# Погром среди ясного неба

Наталья Александрова

Частный детектив Василий Куликов не искал бы приключений на свою голову, если бы дела в агентстве шли успешно и от заказов не было отбоя. Выслеживая очередную неверную жену, он неудачно упал с балкона и угодил в больницу, где и нашел нового клиента. Сосед по палате обратился к Василию Макаровичу и его компаньонке Василисе с просьбой отыскать пропавшую дочь.
Однако чем больше сыщики углублялись в дело, тем запутанней оно выглядело, и Василисе, на чьи плечи лег основной груз расследования, придется очень постараться, чтобы самой не стать жертвой и не попасть на приманку преступника.
Ранее книга издавалась под названием «Игра с неверным мужем».

Василий Макарович протер глаза и уставился на дверь салона красоты.

«Ну что можно там делать так долго? – подумал он в тоске. – Четвертый час торчу здесь, как пугало на огороде…»

И в этот самый миг дверь салона открылась и на пороге появилась блондинка в розовой курточке и узких джинсах со стразами, прижимающая к груди крошечного песика породы йоркширский терьер.

Василий Макарович достал из бардачка фотографию, которую передал ему клиент, внимательно взглянул на нее и снова перевел глаза на даму с собачкой.

Определенно сходство было. Такие же круглые голубые глаза, отдаленно напоминающие перламутровые пуговицы, такие же удивленно поднятые брови, такие же пухлые малиновые губы. Правда, не совпадали стрижка и оттенок волос, но ведь она столько времени провела в салоне, что могла измениться до неузнаваемости! А самое главное – у нее был точно такой же, как на фотографии, песик.

– Она! – пробормотал Василий Макарович и повернул ключ в замке зажигания.

Началась эта история несколько часов назад, когда в кабинет частного детектива Куликова вошел взволнованный мужчина…

Хотя, пожалуй, начать нужно с некоторых пояснений.

Этот кабинет до недавнего времени был обыкновенной жилой комнатой в обыкновенной двухкомнатной квартире на Васильевском острове. А сам Василий Макарович Куликов трудился в районном отделении милиции, как говорят, «на земле», внося свой скромный вклад в снижение преступности, и даже не помышлял об увлекательной и трудной карьере частного детектива. Но внезапно (хотя, конечно, вполне ожидаемо) случилось неизбежное: Василий Макарович вышел на пенсию.

Друзья и коллеги проводили его на заслуженный отдых, напутствовали теплыми словами и лучшими пожеланиями. Начальник отделения произнес речь, в которой отметил большие заслуги майора Куликова перед родным отделением и перед отечественной милицией, и сказал, как всем будет его не хватать.

В дополнение к теплым словам Василию Макаровичу подарили хороший плазменный телевизор, кроме того, по случаю его ухода на пенсию устроили небольшое застолье.

Но все когда-нибудь заканчивается. Закончилась торжественная часть, закончился банкет, и Василий Макарович остался один на один с заслуженным отдыхом.

Первые дни он наслаждался этим отдыхом, наслаждался неожиданно свалившимися на него покоем и свободой. Ему не нужно было подниматься ни свет ни заря, не нужно было спешить на работу, не нужно было проводить долгие часы в засадах, не нужно было допрашивать преступников и свидетелей, не нужно было писать бесконечные отчеты…

Но уже через неделю он почувствовал, что как раз всего этого ему и не хватает. Жизнь его без погонь и засад, без приключений и событий стала пустой и бессмысленной.

Василий Макарович включил подаренный сослуживцами телевизор, пощелкал пультом, переключая программы… По одной программе участники ток-шоу фальшивыми голосами обсуждали какой-то вопрос, не стоящий выеденного яйца; по другой толстая женщина с лицом карманной воровки рассказывала, как за три дня похудеть на пятьдесят килограммов, ни в чем себе при этом не отказывая, по третьей показывали милицейский детектив, в котором все, от сюжета до действующих лиц, показалось Василию Макаровичу каким-то ненастоящим.

Василий Макарович вздохнул и выключил телевизор. Он никогда не любил проводить время перед экраном и не собирался приучаться к этому на старости лет.

Конечно, оставалось еще хобби.

Хобби у Куликова было чрезвычайно увлекательное: он собирал модели военной техники – танков, бронетранспортеров, самоходных установок. Но раньше он делал это для разрядки, исключительно в свободное от работы время, теперь же все его время стало свободным, и интерес к хобби сразу же резко упал.

В общем, он промучился так две-три недели, и неожиданно в его голову пришла идея открыть частное детективное агентство, чтобы занять свое свободное время и немного подработать к пенсии.

Вы спросите, почему именно детективное агентство?

Потому что только в работе частного детектива Василий Макарович мог применить свой огромный опыт в решении криминальных загадок.

Агентство у него было совсем маленькое. В нем было всего два сотрудника – сам Василий Макарович и девушка с редким именем Василиса, с которой Василия Макаровича случайно столкнула судьба. Некоторое время назад он помог ей выпутаться из сложного и опасного положения, в результате чего они стали друзьями, а затем и сотрудниками.

Василий Макарович исполнял обязанности генерального директора детективного агентства, его мозгового центра и оперативного сотрудника. Василиса формально считалась бухгалтером и офис-менеджером, хотя на деле ей приходилось решать значительно более сложные и разнообразные задачи.

Еще был Бонни, но об этом позднее.

Итак, организовав свое агентство, Василий Макарович переоборудовал одну из двух своих комнат в кабинет, дал объявления в несколько рекламных газет и стал ждать клиентов.

Клиенты со временем появились, но они вызывали в душе Василия Макаровича горечь и разочарование.

Вместо того чтобы расследовать загадочные убийства или, на худой конец, головоломные кражи и мошенничества, ему в основном приходилось разыскивать пропавших собачек или выслеживать неверных мужей и жен, чтобы предоставить своим ревнивым заказчикам неопровержимые доказательства измены.

И тот заказчик, который пришел к нему в кабинет за несколько часов до описываемых событий, был из того же разряда.

Это был высокий узкоплечий мужчина с круглой лысиной и крупным носом с горбинкой, в светло-сером пиджаке и черной водолазке. Вытирая лысину клетчатым платком, он поведал Василию Макаровичу грустную историю своей семейной жизни.

Звали клиента Валерием Купидоновым. Он был менеджером в крупной торговой компании, зарабатывал неплохо, но проводил на работе очень много времени. Соответственно, уделяя мало времени своей жене. И вот в последние месяцы он почувствовал, что его жена очень изменилась, стала непривычно оживленной…

– Я уверен, что она ведет со мной нечестную игру! – восклицал Валерий, театрально заламывая руки.

– Игру? – переспросил Куликов. – Какую игру?

– Ну, вы меня понимаете… – замялся клиент.

– Вы имеете в виду другого мужчину? – на всякий случай уточнил Василий Макарович.

– Ну, зачем же так прямо… – вспыхнул Валерий и добавил, понизив голос: – Ну да, у нее есть другой… Я в этом не сомневаюсь… совершенно не сомневаюсь…

– Если вы не сомневаетесь, тогда зачем же вам я? – задал Василий Макарович клиенту резонный вопрос.

– Чтобы окончательно удостовериться! Одно дело – не сомневаться, и совсем другое – знать наверняка!..

Ситуация была совершенно обычная. Василий Макарович заключил типовой договор, взял с клиента скромный аванс. Валерий вручил ему фотографию жены (ту самую, с собачкой) и сообщил, что именно сейчас Лариса находится в салоне красоты «Шарман» на Третьей линии Васильевского острова.

Василий Макарович вскочил, но на этот раз клиент успокоил его:

– Можете не спешить, она там пробудет еще очень долго!

Это оказалось правдой: Куликов прождал возле дверей салона без малого четыре часа, когда оттуда наконец вышла дама с собачкой.

Спустив песика на тротуар, блондинка неспешно пошла по улице.

Василий Макарович медленно поехал следом, стараясь не попадаться ей на глаза. Вскоре Лариса свернула за угол и остановилась около шестиэтажного дома дореволюционной постройки. Она снова подхватила йорка на руки, огляделась по сторонам и открыла дверь подъезда ключом-таблеткой.

Адрес был не тот, по которому проживали супруги Купидоновы, и Василий Макарович уверился, что ревнивый клиент был прав: его жена ходит налево и сейчас, несомненно, направляется к любовнику. Или же в квартиру, снятую специально для таких интимных встреч.

Прошло две минуты, в окне на третьем этаже раздернули шторы, и в этом окне мелькнул силуэт неверной блондинки.

Василий Макарович точно установил местонахождение любовного гнездышка, теперь ему оставалось только получить документальные подтверждения измены, а именно фотографии Ларисы Купидоновой в компрометирующей обстановке. Но как раз это представляло большую техническую сложность.

У Куликова имелся профессиональный фотоаппарат со сменными объективами, но чтобы сделать хорошие компрометирующие снимки, фотоаппарата недостаточно. Нужно еще близко подобраться к объекту или найти место, откуда он хорошо виден.

Василий Макарович вышел из машины и огляделся.

На этот раз ему очень повезло: фасад дома красили двое маляров. В данный момент они перекусывали, сидя на тротуаре, а монтажная люлька стояла рядом без дела.

Куликов подошел к малярам.

– Мужики, можно вашей люлькой воспользоваться? – спросил он их с подкупающей прямотой.

– Чего? – удивленно уставился на него тот, что постарше. – Нельзя!

– А за деньги? – продолжил Василий Макарович переговоры.

– Нельзя! – отрезал тот же маляр.

– Сколько? – спросил второй, помоложе и более практичный.

– Пятьсот, – предложил Василий Макарович, прикинув, что включит эту сумму в счет как накладные расходы.

– Нет! – хором отрезали маляры. – Это несерьезно!

– А какая будет ваша цена?

– Семьсот! – поспешно выпалил старший.

– Пять тысяч! – перебил его младший. – Или проваливай!

– Возьми себя в руки! – возмутился Куликов. – Скромнее надо быть! Бери пример со старшего товарища…

– А вообще, дядя, зачем это тебе люлька понадобилась? – поинтересовался предприимчивый маляр.

– Ключи забыл, – ответил Василий Макарович. – Домой не могу попасть.

– Твои проблемы! – Маляр пожал плечами. – Я цену назвал, не устраивает – проваливай…

– Полторы! – предложил детектив. Он считал своим профессиональным долгом экономить деньги клиента.

– Ладно, две!

На этом стороны пришли к согласию, которое, как известно, есть продукт взаимного непротивления сторон.

Василий Макарович забрался в люльку, маляр нажал на кнопку, и люлька с частным детективом на борту плавно поползла вверх вдоль стены дома.

Когда она поравнялась с окнами третьего этажа, детектив подал сигнал остановиться.

Из самой люльки окна просматривались не очень хорошо, но рядом был балкон, щедро украшенный пышной дореволюционной лепниной. Василий Макарович опасливо взглянул вниз. Тротуар был очень далеко, но аванс нужно отрабатывать, и детектив с риском для жизни и здоровья перебрался на балкон.

Это был балкон той самой квартиры, в которую вошла дама с собачкой.

Правда, окно этой комнаты изнутри было задернуто шторами, но между шторами имелся небольшой просвет, к которому и припал Василий Макарович, чтобы разглядеть и задокументировать все, что будет происходить в подозрительной квартире.


Александр Минуткин спешил домой. Дело в том, что в этот день у его жены Анюты был день рождения.

Александр любил жену.

Жена была третья, они были женаты всего полтора года, а Минуткин все три раза женился по любви и каждую свою жену преданно любил, по крайней мере, три года. Так что сейчас его любовь к Анюте была на самом пике.

Александр купил жене подарок – новый продвинутый смартфон в дизайнерском корпусе со стразами Сваровски, по дороге прихватил букет роз и влетел в подъезд на крыльях любви.

И у самого лифта нос к носу столкнулся с соседкой. Бронислава Васильевна была женщина прилично за шестьдесят, и она обладала активной жизненной позицией.

Проще говоря, любила совать нос в чужие дела.

Ее интересовало, к примеру, почему у Семена Ильича с четвертого этажа гостит троюродная племянница, причем именно в то время, когда жена уехала в санаторий; ее интересовало, откуда у скромной медсестры Лиды из седьмой квартиры шубка из стриженой норки и бриллиантовые сережки; ее интересовало, почему тихий и непьющий Антон Иванович регулярно выносит на помойку целые сумки пустых бутылок.

Увидев Минуткина, Бронислава сделала стойку, как охотничья собака, и проговорила своим глубоким простуженным контральто:

– Торопитесь, Александр? Правильно торопитесь… очень правильно…

Минуткин Брониславу не любил. Он попытался обойти ее и прорваться к лифту, но в последний момент соседка проговорила ему в спину:

– Правильно торопитесь, а то ведь он уйдет!..

Против своей воли Минуткин затормозил, повернулся и спросил:

– Кто уйдет?

– Ну, я не знаю, кем он приходится Анечке… может быть, родственник или сослуживец…

– Это вы о ком? – проговорил Александр, внутренне перекосившись от неприязни.

– Ну, о том мужчине, который стоит у вас на балконе… если вы хотите точнее узнать, кто он такой, поторопитесь…

Лицо Минуткина начало наливаться краской, как спелый помидор под лучами августовского солнца. Бронислава Васильевна поджала губы и добавила:

– Впрочем, меня это нисколько не касается, я не имею привычки лезть в чужие дела…

– Что?! – воскликнул Минуткин, побагровев. – Да что ты несешь, старая карга?

– Вот она, человеческая благодарность! – воскликнула соседка и быстренько выскользнула из подъезда.

Но она не пошла в магазин, куда собиралась, а заняла удобный наблюдательный пункт в сквере напротив дома, откуда хорошо просматривались окна и в особенности балконы. Бронислава Васильевна очень рассчитывала на увлекательное зрелище.

Минуткин же резко развернулся и, не дожидаясь лифта, взлетел на третий этаж. Букет он держал перед собой, выставив его вперед, как колющее оружие.

Подбежав к своей двери, Александр трясущейся рукой вставил ключ в замочную скважину, но не успел его повернуть, как дверь распахнулась и на пороге возникла Анюта.

Анна Минуткина ждала мужа.

Она знала, что в этот день Александр непременно вернется домой пораньше, и обязательно с ценными подарками. И сама хотела сделать ему небольшой, но приятный сюрприз. Поэтому она заранее посетила салон красоты и встретила мужа на пороге квартиры во всем блеске своей дорогостоящей красоты и в коротеньком сексуальном халатике, надетом прямо на голое тело.

Дверь распахнулась, и первое, что увидела Анюта, был огромный букет пунцовых роз. Она всплеснула руками и воскликнула:

– Какая прелесть! Я знала, что мой хомячок не забудет поздравить свою морскую свинку! Но морская свинка тоже не останется в долгу и порадует хомячка…

И с этими словами Анюта распахнула халатик, предъявив мужу свой маленький сюрприз.

Она не сомневалась, что произведет на Александра сильнейшее впечатление и их с мужем ожидает бурный, романтический, незабываемый вечер.

И только после этого она увидела выдвинувшееся из-за букета лицо Александра, пунцовое, как розы, и перекошенное от переполняющих его эмоций.

– Где он?! – взревел Минуткин, ворвавшись в квартиру, как цунами врывается на беззаботный солнечный индийский или дальневосточный курорт.

При этом милый сюрприз жены не произвел на него никакого впечатления. Напротив, он привел его в еще большую ярость.

Дело в том, что пока Александр Минуткин взбегал по лестнице, в его душе стремительно сменяли друг друга совершенно противоположные мысли и чувства.

Между первым и вторым этажами его душу раздирала дикая, первобытная ревность. Он не мог ни о чем думать и только живо представлял, как собственными руками задушит изменницу-жену вместе с ее любовником.

Далее в его сердце закрались сомнения, и на середине следующего лестничного марша ревнивый Александр предположил, что мерзкая соседка все выдумала и никакого мужчины на балконе нет. Правда, тут же эту мысль сменила другая – что Бронислава не посмела бы придумать такое безобразие на пустом месте и что, возможно, всему есть вполне невинное объяснение, скажем, в квартире Минуткиных работает сантехник или электрик.

Однако, когда он увидел жену в ее самом сексуальном наряде, Александр вновь пришел в бешенство.

При сантехнике Анна не посмела бы так вырядиться! Значит, оправдываются самые жуткие его предположения: Анна принимает любовника!

– Где он?! – проревел Александр и встряхнул жену, как тряпичную куклу.

– Кто? – испуганно переспросила Анюта, покачнувшись и в ужасе уставившись на мужа. – Хомячок… что с тобой? Ты что – не узнаешь свою морскую свинку?

Губы ее при этом жалобно задрожали, и в уголке глаза выступила сверкающая слезинка.

– Какая ты морская свинка?! – орал муж. – Ты самая настоящая свинья! Ты шлюха! Ты непотребная женщина! Я спешу домой, лечу на крыльях любви, а ты…

– Да что случилось? – безуспешно взывала Анюта, пытаясь вырваться из рук обезумевшего мужа.

– Где он?! – повторил Александр, отбросил жену и помчался в спальню. Там он никого не нашел, однако на всякий случай заглянул в платяной шкаф и под кровать.

В шкафу, разумеется, никого не было, только висели Анютины платья и костюмы, а под кроватью обнаружился любимый песик Анюты, йоркширский терьер по кличке Доминик. При виде озверевшего хозяина Доминик тоже пришел в возбуждение, выскочил из-под кровати и принялся носиться вокруг, громко тявкая и пытаясь внести свою лепту в царящий в квартире переполох.

– Где он?! – снова воскликнул Минуткин и распахнул дверь ванной комнаты. Там тоже никого не оказалось.

– Ты наконец объяснишь мне, кого ты ищешь? – воскликнула Анюта, от страха постепенно переходя к возмущению.

– Ты прекрасно знаешь кого! – выкрикнул Александр и влетел на кухню.

– Понятия не имею! – отрезала Анюта с уверенностью, тем более что совесть у нее была на этот раз чиста.

Минуткин оглядел кухню, на всякий случай открыл все шкафчики и даже зачем-то заглянул в помойное ведро.

Как нетрудно догадаться, там он тоже никого не нашел.

И тут он вспомнил, что мерзкая Бронислава сказала: мужчина стоит на балконе!

Александр вернулся в спальню, отдернул занавеску и уставился на балкон…

Там и правда стоял незнакомый мужик.

Правда, был он какой-то странный, совершенно не подходящий на роль Анютиного любовника: пожилой, плохо одетый и весь какой-то потертый и невзрачный.

Тем не менее факт был налицо.

Этот пожилой хмырь находился в его квартире наедине с Анютой, с его обожаемой Анютой, причем Анюта была в самом сексуальном виде, в каком и перед ним, ее законным мужем, представала нечасто… черт ее знает, может, у нее появились такие странные сексуальные пристрастия? Женское сердце – загадка, над разгадкой которой лучшие умы человечества безуспешно бьются тысячи лет…

– Вот он! – взревел Александр Минуткин и, распахнув балконную дверь, бросился на неказистого незнакомца…


Прораб ремонтно-строительной фирмы Анатолий Пальчиков приехал на один из объектов, чтобы проверить, как продвигается работа по окраске фасада.

Как он и боялся, работа стояла. Двое маляров, которые должны были красить фасад, сидели на пустых ящиках и с самым безмятежным видом пили пиво из жестяных банок, закусывая кукурузными чипсами. Монтажная люлька, в которой эти двое должны были находиться, висела без дела возле балкона на уровне третьего этажа.

Пальчиков почувствовал горькую обиду.

Вот так всегда – стоит хоть кого-то из рабочих оставить без присмотра, как работа останавливается! Как говорится, кот из дому – мыши в пляс! Но ведь он не может разорваться! Объектов у него много, целых шестнадцать, а он один…

– Эт-то что такое? – грозно вопросил Пальчиков, уставившись на работяг. – Почему простаиваем? Почему пиво пьем вместо трудового процесса?

– Уже и пообедать нельзя! – обиженно забубнил старший маляр. – Такого нету закона, чтобы без всякого перерыва с утра до вечера вкалывать! Нам перерыв на обед непременно положен! Верно, Серега? – Он повернулся к своему младшему напарнику. Тот всем своим видом выразил согласие и поддержку.

– Да у вас весь день только одни перерывы и перекуры! – оборвал его прораб.

– А ты посмотри на его руки! – повысил голос маляр. – Серега, покажи ему свои руки!

Напарник охотно продемонстрировал свои ладони. Прораб не увидел ничего особенного.

– Ты видишь его руки? – воскликнул маляр. – Это же одна сплошная мозоль!

– Хватит болтать! – рявкнул прораб. – Живо за работу, а то я вам сегодняшний день поставлю как прогул! И почему люлька в поднятом состоянии? Когда она простаивает, она по технике безопасности должна находиться внизу! Оборвется, упадет на кого-нибудь, а кому отвечать? Пальчикову отвечать!

– Да уж не нам, – ухмыльнулся маляр. – Мы люди маленькие…

Он воровато взглянул на люльку. В ней, к счастью, никого не было. Тот странный мужик, который заплатил им две тысячи, перебрался на балкон. Ну и ладно, им до него нету дела…

Маляр нажал на кнопку, и люлька поехала вниз.


Балконная дверь распахнулась, и Василий Макарович увидел красного от ярости мужика с растрепанным букетом в руке. За спиной мужика жалась перепуганная дамочка в неприличном халатике – та самая дама с собачкой, которую Куликов вел от салона красоты. И ее собачка была тут как тут – она металась под ногами и пыталась кого-нибудь укусить.

– Здрасте… – проговорил Василий Макарович, попятившись. Впрочем, балкон был тесный – отступать некуда.

– Вот он! – проревел красномордый мужик и кинулся на Куликова с самыми кровожадными намерениями.

Судя по всему, это был тот самый любовник, которого Василий Макарович должен был выследить. Только вел он себя слишком нагло и уверенно для любовника. Заказчик хотел получить его фотографии, чтобы окончательно увериться в измене своей жены, но сейчас был явно не самый подходящий момент для фотосессии…

– Постой, мужик! – вскрикнул Куликов, пытаясь заслониться. – Погоди, я все объясню…

– Мне ничего не надо объяснять! – ревел тот. – Я и так все понимаю! Я не понимаю только одного – что Анюта в тебе нашла?

– Меня нанял ее муж… – лепетал Василий Макарович, отбиваясь фотоаппаратом. Тут до него наконец дошли слова красномордого, и он удивленно воскликнул: – Анюта? Почему Анюта? Кто такая Анюта? Меня нанял муж этой женщины…

Куликов хотел сказать, что его нанял муж Ларисы Купидоновой, но два темпераментных персонажа помешали ему закончить фразу.

Первым был Александр Минуткин.

– Что?! – проревел он, перебив детектива. – Какой муж? Я – ее муж! Анна, что все это значит? Кто этот человек?

– Понятия не имею! – всхлипывала Анюта, безуспешно пытаясь запахнуть халатик. – Первый раз его вижу! Неужели ты мог подумать, что у меня могло быть что-то общее с ним… с таким…

Вторым же был йоркширский терьер Доминик, который в это самое мгновение выскочил на балкон. Песик наконец увидел постороннего человека и понял, что именно он виновен в переполохе, что именно он угрожает покою и благополучию любимых хозяев. Как всякий уважающий себя пес, он посчитал, что должен защитить их всеми доступными средствами, пусть даже ценой своей жизни. Подскочив к Куликову, он вцепился тому в ногу своими маленькими, но удивительно острыми зубами.

Это было очень больно, и боль от укуса словно яркой вспышкой озарила происходящее.

Василий Макарович понял, что допустил недостойный профессионала прокол, что следил совершенно не за той женщиной, что красный от ярости мужчина – это действительно ее муж и у него есть законное право расправиться с незадачливым детективом…

Оставалось одно – бежать, бежать от позора, бежать от неминуемой расправы!

Василий Макарович, не сводя глаз с разъяренного Александра, перебрался через балконное ограждение и только в последний момент понял, что люльки нет на прежнем месте…

Делать что-то было поздно.

Несчастный детектив еще несколько секунд цеплялся за балконные перила, беспомощно болтая ногами в воздухе, но тут к нему снова подскочил Доминик и укусил за палец.

Руки разжались, и частный детектив Куликов с жутким криком полетел вниз…

На его счастье, прямо под балконом оказался козырек крыльца, на который и свалился Василий Макарович. Благодаря этому козырьку он остался жив, отделавшись несколькими переломами, а также многочисленными ушибами.


– Ох уж эти мужчины! – приговаривала я, перебирая вещи. – Ну сколько же с ними хлопот! Глядеть за ними надо как за детьми! Ребенок хоть слушается изредка, а эти… Ну зачем, скажите на милость, он полез на балкон? Зачем доверился этим гадам, которые уперли у него люльку в самый нужный момент? Сам же говорил, что в нашем деле никому нельзя доверять, только напарнику! Ну и взял бы меня в напарники, уж я бы его не подвела! Но нет, он считает, что я гожусь только для того, чтобы варить ему борщи и перебирать бумажки! Оперативник, видите ли, из меня никакой! А кто, интересно, вытаскивает его из разных передряг? Кто попадает в такие места, куда ему вход закрыт? Кто устраивается работать то горничной, то уборщицей, то официанткой, то продавщицей?

Только не подумайте, что я повредилась умом и разговариваю сама с собой. Нет, собеседник у меня есть – вот эта развалившаяся сейчас посреди комнаты туша песочного цвета с лобастой головой и пастью размером с дорожный саквояж моей бабушки.

Бордоский дог Бонифаций, уменьшительно – Бонни. Бонни – свет моих очей, моя надежда и опора, Бонни – хулиган и капризуля, Бонни – верный и преданный, Бонни – смелый и грозный. Я люблю свою собаку и могу повторять это много раз. Бонни, со своей стороны, меня обожает, но совершенно не слушается. Он считает, что я легкомысленная, доверчивая и вообще небольшого ума особа, за которой нужно присматривать. И ни в коем случае никуда не отпускать одну. Поэтому Бонни всегда очень сердится, когда я оставляю его одного в квартире, он считает, что мы всюду должны ходить вместе. А когда Бонни сердится – это, доложу я вам, зрелище не для слабонервных.

Во-первых, он воет. И вой этот напоминает нечто среднее между воем дисковой пилы и пожарной сирены. Что там собака Баскервилей, Бонни даст сто очков вперед поезду, несущемуся с курьерской скоростью, на пути которого застрял автомобиль с незадачливыми гангстерами, как часто показывают в американских фильмах.

Во-вторых, мое ненаглядное сокровище, войдя в раж, мечется по квартире и бьется головой о стены. Не нужно обладать большим воображением, чтобы представить, как выглядит наша квартира, когда я задерживаюсь надолго. Но это бывает редко. Обычно я поручаю Бонни заботам дяди Васи.

Так получилось, что последние несколько месяцев огромный дог и немолодой милиционер на пенсии – вся моя семья. Родителей своих я не помню – они развелись, когда мне не было и года. Мы жили с бабушкой, она умерла, когда я училась на третьем курсе техникума. Больше никаких родных у меня не было. Потом я вышла замуж и прожила шесть лет в браке, искренне считая его счастливым. А когда выяснилось, что это не так, – я хоть и переживала ужасно, все же сумела выдержать и долгий изматывающий развод, и всевозможные гадости, которые устраивал мне муж, теперь уже, к счастью, бывший. В это тяжелое время меня морально поддерживал Бонни, хозяева которого трагически погибли, и у нас с ним получилось, как поется в старой песне, «просто встретились два одиночества, развели на дороге костер…».

Слава тебе господи, это чудовище не умеет пользоваться спичками, а не то спалил бы квартиру в мое отсутствие.

Дядю Васю мы придружили к себе позже. Он помог мне не только морально, но и физически – спас от обвинения в убийстве, которого, как понимаете, я не совершала.

И вот теперь все было бы прекрасно, если бы неугомонный детектив Куликов не искал приключений на свою голову и хоть изредка слушался меня. Хотя что он мог сделать? Не брать новые заказы? В нашем агентстве дела и так идут ни шатко ни валко, денег едва хватает на жизнь. А вы представляете, сколько ест Бонни? Да еще любит не только мясо, но и разные дорогие деликатесы – коктейль из морепродуктов, к примеру, или французский сыр…

В общем, в данный момент дядя Вася со сломанными ребрами и рукой в гипсе лежит в больнице, а я собираюсь его навестить. Скрепя сердце он это разрешил. Я долго ныла и уговаривала его по телефону, говорила, что страшно волнуюсь за него, что не могу спать, потому что вижу во сне его – бледного, худого, с голодным блеском в глазах. Дядя Вася кричал, что все – глупости, что в больнице прекрасно кормят и что он не хочет никого обременять. В конце концов я попросила Бонни подойти к телефону. Что уж он гавкнул дяде Васе, я не знаю, но мой начальник согласился, чтобы я пришла. Но только строго предупредил, что приносить ничего не надо за исключением некоторых мелочей. И чтобы я обязательно составила список этих мелочей, а то все перепутаю, забуду, принесу не то.

Я начала собирать вещи по списку еще с вечера, а сейчас уже двенадцатый час следующего дня, и сумка укомплектована. В ней лежат:

– смена белья и две пары носков, одни – шерстяные, связанные мной лично прошлой зимой;

– два полотенца, потому что той тряпочкой, что выдали дяде Васе в больнице, вытираться невозможно;

– одна наволочка, потому что дяде Васе досталась рваная, и он просыпается оттого, что в рот лезут перья из подушки;

– домашние мягкие тапочки, потому что в тех шлепанцах сорок пятого раздвижного размера, что выдали в больнице, можно только пятиться задом, как рак;

– большая кружка с мордой бордоского дога на боку (я подарила ему кружку на прошлый День милиции, морда похожа на Бонни);

– ложка, кипятильник, чайные пакетики и кусковой темный сахар (дядя Вася любит пить чай вприкуску);

– две газеты с кроссвордами;

– журнал «За рулем»;

– блокнот и ручка на тот случай, если дядю Васю неожиданно посетят умные мысли;

– очень удачная фотография Бонни в розовой стеклянной рамочке;

– банка вишневого варенья (дала сердобольная соседка, которая питает к дяде Васе чисто дружеские чувства).

Да, сумка уже полным-полнехонька, а ведь остались еще пакет с фруктами и теплая трикотажная фуфайка, потому что у них там в отделении сквозняки.

Я тяжко вздохнула и посмотрела на Бонни:

– Вот если бы ты был у нас ездовой собакой, Бонечка, я нагрузила бы нарты, а ты бы все это потащил.

«Больно надо!» – фыркнул Бонни, утром я объяснила ему, что в больницу с собаками не пускают.

Пришлось взять еще дополнительный пакет с ручками, тетка, что продала мне его, утверждала, что этот пакет выдерживает пятнадцать килограммов.

На улице хоть и середина мая, но сегодня пасмурно, небо затянуто какой-то серой гадостью. Я надела ветровку и кепочку с козырьком, а зонтик не взяла – в двух руках поклажа: в зубы, что ли?

Первые капли дождя настигли меня уже на улице, когда прошла полдороги до метро и возвращаться не было смысла. Поднажала и рысью влетела в вестибюль.

– Есть еще женщины в русских селеньях! – восхитился мужчина на эскалаторе, увидев мои неподъемные сумки.

Тоже мне, остряк-самоучка, лучше бы помог донести!

В вагоне я плюхнула сумки на пол и пристроилась в уголке. Но когда вышла из метро на нужной остановке, дождь стоял стеной. С неба хлестали струи, как вода хлещет из прохудившейся трубы. Грохотал гром и сверкали молнии. Пока я добежала до навеса остановки, ветер сорвал с меня кепочку, и встречная машина окатила из лужи. Подумать только, был в позапрошлом веке поэт, который нахально утверждал, что он любит грозу в начале мая! Его бы на мое место!

В отделение травматологии я явилась вся мокрая и дико злая. Бабка на вахте заворчала было, что в таком виде не пустит, но поглядела мне в глаза и махнула рукой – иди уж, только бахилы надень.

Двенадцатая палата находилась в самом конце коридора, возле двери на лестницу, от которой невыносимо дуло. В коридоре пахло дешевым средством для мытья полов. Это хорошо, значит, хотя бы пол моют, сказала я себе в утешение, потому что в носу немедленно зачесалось.

Ручку пришлось повернуть локтем, а дверь толкнуть ногой. Господи, дошла, кажется… И в это время в носу засвербело ужасно, я чихнула, проклятый пакет порвался, и яблоки выкатились на серый истертый линолеум прямо под ноги какому-то типу в синем байковом халате. А говорили, что выдержит пятнадцать килограммов, вот и верь после этого людям!

– Ой-ой-ой! – закричал он тонким детским голосом, потом нагнулся и стал собирать яблоки.

При этом халат, у которого были оборваны все пуговицы, распахнулся, и я увидела, что под халатом тип совершенно голый. Он ухватил три яблока, причем одно тут же надкусил.

– Эй, ты чего? – возмутилась я. – Тебе, что ли, принесли?

– Василиса, – раздался голос с кровати у окна, – оставь его, он не в себе.

Тип с хрустом ел яблоко, радостно урча. Голова у него была замотана бинтом в виде шапочки, еще со школы я знала, что такая повязка называется «шапочка Гиппократа».

Я подобрала оставшиеся яблоки и подошла к дяде Васе. Выглядел он не очень хорошо, что, учитывая здешние условия, неудивительно. И то сказать – привезли его в эту дежурную больницу по «Скорой», сюда свозят всех жертв аварий, а также бомжей, ушибленных в драках и так далее. Палата, однако, была не на двадцать человек, а на четверых, что уже хорошо. Две кровати по стенам у окна и две кровати у дверей. У окна, кроме дяди Васи, лежал еще старик с ногой на растяжке. Я обошла сложную конструкцию и присела на табуретку.

– Ну, как вы?

– А то не видишь, – ворчливо ответил дядя Вася, – курорт тут!

Вот интересно, а я-то тут при чем? Ведь это не я его спихнула с балкона и не я уговорила его туда залезть… Но, разумеется, не стоит пострадавшему человеку напоминать о его ошибках, тем более если он мужчина. Эти никогда в своих ошибках не признаются и очень любят их перекладывать на других. Чтобы отвлечь дядю Васю от грустных мыслей, я стала разбирать сумку.

– Вот смотрите, все как вы велели, – я выложила в тумбочку вещи, поменяла наволочку и повесила на спинку кровати полотенчико в веселеньких разноцветных мячиках.

– Это все? – спросил дядя Вася, исследуя принесенное. – А брюки не принесла?

– Какие брюки? – оторопела я.

– От костюма тренировочного китайского! Тут такое выдали – в коридор выйти срамно! И бритву!

– Так вы же их в списке не указали… – растерялась я.

– А самой не догадаться? – огрызнулся дядя Вася. – Щетиной оброс, буду вон скоро как Егор Иваныч, – он кивнул на соседнюю кровать.

Старик, лежавший там, повернул голову, и я увидела, какой он бородатый. Борода была окладистая, как говорят – лопатой, и совершенно белая. Волосы тоже были пышные и совершенно седые.

– Ну, до Егора Ивановича вам еще расти и расти, – поддразнила я дядю Васю.

– И то верно, – басом сказал старик, – ты, Василий, скажи дочке спасибо, что пришла.

И вздохнул тяжело. Дядя Вася устыдился и перестал ворчать. Неловкое молчание нарушил тип в халате на голое тело.

– Ай-ай-ай! – взвизгнул он и коршуном набросился на яркое полотенчико, потряс его, восхищенно рассматривая, и, прежде чем я успела выхватить, повязал себе на голову.

– Ну, ты у меня получишь! – рассердилась я.

– Ой, да не трогай ты его, он больной! – Дядя Вася здоровой рукой ухватил меня за локоть.

– Вы все тут больные, – отмахнулась я, – а этот псих, что ли?

– Псих не псих, а малость с придурью, – ответил за дядю Васю старик, – видно, от природы такой был, да еще болтается все время по улице и тащит по простоте своей что плохо лежит. А народ у вас в городе злобный, за копейку готовы человека убить. Вот ему и стукнули по башке бутылкой. А она у него и так слабое место…

– Что, и родных у него никого? – сочувственно спросила я.

– Да все его тут знают как облупленного, он уж не в первый раз сюда попадает, живет напротив, в том кирпичном доме. Пока мать была жива, все-таки под присмотром был. А как умерла она, то совсем пропадает. И в интернат не берут, потому что родня есть. А что за родня? Брат пьет без просыпу, а невестка только рада, что он в больнице, надоел он ей хуже горькой редьки. Тащит из дому, все ломает, портит… Так-то он безобидный… Петюня, – старик зарокотал ласковым басом, – ты отдай девушке полотенце-то…

– Да пускай забирает, – вздохнула я, – все равно изгваздал его…

– Обед! – раздался в коридоре зычный голос, и в палате запахло пригоревшим машинным маслом.

Когда я посмотрела, что предлагают больным на обед, я удивилась, как они вообще умудряются тут выздоравливать, и дала себе слово это безобразие прекратить. Путем несложных вопросов мне удалось выяснить, что питались все трое в основном пирожками, которые продавала тетка в холле больницы. Пирожки приносил дядя Вася – держась за ребра, он все же мог раз в день спуститься в холл на лифте. Петюня тоже был ходячий, но кто ж ему доверит деньги. А пирожки уж тем более, он их до палаты не донесет, по дороге съест.

Толстая баба, что привезла обед, посмотрела на меня с ненавистью и зашипела злобно, когда я попыталась взять второй кусок хлеба. На Петюню она вообще замахнулась поварешкой, когда он потянулся за булкой. Петюня не обиделся и, пока мы с бабой переругивались, умудрился стянуть полбатона. Соображает все-таки!

– Вот что, мои дорогие! – строго сказала я всем обитателям палаты номер двенадцать. – Если хотите поправиться, будете слушаться меня. Во-первых, никаких сомнительных пирожков, иначе вас переведут в инфекционное отделение. Вам нужно мясо, творог и яйца. Все это я принесу завтра, а сегодня никаких походов за пирожками, будете пить чай с булкой и вареньем. И не спорить! – Я повысила голос. – Теперь я командир!

Дядя Вася так удивился, что промолчал, Егор Иваныч тихонько усмехнулся в бороду.


Оставшуюся половину дня я провела в разнообразных хозяйственных хлопотах. Пробежалась по магазинам, накупила продуктов, сварила крепкий мясной бульон и навертела котлет. На ужин нажарила жуткое количество сырников. Утром сварила еще десяток яиц, прихватила пачку масла и полкило сыра. Бонни, отиравшийся на кухне, смотрел грустно – снова я ухожу без него.

– Будь умницей! – Я потрепала его по загривку и с трудом подняла набитую сумку.

Этак я скоро тяжеловесом стану!


Мои увечные пребывали в унынии. Возможно, это была реакция на больничный обед – сегодня, судя по запаху, оставшемуся в коридоре, были щи и макаронная запеканка, опять-таки на машинном масле.

Дядя Вася, увидев еду, несколько оживился, Петюня издал радостный рык, только Егор Иваныч остался лежать лицом к стене. У него с кровати сняли ужасную конструкцию, и нога в гипсе теперь просто лежала поверх одеяла.

– Что это с ним? – спросила я тихонько.

– Да у него неприятность, – ответил дядя Вася невнятно – в этот момент он жевал, – он давно тут лежит, обещали врачи гипс сегодня снять, утром просветили его – оказалось, что рано, нога не срослась. Этот гипс сняли, новый намотали, сказали: еще три недели… А он уж выписываться надумал…

– Егор Иваныч, – я тронула старика за плечо, – покушайте, может, полегчает… Хоть котлетку…

– Да я мяса не ем… – Он повернулся и посмотрел грустно.

– Тогда сырники! – оживилась я. – Или вот яичко…

С моей помощью он сел на кровати и поел, и чаю крепкого попил.

Петюню я оттащила от еды силой – лопнет же. Потом выдала ему старые дяди-Васины трусы и майку.

– Вот это дело! – похвалил меня Егор Иваныч. – А то его в таком непотребном виде в женское отделение не пускают, а там телевизор.

Я пришила еще недостающие пуговицы на Петюнином халате, и он, страшно довольный, повязал голову полотенцем и этаким франтом отправился смотреть телевизор.

Я вымыла посуду и прибрала немного в палате, а то у них был порядочный свинарник.

– Хорошая у тебя напарница, Василий, – сказал Егор Иваныч, внимательно за мной наблюдавший. – Повезло тебе…

Я поглядела в глаза дяде Васе – что это значит, он рассказал соседу о нашей работе?

– Садись, тезка, – он правильно понял мой взгляд, – садись и слушай. Вот у Егора к нам дело…

Старик оглянулся на дверь, неплотно прикрытую Петюней, и нахмурил кустистые брови. Закрывая дверь, я выглянула в коридор. Там было пусто, даже на посту медсестры никого не было. Ну, это как раз нисколько не удивляет.

– Рассказ у меня долгий будет, – начал Егор Иванович, – ты уж, дочка, не обессудь. Родился я в деревне Забродье. Это в Лужском районе, только от Луги еще километров семьдесят. Это, конечно, если напрямую по карте смотреть. Хотя деревня наша не на всякой карте есть, хоть и большая была раньше деревня. А так если от Луги ехать, то сначала идет шоссе, потом грунтовка, потом надо большого крюка дать по проселку, поскольку с одной стороны деревни болото непроходимое, а с другой – река. И моста через нее нету.

– Как же так – люди давно живут, а моста нету? – ввернула я.

– А вот так. Если простой мост ладить, чтобы только перейти, то дорого больно. А каменный для машин – кто же ради одной деревни стараться станет. Опять же, раньше по реке буксир ходил, ему мост помеха. Деревня хоть и называется Забродье, но брода рядом тоже нету, река глубокая, а весной вообще на версту разливается. В общем, как раньше при царе Горохе жили, так и сейчас живем. Люди машины на противоположном берегу у переправы оставляют и кричат, чтобы перевезли. Там человек живет у реки, лодка у него всегда наготове. Ну, зимой, конечно, можно по льду перебраться. Если мороз.

Дядя Вася мигнул мне, чтобы подала рассказчику чаю, да и он бы не прочь. Я в ответ едва заметно пожала плечами – что-то уж больно издалека начинает рассказчик, этак мы до вечера не управимся. А у меня Бонни голодный и негуляный.

– Отец у меня с войны пришел контуженый, говорить совсем не мог, так заикался, – продолжал Егор Иваныч, – говорили, что и до контузии характер у него был тяжелый, а уж после… Все нам с сестрой запрещал – выйти куда погулять, в клуб опять же, песни попеть… Мать совсем запугал, она и слово поперек сказать боялась. Она медсестрой работала на фельдшерском пункте, иногда сутками, теперь я думаю, только чтобы дома пореже бывать. Отец, конечно, недоволен был, да только другой работы в нашем захолустье не сыскать было. Так и жили. Сестра забитая была, тихая, одевалась как старуха, отца боялась очень, он под горячую руку и ударить мог. А я помладше ее на пять лет, заводной в детстве был – все мне надо куда-то бежать, отца не слушался, хоть он и драл меня как сидорову козу. И характер у меня такой получился – ну все поперек надо сделать. Говорит отец – сиди дома, учись, так непременно убегу, уроки не сделаю и наутро двоек нахватаю. Или мать велит – надень шапку, мороз на улице, так я шапку эту на крышу сарая заброшу, потом болею, один раз уши отморозил, думал, вообще отвалятся. Или на реке мы купаемся, взрослые кричат: не прыгайте в омут, затянет. Все слушаются, а я прыгнул. Хорошо, дядька Матвей мимо проходил, вытащил меня, сам чуть не утоп. Так и рос. Отец нам твердил, что никуда из деревни не отпустит, где родились, мол, там и пригодились. Человек хорош на своем месте и так далее. А я откуда знаю, что мое место здесь? В общем, как пришла повестка в армию, я прямо обрадовался – иначе ведь никак не вырваться. И, уходя, сестре сказал: не ждите, мол, не вернусь в это болото ни за что на свете. Она только заплакала.

Снова я переглянулась с дядей Васей и украдкой взглянула на часы. Время бежит, а до дела еще и не дошли. Дядя Вася успокаивающе кивнул – слушай, мол, раз человек говорит, да на ус мотай, все может пригодиться. Ну, ясное дело, ему-то спешить некуда, ему разговор вроде развлечения, скуку больничную разогнать.

– Отслужил я в армии, демобилизовался, да и рванул сразу в Москву, – продолжал Егор Иваныч, – такое у меня было мнение, что надо сразу брать быка за рога. Получил в армии специальность водителя, думал – сразу работу найду и начнется у меня новая интересная жизнь. Ну, работу, конечно, нашел, да ничего хорошего. На приличное место никто не хотел незнакомого человека брать, в такси если – так я города не знаю, грузы возить – боятся материальные ценности доверить. В общем, еле-еле пристроился в автосервис на подхвате. Платят мало, все на жилье уходит, какие тут гулянки, ел и то не всегда досыта. Семье сразу написал, что не вернусь. А от сестры в ответ письмо пришло, что отец меня на иконе проклял и запретил имя мое вспоминать. Он в последние годы верующим стал, в церковь не ходил, а дома весь угол иконами завесил. И мать с сестрой молиться заставлял. Ну, я не очень расстроился, проклял и проклял, все равно я возвращаться не собирался. И вообще Бога нет, это все мракобесие одно. На материальных, в общем, тогда позициях стоял.