Михаил Скачидуб
Хутор моего детства

Степь – мой край родной, навек любимый

Каждое место на Земле, каждая страна и город, будь то мегаполис или скромный провинциальный уголок, по своему уникальны и неповторимы. Кому-то нравится лес, кому-то горы, но для рождённого в степи краше её нет ничего на свете.

На юге русской равнины привольно раскинулся край Тихого Дона. Прекрасна наша Донщина! Природные богатства и местоположение на протяжении тысячелетий притягивали сюда многие народы. С нашими степями связана история скифов, сарматов, печенегов, хазар, половцев и других народов прошлого. Были здесь и татаро- монголы, и татары Крымского ханства, и турки. Кишела степь Донская и ногайцами всяких мастей, которых именовали русичи «татарвой».

С тех пор, ушедших в историю времён, нескончаемая даль легла во все стороны неяркого, затянутого дымкой равнинного горизонта. Там и здесь вдалеке маячат силуэты степных курганов. Молчаливые свидетели минувших веков, сторожевые и могильные курганы, едва приметны среди бескрайних полей. Вдоль степных речек тянутся станицы, хутора, села, окутанные зеленью садов. А вокруг селений – поля.

Они огромные. Кажется, что у них нет ни начала, ни края. Поспевающая пшеница свешивает тяжелые колосья к родимой земле. К далекой кромке равнинного горизонта убегают тёмно-зеленые волны кукурузных стеблей, а их мохнатые белесые султанчики переливаются морской пеной.

Шуршат листья высокого подсолнечника, обратившего свой лик к солнцу. Полевые просторы расчерчены в разных направлениях строгими рядами лесополос, которые ныне стали здесь такой же неотъемлемой частью пейзажа, как бесчисленные древние могильники кочевников.

Бескрайние степные пастбища и замечательный травостой когда-то обеспечивали ценнейшим кормом скот многочисленных кочевых народов, а в недалёком прошлом – табуны и стада наших прадедов, дедов и отцов. В пору моего отрочества (после страшной войны 1941- 1945 годов) она была именно такой.

В первый же год после окончания жестокой войны волею судьбы я оказался в степном донском хуторе, где жили родичи моих родителей. О годах моей жизни у дедушки с бабушкой в том хуторе осталось множество воспоминаний. Одно из них, особо врезавшееся в память – это Донская Степь, которая за околицей хутора далеко расстилалась, сливаясь с Кубанской.

Она чарует, когда сияет в тёмно-синем небе лунный свет. Она прекрасна когда на бледно золотом востоке, от света которого уходило ночное небо, делаясь серым, зелёным, как вода, и лазоревым, горела, невысоко над землёй, большая звезда…

Звезда, переливаясь в пламени востока, таяла, и вдруг поднималось багровым шаром солнца над лесом, меняя вокруг все цвета.

Менялась степь и её частица отведённая для выпаса скота – толока. Она казалась тёмно-красной, огненной, вся искрилась, и было в ней зябко и тепло. Шорохи и разноголосье звуков усиливались, и после ночного томления пробуждались утро и жизнь.

Толока – это не только выпас для скота, но и вольница босоногого детства девчонок и пацанов хутора. В долгие зимние вечера и первые весенние дни марта, мы, хуторские пацаны и девчонки, мечтали только об одном – поскорее бы окунуться в весну и лето: в густые травы толоки, в ключевые воды Савкиной речки, в лесные дебри Панского леса с его чудо-озером.

Теперь же знаменитая Донская степь осталась в своём первозданном виде лишь в балках, буераках, на каменистых буграх и увалах. Леса и целинные степи встречаются редко, в пейзажах повсюду преобладают безлесные пространства и распаханные поля.

Но и по сей день прекрасны её поля, золотящиеся необозримым океаном колеблемых ветром колосьев, бесконечные линии густых лесополос, разнотравья лугов, тихие степные речушки, зеленные сады и виноградники.

О ней, о любимой, писал наш земляк В. Моложавенко:

«Степь… Это несусветный простор, напоенный запахами цветущего разнотравья; наяренный цветами всех тонов и оттенков от ярко-красных маков до серебристой ковыли; простроченный любовными трелями всевозможных  цикад и кузнечиков; залитый песнями таких же влюбленных степных птиц. И вдаль разбегающиеся холмы, балочки, ерики, овраги, речушки, прудики, перелески…У каждого из нас облик природы родного края свой, особенный. Но любовь к нему у всех одна – безмерная, нежная и необъятная».

Толик Козленко и Шурка Омелько «вместях»

«…у нашего брата, старика, есть занятие, которого никакое развлечение заменить не может – воспоминания»

И.С.Тургенев.

Грех мне или два, уж как будет, но я иногда вспоминаю из своего детства случаи, о которых вам никогда и никто не расскажет, так как не был их соучастником. Особенно, если случаи анекдотические, как этот.

      В хуторе моего детства жил колхозный «дурачок», как его считали, Толик Козленко, а ещё и «дурочка» – Шурка Омелько, которую незаслуженно таковой считали.

Это та, что на хворостине скакала по пыльным дорогам и орала:

– Едуть! Едуть вас, гадив, ликвидировать!

Толик же был «чёкнутый» на почве изобретательства универсального трактора, такого, чтобы пахал и копал одновременно.

Толик всегда был в соплях. Особенно при «изобретательстве». Так увлекался, что только шмыгал носом, да изредка сплёвывал то, что лезло в рот. С Толиком и Шуркой мы, пацаны и девчонки, не играли. Чего с «дурачками»-то путнего нашкодишь?! А нам без этого не интересно было. Как это не нашкодить?! Какие же мы тогда сорванцы?! По этой части мы были изобретательны. Мы обносили чужие сады и огороды, колхозную бахчу, или подстраивали какую-нибудь хохму тем, на кого «зуб имели», а не как Толик со своими тракторами и прочей техникой.

А как дружить с Шуркой, когда она, «дурочка» всё взрослые книжки читает?! Им некогда было с нами шкодить. Они, уж не знаю из каких побуждений, иногда кооперировались и что-либо вытворяли, как они говорили, «вместях». Им было хорошо. «Дурачков» всегда на Руси жалели, и особенно на святые праздники.

      И как-то раз, на один из праздников, когда посевают святые иконы пшеницей, по-поверью – на урожай, Толик с Шуркой «вместях» посевали.

Пришли они к деду Грицьку, это моих дружков Кольки и Вовки дед, и Толик кричит:

– Пустить посивать!

А Шурка подголасивает:

– Посива-а-ть, посива-а-ть, посива-а-ать!

Дед Грицько был глуховат, поэтому и стал, приставив ладонь к уху, допытываться:

– Чого, диты, вам надо?

В два голоса те заорали:

– Посива-а-ать, посива-а-а-ть, посива-а-а-а-ть!

– А-а-а. Ну тоди заходьтэ в хату.

Как только зашли в хату, Шурка брякнулась на коленки, а Толик, сзади её. Уцепился за фуфайку руками и сразу же козлиным голосом начал такую, изобретённую им молитву:

– А паки-паки, а паки-паки…

Шурка тут же выдала свой куплет:

– Причипывся пэс до сракы! Алиллуя-я-я!

Они встали, сыпанули по горсти пшеницы и проса с горохом по иконам и запели:

– А в поли, поли, Сыдит дид на тупОли, А баба с груши,Обисрала диду уши. Алил-л-у-уй-я-я!

– Добре спивають, – нахваливал дед Грицько.

– Устя, ты чуешь, як гарно спивають!? Ты им канафэтив дай и по три копийкы. Бильш нэ давай. Ще богато посивальщикив будэ, – шамкал дед.

Баба Устя вытирала подолом юбки глаза, смеялась и говорила:

– Ага, дид, гарно! Як бы тиби и вправду уши обисрать! Надо с Толиком посовитоваться. Вин башковытый хлопыць.

Баба Устя одарила посивальщиков пирожками, и те вышли на улицу, смеясь проделке, и на весь хутор загорланили:

– А паки-паки, – Толик, а Шурка:

– Причипывся пэс до сракы!

Дуэт дурачкам очень нравился и они смеялись от всей души.

Некоторое время спустя, Толика, как «врага народа», «ликвидировали» не за «паки-паки».

Дело обстояло гораздо серьёзней. В поисках запчастей для своих изобретений, он лазил по МТФ и при свете луны узрел, как дед Алёшка купался с Валькой Токманьшей в корыте с молоком. В самый разгар оздоровительного купанья Толик из-за угла сарая выставил указательный, весь в мазуте палец, и направил его на купающуюся парочку, и заорал:

– Хендехох! Ду-ду-ду! Ду-ду-ду, – будто из автомата.

Дед Алёшка упал на дно корыта и схватился за голову, а Валька голяком сиганула в коровник, и там спряталась.

Как только дед Алёшка подымал голову, Толик орал:

– Хендехох! Ду-ду-ду! Ду-ду-ду!

И так укладывал деда Алёшку в молоко корыта до тех пор, пока Толика за шкирку не схватили доярки.

На следующий день дед Алёшка говорил своему шефу, Николаю Ивановичу Михайлюку:

– Куды хошь цёго паразита, дивай. Вин мэнэ чуть нэ утопыв. Изобретатель чортив.

И загремел Толик по колхозной путёвке в ФЗУ трудовых резервов учиться на изобретателя, как он с гордостью всем говорил.

Вурдалак

Жил-был на хуторе мальчик. Звали его Мишка Федькин-Мотькин, а все девчонки и мальчишки, почему-то называли ещё и «Ханджей».

Хутор был полон всяких таинств и чудес, отчего жить в нём было страшно, но интересно…

Как говорили, обиталась там и «нечистая сила», которая днём пряталась где-то, а по ночам пугала жителей. По рассказам «очевидцев», были вурдалаки страшные-престрашные: всклокоченные на голове волосы, всё лицо в морщинах, рот с торчащими в разные стороны зубами, как у вампиров, кровавые глаза и руки.

      Все они были разные, но страшные-престрашные. Мишка жил у бабушки с дедушкой, а дом их находился недалеко от кладбища. Чтобы не попасть в лапы вурдалаков, Мишка даже днём пулей пролетал мимо этого страшного места…

И вот однажды, когда он пас индюков (а это препротивные домашние птицы, которые обязательно, когда им жарко, прятались в холодок, под кроны деревьев или в заросли кустов), Мишка встретился …. с вурдалаком!

…А дело было так. Неподалёку от кладбища, где мальчишки и девчонки пасли своих гусей, телят, а кто и свинью с поросятами, пас своих индюков и Мишка. Когда пастухи и пастушки увлеклись своими играми, индюки Мишки, наевшись до отвала, потихонечку забрались на кладбище и уселись под раскидистыми деревьями в холодок.

Сидят себе спокойненько, раскрыв клювы. Мишка и не заметил, когда они успели туда уйти. Он стал их искать. Нигде нет! А тут Жорка, один из дружков Мишки, и говорит:

– Вон твои индыки, – и показал пальцем.

У Мишки всё сжалось внутри, и он стал думать – как же ему выгнать их с кладбища? Стал просить Жорку, который был постарше его, чтобы тот выгнал их оттуда:

– Жорка, я тиби кусок макухы дам, тилько ты выгоны индыкив. А тот:

– Твои индыкы, ты и выгоняй, нэ хочу я твоей макухы.

Трясясь от страха, пошёл Мишка на кладбище тихонечко-тихонечко, чтобы не разбудить вурдалаков. Начал он хворостинкой выгонять индюков, а те – птицы бестолковые, как назло, начали меж могилками бегать. Да тут ещё этот противный Жорка, как заорёт:

– Мишка! … Вурдалак!

Бедного Мишку, словно вихрем понесло! За своей спиной он слышал, как клацают зубы вурдалака. Сердце его колотилось так, что он думал, что оно выскочит из груди. А Жорка – этот злодей, хохотал и показывал  пальцем всем пацанам и девчонкам на Мишку и кричал:

– Драпай! Драпай  дальшэ, а то вурдалак грызанэ!..– И Мишка нёсся ещё быстрее и быстрее. Вдруг один из вурдалаков высунул ногу из могилы и подставил ему подножку, отчего Мишка упал прямо в куст шиповника, и в это время гонящийся за ним вурдалак, впился ему зубами в плечо и своими страшными когтями начал царапать ему лицо. Мишка, как ему показалось, закричал во всю мочь, но это только показалось. А так он просто онемел от ужаса и беззвучно раскрывал и закрывал рот. Оказалось, что он бегал кругами меж могил, а не бежал подальше от вурдалака.

Кое-как Мишка выполз с кладбища и побежал домой. Его дедушка, Алексей Петрович, увидя обезумевшего внука, спросил:

– Ты чого, як оглашенный прибиг? А индыкы дэ? – Мишка ему в ответ:

– Укусыыыв … Вин укусыв! –и, плача, показал на плечо, на котором выступили несколько капелек крови и продолжил:

– Вурдалак укусыв.

      Дедушка посмотрел на ранку, и говорит:

– Унучок,  ныхто тэбэ нэ кусав. Цэ ты на куст шиповныка наскочив, от ще и колючкы от ёго на твоём плыче и мордахи осталысь.

– Диду, я сам бачив як вин з могылкы выскосив! – Дедушка тронул усы свои казацкие, и говорит:

– То страх за тобою гнався. А шоб ты бильше нэ боявся усяких вурдалакив, давай с тобою пидэм на гробкы и зробымо так, шоб вин нэколы бильше нэ вылиз з могылы, и за таким хлопцем, як ты, нэ гонявся, та и индыкив домой прыгоным.

      Дедушка из-под стрехи вытащил осиновый кол, из дровосечной колоды взял топор, и они пошли. Когда они пришли на кладбище, дедушка спросил:

– А из якой могылы выскочив вурдалак?

Мишка показал.

– Ну, тут мы ёго и прыкончим.

      С этими словами дедушка поставил осиновый кол на холмик могилы и стал забивать обухом топора. Когда он забивал кол, Мишке послышалось, как вурдалак заголосил нечеловеческим голосом, а потом затих.

      Дедушка подал топор Мишке и сказал:

– А ну, унучОк, добывай кол поглубжэ и прыговорувай: «Вурдалак-страх, я тэбэ бильшэ нэ боюсь!»

С тех пор Мишка перестал бояться вурдалаков. Правда, на свете были не только вурдалаки, а и всякие водяные, ведьмы, домовые. Но об этом  я вам расскажу в следующий раз.

Чучундра

Бывает же – выродится какое-нибудь «чудо» на вроде Шурки. Все в хуторе знали, что он родился с книжкой под мышкой и никогда с нею не расставался.

Даже тогда, когда мы, пацаны и девчонки, пасли свиней, телят, а то и гусей с индюками, на толоке.

Шурка даже кличку имел не такую, как мы, деревенщина, а «учёную» – «Профэсор» и за то, что книжки читал, да и за то, что один он на всю нашу пацанячую братию очки носил.

Он только «отбывал» на толоке, ничего не пас, даже свою хромоногую свинью, а всё читал да читал свои «учёные» книжки да посасывал свой сахар. У него и сахар был не такой, как у нас, из тростника «сорго», коричневыми плитками. Сахар был у Шурки белый, рафинад кусками, его дедом из города привезённый…

… И дед у него был – не такой как у нас – у кого скотник, у кого – конюх. Шуркин дед нигде в колхозе не работал, а только дома рыбу коптил и чем-то ещё торговал. Кому он рыбу коптил – мы не знали, но мимо их двора проходить было просто невозможно – в носу свербило от ароматов, а в пузе урчать начинало не на шутку! Мы после войны только представить себе копчёную рыбу во рту могли, а Шурка обжирался ею.

Звали того деда Филипп, да кто же его так «по-учённому» звал? Все знали, что он «Пылып, шо до гузна прылып», а для краткости просто, – «Рипях».

Так вот, как уляжется «Профэсор» на ряднушку да почитывает, а мы, девчата да пацаны, носимся всё по толоке, как жеребята, да потихонечку-помаленечку, не заметно так Шуркину свинью подальше и отгоняем, а потом и кричим ему:

– … Шурка! Твою свыню зараз вовкы зъидять! Дывысь, вона жэ пид лисом.

Шурка с неохотой отрывается от книжки, смотрит в нашу сторону и просит так с гонором:

– Тому, кто свинью пригонит, дам кусочек сахару.

Витька Покотыло сразу же срывался, как оглашенный, и быстрее всех добегал до свиньи, запрыгивал ей на спину и, нахлёстывая её хворостиной, «скакал» за кусочком сахара. Свинья, мало того, что хромала, ещё и визжала, как недорезанная, так как Витька голыми пятками поддавал ей жару, как казак шенкелями коня…

Так мы Шурку дурили, отгоняя его свинью подальше. И пришлось «Профэсору» из дома сахару брать побольше, чем раньше…

«Хромую», как звали мы его свинью, так «объездили», что она без хорошего седока уже и не визжала, а сбрасывала сразу неумеху, крутясь, как веретено.

Как-то раз, у Шурки уже кончился сахар, а мы, набегавшись и уставши, сели вокруг «Профэсора».

Тут Витька  и спрашивает:

– А про шо ты, Шурка, читаешь? Шо путного в тих кныжкАх можно узнать? Там же всэ – одна брэхня. Писатилёв хороших нэ бува. Воны уси тилькы одни дармоеды, ны пахать, ны сиять нэ умиють, шо же воны могуть полизного напысать? Воны даже свыней пасты нэ умиють.

– А у вас только одно на уме – свиней пасти, да шкоду какую-нибудь делать. Хотите, я вам расскажу про то, что я сейчас читаю?

– Ну давай, – с радостью соглашаемся мы.

… И Шурка начинает свой рассказ: «Не за горами, не за синими морями, а в небе, там, где боги живут, был настоящий рай. Не было ни войн, ни голода, все любили друг друга и были красивыми… Но появились среди них такие, что работать не хотели, а только пить кровь из нормальных людей. И чтобы возвыситься над всеми остальными людьми, назвали себя они по-ненашенски – «В-а-м-п-и-р-а-м-и»…

– Ой, мамочка моя! Та ты шо, Шурка, в кныжки так и напысано, шо кров пьють? И ны хлиба, ны молока, а тилько кров?..

– Да, – отвечает Шурка,– особенно им нравилось у таких маленьких девочек, как ты, кровь высасывать. Так что ты, Нюрка, сама в лес не ходи.

– Та ты шо?! Я тэпэрь и за «Хромой» твоей нэ побижу. Вона у тебэ всэ до лису прэтся, як скаженна. Може, вона сама с тимы «вамп-па-пырамы» снюхалась. Не-е-е-еее, я бильше за нэй нэ побижу…

– … Так вот, те вампиры избрали над собою царицу. Волосья у неё чёрные-пречёрные, длинные-предлинные, губы – красные-кровавые, зубы у неё белые-пребелые, как у Колькиного кабана, Сатаны-Окоянного… Она, как царица, первая высасывала не только кровь, но и мозги из своей жертвы, а потом отдавала остатки подданным своим – высасывать из них всё до капельки!..

А царица вампиров была та ещё красавица и зубы были у неё – белые-пребелые, так называли они её  как-то необычно – «Чучундра»…

– Шурка, так шо, оти нэхрысты там у всих высосалы уси мозгы и выпылы усю кров?! – возмутилась Валька Голубовская.

– В том-то и дело. Они там истребили всех не только людей, но и животных.

– Так воны, мабуть, и друг дружку знычтожилы? – сказал с надеждой Никитка, по прозвищу «Горобчик».

– Нет, – говорит Шурка, – кто остался, попрыгали с неба на нашу землю. Попадали, кто куда. Одни в речки, другие в лес, а некоторые в горы, на хутора, станицы и города.

– Так цэ шо, и у нашом лису могуть таки буты? – с ужасом в голосе и в глазах говорит самая маленькая из нас, пастушечка Нюрочка Зарецкая.

– Конечно, есть. Вот из Маркова пошёл Серёга Карий в лес на Мокрую Чубурку купаться. Накупался, вылез на бережок, лежит себе, на солнышке греется. И вдруг – видит из лесу выходит девка красивая-прекрасивая. Вся кожа на ней сияет серебром, коса заплетена совсем не так, как наши девки хуторские плетут, руки и ноги так и светятся, а глаза – огнём горят.

Подошла та красавица к Серёге, а он и слова вымолвить не может, так влюбился он сразу, по самые уши.

– А ты откуда знаешь?.. – спрашивает Васька Бздыка.

– А я так думаю, – многозначительно промолвил «Профэсор». И продолжил: – С тех пор Серёга пропал… Искали его долго, и наконец – нашли. Лежал он там в осоке у самой речки. В голове была у него дыра, а на шее мильон укусов от клыков. Так вот в хуторах и узнали, что в нашем лесу водятся не только всякая нечистая сила, но и чучундры-вампиры…

Пока Шурка рассказывал, его свинья дошкандыляла почти до самого леса. Даже за сахар никто уже не побежал бы за нею… И пришлось «Профэсору» самому идти за нею, потому как уже наступал вечер, заходило солнце и надо было скотину гнать домой.

И вдруг мы услышали душераздирающий крик Шурки: «А-а-а-а-аа!..» И видим – несётся он от леса, как сумасшедший. Подбегает к нам, трясётся весь и лопочет: «Т-т-а-аа-ам Чу-чу-ндра-вам-пи-рная..!» – и показывает трясущейся рукой в сторону леса…

Мы все, конечно, подхватились, и давай хворостинами гнать свою скотинку домой. А «Профэсор» знай себе – всё орет и впереди всех бежит…

Вскоре Хутор облетела «благая» весть: "Шурка, «Рипяха» унук, пид лисом бачив Чучундру. Она ёго до сэбе маныла, но вин нэ поддався еи чарам и удрав. А колы вона побачила на толоки цилую гурьбу пацанив та дивчат и стала пыдходыть блыщще, то уси далы дёру до дому, гоня хворостынамы и свынэй, и тэлят, котори, чуя нэчисту сылу, хрюкалы, мычалы и нэ просто тикалы, а нэслысь як по воздуху, як и их пастухы и пастУшкы!.."

Переполох в хуторе нарастал. И в уже в сумерках все видели, что во двор Михайлюков зашла Чучундра.

К ужасу всех подглядывающих, Вера Федотовна, которая была любимой учительницей в хуторской школе, начала обниматься и целоваться с «Чучундрой». А та прямо на глазах у всех всё хорошела и хорошела, стараясь завлечь Веру Федотовну.

Чучундра вся была, как золотой мрамор, ресницы оттеняли её щёки, на которых красовались ямочки, алые губы изгибались в улыбке, коса, как ночь тёмная, была у неё ниже пояса.

Все кинулись спасать Веру Федотовну, крича: «Вера Федотовна, не цилуйтэ еи. Цэ Чучундра из Панского лиса!»

А та посмотрела на них, да как засмеётся звонко-звонко и говорит:

– Да что вы, это же моя доченька-красавица из города приехала! Посмотрите на неё. Разве вы не узнаёте Ниночку? Это она ещё девчушкой уехала в педучилище учиться, а теперь вот стала какая красавица! И будет она в нашей школе учительницей.

Все хуторяне присмотрелись и признали, что это никакая не Чучундра, а Нина Михайлюк. Шурка со стыда больше на толоке не появлялся, а хромую свинью стал гонять вместе со своей Витька, за что «Рипях» давал ему раз в неделю копчёную рыбину…

Колька Робинзон

Тот, кто знает толк в молоке, согласится, что фамилия «Кысляк», может быть, и вызывает приятные вкусовые ощущения, но на слух – не очень. Во всяком случае, Колька был страшно недоволен, когда у всех фамилия как фамилия, прозвища как прозвища, а у него – просто уничижительно для его самолюбия – «Кысляк»! Это же насмешка для такого боевого казака!

«Кысляком» можно было пережить пелёночный возраст, можно было терпеть ещё на горшке сидючи, но, когда пришёл возраст любви, это для Кольки стало просто невыносимо. И он стал со всеми, кто его обзывал «Кысляком», драться. Но другой клички ему никто и никак не давал, так как это была «законная» его фамилия!

– Уси вы Кысляки спокон вику! – утверждал и стар и млад в хуторе. – И ты, Колька, той-же закваскы! Так шо «Кысляк» и конэц.

"А тут оця любов! И виткиль вона взялась на мою голову?" – размышлял он в одиночестве. "Жил як нормальный пацан, так нет же – зализла она в душу! Колы вона умудрылась? Наверно, ночью, колы спав. А тэпэр от и спать спокийно нэ дае. Сныться и сныться. Отлупыть еи, чи шо? У других любов як любов – по толоки бига, в рички купается, за косу дёрнуть еи можно, а моя – сыдыть цилый день в холодочки дома, та кныжкы чита. Тоже цаца – прынцэса на горошини!" – такие мысли мучали Кольку Кысляка, день и ночь думающего о дочери Веры Федотовны, учительницы их школы, Зойке, которая в историю хутора вошла как «Зойка Михайлючка» – возлюбленная Кольки Кысляка, и Мишки Федькина-Мотькина.

Зойка, как нам всем казалось, на нас – босоногую шантрапу, – никакого внимания не обращала.

Была она дочерью учительницы, это уже одно отличало её от нас, но это было не главное! Главное, что её отец, Николай Иванович Михайлюк был, как говорили, «большая шишка». В колхозе не работал, а надзирал над всеми политотделами МТС района и знал, кто чем дышит – хоть днём, хоть ночью.

Его боялись все! Попробуй что-нибудь украсть в колхозе – не поздоровится! Все это знали, и Колька знал тоже. Да вот, как на грех, влюбился он в Зойку!

Да так «втрескался», что решил в конце-концов обратить на себя её внимание. Подкатился он как-то к Шурке-«Профэсору», да и спрашивает:

– Шурка, от ты кныжкы читаешь, скажи, а як мине зробыть, шоб мэнэ «Кысляком» нэ дразнылы? Може, надо шо зробыть, чи зъиесты шо?

– Да, надо. Лучше всего – призраком стать. Чтоб тебя сразу никто не узнал.

Колька обратил внимание на картинку в книжке «Профэсора». Там был изображён человек со звериной шкурой на плечах вместо рубашки, весь заросший так, что чуть глаза были видны из-под свисавших космами волос, и в руках он держал здоровенную дубину.

На такого человека не обратить внимание мог только пустой человек, но не Колька.

– Шурка, а хто цэ такый? – Колька ткнул пальцем в картинку.

– О! Это знаменитый Робинзон Крузо, – говорит «Профэсор». – Его сама королева заприметила и полюбила.

– Оце такого?

– Ну, да. А если бы он таким не был, на него никакая бы даже доярка внимания не обратила.

Колька решил – стану Робинзоном! Была-не была! И стал он готовиться к этому перевоплощению.

Перво-наперво с чердака стащил старый-престарый овчинный полушубок своего прадеда. Был он не только потёртый, но и шерсти на нём мало уже осталось, моль поела.

Колька поотрывал полушубку рукава, топором отрубил длинные полы и кое-как приспособил его себе на плечи. Затем он сбегал на огород, где текла в зарослях камыша, куги и куширя речка. Без труда вытащил со дна ворох тины вместе с ракушками и пиявками, и всё это водрузил себе на голову.

Затем во дворе прихватил здоровенную палку и в таком виде появился у дома Михайлюков, где Зойка, как всегда, лежала на ряднушке с книжкой в руках в холодочке под акацией.

Она зачиталась и абсолютно не обращала внимание на то, что делалось вокруг. Надо было привлечь её внимание.

И Колька обратился к ней, возвышено пришёптывая и противно перевирая:

– Вашэ королевскэ бэсподобие! Вы чёго на толоку нэ ходытэ? Чого в рички нэ купаетэсь? Я же без вас с тоскы помираю! Сжальтэсь надо мною, красавыця!

Стоило Зойке поднять глаза на голос, и у неё сердце зашлось в предвкушении – наконец-то к ней явился сказочный принц … в облике водяного!

Это ей было так интересно и захватывающе, что она, подымаясь и протягивая дружески руку пришельцу, чуть слышно пролепетала:

– Я вас узнала. Вы – Робинзон! Заходите! Я вам очень рада! Знаете, как одной скучно. А вы такой необыкновенный!

У Кольки в глазах всё закружилось, когда Зойка дотронулась до его руки и повела во двор. Он на онемевших уже ногах не шёл, а скорее летел за той, что снилась ему и не давала спать, что так безжалостно жгла и мучила его пацанячью душу!

Кольке очень хотелось сбросить с себя и противную облезлую шкуру барана, и скинуть с головы тину, но Зойка не давала на то согласия ни словом, ни жестом, и только повторяла:

– Вы такая прелесть! Давайте в прятки играть. Только вы мне свою палку отдайте и поделитесь тиной. Я тоже хочу побыть необыкновенной!

Это были счастливые и незабываемые мгновения Колькиной любви. Он носился по двору Михайлюков, как одержимый, а за ним с тиной на голове, с палкою в руках и пиявкой на шее носилась его возлюбленная. Они так кричали от восторга первого свидания, так сияли её синие глаза, а его – карие, что день становился всё светлее, теплее и радостней!

У Кольки мутилось в голове и он сказал:

– Зоя, я у Панском лису зроблю хату, як Робынзон, и мы туда утичем. Будэмо жить удвОх. Завыдэм свынэй, скопаем горОд. И ныхто нам будэ нэ нужин.

А она, начитавшаяся книжек, говорит ему:

– Хижину Робинзона ты построй, а играть в ней мы будем втроём. Я, ты и Мишка. Я вас обоих люблю!

На что Робинзон, нахмурив брови ответил:

– Хай будэ так, як ты сказала, но я тэбэ бильше люблю.

И они продолжили игру.

Когда приехал Николай Иванович и увидел счастливую дочь, он не стал гнать прочь «чудище» со двора, а чуть улыбаясь, спросил:

– Зоинька, это Колька Кысляк?

– Нет! Папочка! Это Микола Робинзон!

– Ну, да. Теперь и я вижу, что это не Кысляк, а «Робинзон»!

Николай Иванович строго посмотрел на новоявленного «Робинзона», погрозил ему пальцем и сказал:

– Смотри, Колька, Мишка Федькин-Мотькин тебе наквасит нос, как только узнает про твои «шуры-муры» с Зойкой…

А на следующий день, как только молва облетела хутор, на бригаде, при большом скоплении колхозников состоялся бой между давнишними соперниками.

Бой за Зойку Михайлючку

Испокон веков в крестьянских семьях дети рано взрослели в трудах и…в любви.

Бои гладиаторов промеж собою, а также со зверьём – капризы римлян.

Бои тореадоров с разъярёнными быками – испанцам будоражат кровь доныне. А тараканьи «бои» – латиноамериканская забава, как и петушиные бои, потешные для Мексики и Чили.

И только бой за Зойку Михайлючку, представьте, люди, был… за Любовь. О чём и речь пойдёт здесь…

Вместо эпиграфа:

Весь хутор знал – нет краше Зойки Михайлючки.

Её краса пленила всех,

И пацаны из моего детства,

Страдали тайною мечтою нег.

Она же надменно и красиво,

Как то теченье Куросиво,

По хутору не шла – плескалась,

Красою девичьей нас сводя с ума…

У каждого из нас в жизни была, а может быть, и есть своя «Зойка», но Зоя Михайлюк была Единственная. То не важно, что прошли годы, то не важно, что мы обзавелись жёнами с другими именами, детьми, внуками и правнуками. Важно, что у каждого мужчины была своя «Зойка Михайлючка» – символ детской, отроческой или юношеской любви.

Два претендента на ту дивчину в нашем хуторе были: Колька, по кличке «Робинзон» и Мишка, по кличке «Федькин-Мотькин». Мишек в хуторе было много, но такой «Федькин-Мотькин» – один! Тогда пиара с фотокамерами ещё не было, поэтому «посмотрим» тот бой «глазами очевидца».

На обёрточной ржаво-жёлтой бумаге, в которую дед Филипп по кличке «Рипях» заворачивал копчёную им рыбу для начальства, его внук – Шурка по кличке «Профэсор» сотворил коряво-красивое объявление:

«Сегодня у клуби до кино «Тахир и Зухра» будэ кулачка про мэж Мыколою Робинзоном и Мишкою Фэдькиным-Мотькиным за Зойку Мыхайлючку».

Заболтав муки в ведре с водою, «Профэсор» на борту здоровенной фурманки, которую тягали быки Бздюха и Блоха, прилепил болтушкою объявление. Быки, роняя пену с губ на пыльную дорогу, от жары и лени еле тянули ноги по полям, где – кто косил, а кто – снопы вязали. Шурка Омелько по кликухе «Дурка» правила быками:

– Гэй-й! Шоб вы повыздыхалы, прокляти! …Цоб! Цоб, Бздюха! Куда ты вэрнэш, зараза проклята?!

А бык, громада страшенна, презрев все от шуркиной хворостины боли, с дороги в поле люцерны потянул фуру с Шуркой и Блохой вместе.

– Цабэ! Цабэ, Блоха! А тэбэ куда, чёртяка, тянэ?!

Хорошо что ехал объездчик, дед Гнат, да батогом и матом выгнал быков из люцерны, а то бы точно пообдулись.

Кое-как добралась Шурка до людей с опалёнными лицами и потрескавшимися от полуденного жара солнца губами. И все, читая объявление, радовались предстоящему представлению и, конечно же, улучшали показатели в труде, как-то было принято в стране строящегося, развитого и победившего социализма.

«Как-никак, колхозное правление о нас заботится, – размышляли они, – и кино привезли. А тут ещё и бой, как в старину – кулачный!»

Вот уже вечерело. Придя домой, и освежившись колодезной водою, «причипурились» перед зеркальцем женщины, и девчата, конечно же, и всякая мелюзга из детворы. А как же? – без мелюзги и вода не освятится! Набрав в карманы семечек, все отправились к хуторскому клубу… Мужики, пополнив кисеты самосадом и, втихаря нарвав клочки газеты «Правда» для самокруток и козьих ножек, степенно потянулись к месту культурной жизни – к школе, где и был клуб.

Хоть и мужики, но про любовь Тахира с Зухрою посмотреть не помешает, может там что и приглядишь полезное. И чего же не посмотреть на драчку подрастающего поколения?! У самих кулаки чешутся при виде таких боёв, и они, на всякий случай, закатили рукава своих праздничных рубашек.

«Сарафанное радио» так разнесло объявление по степному раздолью, что на кино и бой примчались и стар и млад с соседних хуторов. Народу собралось немало. Школьный двор, весь в зелёно-багряной красоте куп боярышника и душистых зарослей сирени, благоухал. Шпорыш, трава зелёная, ковром стелил весь двор. На нём и зачинался бой за Зойку Михайлючку.

Гомон, разделившихся во мнениях исхода боя хуторян, был весел.

И вот Жорка Будник провозгласил:

– Сёдьня Робинзон и Фэдькэн-Мотькэн дэруться за Зойку Мыхайлючку. Я пытав у нэи, чи можно обийтысь бэз дракы, но вона сказала: «Хай дэруться». Так шо начинаемо. Справа – Мишка Фэдькын-Мотькын в чёрних трусах с билой латкою, а слева – Мыкола Робынзон в полосатих трусах. То трусы ёго столитнёго дида Грицька. Других у ёго ныма. Я цэ кажу для усих, хто нэ зна наших хлопцив, а хуторяны их уси знають. Воны дуроплясы ще ти.

Конечно, Жорка правильно сделал, что указал на приметы бойцов, тут же приехали «чужакы»: киношники с «Тахиром и Зухрою», а с ними какой-то журналист из самого Питербурга под Хвалынском. Прибыл с тетрадкой для записей о ком-нибудь и о чём-нибудь. Знакомясь с хуторскими девчатами, он сказал: "Я знал, что люди гибнут за металл. Что начинались войны из-за сплетен. Но чтобы бой кулачный за любовь…(!) впервой увижу. Не за тем я приехал, но бой кулачный я не пропущу".

Мишка с Колькой вошли в круг из зрителей и Робинзон сказал:

– Зойка моя! Я з нею в Пятныцю грав! Вона мэнэ Робынзоном назвала. Так шо ты, Хвэдькын-Мотькын, иды в жопу.

– Шо?! – встрепенулся Мишка, второй претендент на Зойку. И не успел Колька досказать ещё что-то из своих прав на Зойку, как получил удар в сопатку.

К бою Колька был готов, но к удару в сопатку – нет, а поэтому, размазывая юшку по лицу, соображал дальнейшее своё поведение на поле боя.

– А, ну, Мышка, вмажь ёму ще мэжду рог! – советовали одни.

– Кысляк, ты шо? – ужэ нэ Робынзон?!

Колька, как услышал «Робинзон», образ любимой Зойки Михайлючки затмил и боль в носу и остановил течение из него крови в вперемешку с соплями, и Мишка «Федькин-Мотькин» не успел глазом моргнуть, как ему в тот глаз засветил кулаком Мыкола. Бой разгорался!.. И публика воспрянула духом.

– О! Оцэ по нашому!… А, ну давай, хлопци, жару!… Зойка того стое!– орали болельщики-фанаты обеих сторон.

Колька и Мишка сцепились, как два клещака, стараясь повалить друг друга на землю. Оказаться на земле было позорно, поэтому бойцы держались крепко на ногах. И в этом жарком сплетении тел Робинзон допустил нарушение правил драки – он вцепился зубами в ухо Федькина-Мотькина, и прокусил его!

Тот взвыл от боли, и с ужасом представил, как он явится с одним ухом перед Зойкой. Но раздумывать долго он не мог!.. И с ходу своей лохматою башкою «шарабахнул» Кольке в нос, и без того уже кирпатый…

Боже! Что тут началось?! – кто-то решил помочь упавшему Мыколе и засветил фонарь Мишкиному фанату ....

И пошла «катавасия». Дрались молча, но с прицелом в левый или правый глаз, в левую или правую ноздрю. При этом берегли рубахи, так как они дорого стоили для колхозников, получавших по двести грамм пшенички на трудопалочку в день.

Тётка Ганна, видя такое светопредставление, и невозможность остановить бой, побежала к Зойке, из-за которой уже дрались хутор на хутор.

– Зоя, пиды и остановы драку. Уси мужыкы як билыны объилысь, ще нэ хватало шоб за оглобли схватылысь. Воны же тоди поубывають всих, хто пэдвэрныться под оглоблю. Зоя, диточка, побиглы… Тилько ты можешь…

Зоя появилась на поле боя богиней Флорой. И бой прекратился.

Все взоры обратились к ней. Из уст её, прекрасных и миролюбивых, как дуновение цветов, над полем битвы вознеслось:

– Я не стою крови вашей, перестаньте драться. У вас в бою «ничья», как и я – ничья.

– Нет, Зойка, ты моя! – сказал «Робинзон».

– Нет, Зойка, ты моя! – сказал «Федькин-Мотькин»….

Машка – видьма

В то давнее время моего детства, когда мир божий был наполнен лешими, ведьмами да русалками, когда за каждым кустом сидела кикимора или вурдалак, а в речных зарослях водяные подстерегали таких пацанов как я, верующих в рассказы бабушек и дедушек о нечистой силе, – тогда и реки текли, как нам казалось, молочные, и берега были кисельные, а по полям летали жаренные куропатки.

Так вот, в то время жили-были в донском хуторе Иван-баянист, да Марья, у которой русые косы до самых пят, глаза небесной синевы, нежная кожа, груди, как яблочки белого налива, станом и ножками стройна и гибка, как ивушка приречная!..

      Марье виделся молодец на белом коне, который вихрем налетал на неё, подхватывал под стан её гибкий, и вскинув в седло, уносил её за тридевять земель, в тридесятое царство, где и стали бы они жить-поживать да добро наживать.

А Ивану мир казался майским лугом, по которому бродят кони да девки цветы собирают и венки плетут…

Да какое нам, пацанам, дело было до их мечтаний?! Нам бы шкоду какую сотворить! А под руководством Жорки Будника и Витьки Хижняка это было очень просто!

Они были постарше и на шкоду более сообразительней «цуцинят», как они нас называли, выпуская дым цигарки с махряка из ноздрей и цвиркая слюной сквозь зубы.

Шикарно у них это получалось, не то что у нас! А у кого спереди зуба не было, так тот, когда пытался цвиркнуть, как Жорка и Витька, у нас вызывал колики в животе, и мы катались по земле от хохота.

Но это – мелочи жизни! Им в голову приходили частенько очень серьёзные мысли. Не знаю, что побудило Жорку и Витьку, но они решили вырыть могилу для вурдалака.

      Для чего стали подговаривать меня и моих дружков, Кольку и Вовку Кысляков. Задумка была такова – «вырыть могылу и прыкрыть еи гылкамы, а звэрху травою прысыпать».

Я, как услышал слово «могыла», сразу же отказался её рыть, так как страшно боялся мертвецов. При одном представлении о них, у меня волосья на голове дыбом становились и ноги подкашивались. Вовка тоже трухнул, а Колька-Робинзон сказал:

– Жорка и Витька, могылу мы копать нэ будемо. А як шо вы хочитэ, то вырыемо яму-ловушку.

На что старшие наши товарищи ответили:

– Сэруны вы, а нэ добри козакы. Ладно, хай будэ по вашему – копайтэ нэ могылу, а яму, но шоб яма була як могыла!

Решили Жорка и Витька вырыть яму-ловушку в балочке меж огородами Кысляков и Доценкив, так как по их расчётам вурдалак всегда ходил именно там, подстерегал и хватал за ноги хуторских девчат, когда они шли на свидание в вишняк.

Нам затея словить вурдалака очень понравилась, и мы, пока все хуторяне были на колхозных полях и фермах, рыли яму-ловушку.

Набив кровавые водянки на руках, мы, размазывая грязный пот по мордахам, помогли друг другу и наконец вылезли из той ловушки, которая и правда что была, как могила.

Я от одного представления первым из той ямы рванул на свет божий, потом Вовка, а Робинзон, зараза, ещё жару Вовке поддал, кринув:

– Вовка, тикай! Ось вин вурдалак! – и схватил брата своего за ногу. Вовка пулей вылетел из ловушки и отбежал на безопасное расстояние. Пришлось мне вытягивать одному своего дружка.

Мы аккуратненько замаскировали ловушку травою и побежали на Савкину речку купаться. Там мы договорились, где и как заляжем для наблюдения за ловушкой. Страшновато было, конечно, но любопытства у нас было не меньше, чем у девчонок.

Колька предложил:

– Як тилько стэмние, заляжемо в тэрновныку, туды ныхто не прыдэ. Там колючкЫ та гадюкы, а йих уси бояться.

Вовка тут же запротестовал:

– Ты шо, Колька, сдурив, чи шо? Воны же и нас покусають.

На что Робинзон сказал:

– Гадюкы у тэмноти не кусають, а шоб ты нэ усрався, возьмымо кужух дида и на ёго уляжимось. Гадюкы ны в жисть на бараню шэрсть ны полизуть. Так шо, Вовка, нэ бзды.

Мы Кольке поверили и согласились. С темнотою улеглись в терновнике. Как только затренькали соловьи в вишняке, мы стали озираться по сторонам. Никто же не знает, откуда появится вурдалак, поэтому на всякий случай поджали ноги, чтоб, не дай Бог, за ногу не схватил!

– Он, бачитэ, – говорит Колька, – в кабаках шось шэвэлыться. Мабудь, вурдалак.

Не знаю как у моих дружков, а у меня мороз по шкуре пошёл, хотя я был пацан не робкого десятка. То, что шевелилось в кабаках, приближалось к ловушке. И вдруг страшно завизжало, прямо как кабан! Подойти мы побоялись. Колька тут же приказывает:

– Вовка, бижи до «Румына» и кажи ёму, шо вурдалак у ловушки!

Вовка рванул со скоростью пули от опасного места. А мы продолжили наблюдение. Видим – по тропиночке идёт Иван Артамонов (это тот, что баянист, влюблённый в Маруську, внучку бабки Голосийки. А все в хуторе знали, что бабка та ведьма).

      Иван – парень хоть куда и хоть во что, такой франтик – красавчик, у которого голенища сапог в гармошку, чуб с кудрявинкой из под фуражки, да глаза бесовские, от которых хуторские девки голову теряли.

      Но было в нём что-то подозрительное, так как он никогда в речке не купался при людях. И наши подружки по толоке, девчонки, говорили, что он от бесов народился, и что у него, наверное, хвост поросячий, оттого он и не купается. Как бы то ни было, но Ванька шёл на свиданку в вишняк, куда должна была и прибежать его зазноба – Марья, внучка бабки Голосийки.

Вурдалак в ловушке притих и не визжал, а только похрюкивал. К нашему ужасу, когда Ванька подошёл к ловушке, весь хутор огласился диким криком: "– А-а-а!" – и ещё более страшным кабанячим визгом. Там что-то творилось уму не постижимое – вурдалак издавал страшенные хрюканья, а Ванька всё орал: "А-а-а!"

      Видим – Ванька выскочил из ямы-ловушки, и галопом помчался через кабаки, бахчу, укроп и петрушку в хутор. Мы с Колькой не знали что делать, и с опаской смотрели на ловушку. Я думал – если вурдалак вылезет, всё, писец мне с Колькой будет.

На наше счастье, прибежал Жорка «Румын» с Вовкой. Мы осмелели. Жорка взял добрый дрын в руки и мы приблизились к ловушке.

Жорка, как наиболее храбрый, заглянул в яму. И вдруг вурдалак стал на задние лапы и начал выкарабкиваться из ловушки наверх.

Жорка не растерялся и дрыном хватанул вурдалака по лапе. Тот завизжал не человеческим голосом, отчего мы рванули от ловушки в хутор, куда вурдалаки боялись заходить, так как там было много собак.

Не сговариваясь, я, Вовка и Колька шмыганули в будку нашего Султана, который мог нас защитить от вурдалака, так как был он кобель здоровенный.

А на следующий день по хутору пошёл слух: "Машка Голосийка – видьма. Чёрты еи попэрлы у вышняк до Доценкив, а шоб еи ныхто нэ бачив, обырнулась свынёй. А там хтось вырыв яму, куды вона попала. А Ванька, еи полюбовнык, тож попэрся на свиданьня, а колы пыдишов до той ямы, слуха, а из ямы голос ёго полюбовныци: "Ваничка, вытягны мэнэ. Я у биду попала". Ванька и прыгонув у ту яму, думав шо там ёго полюбовныця. А як шуганув туды, спужався, побачив свыню. Виткиль у ёго духу хватыло выскочить из тои ямы, одын Бог зна. Вин апосля того свиданьня из хаты боиться выходыть.

А кто-то добавил к слуху подробности: "Жорка Будник той свыняки лапу дрючком пырыбыв и утик. А ту свыню вытяглы дид Алёшка с Ларыком. Вона дошкандыляла до дому и тамычка прывратылась у Маньку. Хто нэ вирэ, шо вона видьма, пидить и побачьте. Манька с забынтованной рукой ходэ".

– А Ванька пэрэдумав жинихаться з нэю и кажэ: "Хай чорты на нэи женються. Видьма проклята!" – добавляли старухи.

Про меня, Кольку и Вовку никто ничего не говорил. Жорка, распустивший слух, нас не выдавал. Настоящий товарищ! А бедную Марью Голосийку, у которой приключился волос на пальце, отчего и рука была белым платком замотана, с того злополучного свидания стали опасаться и звать – Машка Видьма. Уся у бабку удалась – красыва, но ведьма!

Базарная встреча

Враздолье степей Приазовья, где Савкина речка бежит, жить было не скучно, потому что в маленьком хуторе все один другого поедом ели, избрехались, и несли друг на друга всякую всячину!

Рассказывал мне Жорка Будник, тот, что «румынский шпиён», последние новости хутора:

– А дядько Фэдька як був так и остався самый стэрвозный колхозный сиксот, хоть вин и твий дядько. Послухай, – говорит мне Жорка при встрече на базаре в Азове, где он продавал с десятка два перепелят и двух нутрий, а я с матерью оказались там для каких-то покупок: – Иду босяком по тэплой дорижки по над хутором та радуюсь. То на нэбо подывлюсь, а трохы глаза долу – и бачу лис, як громада стоить, то прэдставлю як у панскый роднык губамы прыльну. Хорошо на души! А тут навстричу дядька Хвэдька. Я так зразу и подумав, шо цэ нэ к добру. Луче б чёрна кишка дорогу мини пэрэбигла, а нэ вин явывся пэрэ носом. Як у воду глядив. Чую:

– Здоров, Жорка. А чёго у тэбэ сёдня глаза бигають туды-сюды? Ты шось украв, мабудь?

– Дядько Хвэдька, та вы шо? Я тилько с хаты выйшов… Тай шо у хутори украсты можно? Усэ у людэй повыгрибалы под митлу у «закрома Родины», як кажуть ти хто забира. Жрать, окромя бурякив, та капусты нычого ныма. Шо красты? Так шо вы, дядько Хвэдька, нэ на того напалы. Чистый я, як голый и босый. Ны у пузи ны у голови нычого нэма. Так шо прощувайтэ.

– Жорка, а як шо було б шо украсты, та зъисты, украв бы?

– Жрать так хочицся, так, мабудь, и украв бы в колхози шо нэбудь.

– Во-во! Ото у тэбэ и глаза бигають. Як собака, всэ вынюхуешь, шоб из закрома Родины украсты. Посажать вас, гадив, усих надо.

Ты, Миша, нэ обижайся. Твого дядьку як тилько зэмля носэ?! Сам, паразит, вытворя такэ, шо ёго давно на Колыму отправыть надо, а вин у почёти у начальства ходэ. Воны с дядьком Ларыком, Вовкыным и Колькыным батьком, та ты помнышь, вин ветиринаром у нас в колхози, нажралысь у стильку.

Идуть по хутору. А за нымы глаза от двора к двору через плэтни. И шо бабы бачуть? Захотив твий дядько поссять, а матню расстигнуть сам не можэ, и просэ: "Ларык, помогы."

Дядько Ларык потянувся рукой до его матни, но попав у карман и вытянув оттиль огэрець. Як глянув – испугався, та и говорэ:

– Х-х-вёдор, я нэ хотив, но бачишь – одирвав твое хозяйство, – и показувае ёму огурэц. А дядька Хвэдька дывывся-дывывся, та и кажэ: "То-то я чую, шо кров по ногам так и хлыще!"

А щэ, Миша, сам чув, колы вин расказував, як у Ростови вин у уборну городску ходыв на якойся Газетной вулыци: "Я на базари, як распродався, трохы выпыв з одной дамочкой".

В уборну мини захотилось. Бигав, бигав, чуть в штаны нэ наложив, пока ихнюю уборну найшов. А там таки прыспособы для срання, «торчкамы называються, и двэри нэ закрываються. Уси на выду и друг за другом наблюдають. Прыглядуваються шоб шо нэбудь украсты. Рассупонывся я вэсь, усився на той «торчок», рукой карман, дэ гроши, дэржу, тай дуться начав. Дуюсь так, шо вдруг тэмно в глазах зробылось. Я испужався, та як заору: «А-а-а-а!!!»

– Ты чего, мужик, орёшь, – говорэ дамочка, шо там дижурэ, и включила свет.

А я еи и кажу: "А, цэ просто свит, а я думав у мэнэ глаза полопалысь."

Ну якый же вин после цёго член партии? Вин со своим членством уже усим плешь проив. Вальку Токманьшу чуть, дурак, у лагерь нэ отправыв.

– За что? – спрашиваю я.

– Прыйшёв вин на МТФ, и начав дивкам про свое членство у партии талдоныть, и о знамости женщины у колхозном строительстви. Ты, Мишка, тилько послухай шо вин мэлэ:

– ГовОрю вам як знаток женщин: "Если у женщины при хотьби голова наклоном трохы влево – значит у неи еэ любовнык. Если у женщины при хотьби голова наклоном трохы вправо – значит у неи… тоже еэ любовнык. И вообще, если у женщины еэ голова – у нэи всигда будеэ любовнык".

А потом до Валькы прыстав: "Валька, у менэ стоить вопрос". А вона: "А у менэ чешиться отвит…" И пишло мэж нымы:

– Валька, по честности скажи, ты хотила бы быть мущиной?

А вона до ёго шасть в матню под трусы. И говорэ: "Волосся на мисти. А дэ всэ остальнэ? Хвёдор Алексеич?! Вы баба? – Вин як взбесывся!

– Ты шо, сучка, на члена партии гавкаешь?! Да я тебэ …

И побиг. Прыбиг домой с пеною на губах, та жинки своей, тётке Любке:

– Любка, ты чим мини бородавкы выводыла?

– Молочаём. А шо?

– Так у мэнэ и туточка отпало.

И вин схватывся за матню. А тётка Любка:

– А я тиби всигда казала, шо у тэбэ там бородавка манэнька.

–А! – крычить дядька Хвэдька, – и ты туда жэ?! – посажаю вас обоих, лахудры прокляти! На члена, на члена партии такэ казать! Посажаю!

А нэдавно у дядькы Хвэдьки с тёткой Любкой бой быков був.

– Подрались, что-ли?

Слухай дальшэ:

– Дэсь ничь шлявся дядько Хвэдька. Вынюхував, наверно, кого-то, всэ свое дурацкэ досье пополня, сиксот нэсчасный. Заявывся домой утром, а тётка Любка:

– Дэ був?

А вин:

– Я вольный казак, де хочу, там и гуляю!

Тётка Любка после цёго кудась завиялась аж на четверо суток. Наверно, до родичив у Цыганкы пишла. А колы вэрнулась, дядька Хвэдька:

– Дэ була, шалава? – А вона ёму у отвит:

– Я поднэвольна казачка, колы отпустылы, тоди и прышла!

И пишло: "Ты опять за свое взялась?! Всэ ныяк нэ нагуляишься". "А ты?! Ты забув як мы ходылы в гости к кумовьям? Мало того, шо ты ужрався вмисти с кумой, як свыня, ты ще уснув прям за столом, храпив, як сывый мерин и обоссявся". "А ты? А ты с кумом… Ты думаешь я нэ знаю?…Вси в хутори кажуть: «То нэ кума, шо под кумом нэ була», так шо ты помалкувай". "А шо нам оставалось делать?! Я бильше тебэ с собою брать у гости нэ буду. Стыдобища с тобой одна. Кум – стойкый мужик, а ты… кутель-макуль якыйся".

Дядьку Хвэдьку чуть кондрашка нэ хватыла! "Ты, … ты … на члена партии з войны!.... За оскорбление прывлэку по статье, як врага народа. Зараза".

Вин хлопнув калиткой и ушёв со двора, куды ногы понэслы…, к бывшей полюбовныци, до тёткы Лушкы…

Жорку было не остановить. Его понесло.

– Земеля, – говорю я ему, – идти мне надо. В другой раз расскажешь. – Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Зная своего дядьку, мне не стоило труда продолжить повествование его прихода к бывшей любовнице. У той день рождения был. Отмечали пятидесятилетие. Дядька Федька поднимает рюмку и говорит: "Я пью нэ за твои 50, колы ты сичас кысла, як щи кацапски. И нэ за твои сорок, колы ты була крипка, як коньяк. И нэ за твои трыдцать, колы ты була игруча, як шампанскэ. Я пью за твои двадцать, колы ты була, як пэрсик".

А тётка Лушка берёт рюмку и отвечает: "Я пью нэ за свои 20, колы була, як пэрсик, но тиби досталась надкусанной, и нэ за свои 30, колы я була игруча, як шампанскэ, но ты пыв тилько одну пену, и нэ за свои 40, колы я була крипка, як коньяк, но ты распывав ёго на троих с дружкамы. Я пью за свои 50, колы я зараз кысла, як щи, а ты рад бы похлёбать, та ничим.»

Все гости начали хохотать и просить дядьку Федьку почитать свои стихи. Он вытащил из-за пазухи затёртую тетрадку и начал:

«Шёв я лисом, бачив чудо: Крокодыл дэрэ вэрблюда. Я крычу ему: «Нахал!» Вин мни хреном помахав!»

«Иду я по бэрэгу Панской, И чую – зовэ Водяный: «Художнык, художнык, художнык молодой, Нарысуй мни бабу с рыжею пы..ой!»

«А на толоки: – шпокы-покы! Пацаны пыкамы сталы воювать, А потом раздумалы, Сталы див е…ь!»

– Хвёдор, – ржали все гости и именинница, – ты настоящий Пушкын! А ну ще выдай!

– У мэнэ нэ заржавие! – кричит Дядька Федька, и в голос частушку выдал: «Побачив в мори красный буй, Поплыв до ёго якыйся х.й, А с бэрэга на цэ глядя, Смиялысь дви грудастих бляди!». Именинница застолью поддала жару, выдав своё, сокровенное, бабье: «Я дала интиллигенту, Прямо на завалинки, Дивкы, пенис – цы е х.й, Тилькы дюжэ махонькый!»

Будто соревнование на именинах устроили мужики и бабы. Отчебучивали такие перлы юмора, и откровений, что забыть то невозможно.

Пили самогонку за здоровье и честь именинницы. Вспоминали минушие дни. Вспоминали войны лихолетье, всю тяжесть проклятой войны. И когда тётка Лукерья, это бывшее чудо красы, встряхнув свои косы златые, запела, над хутором, будто зарёю, явились Весна и Цветы: «Нэ жалию нэ о чём, нэ плачу. Жизть моя! Чи ты прыснылась мни…?

Все подхватили: "Будто я вэсэнней гулкой ранью, Проскакав на розовом кони…»

Под песню дядька Федька плакал. То ли от нанесённых ему оскорблений по поводу его «членства», то ли от тоски по любви, минувшей его, то ли ещё от чего, но плакал.

А когда через пол-года он тихо скончался, и его похоронили на хуторском кладбище, утопающем в кущах дерев и цветов, хуторяне поставили ему крест с надписью: «Упокой душу ёго, Господи».

Живут же люди!

Антон Чухмарь, возвернувшись из города, куда ездил на базар, рассказывал хуторянам, смакуя махру козьей ножки:

– Щастлыви люды живуть в городи! В магазинах чого тилько нэма! Ковбасы якись «Хряковски», сыры «Пешидраньски» та «Голаньски», канафэты, шоколады, хурьма, кышмыш, усякый шурум-бурум с Кавказу та с Азии. Та цэ шо! А культура яка!

Прямо посэрэд городу, на «Газетном» закоулку можно до витру сходыть! Тама у подвали е уборна така. Народу кублыться в очириди тьма, як буддто усим зразу приспичило. На двэрях таблычка, а на нэй напысано: «Герои Советского Союза, Герои Труда, Кавалеры Славы и Депутаты – бесплатно. Участникам войны, партизанского движенья, подполья и всем остальным – платно. Женщинам и малим дитям – в порядке общей очереди».

А шоб порядок був, тама два милицинера на двэрях стоять. Документы проверяють. А по другу сторону от уборной стоит милицейска «кутузка» и туды афиристив усяких сажають до выяснения личности.

– Антон, шо ты брэшешь! Яки у уборной афиристы? – раздались голоса.

– А сами шо ни на е настоящи! Одын так рвався в уборну и крычав на усю очиредь, шо вин «Кавалер», а документов у ёго нэ оказалось. Хто же вин?! Афирист! А одна баба крычала, шо вона «Мать-Героиня», а дитей з нэю нэ оказалось! Хто ж вона!? Афиристка! В кутузку еи, заразу! Из-за таких скилько ж людэй в штаны наложило!

Рассказ Антона запал в душу не одному хуторянину. Кто ж не хотел увидеть, «як люды живуть»?

Однажды в «студёную зимнюю пору», поприкинув шансы-балансы, колхозные труженики, снарядились оклунками, и – «до базарю», в райцентр. Там и торговали. Но двое, Фёдор и Петро, грея за пазухой мечту увидеть «як люды живуть», решились побывать в областном городе, увидеть своими глазами, и, если Антон что сбрехал, «причесать его и в хвост и в гриву» перед всеми хуторянами.

На «Старом базаре» города Ростова-на-Дону распродались они быстренько. Там же народу, как звёзд на небе!

– Бачишь, Пэтро, яки деньжищи у людэй? Всэ хапають, хапають! Нэяк нэ нахапаються.

Пока распродавали мужики сало, битую птицу и прочий натуральный продукт, их подпёрло.

      Попытались они приткнуться за угол какого-то ларька для справления нужды, но не тут-то было! Бабы-продавщицы укрыли их таким «мокрым рядном», что у тех волос на всём теле дыбом встал.

– Дамочки, – смущаясь, залепетал Фёдор, – а шо ж нам робыть? Спасу нет, як припэрло.

– Что делать, что делать? Пердеть да бегать! Бегите на «Газетный». Там и сральня, и ссальня, и газеты, и всё, что хочешь!

– А дэ цэ то е?

Продавщицы уточнили:

– Идите на хутор бабочек ловить, пока рёбра целы!

      Пришлось спрашивать у всех базарных людей. А те показывали руками в разные стороны. Кое-как выбрались за ворота. Но и там народу тьма. Торгуют, кто с газетки, расстеленной на земле, кто с ящичка, а кто прямо из сумки. Трамвай, как бронепоезд, грохочет и дзинькает беспрестанно. Соборный колокол бухает. Жизнь кипит! Потребность в уборной нарастает, а спрашивать про уборную как-то неудобно.

– Люды, де тут газеты выдають? – спрашивают скромно Фёдор и Петро.

– Вон видите «Союзпечать»? Там газет, хоть ж…й ешь, – подсказала культурная с виду дамочка, продающая трёх котят в коробке из под туфлей.

      Петро сунул голову в окошко «Союзпечати». За столиком сидела дебёлая женщина с волосами пшеничного цвета, собранными копёнкой на макушке, отчего голова её напоминала огородное пугало, и лишь накрашенные бурачной помадой губы, да синь вокруг глаз подтверждали её женскую природу. К ней Пётр и обратился с надеждой:

– Дамочка, нам бы в вашу… уборную. Терпежу бильше нэма. Я вам заплачу.

У дамочки глаза округлились, щёки налились гранатовым цветом. Пётр никак не ожидал такой перемены в ней.

– Ах ты ж, гад ползучий, – рявкнула дамочка, и её пятерня, ухватив Петра за нос, вытолкнула его голову из окошка «Союзпечати».

Пётр растерянно блымал глазами, из которых ещё сыпались искры. На какой -то миг смешалась потребность в испражнении и унижение мужской чести бабой из ларька. Когда искры из глаз стали реже, он почувствовал что-то вохкое в штанах и подозрительный запах.

– Э-э-х, – затосковало сердце, – «хорошо в краю родном, пахнэ сином и говном, сядышь срать – хрен травку щипе, жопа нюхае цветы», … А тут усё чужое. И уси чужи. И куда притулиться со своей нуждой?

Стоял, сжав ноги, боясь шевельнуться. А тут какя-то девочка подошла и говорит:

– Дядя, я могу вам помочь.

– Чем же ты, девочка, можешь помочь при моей нужде?

– Я уже большая девочка. Помогу. Только вы мне на мороженое дайте.

– Девочка, тилько мы вдвох, – говорит Пётр, – вот ще дядько Фёдор.

– Тогда на два мороженых. Троячок давайте и пошли.

– Пришлось раскошелиться, – рассказывал дальше дядько Федька. – Повела вона нас по якойсь улыци Станиславского, де люды тряпкамы торгують, гвоздямы, гайкамы и усякым жилизом. А на воротях в дворы мелом понапысано: «Во дворе уборной нет».

Я и думаю, завэдэ це чертиня в якусь подворотню, а там ростовски уркы. И хана нам будэ. Но девочка не обманула. Открыла калиточку, показала на мусорни ящикы и говорэ:

– Какайте, пока никого нет, а я на васаре постою.

– Пэтро, шо робыть будэмо!? – спрашиваю.

– Шо, шо!? З мэнэ уже капшо лизе. Так шо давай.

– А вокруг тих мусорних ящикив яблоку нидэ упасты от куч гивна. И сухэ, и свиже, якэ хочишь. Тильке улаштувалысь, задрав кужуха до головы, тут якась бабка як закрычить: «Шо ж вы, ироды, делаетэ?!» – и з ведра помоямы на нас, стэрва стара. Мы вскочилы с пэрэпугу, да дёру от того Станиславского. А девочка из-за угла выглядува, язычком морожено наярива и хохоче. Из молодых та ранья. Облапошива людэй на их нужде. И греха нэ боиться.

Выскочилы мы удачно. Прямо в кучу народа. Спрашиваем у людэй:

– А шо вы тут робытэ?

– Фарцуем, – кажуть, – а вам что надо? Може, вам валюту поменять?

– Яка там валюта. Нам бы в уборну поскорише.

– Шустрые вы, мужики! А по червонцу с носа не слабо? Если бабульки есть, мы в момент решим вашу проблему.

– Ну шо робыть, Хвёдор, – спрашиваю. И полиз запазуху, вытянул наторговани гроши, отслюнявыв двадцать рублив та протянул сымпотному мущщине в модном, як у артиста, палито.

– А ну расступись! – подал голос симпотный мущщина, и попёр у самую гущу страждущих до уборной.

– Це свои, – сказав вин милиценерам.

…За дверью от милицейского поста, в коридорчике столик. За ним темноволосая, чернобровая, ещё красивая не по возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с тёмным пушком на верхней губе и вдоль щёк, полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольником, как у гусыни, животом под чёрной шерстяной юбкой.

На том же столике табличка на подставочке с красивыми буквами «Касса» и мотки серой бумаги. Тут всё быстро. Ты платишь три рубля, чернявая кассирша отрывает кусок бумаги от мотка, сует тебе и показывает пальцем в золотых кольцах, в какую сторону тебе двигаться дальше. Всяким там бесплатникам, по предъявлению удостоверений, – влево, а платникам – вправо…

– Мы заскочилы вправо. На уборну совсим нэ похоже. Стоять якись приспособы, як табуреточки с диркой, и намалёванный на стинки палэць указуе в утИ диркЫ и напысано – «Срать сюды!». А на другой стинки напысано «Дэржэ прицел! Ссять сюды!»

Расстибнув я кужух, расшубуршив одэжу, штаны до колин спустыв, кое-як зализ на ту прыспособу тай думаю: а як же ссять до другой стенки у тот ящик, куда палэць указуе?

А у мэнэ уже процес пишов по большому. Схватывся я за свое гришнэ дило, направыв на ту чортову стинку, та як ссыкону! Но нэ дотянув струю. Остановыться нэ можу. Так и налыв лужу посэрэд полу. Люды, шо рядом сыдилы по тому же дилу, смиються, а я нэ знаю шо робыть.

А тут заходэ женшина, жирнюча така, масласта, с широким задом и каже: «Что ж ты делаешь, рожа твоя колхозная!? А убирать кто будет? Я щас милицию вызову. Будешь ты пятнадцать суток тут банить полы! Я на век отучу тэбэ ссать. Ёму писюара и унитаза мало! Весь пол зассав! А ну слазь и убирай, скотиняка бэзрогая!»

– Як сказала про милицию, спужався я, тай кажу: – «Дамочка, нэ надо милиции, я зараз». – Злиз з того я чёртового унитаза, як вона назвала, зняв сподню рубаху, тай давай лужу вымачивать та в писюяр выжимать. А шоб удобнише було, зняв я кужух и в уголок положив. Вылызав усю уборну. Глядь, а кужуха нэма! А там же гроши с базарю! Я до той дамочкы, и крычу: – «А кужух мий дэ?» – Вона, чёртяка, глаза вылупыла и каже: – «Якый кужух? Вон видишь, что написано? Читать можешь?» – Дывлюсь, а на стинки напысано: – «Администрация туалета за кражу вещей не отвечает!»

– Дамочка, шо ж я буду робыть бэз кужуха и гроший? На двори ж мороз. Войдить в моё положение.

– Постой, подожди. Может кто и подбросит твой кужух.

И правда, через пол-часа заходэ и спрашува: «Это твой кужух за унитазом лежит?» Дывлюсь – мий! Я – хвать за карман, а гроший нэма! А дэ ж гроши? – спрашиваю у дамочкы. «Какие гроши!? Ты что тут комедию разыгрываешь, мужик? А ну проваливай, пока милицию не позвала».

А тут дывлюсь – Пэтро стоить, рот раззявыв и слова сказать нэ може. Тай каже:

– А колы ж у мэнэ гроши стибанулы? Я ж кужух нэ знимав. И рачкы нэ лазыв, так шо потирять нэ мог. А грошив – нэма!

А та дамочка тай каже: «Вы за кого нас принимаете? Мы, городские, честные люди, а вы аферисты. Счас вас в кутузку сдам».

– Боже мий, – кажемо, – нам же до дому надо, а нэ в кутузку! Дамочка, за ради Бога, отпустите нас. Чорт з тимы грошмы.

– Идите, пока я добрая. А будете выступать, в вытрезвитель сдам.

Бэз билетив, тряслысь як зайци у поезди, пока до Азова доихалы. С хуторянамы добралысь до дому. Так шо у город бильш нэ поидымо…

Возмутители

Мартовские снежные вьюги и морозы леденили дыхание, приходилось, сняв рукавицы, тереть нос, уши, щёки, дуть в замерзавшие ладони и прыгать поочерёдно то на одной, то на другой ноге. На эту лихую погоду в стране пришлись выборы в Верховный Совет.

Нам, пацанам и девчонкам, это государственное действо было в радость, хотя мы в этом ничего не понимали. Для нас выборы – это праздник и только.

В послевоенном хуторе весь «центр культурной жизни» находился в школе. Культура там била ключом и мы постигали азы и буки взрослой жизни. А ещё там иногда «крутили кино».

Перед выборами крутанули аж два: «Броненосец "Потёмкин"» и «Чапаев».

В коридорчике, надрываясь от угарного чада, тарабанил движок; в одном из классов, сидя в аду дыма махры самокруток, набирались культуры от любви Тахира с Зухрой и Чапаева с Анкой-пулемётчицей взрослые и дети…

«Кинщик» (это тот, кто крутил кино), техникой своей владел слабо, и от этого движок всё время глох. «Кинщик» бежал к движку и отчаянно пытался оживить его, а в темноте ор пацанячий:

– Кинщика на мыло!

Хлопцы постарше нас несли в культуру своё:

– За таку роботу, дивкы, нычого ёму нэ давайтэ!

– Недамо! Недамо! – те в ответ, и девичий визг с хохотом взлетал к потолку клуба.

– Да тыхо вы, чёрты з рогамы! – орали на них их бабушки, дедушки, дяди и тёти.

И так от заглушки до заглушки движка – «народный фольклор и самодеятельность».

Накануне выборов у входа школы привесили ещё и самопальный плакат:

«Единодушно отдадим свои голоса кандидатам в депутаты Верховного Совета!»

Плакат, как плакат. Но ночью перед выборами, словно в ночь перед Рождеством, с плакатом случилось чудо – исчезли некоторые буквы и появились новые.

Никто и внимания не обратил, пока не пришёл дед Бублик и не сказал:

– А шо у вас за плакатия така над двэрямы? И шо, акромя Шуркы и Толика у вас других агитаторив нэма? Воны ж по хутору бигають, по викнам стучять и оруть:

«Идить! Идить поголовно отдаваться усим кандидатам!»

Правленцев, как ветром сдуло с тёплого избирательного участка. На ходу натягивая полушубки, ринулись они в стужу, зная, что за необеспечение порядка прохождения выборов, как пить дать, схлопочешь каталажку. Прислушались. В морозной тиши нёсся звонкий голос Шурки Омелько и эхо вторило:

–…Отдаваться! Отдаваться!

И уже эхо с баском Толика Козленко:

–… Усем! Усем … дидатам!…дидатам…дидатам!

– Там воны! – указал пальцем дядька Федька, сексот и член ВКПб.

И скопом, взметая снег, ринулись на голоса агитаторов. Навстречу им шли кучками мужики, бабы, парни и девки.

– Куда вас чёрты нэсуть? – не уступая дорожку встречным избирателям, орал парторг колхоза. А те ему в ответ:

– Отдаваться!»

– Кому отдаваться, курвячи ваши головы?

– Усем кандидатам!

– Вы шо, з разуму звыхнулысь, чи шо? В таку рань усим хутором попэрлы!

Кое-как разошлись на узкой дорожке и правленцы помчались за Шуркой и Толиком. Те, завидев бегущих к ним и сообразив, что к чему, дали дёру по сугробам в сторону МТФ.

– Во, гады!– прыгая в сугробы, кричал член правления, дядько Ларик Кыслый, Колькин и Вовкин отец, ветеринар. А дед Алёшка, настигая Шурку, орал:

– Стой, курва! Задушу своимы рукамы, гадюка! – схватив её за одежду.

А Шурка, защищаясь, деда Алёшку – хрясь по морде и кричит:

– Я за Совецьку власть призываю, а ты, падло, за цицькы хватаешь!

И покатились Шурка с дедом Алёшкой по снежной красоте. Несдобровать бы деду, но подоспел бригадир полеводческой бригады Недрыгайло, дядько Иван. Кое-как скрутили «агитаторшу» и потащили на избирательный участок. Шурка не унималась:

– Усех вас врагив народа ликвидирують! Сама дядьки Кольки донэсу на вас, гадив!

– Заткнысь, падло! Сама ты вражина! Шоб ты сдохла! Деä ты взялась на нашу голову? – костыляли Шурку правленские мужики.

Толика словить было не так просто. Он шустрее Шурки оказался, убегая от своих ловцов, залез на скирду соломы и запел, как показалось правленцам, Гимн.

– Во, паразит! Гимном прикрывается! – вытягиваясь по стойке «смирно», произнёс дядько Степан.

– Та вы послухайтэ шо вин спивае! За цэ ёму кутузкы нэ мыновать!

Со скирды далеко-далеко за бригаду, до школы, по-над хутором, Савкиной речкою, аж до Панского леса нёсся «Гимн» на музыку Лебедева-Кумача и на слова Толика Козленко в его же душераздирающем исполнении:

–…«Союз нэрушымый зализ пид машину и зъив вин всю кашу за родину нашу!»

– Злазь! – кричали правленцы. А Толик им:

– Пока «Интернационал» нэ соспиваю, нэ злизу и завёл:

– Вставай, пойидым за соло-о-о-омой, вставай, голоднии быкы....

Наконец-то Толяна со скирды стащили, морду набили за его «Гимны» и поволокли до школы. Туда же тащили и Шурку. Толика избиратели узнали сразу, так как знали его поэтические и певческие способности уже давно, но Шурку сразу не признали и спрашивали друг у друга:

– А це шо за артистка?

На что Шурка отвечала весёлыми частушками:

– А я ны папына, а я ны мамына! Я на улыци росла, мэнэ курыця знэсла!

– Батюшкы вы мои! Та це ж Шурка! Во яка спивачка объявылась у хутори!– со смешком встретили привод Шурки избиратели.

– Уси чулы, шо оци паразиты спивають? – спросил парторг колхоза дядька Петька Голубовский и вперил свои голубые-голубые глаза в колхозников, а затем чуть выше их голов.

Все увидели, как он сразу побелел лицом и глаза его полезли на лоб, будто он увидел конец света.

Избиратели подняли глаза и только сейчас заметили плакат, на котором чёрным по белому было написано:«Единодушно отдадимСЯ кандидатам в депутаты Верховного Совета!»

Голубовский нутром почувствовал свой «конец света» и что ему предстоит дорога дальняя в страну бескрайнюю, где мороз трескучий и барак вонючий в дебрях тайги.

«Глаза и уши» хутора

Жарким августовским днём мы попивали с дядькой Федей винцо в тени яблонь его подворья в хуторе моего незабываемого детства. Хутор – это Савкина речка, это Панский лес с такой же панскою рекою, это раздолье степи, буйство трав, цветов, небо бездонное, бой перепелов, пенье жаворонков и, самое главное, люди, а среди них цветы жизни – девчонки, которых я любил и, как мне кажется, они меня тоже.

Дядька Фёдор, казалось, знал всё и обо всех, настоящий ходячий «справочник».

– У мэнэ була «хвороба» с детства – кныжкы пысать, а нэ быкам хвосты крутыть. Став я подглядувать, подслухувать, в тетрадочку записывать кто, что, да як. Всэ шло, як по маслу, материал для пысатильства накапливався. Но из-за одной дивкы жизня моя пишла пыд откос.

– Из-за девки?! – удивлённо спрашиваю я.

– А из-за кого ж ще!? Уси неприятности только из-за чёртив этих патлатых. Давай ще выпьмо и я расскажу, шо да як було.

Говорил он на деревенской и городской смеси наречий малороссийского языка так:

– Цэ ще до войны було. Яксь захотилось мини вышни. Я шмыгонув в вышняк. Вышня як мэд. Наслаждаюсь. Вдруг чую, шось кублыться в копыци рядом с вышняком. Чорты мэнэ дёрнулы подывыться, шо там такэ.

– Там, наверное, кто-нибудь «кино» «Тахир и Зухра» крутил, – заулыбался я.

– Ага! Тилько нэ Тахир с Зухрою, а батько мий с Райкой Зарецкой то «кино» крутылы! Вона, як побачила мэнэ, всполошилась та ходу, а батько мэнэ зловыв и так поров реминякою, шо у мэнэ задныця до сих пор в рубцях. Райка до дому побигла, а я дав дёру на Втору Полтаву, до тёткы Мотькы, ханджийкы, твого батька сэстры.

А потом пешкы подався на Староминску, до поезда. Почипывся на товарняк, так зайцем до Краснодара добрався, дэ жилы тогда твои батько з матэрью. Пожив трохы з нэмэ. Паспорта нэма, грошив нэма, жив як партизан. Надо було шось робыть. Надумав я свое пальто продать. Стою на Сенном рынке, пальто продаю, а тут милиция нагрянула. Мэнэ и заграбасталы. Судылы, посадылы. А тут вскорости война.

На фронт меня отправили. После ранения в сорок четвёртом комиссовали. Подався в свий хутор. В сорок восьмом оженился на тётке Любе. Вона думала, шо еи муж погыб, а оказалось, шо вин був чи полицаем, чи власовцем. Долго тягалы и еи и мэнэ, а потом отсталы. Яки показания могла дать тётка Люба? Воны ж пэрэд самой войной пожэнылысь, а потом на ёго похоронка прыйшла. Яки тут показания? Вызвав мэнэ Мыхайлюк, цэ ж наш особоуполномоченный из органов був, та ты ёго должен помныть, побалакалы у кабинети, и с тих пор я у ёго, як глаза и уши в хутори. Это мое партийное поручение. Я ж з войны член партии.

– Это партийное поручение подслушивать, кто что сказал, подглядывать, кто что сделал и доносить Михайлюку!? Дядь Федя, и вам за это стукачество морду никто не набил?

– Морду нэ набылы, а пакость усяку робылы. В прошлом годи, заразы патлати, таку пакость зробылы, шо я до сих пор чухмарюсь.

И он начал скрести дублённой пятернёй свои бока через рубашку.

– Так за что и какую пакость вам сделали?

– У нас в хутори колхознэ стадо на лито выгоняють пыд лис на выпас, там же и доять, шоб скотыну нэ гонять на МТФ и обратно. Литня дойка нэ халам-балам. Там за людьмы глаз да глаз нужен. Молоко на сипоратори прогонять, слывкы сиби, а пэрэгнатэ молоко колхозу. То, хиба, молоко? Однэ названья, а ёго ж сдавать надо.

А ще шо ти сучкы выделывають!? Морды, сиськы и другэ смэтаною намазюкають и ходять, як кикиморы, закутав голову билой косынкой. Корова пужается, а чоловик и подавно. Казалы, шо воны апосля вэчэрней дойкы молоко в корыто налывають та купаються, як та Клипатра, потом в общу бочку злывають на здачу и на танци идуть. Як ты думаешь, Миша, це вредительство, чи ни? Як же партиец може такэ пэрэносыть?

– Скорее всего это брехня, дядь Федя.

– Шоб наверняка знать, я и подався на вечерню дойку. Сховався в копычки, наблюдаю. И шо ты думаешь? Як тилько в нэби зажглась пэрва звезда, бачу – дивкы, чорты патлати, налывають молоко в корыто! Плахитя познималы, а я тут как тут.

Тай спрашуваю:

– Шо цэ мы тут робымо?

– «Шо бачишь, то и робымо», – завижьжялы уси хором, и бросылысь на мэнэ, як тигры вчэпылысь и потяглы в якусь халабуду.

Я и глазом моргнуть нэ успив, як воны з мэнэ штаны спустылы, затолкалы в уту халабуду и двэри подпэрлы.

Тёмно там, як у нэгра в гузни. Я туда, я сюда, а двэри открыть нэ можу и виконца нэма. За шось зачипывся и брякнувся в якусь полову чи мучку. И тут на мэнэ як напалы якись насикомы, спасу нэма як грызуть.

Чим я бильше бигаю по той халабуди, тим бильше ти насикомы на мэнэ нападають. Я зализ на якыйсь ящик та давай крышу рукамы раздирать шоб вылизты с той проклятой халабуды. Слава Богу, крыша була соломою крыта.

Зделав я диру, и задав дёру от той халабуды до дому. Насикомы, сто чортив им в зубы, од мэнэ нэ отсталы и я их до дому на сиби прынис цилу тучу. Заскочив в хату, крычу: – «Люба, спасай! На мэнэ якись насикомы напалы!» – Вона свет включила, як глянула на мэнэ, та як закрычить: «Дэ тэбэ чорты носылы? А штаны у якой сучкы забув та блох набрався? А ну, гэть из хаты! Я завтра разбэрусь с тобою!» И вытолкала мэнэ за порог.

Хорошо, шо у нас дуст був. Так тётка Люба обсыпала мэнэ з ног до головы тим дустом и я до утра сыдив в двори. Мэнэ тры раза выворачивало от того дусту. Думав, шо копыта откыну. Блохы, правда, яки подохлы, а яки поховалысь, грызуть прокляти. Да ты, як пидымо спать в хату, сам почувствуешь яки воны, гады, живучи та кусачи.

– Ну и что тем дояркам было? – любопытствую я. – Вы ж Сатанюку донесли на них?

– А як же!? Сказав, шо купалысь в молоки, а про блох постыдывся сказать.

– А Михайлюк как же с теми девками поступил? – спрашиваю я.

"Ты, Фёдор, больше за доярками не наблюдай. Я з нэмэ сам разбырусь" – сказав вин. Но нэ кого нэ посадылы. Я чувствовав, шо там шось нэ так просто. И разнюхав! Но про то мовчать надо, а то самого посадють. Давай, плыминнычек, ще по трохы выпьемо та спать в хату пишлы. На сёдня хватэ.

– Не, дядь Федя, я лучше тут на лавке покимарю, а потом на пруд рыбалить пойду, – говорю я.

– Ну и паразит же ты, Мишка! Рыбалить вин прыихав! Кому ты брэшэшь!? Ты думаешь, шо я нэ бачив як ты з Валькой Голубовской «рыбалили» на пруду пыд лисом в твий прошлый приезд?

Я покраснел до ушей, представляя, что дядька подглядывал, когда мы любились с Валентиной.

– Чого ж ты мовчишь? Я шо, брэшу? Такэ вытворялы, шо я в штаны напузырыв, любуясь на то «кино».

– А зачем подглядывал? Мы у вашего колхоза ничего не крали и строительству коммунизма, не вредили. Так чего ж подглядывать?

– А можэ вы под ту любов разговоры против партии и руководства маскируетэ.

– Так вы и мне не доверяете? – спрашиваю я, а он в ответ:

– Доверяй, но проверяй. Цэ каждый партиец должён делать, а то ны якого коммунизма нэ будэ.

– Я, Миша, имею пысательскый материальчик, а як ёго до ума довэсты, ума нэ прыложу.

– А вы, дядь Федя, расскажите мне. Может, чем и помогу.

– Ладно. Слухай. – Он закурил дешёвенький «Прибой», затянулся дымком и спросил:

– Ты помнишь дядьку Устина с Полтавы?

Я отрицательно покачал головой.

– Ну шо з войны як прыйшов, а ёго за шкирку та в лагеря, в Сибирь запэрлы?

Я почему-то насторожился, вопрошая глазами дядьку.

– Так вот, захотив Михайлюк жинку Устина, а та нэ далась и мужу пожалилась. А Устин гэройский мужик, усю войну в морской пихоте оттяпав. Самому Мыхайлюку прыгрозыв: «Хоть пальцем тронешь Дарью, расчавучу».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.