Константин Рыбинский
Сольфериновая черепица. Рассказы

Я остаюсь.

– Ого! Ого-го-го-го-го! – негромко обозначил своё присутствие поздний покупатель. Хотя, правильно ли называть столь прозаично и обыденно храбреца, рискнувшего в такое время приблизиться к амбразуре условной торговой точки?

Путь сюда сквозь погружённый во тьму замерзающий брошенный город, занесённый снегом по слепые окна первых этажей, сквозь ледяной колючий ветер – опасен. Находиться на освещённом жёлтым светом зарешеченной лампы пятачке у витрины круглосуточного ларька – почти вызов: рядом часто караулят лихие люди.

– Дай закурить, дядя! А что в кармане? Да я видел, как ты покупал! – рраз рогатым кастетом в висок. Оберут до нитки, искалечат. Могут и ножом пырнуть. Старым, закалённым, с хваткой наборною ручкой из цветного оргстекла. Так было: стояли на лестничной клетке двое, разговаривали о своём, о молодёжном. Шедший сверху невзрачный мужичок коротким точным движением пробил сердце одного из них, даже не останавливаясь. Паренёк осел по стене беззвучно. Просто не понравился.

Притихший северный город умирает этой бесконечной зимой. Он не нужен, обманут, забыт в безвременьи тяжкого, мутного похмельного сна, охватившего Империю. Сюда не подвозят уголь, топить нечем, стены в домах индевеют от мороза. Люди с тревогой наблюдают, как неумолимо тает антрацитовый холмик на местной ТЭЦ. Здесь, на Севере, жизнь – это тепло огня. Когда гаснет огонь, наступает смерть.

Слесарь и историк окоченевшей школы сливают по ночам воду из системы отопления, чтобы не лопнули трубы. Ледяная вода из кранов батарей хлещет со звоном в алюминиевые вёдра. Дозорные ждут, когда пойдёт хотя бы чуть живая, а потом греют себя спиртом, взятым в долг, потому что денег в город тоже давно не подвозят.

Холодно.

Кругом промёрзшая до самых сердцевин запорошенных елей тайга, севернее – ощетинившееся торосами бескрайнее море, за которым нет надежды, там Северный Полюс.

Вот и жмутся к ларьку те, кто рискует искать в этой бесконечной полярной ночи тепла.

– Дай закурить!

– Что?

– Нна! – сбитый грязный кулак летит в глаз.

Даже не думая, только что купленной бутылкой с размаху в ухо. Разбойник падает, бутылка возвращается в исходное положение:

– Ну, кому ещё закурить? – кровь капает на лежащее тело, шакалы отступают.

Бредёшь со своим одиночеством через пропитанный ненавистью и страхом город сюда, где в фанерном замке ждёт совсем иной мир.

– Привет, это я.

– А, здорово, заходи!

Здесь всё иначе. В маленькой каморке, уставленной ящиками и коробками, едва можно развернуться, и накурено до синевы, зато тепло. Уютно потрескивает на полу мятый армейский ТЭН, пережигая воздух раскалёнными докрасна спиралями. Постепенно отходят промёрзшие до костей руки. Друг поёт Вертинского: «Ваши пальцы пахнут ладаном…». Мы даже не понимаем несовместности двух миров, разделённых зарешеченной витриной, но ощущаем её физически. Нам выпала великая честь….

Василий не спеша набивает ароматным табаком точёную чашечку бриаровой трубки, щурится, улыбаясь в арамисовские усы. У него тонкие пальцы и испанская бородка на узком лице флибустьера. Его легко представить на раскачивающемся мостике чёрной пиратской шхуны, среди солёных брызг, с повязанным на голове ярким кастильским платком, хищно вглядывающимся из-под руки в голубоватую морскую даль, где скрывается тучная английская каравелла с грузом пряностей из Ост-Индии. Весёлый Роджер хлопает и трепещет на гроте под свежим Зюйд-Вестом, пояс оттягивают кремниевые пистоли и зазубренный ятаган с золочёной рукоятью, добытый в жарком бою с сарацинами….

У Василия замечательный высокий тенор, которого совсем не ждёшь от пирата.

В центре оглушённого и разбросанного переменами, словно Большим Взрывом, мира, он поёт Вертинского, Гребенщикова и ещё много таких авторов, которых ни от кого более не услышишь, делает это очень тонко и артистично.

Тесный кубрик наполняется дымком, пахнущим дикой вишней. Василий охотно передаёт трубку, обтирая мундштук рукавом. Крепкий, но мягкий табак. Мечта контрабандиста.

В городе все курят американские сигареты, сгорающие, как порох.

Василий оглаживает флибустьерскую бородку:

– Когда я учился в медучилище, у меня совсем не было денег. Как мы выживали на этом скудном содержании, не понятно. Но случился джазовый фестиваль – и всё, были найдены какие-то последние крохи, куплен билет, на сдачу – рюмку коньяку…. Я, открыв рот, просидел весь концерт с этой рюмкой в руке, глядя, как Боги на сцене творят Музыку! – он мечтательно поглядел в низкий, обитый крашеной в бежевый ДВП потолок. – Люди как-то умудряются слушать композиции «разом», монолитом звуков. Я так давно разучился, ещё в детстве. Сразу раскладываю музыку на партии отдельных инструментов, голоса. А там, за инструментами – живые люди, и каждый хочет выразить что-то своё, если есть, конечно, что выразить. Вот здесь джазу равных нет.

– А классика?

– Ээ, батенька, в классике всё выражает композитор. Поэтому стоит в большом симфоническом оркестре дядька с литаврами два часа, ждёт, чтобы в самом конце жахнуть от души, потому что так композиторской душеньке угодно было изволить. В джазе такого нет. Барабанщик не будет отбивать ритм только для того, чтобы команда не сбивалась, а дамочке, совершающей эволюции между рядами было удобнее вертеть задом. Нет, он будет плести такую паутину, что забудешь об остальных. Остальные в это время тоже плетут, только успевай выхватывать! Джаз-банд – ансамбль солистов. И каждый – личность, да…. Особенно которые с дудками, – Василий рассмеялся, выбил трубочку о край витрины.

– Денег, разумеется, всегда не хватало. Однажды, чтобы подзаработать, я ввязался в совершенно рискованное предприятие, – начал он, чуть погодя. – Мне дали мотоцикл, рюкзак, адрес дома в каком-то диком казахском селе, и велели привезти оттуда мешок одолень-травы.

– Рассчитаюсь щедро, – говорил Гасан, поблёскивая золотыми зубами. – Обратно едь осторожно, посты объезжай просёлками, в города не суйся. Вернёшься – брось коня на окраине. Давай, брат, удачи тебе!

Гасан родился вдалеке от здешних ледяных равнин. Убогая сакля его уважаемых родителей прилепилась к горной круче, как ласточкино гнездо. Отец работал в совхозе пастухом, мать доила коз. Отец был по-горски немногословен. Молча научил метко стрелять, метать ножи, драться и резать баранов. Гасан всегда старался понять, о чём думает этот суровый бородач, часами глядящий поверх ломаной линии гор, и не мог. Он садился рядом, но его маленького терпения хватало на пять минут. Как-то, набравшись смелости, он прямо спросил, но отец не ответил. Возможно, даже не услышал.

В школе Гасан учился плохо: не хватало усидчивости. Точно так же, как не умел долго смотреть на горы, он не мог сосредоточиться на знаках, которые Исмаил Магомедович чертил на исцарапанной мелом доске. Ему нравились физкультура, труд и история, да и то до тех пор, пока на ней рассказывали о походах и рыцарях. Прялка «Дженни» и паровая машина Уатта убили и этот интерес.

В армии Гасан подучил русский язык, окончательно утвердился во мнении, что подлунный мир Аллах подарил сильным и смелым, и решил остаться по месту нелёгкой службы – на суровом Севере.

Он вступил во внушающую ужас банду Саида простым солдатом, но быстро завоевал авторитет, как могучий, жестокий и беспощадный воин. Гасан считал, что отправляя людей к Создателю, делает им одолжение, ускоряя предназначенную встречу. Саиду он тоже сделал такое одолжение, а потом занял его место.

Гасан не любил людей, жену свою с трудом терпел. Единственным живым существом, которое грело душу была его десятилетняя дочь Гаянэ. Наследница разбойничьей империи совсем не походила на отца, являясь точной копией прадеда, поражавшего суровых соседей мягкосердием. Девочка отлично училась, любила животных, цветы, замечательно играла на скрипке, и сочиняла романтические сказки. Отец брал её всюду, куда только можно, и даже туда, куда нельзя.

Василий познакомился с ними в прокуренном баре в центре зимнего города ближе к полуночи, когда всё только начинается.

– Ээээ! – сказал Гасан, поднимая на него тяжёлый взгляд своих маслянистых от опия глаз. – Ты такой модный, да?

– Что? – не понял Василий, сидевший с другом за соседним столиком.

– Я тихо и нэ панятна гаварю, да? – ещё тише произнёс Гасан.

– Всё понятно, не волнуйтесь, – ответил Вася.

– Я?! – Гасан ухмыльнулся. – Это ты начинай волноваться! У тибя бародка пидарская, я таких нэ люблю.

– Папа! – раздалось от окна, где сидела черноволосая девочка с пронзительными глазами. Она ударила скрипичным кофром по столу, резко дёрнула Гасана за рукав чёрной бандитской кожаной куртки из Турции:

– Ты пьяный, папа! Отстань от него, он хороший человек, извинись немедленно!

Лицо Гасана тут же расплылось в улыбке, он погладил дочь по голове:

– Умница моя!

Он снова повернулся к Василию:

– Видишь, какая скрипачка у меня?! Она сердцем людей чувствует. Прости меня, брат! – чуть повернув голову, крикнул за стойку:

– Эй. Наташа, три румки «Наполеон» сюда неси!

И снова за соседний столик:

– Вас как зовут, пацаны?

– Василий.

– Герман.

– А меня – Гасан. За знакомство. Да, Василий, – добавил он, выпив. – Если что – ты найди меня.

– Папа, пойдём домой, поздно уже! – строго донеслось от окна.

– Пойдём, принцесса моя! – Гасан бросил на стол несколько мятых цветных купюр.

– Бывайте! – подмигнул он, поднимаясь. Рядом встали ещё несколько крепких бородачей.

Герман сделал большой, жадный глоток из пузатой кружки:

– Вася, ты даже не представляешь, как нам только что по-крупному повезло.

Молчаливый боец Гасана Махмуд выкатил из ржавого гаража моего временного железного коня. Получив инструкции избавиться от него по прибытии, я ожидал откровенной рухляди, а передо мной стояла на подножке мечта и гордость любого советского байкера: тяжёлый мощный «Урал», да ещё «намарафеченный» впридачу. Моя вечномальчишеская душа вздрогнула, и расправила крылья.

– А почему не «Ява?» – сфорсил я.

Махмуд сплюнул под ноги:

– Ява твоя – девок в кусты катать на деревенский речка! Это – мужской машина, надёжный. Бросишь на окраине, когда вернёшься, не забудь.

Ещё он в каких-то витиеватых и туманных восточных выражениях пожелал мне не потеряться на бескрайних просторах Родины, намекая, что приключись, не приведи Аллах, такая беда, меня найдут и непременно сильно помогут. И широко улыбнулся золотой улыбкой из чёрной курчавой бороды.

Но я уже махал ему рукой с рычащего и вибрирующего подо мной зверя, потом докрутил газ и отжал сцепление, вырываясь из душных клубов захолустной пыли на Дорогу, о протяжённости которой понятия не имел, и не желал иметь.

Лето, свобода, молодость и дорога – кинематограф, а не жизнь. Представляется загорелый ковбой в клетчатой рубахе, которого увозит по прямой, как полёт пули, асфальтовой ленте сверкающий хромом Харлей-Дэвидсон в полную захватывающих приключений жизнь за горизонтом. Красота!

В реальности всё получилось несколько прозаичнее: и мотоцикл, и асфальт, и ковбой, но главное – вот оно: я на Дороге, которая теперь не кончится никогда. Без ответственности, без собственной цели, да ещё и за чужой счёт. То, что хозяин счёта окончательно потерялся в сложных отношениях с законом, лишь добавляло перца в хипповый фильм, в который я вкатился, подкрутив тугую ручку газа. Меня приняла в свои пряные объятья дорога 66. Ветер в лицо, в горячем сердце – юность, в голове безумствуют Led Zeppelin.

На прямых участках планета крутилась с такой бешеной скоростью в сантиметре от моих пожарных кед, что хотелось поджать ноги. Влетев-таки раз в ракитовые кусты, я стал чуть осторожнее. Практика в травматологическом отделении не позволяла идеализму достичь опасных пределов.

Мотоцикл Гасана работал, как часы, мы сроднились, я называл его Джек. Он был большой, горячий, парил вокруг божественным ароматом бензина и машинного масла. Я похлопывал его по баку, и говорил:

– Пора в путь, Джек!

Весь день мы неслись к плавающему в дорожном мареве горизонту, ненадолго останавливаясь на заправках, изредка – у живописных речушек, чтобы искупаться, передохнуть и перекусить. И снова в седло: Дорога влекла меня неодолимо, я чувствовал себя живым только на ней, всё другое время ощущалось краденым. Лишь когда луч фары начинал плавать, нарезая из темноты причудливую аппликацию, я позволял Джеку найти просёлок для ночлега. Иногда разводил костёр, отправляющий в черноту космоса своих обжигающих детей, иногда уставал так, что просто забирался в спальник и смотрел на звёзды.

Надо мной мерцали тысячи далёких огней, которых большинство людей никогда не увидит. Чем дальше к югу, тем их становилось всё больше, а сами они – ярче. Если долго лежать и смотреть на их стойбище, они начнут понемногу приближаться, приближаться, пока перед глазами не останется одна звезда. Она-то и заберёт тебя с собой под истошный стрёкот и крики ночных птиц.

Я проехал весь Советский Союз с Севера на Юг. По большой карте, что висела в любом кабинете географии, даже пальцем вести долго.

Колёса с прозрачными спицами кружили Землю, изменялся наклон оси, изменялся мир вокруг. Бесконечный, безлюдный, унылый архангельский ельник потихоньку разбавила листва, лес вырос, стал пышнее. Всё чаще к дороге прорывались поля, горизонт отдалился. Воздух уплотнился, потерял северную прозрачность, напитался южными запахами и звуками, прогревался всё сильнее, пока не начал плавить асфальт. Реки помутнели, покрылись зелёно-бурой ряской, зато в них стало возможно плескаться вволю среди лягушек и змей, не рискуя отморозить себе пальцы. А затем потянулись бескрайние оренбургские степи от края до края вечного синего неба, незаметно для глаз перешедшие в казахские.

Не без труда нашёл я заветное село, (какого на большой географической карте, между прочим, нет), нужный дом, покричал у хлипкой калитки. На толстой цепи, обмотанной вокруг вбитого в землю обломка ржавой трубы, бесновался, плюясь, устрашающих размеров лохматый цербер.

– Чего тебе? – спросил вышедший из ветхой сакли дед, со спины походивший на Илью Муромца, а анфас – вылитый Тамерлан. Не глядя, коротким плавным жестом успокоил собаку.

– От Гасана с Севера, – я протянул ему свёрток.

Тамерлан разорвал бумагу, пересчитал благородного цвета купюры с упитанным Лениным, прочёл письмо.

– Жди здесь, – буркнул мне.

– Басмач, наблюдай, – мотнул головой псу, и скрылся в покосившемся сарае.

Пока старик шуршал и гремел в хлипкой развалюхе, сколоченной из разного хлама, меня внимательно и недобро изучал огромный Басмач. Я старался даже не шевелиться.

Тамерлан половину жизни провёл в тюрьме, не гордился этим, но и не скрывал. Жизнь – есть жизнь. Первый срок получил, как вредитель, по теперешним временам даже почётно. Тогда молодой Тамерлан работал сторожем на колхозном элеваторе. Однажды, чёрной казахской ночью с его стола упала и разбилась вдребезги керосиновая лампа, занялся пожар, потянуло дымом. По инструкции, сторож вызвал пожарных, но до их приезда одолел огонь сам, конечно, поджарился, подкоптился слегка. Приехавшие пожарные похвалили героического паренька, составили акт, оформили ложный вызов и уехали. Но для местного отдела НКВД, где горел синим пламенем план по вредителям, это был настоящий подарок: поджог, диверсия, саботаж. В общем, поехал герой на Север по политической статье.

Тамерлан с детства отличался нелюдимостью, а из лагеря вернулся и вовсе угрюмым. В пятницу под Рамадан повздорил на улице с прохожим, да и убил, один раз ударив – силушкой богатырской наделил его Всемилостивый и Милосердный Аллах с лихвой. Опять, значит, здравствуй Сибирь. Там тёртые лихие люди подсказали, как может устроиться простой советский ЗК в жизни строителей коммунизма. Вернувшись домой, он стал хозяином одолень-травы, быстро разогнав местную шантрапу.

Жил один, здоровался только со стариками, никогда не улыбался.

В канун славного дня Ашура Тамерлан осторожно, чтобы никого не встретить, пробирался к дому. Он хотел достойно почтить память великого Воина Аллаха сердечной молитвой и строгим постом. Под старой айвой у закрытого духана замер, прислушался. Будто хнычет кто рядом. Бесшумно, как большая тень, двинулся на звук. В колючих кустах плакал маленький грязный комок шерсти с перебитой лапкой. Тамерлан протянул узловатую ладонь – и еле успел отдёрнуть.

– Воин! – улыбнулся он, и вдруг, разрыдался в голос, как слабая женщина, благо слёзы его видели только Аллах и эта злобная мелочь, живая былинка, уже надломленная суховеем. Огромный богатырь стоял на коленях, прижимал к груди щенка, и ревел, как раненный медведь, словно все беды и несчастья его жизни, наконец, нашли выход. Звёздная ночь гладила его по непутёвой голове.

Щенок вырос огромным, сильным, яростным, бесстрашным и преданным зверем. Он убил во дворе степного волка. Двух злодеев, подкравшихся к Тамерлану со спины на делянке, пришлось прикопать у арыка…. Басмач – единственное живое существо, с которым подолгу разговаривал Тамерлан. Единственное живое существо, которому улыбался потрескавшимися, как дно Арала, губами.

Тамерлан вскоре вернулся, принёс туго стянутый бечёвкой мешок:

– Держи. Гасану привет, – повернулся, и скрылся за домом. Ни здравствуй, ни прощай. Только Басмач проводил гостя с сожалением, видимо ждал от встречи большего.

Дорога домой прошла в некотором напряжении: Василий знал, что везёт, и сколько лет строгого режима этот груз весит. Перед заправками прятал рюкзак в кустах, потом возвращался. Города и посты объезжал стороной, по грунтовым дорогам с непредсказуемой проходимостью. На мотоцикл свой нарадоваться не мог: не подвёл ни разу.

Объезжая последний перед городом пост ГАИ Василий нарочно выбирал самые дальние, самые извилистые тропки. Он потратил на завершающий отрезок пути настолько много времени, насколько хватило фантазии. Джек стал ему сердечным другом за эти несколько тысяч километров, расставаться с ним совершенно не хотелось. Василий сентементально ощущал себя капитаном Брусенцовым, что отплывает в эмиграцию на последнем корабле из Севастополя, на котором нет места для его коня. Мелькнула шальная мысль потихоньку оставить Джека себе, но всплывший в памяти обоюдоострый взгляд Гасана обрезал её.

– Что ж, Джек, старина, я уверен: ты не пропадёшь! – Василий похлопал «Урал» по нагретому баку, оставил ключ в замке, и отправился прямиком к Гасану.

– Привёз?

– Привёз.

– Не открывал?

– Да что ты!

– Верю. Настоящий джигит. Держи, всё по уговору, – он протянул деньги.

– А можно товаром? – робко спросил Василий.

Гасан рассмеялся, хлопнул по плечу:

– Соображаешь! – и щедро отсыпал с горкой.

– Несколько месяцев после этого приключения, я был самым дорогим гостем в домах своих друзей и друзей друзей!

Мы рассмеялись.

– Славное было зелье, теперь такого нет! Ну, хоть какое-то есть, – он выудил из кармана спичечный коробок, набил трубочку, передал мне. Потянуло банным веничком, уши заложило.

Здесь я был дома. Удивительным образом место, которое приличное общество считало социальным дном, притягивало людей, о которых я читал только в книгах. «Свобода, равенство, братство» из политических лозунгов, набранных курсивом в потрёпанном учебнике истории, становились Хлебом и Вином, обретали плоть и кровь. В этом кругу не приживались злость, корысть, лицемерие, чванство…. Только здесь моя война на время прекращалась, разжимались кулаки.

– Знаешь, Василий, иногда мне бывает очень одиноко. Люди кажутся совсем чужими и враждебными. Между нами пропасть. Ничего общего.

Вася усмехнулся, похлопал по плечу, передал трубочку:

– Ну, это совсем простой случай.

– Да?

– То есть абсолютно. Ты хочешь стать таким же, как эти люди?

– Нет. Не знаю. Не смогу, наверное….

– Значит, остаётся сделать их всех такими, как ты!

– Но это же невозможно! Немыслимо!

Василий откинулся назад:

– Невозможно! Немыслимо. Именно! Именно поэтому прими всё как есть. Ты чужой здесь. Чужак, стрэнджер, пришелец, странник. И нигде твоей Родины нет, даже не мечтай. Она не от мира сего. Живи, как можешь, ищи своих. Ты не один такой. Над Землёй это племя щедро рассыпано по ветру.

– Ого! Ого-го-го! – донеслось из открытого окошечка.

Василий о чём-то говорил с припозднившимся покупателем, а я сидел, облокотившись на локти, и смотрел вниз. Мне живо представилось, что моё тело – исполинская скала. Я гляжу из пещеры глазниц на каменные колени, на бесконечно далёкие стопы, скрытые голубой дымкой – и мне очень страшно.

Я – маленький мальчик внутри себя.

Мне одновременно хочется укрыться, спрятаться где-нибудь в глубине, где никто никогда не найдёт; или выпрыгнуть вон.

Выпрыгнуть – значит разбиться там, внизу, у своих стоп, и умереть, исчезнуть навсегда. А остаться – просто остаться.

Я остаюсь.

28 май. 20 г. – 19 июн. 20 г.

Время

Хитрая штука – время! В детстве его безумно много. Валяешься в мягкой постели под пуховым одеялом до обеда с книжкой про мушкетёров или Следопыта, пока бабушка не утащит за ногу к столу, а время не кончается, его – море, океан переливающегося радугой бесконечного счастья.

В сорок пять ты проспал дольше, чем обычно, на полчаса, и понимаешь, что зачерпнул из высыхающей лужицы. Зачерпнул, а оно утекло сквозь пальцы, и исчезло.

Замкадье

Папы и мамы Изольды, Софии-Федерики, Варфоломея и Нестора, как все молодые, креативные и успешные москвичи, были постоянно заняты, в основном, перемещениями в сложноорганизованном пространстве, поэтому выдав чадам карточки с необозримым кредитным лимитом, отправили их в Зарядье. А что, хороший парк. Не чета многим.

Все, кроме Нестора, взяли себе фишбургеры, в которых поджаренные до золотистой корочки куски осетрины щедро пересыпаны блестящей антрацитовым срезом чёрной икрой, кусочками ананаса и переложены листьями салата, что ещё утром рос себе безмятежно в высокогорьях Камбоджи. Нестор презирал Буржуазию, заставлял себя читать Прилепина, потому купил небольшое ведро перепелиных ножек, обжаренных в кляре из крошек мексиканской лепёшки и яиц игуаны. Запивали смузи из мангрового дерева.

– Батя рассказывал, – начал время ленивых постланчевых бесед дородный Варфоломей, покачивая пухлой ножкой, обутой в простенький кед от Лагерфельда, – что в Замкадье аборигены поймали москвича, и месяц заставляли жить на свою зарплату.

Софья-Федерика наморщила смуглый носик, паправила перламутровым детским ноготком тёмные очки в оправе белого золота, скромно осыпанного бриллиантовой пылью:

– Им ещё кто-то платит?

– Сколько, интересно? – Нестор хрустко разгрыз очередную ножку несчастной птички.

– Батя говорил, баксов двести, – ответил Варфоломей, и быстро добавил: – Я не очень-то верю, на него высокий штиль нашёл после бургундского, мог и приврать. Кто ж за двести работать будет. В час если!

– Москвич выжил? – равнодушно протянула самая младшая, Изольда, лениво скроля френдленту на топовом яблофоне.

– Не в этом соль, подруга, – заметила София-Федерика. – Соль в том, что в Замкадье человек может столкнуться с иными формами жизни. Нужно быть готовой.

– Фигня! – беззаботно блеснула сапфирами на платиновых брекетах Изольда. – Я даже с пятого этажа моей башни на даче вижу только москвичей!

– А я сам видел! – заявил Нестор.

– Ты лжёшь, друг, – улыбнулся михалковской снисходительной улыбкой Варфоломей.

– Нисколько, – упрямо продолжал Нестор. – Мы как-то отъехали довольно далеко от Кольца, и я успел заметить несколько странных фигур, одетых во что-то невообразимое!

София-Федерика погладила его нежными подушечками точёных пальчиков по внутренней стороне запястья:

– Ты такой милый, когда фантазируешь.

– Как хотите, – пожал плечами Нестор, перехватывая масляный взгляд Софии-Федерики, который она подсмотрела у маминой подруги, глядящей на отца.

Изольда прикусила губу:

– Всё – враньё! Нет там никого! Бабушкины сказки для детей. Везде живут одни москвичи.

– Да это и не важно, – заметил Варфоломей, поднимаясь. – Есть они там, или нет – нам-то что? Давайте-ка лучше закатимся на Воробьёвы!

– Ну, давайте, – согласились ребята, степенно встали со своих мест.

Над Москвой ярко светило Солнце, но откуда-то с Севера, из-за горизонта надвигалась гроза, ещё не видимая детскому взору.

17 мая 2019 г.

Про птиц и ветер

Вторые сутки на Севере пурга, метель, шквалистый ветер. Кажется, всё живое должно забиться в норы и дрожать. Но птицы стаями носятся по небу! Здорово, видимо, забраться повыше, спрятать лапки в нежный пух на животе, и позволить потоку нести тебя с безумной скоростью. В хорошей компании. И орать при этом весёлым птичьим матерком на всю округу!

Сольфериновая черепица.

Мы занимали крохотный круглый столик в дальнем углу кафе у Турка уже второй час, и с каждой минутой градус учёной беседы неудержимо поднимался. Турок всё чаще с сомнением поглядывал в нашу сторону, почёсывая пудовые кулаки.

– Тсс! – прошипел я, получив очередной ожог от испепеляющих масляных глаз потомка жестоких сарацин. – На полтона ниже, Мохнатый, не то нас выкинут на улицу, невзирая на содержание.

– Чего?

– Чего «чего»?

– Чего содержание?

– Наше содержание!

– А с тобой бывает трудно, дорогой товарищ! Ну, вот. Как бы это иначе тебе сказать… – он подцепил гнутым зубцом почерневшей вилки сопливый гриб, – Пойми, я ищу сюжет.

– Зачем?

– Ты дебил?

– Тебя ударить?

– Ты дебил. Сюжет должен увлекать.

– Увлекать??? – возопил я, но, оглянувшись на Турка, сразу успокоился. – Это спустя 4 тысячи лет развития литературы? Даже если мы не будем рассматривать Рамаяну с прочими Махабхаратами и Бхагавадгитами, то куда ты денешь Шекспира?

– А при чём здесь этот полумифический персонаж? – невозмутимо возразил Мохнатый.

– А при том. Нет и быть не может под этой луной новых сюжетов!

– Да? – Мохнатый мутным взглядом уставился на склизкий гриб, отправил его в рот, запил стопкой водки, а её, в свою очередь, залил кружкой чёрного, как украинская ночь, тридцатипроцентного контрабандного портера. – А что есть?

Я покрутил в руках точёную рубиновую рюмочку, опрокинул на язык, закатил глаза, посмаковал вишнёвый букет:

– Тонкие оттенки ощущений. Сольфериновая черепица.

– Что?

– Вот именно. Что ты чувствуешь, когда слышишь это словосочетание?

– Ну, нагретую солнцем глину, трещины, запах пиццы, чоризо, кьянти, Средиземного моря….

– Вот видишь, какая палитра в двух словах? Здесь даже сюжет есть: битва у Сольферино – одно из самых кровавых и бессмысленных столкновений мужчин по поводу….

– По какому?

– А им всё равно. Но крови пролилось море. И она подмешивается к твоей глине, кьянти и трещинам.

– И что?

– А то. Словосочетание «сольфериновая черепица», описывающее какую-нибудь запылённую крышу дома в глухой провинции, утонувшей в липах и виноградниках, может быть гораздо глубже и интереснее, чем все избитые сюжеты и их усыпляющие извороты, что происходят под ней.

Мохнатый хмыкнул:

– А мне казалось, что сопли жевать – это всем давно надоело и скучно.

– А что не скучно?

– Ну, вот например… – Мохнатый раскурил папиросу.

– Ээээ, – протянул ошарашенный такой наглостью Турок, категорически запретивший табак.

Я вскочил, выхватил папиросу изо рта Мохнатого, погасил в рюмке. Жестами успокоил Турка, заказал большой графин вишнёвки. Турок смягчился, но погрозил кулачищем.

Мохнатый даже не заметил приближение апокалипсиса.

– Ну, вот, например….

Райзер.

Я сидел на горячей груде ржавого железа, пялясь на заходящее Солнце, что плавило этот гадский город там, внизу. Цвет мира сместился к красной части спектра, изнуряющая, адская жара спадала, дышать делалось легче. Мне нравились эти часы.

Он молча опустился рядом – обычный шалопай, как и я, лет 14-15, соответственно вида идиотского. Долго молчал, наконец, буркнул в пространство:

– Жизнь – скучная штука.

Я запустил в него взглядом, наповал поражающим педиков, дилеров и сутенёров в радиусе километра. Он хмыкнул, но без раздражения или вызова, не то сразу получил бы по сопатке – в наших местах с этим строго. Слабину давать нельзя – сожрут.

Встав, он оставил рядом со мной рыжий ободранный диск вроде большой плоской гайки с дырками внутри. Был бы побольше – сгодился б как кастет.

– Это райзер. Может понравится? – равнодушно объяснил проходимец, и заковылял на своих длинных худых ногах поближе к трассе.

Я повертел непонятную хреновину в руках и так и этак, пожал плечами. Непонятно, куда её можно присобачить. Разве кистень сделать.

Засмотревшись на полыхающий горизонт, я воображал, как крошу новым кистенём плешивые черепа прокажённых недоумков с Нижней Свалки, как грязные вонючки разбегаются в стороны с противным визгом…. Непонятная железяка в руке сама собой разогрелась, да так здорово, что я заорал благим матом.

– Да проснись ты! – гаркнул дюжий водила, пихая меня в плечо. Рука горела, ничего в ней не было. На панели сияла на солнце монетница. Я осторожно дотронулся пальцем – раскалённая.

Вот тебе и райзер.

За грязными стёклами проносились пропылённые деревья, серой стеной стоящие вдоль разбитой вусмерть грунтовки. Иной раз на колдобинах подбрасывало до потолка, тогда шофёр ругался зло и безнадёжно. Удивительно, как в этих условиях можно было заснуть. Вспомнилось красное-красное полыхающее огнём небо из странного сна. Райзер. Странное слово.

В районе Белозорья дорога пошла ровнее, водитель расслабился, закурил.

– Вот теперь вздремни чутка, пока тихо. Только не ори опять, а то я чуть по тормозам не влупил!

Нащупав ручку регулировки спинки, я потянул на себя. Ручка шарахнула электрическим разрядом, сидение крутанулось вокруг своей оси….

Я, видно, задремал на минутку в кабине этого долбанного хеликоптера. Потряс головой, размял затёкшую руку. Прислушался к работе мотора. Н-да. Хеликоптер этот показался мне подозрительным ещё в Домодедово, так что я сразу подозвал механика:

– Силантий, послушай двигатель, не слышишь чего?

Тот прислушался, даже ухо оттопырил.

– Не слышу ничего особенного, Виссарион Григорьевич, летите с Богом, или, если вам так любезнее, с бозоном Хиггса!

Я махнул рукой, мол, тебе видней. Силантий заковылял прочь с видом мужика, которого вконец загонял капризный и вздорный барин.

Много, слишком много русской классики девятнадцатого века зачем-то впихивают в наши осоловевшие от виртуального мира мозги. С другой стороны, что изменилось от того, что барин сидит теперь не в скрипучей бричке, а в блестящей летающей погремушке? Сюжеты те же, проблемы те же. Любовь-морковь, война и мир, тварь я дрожащая или право имею….

Ну, делать нечего, лететь всё равно надо.

Внизу проплывали однообразные виды Средне-Русской возвышенности. Огромный изумрудный лесной пирог, выложенный на блюдо Земли от горизонта до горизонта нарезали на щедрые ломти всё ещё ровные ленты брошенных дорог.

Серое тяжёлое небо, вот-вот готовое разродиться мерзкой моросью, прижимало к вершинам деревьев, приходилось внимательно следить, чтобы не угробиться об очередную осину. Сказочное удовольствие от полёта, что обещала реклама, осталось в ней же: белозубый красавец вязал воздушные петли в лазурном небе над Красной площадью, резвился среди марципановых куполов Покровского собора, нырял под лёгкими арками мостов, как забытый хулиган Чкалов.

Там, подо мной, мосты давно обрушились. Там почти всё давно обрушилось.

Вообще-то, Виссарион Григорьевич с детства панически боялся высоты. Но, во-первых, считалось, что страхи необходимо преодолевать, а во-вторых, на бронеавто в сто раз опаснее. Вон они, внизу, на заваленной ржавыми обломками поляне у затянутого ядовитой ряской пруда: корчат рожи, подпрыгивают, швыряют вверх копья.

«Животные», – брезгливо поджал губы Виссарион Григорьевич. «За что они нас так ненавидят? Это зависть, конечно. Наши дорожки давненько разошлись. Что общего может быть у человека, читающего в сортире Сартра, и не имеющего сортира в принципе? Сходство анатомии ещё ничего не значит, а различия в психологии были всегда. Дед рассказывал, что прадед приводил замкадца в священный трепет обычными шпротами и банкой маринованных огурцов из Венгрии. Какой-то очередной дальний родственник с сыном заночевали у него на Таганке, так бедный ребёнок глаз не мог отвести от красивых баночек. Теперь между нами цивилизационная пропасть. Шпроты перестали играть заметную роль в сложной картине жизненного успеха. И при чём здесь этот пресловутый успех?!» – всё больше распалялся Виссарион Григорьевич, не забывая выбирать наилучший ракурс для съёмки. «Это, конечно же, условности. Политкорректно, разумеется, говорить о том, что мы – один народ, одна страна, у нас великие цели. Но все понимают, что каждый сверчок должен знать свой шесток. На нашем все не уместятся».

Когда боковой ветер был побеждён, и верный ракурс нашёлся, двигатель предательски зачихал и потерял тягу.

– Твою мать, – неумело выругался Виссарион Григорьевич. Он потянул штурвал, стараясь увести машину в направлении белоснежных бастионов МКАДа.

«Безнадёжно! Всё теперь безнадёжно».

Машина постепенно, но неудержимо теряла высоту, Виссарион Гроигорьевич с тревогой заметил, как полуголые обезьяны с копьями бросились по его следу. Безо всякой надежды, скорее исполняя регламент, подал сигнал бедствия: никто не успеет его спасти, так что примет он смерть страшную, лютую.

«Но мы ещё поборемся!» – отчаяние придало сил. В конце-концов, на поясе висел шестизарядный Магнум, один вид которого пугал даже своего владельца, а потом, имелась теоретическая возможность спрятаться в лесу до прилёта Гвардии.

Приматы чуть отстали, так что удалось без помех посадить свою издыхающую стрекозу на берегу какой-то лужи. Не теряя времени, Виссарион, выхватил пистолет, бросился напролом сквозь кусты. Сразу началось болотце. Он уже преодолел его, когда на последней кочке поскользнулся, взмахнул руками, и с головой погрузился в стоячую воду, подняв со дна тучи ила. Сразу вскочил, по колено в мути, ахнул: пистолета в руке не было. «Теперь точно всё», – как будто мир зависел от шести выстрелов Магнума.

Сзади и сбоку послышался звук погони: хруст веток, улюлюканье, хриплые крики. Его загоняли как дичь, как зайца.

Виссарион много упражнялся на беговой дорожке в кондоминимуме. Минимум трижды в неделю он пробегал километров семь для поддержания формы в рыхлом теле офисного червя. В лесу этой формы оказалось недостаточно. Серебристые сапожки проваливались в мох, цеплялись за узловатые коряги. Виссарион Григорьевич несколько раз упал. Вскарабкавшись на почти голый пригорок, он увидел, что со всех сторон окружён толпой дикарей. Их было не меньше сотни, разрисованные лица дышали злобой и презрением, руки сжимали короткие деревянные копья с железными наконечниками, тела прикрыты разномастным тряпьём. В отчаянии Виссарион забрался на бетонный блок, торчавший из вершины. Он стал прекрасно заметен со всех сторон, особенно с неба, но под серыми низкими облаками не летали даже птицы. Вечность смотрела на него только глазами дикарей. Виссарион Григорьевич тихонько застонал, пошарил по карманам. Бесполезный телефон, связка ключей, гладкий кирпичик старинной зажигалки…. В душе шевельнулась надежда. Однажды в забытом всеми спектакле он слышал….

– Стойте, свободные охотники Великого Леса! – звонко и повелительно крикнул он, ужасаясь идиотизму происходящего. Подумалось: «Уж лучше бы возопил «Погибаю, но не сдаюсь», но вслух продолжил:

– Я послан людьми Неба, чтобы подарить вам пламя!

В наступившей тишине он вскинул руку, звякнул крышкой золотой «Зиппо», крутанул твёрдое колёсико. Антикварная штучка не подвела, в руке затрепетал огонёк. Торжествующим взглядом Виссарион Григорьевич окинул дикарей, ожидая увидеть изумление. И тут раздался резкий, дребезжащий телефонный звонок. Огромный детина напротив поднёс к уху телефон, буркнул в него негромко, но отчётливо:

– Да, Нестор. Загнали. Он нам тут фокусы показывает. Сейчас попробуем, какая у этого мусорного факира на вкус печень. Предыдущий горчил.

Виссарион Григорьевич даже удивиться не успел. В лоб вонзился рыжий ободранный диск, вроде гайки с дырками внутри, пущенный умелой рукой. Почему-то звякнуло.

Видно, я здорово приложилась о панель. Машину тряхнуло. Потёрла лоб, на пальцах осталась кровь.

– Прости, заяц проскочил, – просипел водила.

– Какой заяц?! Не дрова везёшь!

– Слышь, дрова, ты ещё за проезд не расплатилась! – он скользнул масляным взглядом по моим коленкам.

– Но-но, – я запустила руку в сумочку. – На дорогу смотри! Довезёшь до места, получишь сполна.

– А на чай? – ухмыльнулся бородач, похожий на Хаггрида.

– На чай сам себе купишь. Вон, все обочины в блядях.

– Но ты-то не блядь.

–Вот именно.

Хаггрид расхохотался:

– Ладно, ладно, шучу, не кипятись. Ты, девка – кремень, только оторва. За тобой догляд бы нужен, а то много тут на трассе всяких, разбирать не будут: блядь, не блядь…. И пшикалка твоя из сумочки здесь, в тайге – как дезик! – он заржал своей шутке.

В сумочке скрывался не баллон с перцовкой. Пальцы вошли в отверстия стального диска с отбитыми краями, кисть сжалась в кулак. Случайно обретённый у ночного костра кастет был впору, и уже не раз выручал, с хрустом ломая лицевые кости. Но чёрт, жжётся!

Я вскочил, с грохотом опрокинув стул. Этот идиот скалился, поводя перед лицом пламенем зажигалки.

– Ээээ! – взревел Турок. – Пашли вон, алкаши ванючи! Деньга на бочка – и вон отсюда! – его акцент становился ярче, когда он гневался.

– Спокойно, Турок, мы уходим! Мы уже уходим, – Мохнатый заплатил по счёту, щедро дал сверху. – Не обижайся, мы тут шумнули чуть.

– Иди давай, литератор! – уже спокойнее сказал Турок, хлопнул его по плечу. – Вы мои правила знаете: никакого шума, всё тихо-мирно.

– Знаем, знаем, до скорого!

За дубовой дверью нас принял мрак и аромат летней ночи. Постояли на пороге, давая привыкнуть глазам.

– Что это было? – спросил я.

– Райзер. То, что пробуждает тебя в одном сне, чтобы перебросить в следующий, где ты и не подозреваешь, что спишь, пока не сработает очередной райзер. И так до бесконечности. Райзер – это часть мира, которая ведёт себя не так, как должна. От этого сходят с ума, если вдруг осознают и вспоминают всё.

Я тряхнул головой:

– Но и это уже было! И сны все всем давно приснились, и снам в снах уже три тысячи лет!

– Но ведь увлекает?

– Если хорошо рассказать, то и сказка про белого бычка увлекает. И гипнотизирует.

– То-то!

11.04.2020

Безутешность

Когда мы дожидались своей очереди в ветклинике, туда поспешно вошли невысокая полная женщина лет за пятьдесят и её взрослая дочь. Женщина несла большого чёрного кота с белой манишкой, закутанного в плед. Она утешала его, приговаривая: «Не бойся, всё будет хорошо, мамочка с тобой»! Их уже ждали, проводили в кабинет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.