататься так все время? Вспомни, что ты говорил братьям на ферме в Пиренеях: «Праздность – мать всех пороков». Тебе надо найти работу. У нас кончаются деньги!

– Нам перепала в наследство двухсотметровая квартира в шикарном квартале рядом с лесом, а у тебя на уме моя работа? Неужели ты не умеешь ценить то, что мы имеем!

Он хотел было обнять Люси, но она отшатнулась.

– Нет, умею, а еще я умею думать о будущем. Я нигде не работаю, ты тоже безработный – на что же мы будем жить через год?

– У нас остались накопления.

– Не будь глупцом, нам их хватит на несколько месяцев, а потом… – Она прижала кулачки к бедрам и расправила плечи. – Послушай, Джонатан, ты лишился работы, потому что не хотел выезжать вечером в неблагополучные районы. Ладно, понимаю, но ты мог бы подыскать себе какую-нибудь другую работу!

– Ну конечно, я собираюсь искать работу, только позволь мне немного рассеяться. Обещаю: скоро, скажем, через месяц, я начну размещать объявления.

Вскоре в ванной появилась белокурая головка, а за ней – плюшевая зверушка на четырех лапах. Николя и Уарзазат.

– Папа, тут недавно заходил один дядя – хотел забрать какую-то книгу в переплет.

– Книгу? Какую еще книгу?

– Не знаю, он говорил про какую-то большую энциклопедию, ее написал дядюшка Эдмонд.

– Ах, вот оно что… Ты впустил его? Вы ее нашли?

– Не-а, с виду он был не очень-то любезный, да и книги такой тут все равно нет…

– Молодец, сынок, ты все правильно сделал.

Новость эта поначалу озадачила Джонатана, а потом заинтересовала. Он перерыл весь огромный полуподвал – тщетно. Затем ненадолго задержался на кухне – осмотрел дверь в подвал, большущий замок и широкую щель на ней. Какая же тайна за ней скрывалась?


Нужно проникнуть в эту чащу.

Один из опытных разведчиков дает совет. Следует перестроиться в порядок «Большеголовая змея» – это лучший способ передвижения по опасной местности. Мгновенное согласие – все поддержали его мнение.

Впереди пятеро разведчиков выстраиваются перевернутым треугольником – им предстоит быть глазами отряда. Они изучают почву, делая мелкие шажки, нюхают воздух, осматривают мхи. И, если все в порядке, посылают обонятельный сигнал, который означает: «Впереди чисто!» Затем они возвращаются в конец вереницы, а их сменяют «новенькие». Благодаря такой сменяемости отряд превращается в подобие вытянутого животного с неизменно сверхчувствительным «носом».

Сигнал «Впереди чисто!» звучит четко двадцать раз. Двадцать первый прерывается нестройным тошнотворным посылом. Кто-то из разведчиков по недосмотру приблизился к хищному растению. Это мухоловка. Муравья привлек пьянящий аромат, и он увяз лапками в ее смоле.

Все, конец. Контакт с волосками запускает органический шарнирный механизм. Два широких сочлененных листка неумолимо захлопываются. Их длинные реснички по краям подобны зубам. Сцепляясь, они превращаются в крепкую решетку. Когда жертва целиком расплющивается, растение-хищник выделяет разрушительные ферменты, способные переварить даже самые твердые панцири.

Таким образом, муравей буквально растворяется. Тело его превращается в пенящийся сок. От него исходит запах тревоги.

Но помочь ему уже ничем нельзя. Таковы превратности любого дальнего похода. Остается только оставить на подступах к естественной ловушке сигнал: «Осторожно, опасность!»

Муравьи снова выходят на пахучую тропу, забыв о случившемся. Феромоновые метки указывают им путь. Одолев чащу, они продвигаются дальше на запад. Все так же, под углом в 23 градуса по отношению к солнечным лучам. Отдыхают они редко – лишь когда становится слишком холодно или слишком жарко. Если они не хотят увидеть, что их дом охвачен боевыми действиями, им нужно торопиться.

По возвращении разведчикам уже случалось становиться свидетелями того, что их город взят в оцепление вражескими полчищами. А прорывать блокаду – дело не из легких.

Все в порядке, они отыскивают феромоновую метку, указывающую вход в пещеру. От земли исходит тепло. Они пробираются в каменистые недра.

Чем глубже они спускаются, тем отчетливее слышат, как где-то внизу клокочет вода. Это теплый источник. Он курится, распространяя сильный запах серы.

Муравьи пьют.

И вдруг они замечают диковинного зверя: он похож на шарик с лапами. На самом деле это жук-навозник – он катит комок из навоза и песка, внутри которого спрятаны его яйца. Подобно легендарному Атланту, он поддерживает свой «мир». Когда поверхность почти пологая, комок катится сам по себе, и жук ползет следом за ним. Когда же уклон становится круче, жук, не поспевая за комком, соскальзывает, и потом ему нередко приходится искать его где-то внизу. Удивительное дело, жук-навозник – и здесь! Это насекомое чаще встречается в теплых краях…

Белоканцы пропускают его. Все равно плоть у него невкусная, а из-за панциря он слишком тяжелый – не унесешь.

По ходу слева пускается наутек черная фигурка – она хочет спрятаться в трещине камня. Это уховертка. Она, наоборот, очень даже вкусная. Самый старый разведчик оказывается проворнее всех. Он прижимает брюшко к шее, занимает исходную позицию для атаки, удерживая равновесие на задних лапах, целится и выпускает издалека каплю муравьиной кислоты. Едкий сок, концентрация которого превышает сорок процентов, рассекает воздух.

Попал!

Уховертка подбита на полном ходу. Такая кислота не молочная сыворотка. Она обжигает при дозе сорок промилле, чего уж там говорить о сорока процентах! Насекомое падает как подкошенное, муравьи набрасываются на жертву всем скопом и пожирают обожженную плоть. Осенние разведчики оставили после себя благие феромоны. Здешние места, похоже, богаты дичью. Охота обещает быть доброй.

Они спускаются в артезианский колодец, наводя ужас на неведомых подземных обитателей. Летучая мышь пытается дать отпор незваным гостям, но тотчас обращается в бегство, когда те окутывают ее облаком муравьиной кислоты.

Все последующие дни муравьи прочесывают пещеру, собирая останки белых животных и труху светло-зеленых грибов. С помощью анальной железы они рассеивают феромоновые метки, чтобы их собратья потом могли здесь беспрепятственно охотиться.

Задача выполнена. Территория простерлась за пределы западной чащи. Тяжело груженные съестными припасами на обратную дорогу, они водружают химический флаг Федерации. Запах его разносит по воздуху сигнал: «Бел-о-Кан!»


– Вы можете повторить?

– Уэллс, я племенник Эдмонда Уэллса.

Дверь открывается – за ней стоит двухметровый верзила.

– Господин Джейсон Брейгель?.. Простите за беспокойство, мне хотелось бы поговорить с вами о моем дядюшке. Я не знал его, а моя бабушка сказала, что вы были его лучшим другом.

– Входите же… Что рассказать вам об Эдмонде?

– Все. Я его практически не знал, о чем сожалею…

– Гм… Понимаю. Как бы то ни было, Эдмонд принадлежал к числу людей, которых можно назвать живой тайной.

– Вы хорошо его знали?

– Разве можно утверждать, что ты кого-то знал? Мы с ним, так сказать, шли по жизни бок о бок и не видели в том никаких неудобств.

– Где вы познакомились?

– На биологическом факультете. Я много работал с растениями, а он – с бактериями.

– Снова два параллельных мира.

– Да, кроме того, что мой все же более дикий, – поправил Джейсон Брейгель, показывая на множество вечнозеленых растений, заполонивших столовую. – Видите? Все они соперники и готовы изничтожить друг дружку в борьбе за лучик света или каплю воды. Как только листок попадает в тень, растение сбрасывает его, и соседние листья начинают разрастаться. Растительный мир не ведает жалости…

– А бактерии Эдмонда?

– По его словам, он изучал только своих предков. Скажем, он взобрался на свое генеалогическое древо чуть выше обычного уровня…

– Но почему бактерии? А не обезьяны или рыбы?

– Ему хотелось понять, что представляет собой клетка в самой начальной стадии. По его мнению, человек – всего лишь сумма клеток, и нужно досконально понять «психологию» одной клетки, чтобы познать, как действует все в целом. «На самом деле большая сложная задача не более чем собрание маленьких простых задач». Это изречение он понимал буквально.

– Он работал только с бактериями?

– Нет-нет. Он был своего рода мистиком, настоящим универсалом и хотел все знать. Были у него и кое-какие причуды… к примеру, ему хотелось научиться управлять собственным сердцебиением.

– Но это невозможно!

– А вот некоторым индийским и тибетским йогам такое, кажется, вполне под силу.

– Зачем это нужно?

– Почем я знаю… Ему хотелось добиться этого, чтобы иметь возможность свести счеты с жизнью, остановив свое сердце по собственной воле. Он думал, что таким образом сможет выйти из игры в любое время.

– Но какой в этом смысл?

– Возможно, ему не хотелось страдать в старости.

– Гм… А чем он занимался после того, как защитил докторскую по биологии?

– Пошел работать в частный сектор – в компанию, производящую живые бактерии для йогуртов. В корпорацию «Свежее молоко». Дела у него шли прекрасно. Он открыл бактерию, способную вырабатывать не только вкус, но и аромат! В 63-м ему присудили за это премию как лучшему изобретателю…

– А потом?

– Потом он женился на китаянке. Линг-ми. Доброй, веселой девушке. Он и сам вмиг подобрел, хотя раньше был брюзга брюзгой. Он был влюблен по уши. После этого я виделся с ним все реже. Обычное дело.

– Я слышал, что он уехал в Африку.

– Да, но это было после.

– После чего?

– После трагедии. У Линг-ми обнаружили лейкоз. Рак крови, смертельную болезнь. Она угасла за три месяца. Бедняга… он открыто заявлял, что только клетки заслуживают внимания, а люди сами по себе ничтожны… урок был жестокий. И он ничего не смог поделать. Наряду с этой бедой у него начались разногласия с сослуживцами в корпорации «Свежее молоко». Он оставил работу, впал в прострацию и заперся у себя в квартире. Линг-ми вернула ему веру в человечество, а после потери жены он снова стал сущим человеконенавистником.

– Так он отправился в Африку, чтобы забыть Линг-ми?

– Возможно. Во всяком случае, он очень надеялся залечить рану, погрузившись с головой в занятие биологией. Ему пришлось найти себе новую увлекательную тему. Какую точно, не скажу, но к бактериям это уже не имело никакого отношения. И в Африке он обосновался, пожалуй, потому, что эту тему там было проще разрабатывать. Он прислал мне открытку – писал, что сошелся с командой из НЦНИ[1] и теперь работает с профессором Розенфельдом. Не знаю такого господина.

– А потом вы виделись с Эдмондом?

– Да, однажды, случайно, на Елисейских Полях. Немного поговорили. К нему явно вернулся вкус к жизни. Только на все мои вопросы отвечал он довольно уклончиво, словно избегал говорить на профессиональные темы.

– Кажется, он еще написал энциклопедию.

– Да, старая история. Это была его великая задумка. Собрать все знания в одном труде.

– Вы видели ее?

– Нет. И думаю, он никому ее не показывал. Я знаю Эдмонда, он точно спрятал свое детище где-нибудь в глуши Аляски поближе к огнедышащему дракону, чтобы тот его сторожил. В таких делах он был мастером.

Джонатан уже собирался откланяться.

– Ах да, еще один вопрос: вы знаете, как сложить четыре равносторонних треугольника из шести спичек?

– Разумеется. Это был его любимый тест на интеллект.

– В таком случае какова же разгадка?

Джейсон рассмеялся в голос.

– А вот этого я вам точно не скажу! Как говаривал Эдмонд, «каждый сам должен найти свой путь». Вот увидите, отгадаете – почувствуете себя на седьмом небе.


С мясными припасами на спине обратная дорога кажется длиннее. Отряд движется бодро, чтобы не оказаться захваченным врасплох, ведь ночью особенно опасно.

С марта по ноябрь муравьи способны трудиться по двадцать четыре часа в сутки без малейшей передышки; однако с понижением температуры ощущения их притупляются. Вот почему они редко отправляются в походы больше чем на день.

В городе муравьев давно пытались разрешить эту проблему. Все знали – необходимо расширять охотничьи угодья и исследовать далекие земли, где растут другие растения, где живут другие животные и бытуют другие нравы.

В восемьсот пятидесятом тысячелетии у Би-стин-га, рыжей королевы из династии Га (восточной династии, оборвавшейся сто тысяч лет назад), возникло честолюбивое желание обследовать «пределы» мира. Она отрядила не одну сотню экспедиций в разные части света. И ни одна из них так и не вернулась назад.

Нынешняя королева, Бело-киу-киуни, была не такой пытливой. Она довольствовалась открытием золотистых жучков, похожих на драгоценные камни (они встречаются далеко на Юге), и созерцанием хищных растений, которые ей иногда доставляли в живом виде с корнями и которые она все надеялась когда-нибудь приручить.

Бело-киу-киуни понимала, что лучший способ исследовать новые земли – еще больше расширить Федерацию. Поэтому при ней снаряжалось все больше дальних экспедиций, строилось все больше братских городов и закладывалось все больше передовых постов, ну а со всеми, кто пытался воспрепятствовать этому расширению, велись войны.

Конечно, завоевание крайних пределов мира – история долгая, но подобная политика мелких упорных шагов находилась в полном соответствии с общей философией муравьев. «Медленно и только вперед».

Ныне Белоканская цивилизация насчитывала 64 братских города с одним запахом. Эти города связаны 125-километровой сетью проторенных троп и пахучих дорожек протяженностью 780 километров. Все эти 64 города объединяются, если приходится воевать или наступает пора голода.

Модель городской цивилизации позволяла некоторым городам специализироваться. И Бело-киу-киуни даже мечтала, что когда-нибудь один город будет обрабатывать зерновые, другой – мясо, а третий займется только военными делами.

Но до этого было еще далеко.

Во всяком случае, такая модель соответствовала другому принципу общей философии муравьев. «Будущее принадлежит специалистам».

До передовых постов разведчикам еще далеко. Они ускоряют ход. И, когда проходят мимо хищного растения, какой-то воин предлагает вырвать его с корнем и доставить Бело-киу-киуни.

Они совещаются, сцепившись усиками. Они спорят, испуская и улавливая крохотные летуче-пахучие молекулы, феромоны. По сути, гормоны, которые вырабатывают их тела. Одну такую молекулу можно было бы представить в виде круглого аквариума, где каждая рыбка – своего рода слово.

С помощью феромонов муравьи общаются, при этом их общение окрашивается практически бесконечным множеством оттенков. Судя по нервному подрагиванию усиков, спорят они, похоже, горячо.

«Это довольно хлопотно».

«Матери незнаком этот вид растений».

«У нас возможны потери, а чтобы нести добычу, нужны по крайней мере свободные лапы».

«Если нам удастся приручить хищные растения, мы превратим их в настоящее оружие и сможем удерживать фронт, высадив их в несколько рядов».

«Мы устали, а скоро ночь».

Они решают отказаться от этой затеи, огибают растение и следуют дальше. Когда отряд приближается к цветущему перелеску, самец номер 327, идущий в хвосте, замечает красную маргаритку. Такого он еще никогда не видел. Раздумывать нечего.

«Не вышло с мухоловкой, попробуем прихватить это».

Он на мгновение отстает и осторожно срезает стебель цветка. Чик! Потом, крепко прижимая к себе сокровище, устремляется вдогонку за товарищами.

Только товарищей его больше нет. Первая экспедиция нового года, конечно, прямо перед ним, но вот только в каком состоянии… Эмоциональное потрясение. Стресс. У 327-го дрожат лапы. Все его спутники лежат мертвые.

Что стряслось? Налет был сокрушительный. Они даже не успели занять боевую позицию – все так и лежат в порядке «Большеголовая змея».

Самец осматривает тела. Не было выпущено ни единой кислотной струи. У рыжих муравьев даже не было времени испустить феромоны тревоги.

Номер 327 производит осмотр. Обонятельный контакт. Нет ни одной отмеченной химической картинки. Они шли себе, шли, и вдруг – обрыв связи.

Надо разобраться, надо понять. Должно же быть объяснение! Первым делом – очистить сенсорный механизм. С помощью пары изогнутых коготков на передней лапе он скоблит лобные отростки, счищая с них кислотную пену, образовавшуюся, как только он испытал стресс. Самец наклоняет их ко рту и облизывает. Потом обтирает шпоровой щеточкой, которую изобретательная природа поместила в верхней части его третьего локтя.

Вслед за тем он подносит чистые усики к глазам и осторожно настраивает их на частоту 300 колебаний в секунду. Ничего не происходит. Он увеличивает частоту: 500, 1000, 2000, 5000, 8000 колебаний в секунду. Его приемная мощность усиливается на две трети.

Он начинает улавливать даже самые слабые испарения, витающие в округе: аромат росы, пыльцы, спор и тот едва ощутимый запах, который он уже почувствовал, но определить не смог.

Номер 327 еще больше увеличивает частоту. Максимальная мощность – 12 тысяч колебаний в секунду. Дрожащие усики вызывают слабые всасывающие потоки воздуха, которые гонят к нему пыль со всех сторон.

Есть! Он узнал тот легкий запах. Запах виновников. Ну конечно, это они, беспощадные соседи с Севера, доставившие им столько хлопот в минувшем году.

Это карликовые муравьи из Ши-га-пу…

Стало быть, и они уже пробудились. Должно быть, они устроили засаду и применили какое-то новое сокрушительное оружие.


«– Их всех убил лазерный луч высочайшей мощности, шеф.

– Лазерный луч?

– Да, новое оружие, способное расплавить на расстоянии самый большой из наших кораблей. Шеф…

– Вы полагаете, это…

– Да, шеф, такое под силу только венерианцам. Ясное дело.

– В таком случае репрессивные меры будут жестокими. Сколько у нас осталось боевых ракет в поясе Ориона?

– Четыре, шеф.

– Маловато, нужно будет запросить помощь у войск поддержки…»

– Может, тебе еще супу?

– Нет, спасибо, – сказал Николя, совершенно зачарованный картинками.

– Ладно, тогда смотри в тарелку, не то выключим телевизор!

– Мам, ну пожалуйста…

– Тебе еще не надоели эти истории про зеленых человечков и про планеты с названиями стиральных порошков? – спросил Джонатан.

– А мне интересно. Уверен, когда-нибудь мы точно встретимся с инопланетянами.

– Вот еще!.. Эка хватил!

– К ближайшей звезде уже послали зонд – «Марко Поло» называется, так что скоро мы узнаем, кто наши соседи.

– Его ждет полный провал, как и все другие зонды, которые уже отправили загрязнять космос. Говорю же, это очень далеко.

– Может, и так, но кто тебе сказал, что они, инопланетяне, первыми не прилетят к нам? В конце концов, все свидетельства об НЛО так до сих пор и не изучены.

– И все же. К чему нам встречаться с другими цивилизациями? Разве ты не находишь, что у землян полно своих проблем – когда-нибудь мы неизбежно друг дружку переколотим.

– Это же экзотично! У нас появится столько новых мест, куда можно будет отправиться на каникулы.

– И новых хлопот потом не оберешься, что самое главное. – Он взял Николя за подбородок. – Ладно, малыш, сам увидишь, когда подрастешь, ты будешь рассуждать, как я: единственное по-настоящему увлекательное живое существо, чей разум действительно отличается от нашего, – это… женщина!

Люси для вида зароптала. И они втроем рассмеялись. Николя насупился. Наверное, у взрослых такой юмор… И его рука заскользила в поисках шерстки собаки, чье присутствие действовало на него успокаивающе.

Но пса под столом не было.

– Куда же подевался Уарзазат?

Не было его и в столовой.

– Уарзи! Уарзи!

Николя сунул пальцы в рот и свистнул. Обычно результат не заставлял себя долго ждать: раздавался лай, а затем слышалось шлепанье лап. Он свистнул еще раз. Тишина. Николя пустился обшаривать многочисленные комнаты квартиры. Родители последовали за ним. Пса нигде не было. Дверь была закрыта. Сам выбраться из дома он не мог: собаки пока еще не умеют пользоваться ключами.

Они в растерянности направились в кухню – точнее, к двери в подвал. Щель так и не заделали. И она была достаточно широкая, чтобы в нее могло пролезть животное размером в Уарзазата.

– Он там, точно говорю, он там! – жалобно простонал Николя. – Надо пойти его поискать.

Словно в ответ на его жалобу из подвала послышалось прерывистое тявканье. Тем не менее казалось, что оно донеслось откуда-то издалека.

Они втроем подошли к запретной двери. Джонатан запротестовал:

1

Национальный центр научных исследований. – Здесь и далее примеч. пер.