Вадим Солод
Обойтись без Бога. Лев Толстой с точки зрения российского права

© Солод В.Ю., 2021

* * *

Не судите по наружности, но судите судом праведным

от Иоанна 7:24

Смертельные муки Иисуса Христа будут длиться до окончания мира – а потому всё это время спать нельзя.

Блез Паскаль

Л.Н. Толстой

Предисловие

Случайно обнаруженная мной на книжном развале работа доктора права и профессора Вюрцбургского университета Йозефа Колера (J. Kohler) «Шекспир с точки зрения права. Шейлок и Гамлет» («Shakespeare vor dem forum der jurisprudenz», 1883), переизданная на русском языке в Санкт-Петербурге адвокатом Яковом Канторовичем в 1899 году, стала для меня настоящим открытием. Многогранная научная деятельность немецкого учёного, который был автором популярных работ по вопросам интеллектуального, уголовного, гражданского права и сравнительного правоведения, позволила ему предпринять в этом увлекательном труде успешную попытку анализа событий, описанных в гениальных произведениях Вильяма Шекспира: комедии «Венецианский купец» и трагедии «Гамлет», причём сделать это с точки зрения действовавшего в тот период времени законодательства.

На таком роскошном материале доктор Й. Колер напоминал своим читателям о таких вечных юридических проблемах, как:

– пределы судейского усмотрения при вынесении судебного решения, то есть праве суда отступить от закона в том случае, если в данном конкретном процессе основанное на нём решение будет считаться несправедливым;

– соотношение личного и имущественного элементов в ответственности за нарушение обязательства – в комедии «Венецианский купец», а в трагедии «Гамлет»:

– проблема кровной мести, рассматриваемой автором трагедии в качестве правового обычая;

– право господства потерпевшего над личностью причинителя вреда, которое с течением времени благополучно трансформируется в идею судебного привлечения к публично-правовой ответственности, то есть в идею системы судопроизводства, отправляемого публичной властью.

Здесь я позволю себе не согласиться с уважаемым немецким профессором, так как, по моему мнению, основная сюжетная интрига шекспировской трагедии заключается не столько в желании принца Гамлета отомстить убийцам своего отца, сколько в его попытке вернуть утраченную возможность реализовать собственное право на датский престол.

To be, o not to be, that is the question:
Whether’tis nobler in the mind to suffer
The slings and arrows of outrageous fortune…

Это ведь не про собственное эго, а про трон: быть или не быть принцу королём? Как известно, порядок престолонаследия в Датском королевстве регулировался положениями свода обычного права салических франков – «Салической правды», в соответствии с которой выбор короля осуществлялся на основе существовавшей системы абсолютного первородства. В соответствии с этим законом Гамлет был единственным законным наследником престола, а то, что происходило дальше, было ни чем иным, как узурпацией королевской власти самозванцем.

По мнению исследователей трудов Й. Колера, их основной идеей является демонстрация динамики отношения общества к праву вообще, которое как обычно не успевает за его деформациями. Признаться, трудно назвать свод законов или какой-либо отдельный закон, который опережал бы общество, для которого он предназначался, как в нравственном, так и в духовном отношении.

В этом смысле многие произведения великих русских литераторов А.С. Пушкина, Л.Н. Толстого, Н.В. Гоголя, Н.С. Лескова, Ф.М. Достоевского, А.М. Горького и др. нередко представляют из себя художественные примеры правоприменения и судопроизводства в России во всём их брутальном противоречии.

Так, Лев Николаевич Толстой подарил юристам не просто подробные литературные описания различных судебных процессов, но и прежде всего – возможность в очередной раз определить своё собственное отношение не только к общественным, но и к личным приоритетам его непосредственных участников. Несмотря на известную рефлексию великого писателя на людей, принадлежащих к официальной юстиции – судей, прокуроров, жандармов и тюремщиков, – а также на личное неприязненное отношение Льва Николаевича к представителям адвокатского сообщества, сегодняшним практикующим юристам совсем не грех ещё раз перечитать романы «Воскресение» или «Анна Каренина», перелистать драму «Живой труп», взглянуть современным взглядом на героев повести «Дьявол» или публицистической статьи «Воспоминания о суде над солдатом». Скажете, время изменилось? Да… но страсти человеческие остались такими же низменными, благородство – по-прежнему благородством, подлость – подлостью, а судебная коррупция – коррупцией… Многие увидят в романе «Воскресение» приговор «бездушной карательной судебно-уголовной государственной машине», ломающей человека как сухую ветку, а в потрясающей повести «Смерть Ивана Ильича» – трагедию маленького человека, даром что судейского чиновника, и, конечно же, никого не оставит равнодушным гениальная повесть «Отец Сергий» – о сущности греха и его искуплении.

Помимо категорического отказа Толстого от смертной казни как уголовного наказания, что при сегодняшнем уровне правосудия и следствия по-прежнему как было, так и остаётся объективной необходимостью, основное внимание в его произведениях всё-таки обращено на нравственный аспект как самого уголовного проступка или преступления, так и последующего поведения обвиняемого. Хотя предлагаемая им позиция о душевных мучениях преступника как самом страшном его наказании за содеянное рассматривается современным российским обществом исключительно как либеральная ересь.

Конечно, трудно не согласиться с тем, что уровень дикости отдельных отщепенцев просто не мог быть предугадан Л. Толстым в его вполне себе вегетарианское время, но проживи Лев Николаевич ещё всего-то лет 15 – и он увидел бы не только собственную усадьбу в Ясной Поляне пылающей, расстрелянного или насмерть замученного местного священника и пролетарские суды-«пятиминутки» – его взору предстала бы картина мира, которую он просто не мог себе представить: с абсолютно вульгарным отношением не только к закону и самому понятию справедливости, но и к человеческой жизни в принципе. Герои-народовольцы, ставшие левыми/правыми эсерами, анархистами и иже с ними, за кого он так заступался перед царскими чиновниками, сами став властью – правда, на сравнительно короткий период, – сделали насилие и классовую месть основной целью своего существования, а революционную целесообразность – ключевым принципом отправления правосудия. В определённом смысле идейные основы этого нового правопорядка, основанного на некой конструкции, где вместо закона собственное, глубоко индивидуальное понимание добра и зла, были заложены именно учением Л.Н. Толстого.

Идеальные представления артиллерийского офицера и героя Крымской кампании графа Толстого об офицере-гражданине лишь однажды неожиданно промелькнут в общественной дискуссии в начале 90-х годов прошлого века и снова будут забыты на десятилетия вперёд.

Нравственные страдания высокопоставленного чиновника А.А. Каренина, мучительно переживающего собственный позор от измены жены и собственного же выбора между продолжением блестящей карьеры ценой морального уничтожения Анны либо принятием на себя чужого греха без каких-либо перспектив не то что на благородство всех вовлечённых в эту драму, но и на простую человеческую благодарность, вызывают совершенно искреннее недоумение у нынешнего поколения людей, так или иначе связанных с юриспруденцией.

Пожалеть проститутку, прикончившую своего клиента по неосторожности, никому из них и в голову не придёт. Впрочем, как и оправдать убийство бывшей любовницы – дворовой девки – по причинам временного помешательства его совершившего.

Слова, написанные Толстым больше века назад в «Письме студенту о праве» о том, что «живёт владелец тысяч десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих огрубляемых людей, безграмотный, одурённый ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идёт ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил “право” владетеля 1000 десятин леса, знатоки “права“ судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках», и сегодня звучат пугающе современно.

Конечно, попытка переосмыслить написанное Толстым после того, как это сделали в своих научных трудах выдающиеся исследователи его творчества Н.К. Гудзий, Е.С. Серебровская, В.А. Жданов, П.Н. Берков, Л.Д. Опульская, Н.А. Милонов, Е.Г. Бушканцев, В.В. Шкловский, а также в воспоминаниях тех, кто жил и работал вместе с Львом Николаевичем: Т.Л. Толстой-Сухотиной, Н.Н. Гусевым, В.Ф. Лазурским, А.Б. Гольденвейзером, В.Ф. Булгаковым, Д.П. Маковицким выглядит несколько неуклюже, но будем считать, что эта робкая попытка взглянуть на литературное наследие великого философа с точки зрения права, которая предпринята исключительно с научно-популярными целями.

С точки зрения основных тем, которым посвящена эта книга, отдельного внимания заслуживает работа «Суд и законность в художественной литературе», написанная в 1959 году И.Т. Голяковым, который с 1938 по 1948 год занимал должность председателя Верховного Суда СССР, и именно его подпись стояла на смертных приговорах, постановленных Военной коллегией Верховного Суда СССР в отношении И.Э. Бабеля, И.И. Катаева, Б.А. Пильняка, Б. Ясенского, М. Кольцова и ещё тысяч других «врагов народа», и тем не менее…

По мнению автора, показательные процессы над революционерами-террористами с участием лучших адвокатов Российской империи в конце XIX – начале ХХ в.в., наряду с бессилием государственного аппарата не то что поддерживать порядок, но хотя бы обеспечить элементарную безопасность чиновников, и абсолютной анархией в СМИ были первыми признаками того, как Великая империя в лице своих основных институтов начала смачно обгладывать сама себя. И первой жертвой этого каннибальского банкета пало российское правосудие… Но право – кредитор жестокий: полученные когда-то авансы всегда приходится возвращать с процентами – либо в виде куска собственной плоти из любой части тела по выбору кредитора, либо, например, в качестве Нюрнбергских законов ценой в 6 000 000 человеческих жизней.

При работе над этой книгой были использованы труды Н.А. Буцковского, К.Д. Кавелина, А.Ф. Кони, А.Д. Любавского, В.А. Маклакова, Д.И. Мейера, К.П. Победоносцева, Н.Ф. Плевако, Н.С. Таганцева, Г.Ф. Шершеневича и др.

В качестве названий глав книги использованы названия публицистических произведений Льва Николаевича Толстого.

На фотографии и изображения, использованные в качестве иллюстраций, в соответствии с п.1. ст. 1281 Гражданского Кодекса Российской Федерации, срок действия исключительного права истёк, данные произведения перешли в общественное достояние.

Отдельные изображения публикуются на основании неисключительной лицензии, предоставленной РИА «Новости» (№ ДРБ – 04873 от 19.11. 2020).

На обложке книги воспроизведена репродукция картины Павла Николаевича Филонова «Перерождение интеллигента (Перерождение человека)» 1914-1915. Холст, масло. 116,5 × 154. Собрание Государственного Русского музея.

Автор благодарит работников Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА) за помощь в работе над этой книгой.

Глава 1. Неужели это так надо?

Так что всё, что вы делаете теперь, с вашими обысками, шпионствами, изгнаниями, тюрьмами, каторгами, виселицами – всё это не только не приводит народ в то состояние, в которое вы хотите привести его, а, напротив, увеличивает раздражение и уничтожает всякую возможность успокоения.

Л.Н. Толстой. «Не могу молчать»

Осенью 1844 года Лев Николаевич Толстой был определён в студенты Императорского Казанского университета[1] – лучшего в Российской империи.

По именному Указу Александра I это учебное заведение имело довольно мудрёную структуру: так, одним из четырёх учебных подразделений, входивших в его состав, было нравственно-политическое отделение из семи кафедр, три из которых были непосредственно связаны с преподаванием естественного, политического, народного права, а также «знатнейших как древних, так и нынешних народов», а остальные занимались правом гражданским и уголовным вместе с вопросами российского судопроизводства.

Л.Н. Толстой. 1 сентября 1862 года (авт. Тулинов)

© РИА «Новости»

Сюда же из Московского университета переводится старший брат Льва Николаевича – Николай Николаевич. Будущий академик Императорской академии наук Л. Толстой сначала предполагал посвятить себя изучению арабо-турецкой словесности (турецкий, татарский, арабский языки), и лучшего места для этого было просто не найти. Как раз в этом же 1841 году в Санкт-Петербурге на французском языке вышла книга одного из лекторов университета Э.П. Турнелли (Kazan et ses habitants. Esquises historiques, pittoresques et descriptives. 1841), в которой он писал о том, что с точки зрения изучения восточных языков Казань является лучшим и уникальным городом, где есть не только высочайший уровень их преподавания, но и уникальные возможности для языковой практики, так как, в отличие от Европы, именно сюда стекаются персы, монголы, турки, армяне, татары и пр.[2]

Толстые видели Льва как исключительно способного к иностранным языкам, продолжателем дипломатической карьеры своего великого пращура – первого графа, дипломата и разведчика Петра Андреевича Толстого, – но зачисляют молодого человека в студенты престижного вуза только с третьей попытки, и то исключительно благодаря усилиям семьи, как «своекоштного», то есть оплачивающего обучение из собственного кармана. На бюджет Лев Николаевич не прошёл…

Турецкий и татарский языки ему начинает преподавать профессор А.К. Казем-Бек – блестящий лингвист, первый декан факультета восточных языков Санкт-Петербургского университета и основоположник знаменитой Казанской школы востоковедения. Иностранные языки в то время учили в основном через, скажем так, усидчивость; также познавали священные тексты в большинстве медресе или в еврейских хедерах, где главным было сначала запоминать, а понимание сути прочитанного должно было прийти с опытом. Для Толстого такой механистический подход был удручающе скучен, тем более когда в соседней аудитории проводил очередной диспут со своими студентами профессор Фогель и атмосфера там, по рассказам очевидцев происходящего, по своему накалу походила на судебное заседание по резонансному делу. Разрешения о переводе с философского на юридический факультет пришлось просить у ректора университета Николая Ивановича Лобачевского – гениального русского математика. 25 августа 1845 года Лев Николаевич обратился к нему с такой просьбой: «По желанию моему и совету родственников имею намерение переменить Факультет Восточной Словесности на Юридический», обосновав её тем, что приложение юридической науки «к нашей частной жизни делается легче и естественнее любой другой» (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 59). В фондах Музея истории Казанского государственного университета сохранилось прошение Л. Толстого от 14 марта 1846 года о приёме «за слушание лекций десяти рублей серебром» (Мартышкин В.Н. Юрист граф Л.Н. Толстой. Юридическая наука. 2015. № 3).

Попечитель учебного округа[3] М.Н. Мусин-Пушкин, являвшийся фактическим хозяином университета, со свойственной руководителям его уровня прямотой называл юридический факультет местом, где «что ни юрист, то дурак». Нам такие места тоже известны…

Теперь среди наставников будущего правоведа были настоящие звёзды российского уголовного права и цивилистики, в том числе профессор Дмитрий Иванович Мейер – автор ставшего академическим учебника «Русское гражданское право».

«Во всём Казанском университете был только один симпатичный Толстому профессор – это был профессор гражданского права Мейер, имевший сильное влияние на Льва Николаевича. Мейер предложил Толстому столь интересную тему для сочинения, что Толстой весь ушёл в эту работу, перестал заниматься остальными факультетскими предметами и не готовился к экзаменам. Сравнение Екатерининского «Наказа» с «Духом законов» Монтескье – такова была тема, которой в течение года Толстой посвящал все своё время», – вспоминал немецкий славист и хороший знакомый Толстого Рафаэль Левенфельд (Эйхенбаум Б. Из студенческих лет Л.Н. Толстого // Эйхенбаум Б.О прозе. Л.: Худож. лит. Ленингр. отд., 1969).

Профессор Д.И. Мейер

В Казанском университете Дмитрий Мейер появляется не по доброй воле. После двухлетней стажировки в Германии талантливый студент Петербургского Главного педагогического института позволил себе публичную критику Указа императора Николая I от 2 апреля 1842 года «Об обязанных крестьянах», принятого для исправления «вредного начала» Указа «О вольных хлебопашцах», за что и был направлен преподавать на периферию.

26-летний профессор, несмотря на свой возраст, обладает огромным влиянием и авторитетом среди студентов – его ровесников; вдобавок ко всему он поддерживает тесные связи с кругом В. Белинского и с «неутомимым борцом с режимом» Николаем Чернышевским. После выхода в свет посмертного издания лекций «Очерк вексельного права», записанных студентами Мейера, Чернышевский написал о Дмитрии Ивановиче как о редком явлении «не только по своей непреклонной честности и великим талантам, но и потому, что одинаково ревностно исполнял свою обязанность в самых неважных положениях, между тем как, собственно, был создан только для верховного управления целой нации».

Позднее, редактируя свою биографию, над которой работал П. Бирюков, Толстой внесёт в неё собственную правку: «…меня эта работа увлекла; я уехал в деревню, стал читать Монтескье, это чтение открыло мне бесконечные горизонты; я стал читать Руссо и бросил университет, именно потому что хотел заниматься».

Надо сказать, что полученное Львом Николаевичем исследование действительно было довольно непростым. «Наказ» Екатерины II от 1766 года представлял из себя изложение основных принципов политики государства и его правовой системы для кодификационной комиссии, специально созданной императрицей в целях проведения политической и правовой реформы в стране. Его содержательную основу составляли идеи, которые были заимствованы, чего никто особо не скрывал, из популярных трактатов Шарля Монтескье «Esprit des lois», Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях», трудов Дени Дидро и Жана Д’Аламбера.

Революционность подхода Ш. Монтескье заключалась в том, что, по его мнению, признание роли государства и его властных институтов совершенно не означало наличия конфликта между законами государственными и законами нравственными, которые должны быть «согласны», при этом учёный-философ последовательно выступал как противник рабства и крепостничества в любых его формах.

«Наказ», состоявший из 506 статей, должен был служить в качестве руководства к действию для депутатов Уложенной комиссии, которая была призвана изменить действующее законодательство в виде Свода законов, который должен был прийти на смену устаревшему к тому времени Соборному Уложению 1649 года. Сам документ отличался возвышенностью формулировок, смелостью мыслей и, по существу, единственной задекларированной целью: ничего не менять в государстве российском, оставив дворянскому сословию его привычные привилегии.

Вот, например, один из его постулатов: общество разделено «естественным образом» на тех, кто правит (император и дворяне), и тех, кем правят (все остальные), или «государь обязан заботиться о своих подданных – повышать их образованность, способствовать развитию медицины, искусств и науки». И с ведь таким подходом не поспоришь – вечные истины: бери и вставляй в новую редакцию Конституции РФ.

«Я и сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать её, думая, что найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей», – писал об этом периоде своей жизни Толстой.

Дмитрий Иванович Мейер после опубликования своей программной брошюры «О значении практики в системе современного юридического образования» для большей наглядности организует в университете «юридическую клинику», в которой проводит бесплатные правовые консультации для всех желающих в присутствии своих студентов.

Так студент Толстой придёт к естественным для себя выводам о том, что законы государственные должны соответствовать общепринятым законам нравственным, а наказание виновного – содеянному им проступку или преступлению.

В заключение своего исследования молодой граф напишет: «Наказ принёс больше славы Екатерине, чем пользы России» (Гусев Н.Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1828 по 1855 год. М.: Изд. АН СССР, 1954).

Наказание за подобную вольность не заставило себя долго ждать – за нарушение университетских правил и непосещение лекций по истории Толстой был посажен в карцер.

Немалую роль в формировании мировоззренческой позиции Льва Николаевича сыграл и другой университетский профессор – статский советник Густав Львович Фогель, доктор философии и доктор права, выдающийся теоретик уголовного процесса и тоже убеждённый противник смертной казни как уголовного наказания. По его рекомендации студент увлечённо изучает рукописный курс лекций по энциклопедии права профессора Казанского и Харьковского университетов А.Г. Станиславского и «Энциклопедию законоведения» ректора Киевского Императорского университета св. Владимира профессора К.А. Неволина, наследие графа М.М. Сперанского, зачитывается его книгой «Правила высшего красноречия», к которой будет обращаться в течение всей своей жизни.

Вольную атмосферу в Казанском университете в определённом смысле характеризует и совершенно выдающийся факт направления в него из Киевского университета группы студентов-поляков А. Россоловского, А. Станиславского, Г. Вольтковича, И. Бржовского, Э. Цилли, И. Варавского, Д. Ячевского и С. Стройновского. Молодые люди высланы под особый надзор полиции как сочувствующие осужденным по делу Шимона Конарского – одного из активистов восстания 1830 года и эмиссара эмигрантского движения «Mloda Polska», расстрелянного по приговору военного суда в Вильно в 1839 году, и их появление в студенческих аудиториях производит настоящий фурор.

Однако уже на втором году обучения, 12 апреля 1847 года, Лев Толстой подал новое прошение на имя ректора об исключении из студентов, которое было вскоре удовлетворено.

В выданном графу свидетельстве (этот важный документ заменял паспорт) было указано: «Объявитель сего, граф Лев Николаевич Толстой… из разряда арабско-турецкой словесности перемещён на юридический факультет, в коем обучался с успехами… Поведения он, Толстой, во время бытности в Университете был отличного. Граф Толстой, как не окончивший полного курса университетских наук, не может пользоваться правами, присвоенными действительным студентам… при поступлении на гражданскую службу сравнивается в преимуществах по чинопроизводству с лицами, получившими образование в средних учебных заведениях, и принадлежит ко второму разряду гражданских чиновников. В удостоверении чего и дано ему, графу Льву Николаевичу Толстому, сие свидетельство из правления Казанского университета на простой бумаге» (Бирюков П.И. Биография Л.Н. Толстого).

Уже в конце апреля 1849 года Толстой уверенно держит экзамен на звание кандидата права в Санкт-Петербургском императорском университете (два испытания по уголовному праву и уголовному судопроизводству пройдены им вполне успешно, а третий экзамен он решит не сдавать), после чего вновь возвратится в Ясную Поляну. О причинах отъезда Толстой укажет в своём официальном прошении: «по расстроенному здоровью и домашним обстоятельствам». Несмотря на незавершённость университетского образования, Лев Николаевич, по мнению его современников, действительно разбирается в вопросах юриспруденции на достаточно высоком профессиональном уровне, тем более что он продолжает активно изучать гражданское и уголовное право, как иностранное, так и российское. Теперь в центре его исследований и размышлений были проблемы соразмерности совершённых уголовных преступлений и наказаний за них, применения в России смертной казни, вопросы «судоговорения», судебной медицины, криминологии и девиантологии, наследственного и земельного права, организации пенитенциарной системы.

В ранней молодости ему и самому пришлось на собственном опыте испытать все превратности и непредсказуемость русской судебной системы, когда после скоропостижной смерти в 1837 году его отца – отставного подполковника гвардии Н.И. Толстого, рано овдовевшего и оставившего имущественные дела семьи в сложном состоянии, – судебные тяжбы, связанные с его наследством, растянулись на долгие годы.

Основной причиной тому было приобретение Николаем Ильичом у своего троюродного брата, отставного лейб-гвардии драгуна и героя Отечественной войны А.А. Темяшева, роскошного имения Пирогово (472 души «мужского пола», прекрасный конезавод, приносивший не менее 70 000 годового дохода, мельница, ежегодная ярмарка и т. д.), за которое дальнему родственнику надо было заплатить астрономическую сумму в 500 000 рублей. Впрочем, такова была официальная версия[4] этого события, которая и по сей день кочует из публикации в публикацию.

Некоторые нестыковки в этом деле были связаны с рядом обстоятельств: во-первых, у графа Николая Толстого таких денег отродясь не было, а во-вторых, его сосед Александр Алексеевич в тот момент в них особо не нуждался и острой потребности продавать доходный актив не имел. Причиной сложившейся ситуации, в последствии отягощенной многолетними судебными разбирательствами, была в исключительных личных качествах и …благородстве отставных гвардейцев.

По архивным книгам, А.А. Темяшев писался бездетным и холостым, но на самом деле давно прижил от своей дворовой девки Марфы Степановны Боровой двух дочерей – Авдотью и Веру, – которых, как и свою неофициальную жену, просто боготворил. К сожалению, у Александра Алексеевича из близких родственников – родного брата Николая и двух сестёр – самой активной была его младшая сестра Наталья (по первому мужу – Хомякова, по второму, полковнику, – Карякина), владевшая соседней деревней, – дама властная, деловая и без комплексов. Именно сёстры и должны были унаследовать имение Пирогово по его завещанию, поэтому 31 декабря 1835 года А.А. Темяшев составил новое завещание на имя Марфы Степановны Бобровой и представил его в Венёвский нижний земский суд Тульской губернии при Тульском губернском управлении. По всей видимости, он вполне резонно опасался, что любимые его дочери после его смерти могут в буквальном смысле слова пойти по миру. Сам Лев Николаевич вспоминал, как одним зимним вечером в открытую дверь гостиной в доме Толстых «скорым шагом мягких сапог вошёл человек и, выйдя на середину гостиной, хлопнулся на колени. Зажжённая трубка на длинном чубуке, которую он держал в руке, ударилась об пол, и искры рассыпались, освещая лицо стоявшего на коленях, – это был Темяшев». После долгого совещания наедине в кабинете Николая Ильича[5] решили друзья заключить безденежную сделку по продаже Темяшевым пироговского имения Толстому, но с обязательным условием: незаконнорождённые дочери соседа должны жить в доме Толстых, получить достойное образование и приданое.

В специальной операции по «покупке» Пирогово, помимо Н.И. Толстого и А.А. Темяшева, участвовали ещё несколько человек, прямо или косвенно, связанные родством: А.М. Исленьев, С.И. Языков и М.П. Глебов[6].

Сама схема продажи имения была довольно замысловатой: на графа Толстого переводился долг Опекунскому совету в 116 000 рублей, а Темяшев якобы в оплату за проданное имущество должен был оформить долговую расписку о получении им от Николая Ильича 184 000 рублей, были ещё другие векселя и финансовые расписки.

Принимая во внимание, что даже очень состоятельные российские помещики в то великое время без долгов себя просто не представляли (всё равно кому: Опеке или соседу), Александр Алексеевич, несмотря на внушительные личные имущественные активы, тоже периодически нуждался в наличных, а потому имел непогашенные финансовые обязательства на немалую сумму в 120 000 рублей, в том числе перешедшие к нему от отца – надворного советника А.И. Темяшева.

Наличие долгов в определённом смысле было связано с хроническим дефицитом наличных денег в стране, поэтому и приходилось использовать условные финансовые инструменты, самыми популярными из которых были векселя, – это во-первых. А во-вторых, за редким исключением, богатые дворяне очень плохо представляли себе своё фактическое материальное положение, в том числе размеры собственного долгового обременения, так как не располагали необходимыми экономическими знаниями и навыками хозяйствования, причём повсеместно. Таким характерным примером благородной бесхозяйственности стал старый граф Ростов, описанный Львом Толстым в «Войне и мире».

Поэтому, несмотря на пограничную, но в принципе вполне понятную сделку, опасения А.А. Темяшева в том, что его сестра, как самая активная наследница по закону, постарается распорядиться его капиталом по собственному разумению, были не напрасны. Кстати, сразу после его смерти учреждённой Дворянской опекой для оплаты этих долгов принадлежавшие ему сёла Волчья Дубрава и Ивановское вместе с деревней Обрашка были проданы, а средства от продажи сёл Никольское и Горячкино были отосланы в Опекунский совет для погашения оставшегося кредита.

Когда сделка по продаже имения была уже в стадии завершения, вездесущая Наталья Карякина ухитрилась в неё вмешаться. Она в буквальном смысле слова забросала все возможные инстанции жалобами и потребовала через суд признания договора купли-продажи Пирогово недействительным (основания были!). После кончины самого Николая Ильича Толстого она обращается на Высочайшее имя с жалобой, что будто бы соглашения с графом были заключены её братом, когда того уже разбил паралич, и потребовала провести обыск в доме Толстых с целью обнаружить в его бумагах якобы похищенные им из шкатулки Темяшева дорогие вещи и документы и т. д. Видно, что полковница Карякина была женщиной упорной, подлой и в каком-то смысле, как все мерзавки, – талантливой, а потому добилась выдачи ей копии описи имущества покойного графа Толстого, желая обнаружить «похищенное» и «наложить на его имение повсеместное запрещение». Затем она предпринимала неоднократные попытки рейдерского захвата спорной недвижимости, засылая в Пирогово то собственного приказчика с требованием передать ему управление хозяйством, то четырёх крестьян для присмотра за конезаводом, гумном и господским домом как за принадлежащим ей имуществом (Дело по обращению полковницы Карякиной о выдаче копии с описи имуществам покойного гр. Толстого. 8 августа 1837 года. ГАТО. Ф. 90. Оп. 18. Д. 14370).

К слову, именно к рассматриваемому периоду относится формирование в российском гражданском законодательстве самого института «недействительной сделки». Свод законов гражданских Российской империи, как известно, не содержал общих положений о недействительности сделок, упоминая о них только в отдельных случаях. Общего принципа в области их совершения в Своде нет, равно как нет и разграничения сделок на ничтожные и оспоримые. Правда, в ст. 1529 (ч. 1 т. X Свода) было указано, что договор недействителен, а обязательство ничтожно, если причиной заключения договора является достижение цели, запрещённой законом[7].

А.А. Темяшев как раз и действовал против существующего порядка, когда пытался наделить частью своего имущества своих незаконнорождённых детей, которые, к большому его сожалению, в соответствии с тем же законом «хотя бы они и были воспитаны тем, кого именуют отцом их, не имеют права на фамилии его и законное после него наследства» (ст. 136). Очевидно, что это положение имело целью доказать, что и в том случае, когда несомненно происхождение вне брака рождённого от данного лица, как отца его (а такое сомнение, как правило, существенно затрудняло законодательное наделение внебрачных детей правами по отношению к их биологическим родителям), первый вообще остаётся юридически чуждым последнему: он не носит его имени и не может ему наследовать как его сын. Постановление ссылалось на именной Указ от 16 февраля 1788 года по делу Апухтина (II. С. 3 1800 г. марта 6. № 19310) «О допущении детей, прижитых во втором браке при жизни первой жены, к наследству, наравне с прочими детьми от первого брака» (ПСЗРИ Т. 22. № 16627), в котором говорилось о том, что «Апухтины, Павел и Николай, были прижиты отцом их от второй жены при жизни первой, законно не разведённой, и не могли бы посему пользоваться на основании общих узаконений, находящихся в Уложении, в Воинском Артикуле и правилах церковных, никакими преимуществами отца их». Таким образом, законодатель стремился устранить внебрачных детей от всяких гражданских прав по отношению к их отцу, то есть по факту лишить их имени, наследства и права на содержание; «последнее есть результат власти родительской, здесь не существующей». (Загоровский А. Очерк постановлений о внебрачных детях со времён Петра Великого. www.conselex.ru).

Давая общую характеристику юридической регламентации законного наследования в Своде, профессор Московского университета Г.Ф. Шершеневич справедливо указывал: «Если вообще наследственное право отдалённых родственников, с которыми в огромном большинстве случаев наследодателя не связывает чувство привязанности, представляется с современной точки зрения довольно трудно объяснимым, то оно является, безусловно, несправедливым, когда влечёт за собою устранение из-за этих неизвестных наследодателю лиц других, наиболее ему близких – супруга, родителей, внебрачных детей, усыновлённых. Такое именно явление представляет действующее русское законодательство». При этом закон лишал незаконнорождённых детей наследственных прав и друг после друга. Этот вопрос был предметом специального рассмотрения Государственного совета, после чего Высочайше утверждённым мнением от 28 марта 1865 года было постановлено, что по действующим узаконениям право на наследство в имуществе после лица, умершего без завещания, имеют только родственники его, то есть такие лица, которые соединены с ним кровным родством (ст. 1104, 1105, 1111 ПСЗРИ Т.Х ч. 1.), а к роду или родству причисляются те только члены его, которые рождены в законном браке (ст. 1112, 1113 ПСЗРИ Т.Х). Следовательно, для того чтобы иметь право наследования в имуществе, оставшемся без распоряжения умершего владельца, специальный закон непременным правилом устанавливает не одну естественную принадлежность лица к роду владельца посредством рождения, но и рождение его от членов того же рода в законном браке. Таким образом, заключая такую сделку, друзья-гвардейцы вполне осознанно пытались обойти существующие ограничения, установленные гражданским законодательством.

В Своде законов был приведён примерный перечень запрещённых законодательством целей, которые, по существу, являлись подвидами недействительности сделки, нарушающей требования закона, в частности когда договор «клонится» (то есть имеет своей целью):

1) к расторжению законного супружества. Например, соглашение супругов о том, чтобы не жить вместе и никогда не требовать сожительства;

2) к «подложному переукреплению» имущества во избежание платежа долгов, то есть отчуждение должником своего имущества с целью избежать оплаты долга. Например, фиктивная распродажа имущества перед объявлением должника банкротом (сегодня это популярный метод вывода ликвидных активов);

3) к «лихоимственным изворотам», под которыми понимались сделки, совершённые в обход законодательного запрета на ростовщичество;

4) к присвоению частному лицу такого права, которого оно по состоянию своему иметь не может;

5) к вреду государственной казне.

Как видим, Свод не выделял видов недействительности, кроме как недействительности сделки, нарушающей требования закона, из чего мы вправе сделать вывод о том, что в этом случае гражданское законодательство отождествляло понятие «недействительность» с понятием «ничтожность» сделки.

В свою очередь, исследуя этот вопрос, Г.Ф. Шершеневич выделял два основных вида таких соглашений:

1. Абсолютно недействительные или ничтожные (сделка должна признаваться ничтожной, когда она по закону не производит предположенных юридических последствий, как будто стороны не совершали никакого юридического акта. Если сделка признаётся ничтожной, то нет необходимости опровергать незаконную сделку).

2. Относительно недействительные или опровержимые (опровержимость не лишает сделку саму по себе юридических последствий, а приводит к этому результату только по иску или возражению заинтересованного лица).

Если при ничтожности предположенные юридические последствия не наступают силою закона, то при опровержимости наступившие уже юридические последствия отпадают силою судебного решения. Сделка как при ничтожности, так и при опровержимости недействительна, но во втором случае она считается действительною, пока не будет опровергнута, так что при молчании заинтересованного лица она может сохранить полную свою силу. Такой качественно новый для российского правопорядка подход был продемонстрирован при подготовке проекта Гражданского уложения, который также предусматривал деление сделок на оспоримые и ничтожные. Однако в отношении видов оспоримых сделок проект приравнивал их к такому виду недействительных, как, например, совершённых под влиянием принуждения, существенной ошибки или обмана (ст. ст. 60–64).

Что же касается самих ничтожных сделок, то этот проект предусматривал, в отличие от Свода законов, две их разновидности (ст. ст. 93, 94):

1. Сделки, совершённые в состоянии, в котором лицо не могло понимать значения своих действий и руководить ими. То есть, как в нашем случае, когда А.А. Темяшев, по показаниям его сестры, был ограниченно дееспособен в результате разбившего его паралича и последовавшей за ним потерей речи.

2. Сделки, противные закону, добрым нравам или общественному порядку.

Один из свидетелей разыгравшейся сельской драмы Михаил Петрович Глебов писал в Ясную Поляну Николаю Ивановичу, который, страдая от клеветы и наговоров, уже был готов капитулировать: «Вы и я были самые близкие люди к Александру Алексеевичу, на нас он возложил надежду свою в исполнении священной его обязанности. От нас зависит благосостояние и вся будущность его сирот – следовательно, мы должны, во всяком случае, употребить все средства к достижению этой цели и отстоять смело противу угрожающей бури нам, тем более что Ваши добродетели и ничем не запятнанная репутация делают Вас совершенно неприкосновенным клеветам». Далее следовали шекспировские страсти, о которых мы благоразумно умолчим… Но! Николай Ильич Толстой, хоть и ценой больших усилий и личных потерь, сумел полностью выполнить поручение своего друга. После скоропостижной кончины (отцу Льва Николаевича было всего 43 года) в бумагах покойного был обнаружен вексель на 15 000 рублей, оформленный на имя Марфы Бобровой, который был полностью оплачен Дворянской опекой, там же находились три заёмных обязательства: два по 50 000 рублей на имя М.П. Глебова и А.М. Исленьева и одно на 74 000 рублей – С.И. Языкову, подписанные А.А. Темяшевым. Деньги по этим документам также были переданы его дочерям Исленьевым и Глебовым, Языков, в отличие от своих товарищей, бóльшую часть полученных денежных средств присвоил (Дробат Л. Крапивенские помещики Темяшевы, владельцы Пирогово. Тульский краеведческий альманах).

В протоколах Крапивенского уездного суда есть дело о взыскании с Семёна Ивановича Языкова вдовой Воейкова взятых у того в 1845 году в долг денег. Пять лет спустя Языков всё ещё был должен, а потом неожиданно показал в суде, что его подпись на расписках была якобы подделана (ГАТО. Ф. 287. Оп. 1. Д. 97).

Пытаясь поставить точку в этом неоднозначном деле, граф считает возможным лично подтвердить вменяемость А.А. Темяшева в момент заключения им оспариваемого договора (да, Александр Алексеевич парализован и лишился речи, но всё ещё был дееспособен) в присутствии инспектора Тульской врачебной палаты Т.В. Миллера, врача И.А. Войтова, а также чиновников Васильева и Вознесенского, а затем планировал получить такие же сведения от самого А. Темяшева, тем более что с 10 февраля 1836 года Николай Иванович являлся его опекуном (опека была объявлена Крапивенским нижним земским судом). Вместе со своим егерь-камергером Матюшей и слугой Николаем Михайловым, а также имея при себе значительную сумму денег, собранную для этого, документами и векселями он приехал в дом к больному Темяшеву, на пороге которого неожиданно умер «от кровяного удара» и при довольно странных обстоятельствах. Впоследствии вскрытие трупа по каким-то причинам не производилось, денег и документов при покойном не обнаружили. Векселя и бумаги были позднее подброшены в московский дом Толстых в Хамовниках через какую-то нищенку. Сам Лев Николаевич считал, что его отец был отравлен и ограблен слугами: «Бывали часто такие случаи, именно то, что крепостные, особенно возвышенные своими господами, вместо рабства вдруг получавшие огромную власть, ошалевали и убивали своих благодетелей… Не знаю уж, как и отчего, но знаю, что это бывало и что Петруша и Матюша были именно ошалевшие люди»[8].

Заседание Правительствующего Сената

В соответствии с раздельным актом от 11 апреля 1847 года надлежало «графу Сергею получить 316 душ и 2075 десятин всякого качества земли, а графине Марии 150 душ, 904 десятины и господскую мельницу на реке Упе, на которой молоть ежегодно, графу Сергею 600 четвертей хлеба без оплаты, а напрудке весенней делать соразмерное пособие и своим крестьянам» (ГАТО Ф. 12. Оп. 7. Д. 414).

Однако наследники графа Николая Ильича Толстого – его сыновья Николай, Сергей, Лев и Дмитрий – смогли подписать в Тульской палате гражданского суда сам раздельный акт, подготовленный присяжным поверенным А.И. Вейделем, только 12 февраля 1851 года, он и был окончательно утверждён этим судом (ГАТО. Ф. 51. Оп. 20. Д. 580).

Льву Николаевичу в результате наследования достались деревни Ясная Поляна, Ясенки, Ягодная Пустошь, Мостовая Крапивенского уезда и Малая Воротынка Богородицкого уезда Тульской губернии, то есть в общей сложности 1470 десятин земли и 330 крепостных душ мужского пола. В «дополнение выгод» братья выделили ему 4000 рублей серебром. Правда, некоторая проблема с наследством всё-таки была – унаследованное имение было заложено в Опекунском совете, где его можно было бы и оставить, выплачивая положенные суммы в течение длительного времени, но первым, что было сделано молодым помещиком, были выкуп недвижимости из залога и закрытие имевшегося кредита. Этот период, к сожалению, совпал у молодого графа Льва Николаевича с жизнью «безалаберной, без службы, без занятий, без цели»: всё свободное время отдано им «самой сильной из страстей»[9] – игре в штос.

Проигрыши преследуют его и всё увеличиваются в размерах: вот уже продана деревня Малая Воротынка за 18 тысяч рублей, Ягодная – за 5700, и всё это для того, чтобы рассчитаться с карточными долгами. Гульба продолжалась почти восемь лет, но неожиданно для своих братьев и многочисленных родственников, практически махнувших рукой на молодого повесу, Лев Николаевич остепеняется и решает заняться литературным творчеством, что и предопределяет его дальнейшую судьбу и будущую всемирную славу.

В 1857 году молодой граф предпринимает путешествие за границу, где вместо cafes shantans посещает лекции по правоведению в университете Сорбонны и College de France. Так что совсем не случайно современники писателя, корифеи права А.Ф. Кони и В.А. Маклаков, вспоминали о Л.Н. Толстом как о своём равноправном коллеге. Писатель будет поддерживать добрые отношения и переписку с главным российским реформатором юстиции графом Д.Н. Блудовым, писателем и этнографом, профессором Петербургского университета К.Д. Кавелиным[10] и многими другими.

Практически сразу же после возвращения из поездки по «европейским школам» она была предпринята писателем именно для ознакомления с передовым педагогическим опытом обучения детей, Лев Николаевич принимает предложение стать мировым посредником по 4-му участку Крапивенского уезда Тульской губернии: «посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des batons dans les roues[11] со всех сторон» (собр. соч. 22 т. Т. XVIII. Письма. С. 572).

Толстой назначен 16 мая 1861 года по распоряжению совмещавшего должности военного и гражданского Тульского губернатора генерал-лейтенанта П.М. Дарагана, который, по отзывам современников, отличался не только прекрасным характером, но и либеральными взглядами. На это вполне логичное назначение богатого и образованного помещика благородное местное дворянство совершенно естественно ответило ненавистью к «народному судье», что было вполне объяснимо. Тульский губернский предводитель дворянства В.П. Минин немедленно обращается с жалобой на имя министра внутренних дел П.А. Валуева о том, что Лев Николаевич избран мировым судьёй вопреки желанию уездного и губернского дворянства. Кандидатуры дворян, назначенных к баллотированию на должности в присутственные места, дела о назначении дворян земскими начальниками и мировыми посредниками действительно подлежали обязательному рассмотрению и утверждению дворянским собранием. Однако это обращение оставлено без движения – за графа вступился губернатор. Полковник отдельного корпуса жандармов Дурново в секретном рапорте своему шефу генерал-адъютанту князю Долгорукову указывал, что граф Лев Толстой держит себя очень гордо и что он «возстановил против себя помещиков, оказывая пристрастие в пользу крестьян в бытность его некоторое время Мировым посредником; обращение же его с крестьянами чрезвычайно простое, а с мальчиками, учащимися в школе, даже дружеское» (Дело 1-й экспедиции № 230 III отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии о Графе Льве Толстом. СПб., 1906).

В 1859–1860 годах, в преддверии судебной реформы, начали выходить «Журнал министерства юстиции», «Юридический вестник», «Юридический журнал», профессор Московского университета П. Редкин возобновил издание «Юридических записок», братья Достоевские издают литературно-политический журнал «Время», в котором регулярно печатаются материалы громких уголовных процессов в Европе, пользовавшиеся особой популярностью читателей. Все перечисленные издания, без сомнений, относились к либеральным средствам массовой информации. Так что выбор мировым посредником такого человека, как Лев Толстой, очевидно соответствовал существовавшим общественным ожиданиям, тем более что de facto Лев Николаевич и так исполнял возложенную им самим на себя нелёгкую обязанность рассмотрения жалоб всех обездоленных, которые нескончаемым потоком шли к нему за помощью. Правнук писателя Илья Толстой в этой связи вспоминает о «дереве бедных», с медным колоколом на нём и специальной скамьёй, на которой Льва Николаевича ожидали просители: «Перед крыльцом до 1970 года росло знаменитое “дерево бедных” – старый вяз, под которым была скамейка, где обычно по утрам поджидали выхода Толстого самые разные посетители – чаще других нищие, бродяги, богомольцы; отсюда и название дерева» (Толстой И.В. Свет Ясной Поляны. Альбом. М.: Молодая гвардия, 1986).

Должность мирового посредника, которая была введена в соответствии с «Положением о губернских и уездных по крестьянским делам учреждениях», была одной из новелл в русском гражданском законодательстве и, надо признаться, довольно своевременной (ПСЗРИ т. XXXVI № 36660). По первоначальному замыслу судебной реформы такие выборные чиновники должны были стать ключевыми фигурами в реализации идей Великой крестьянской реформы и, без преувеличения, – основным звеном в структуре новых административных органов: уездных мировых съездов и губернских по крестьянским делам присутствий.

Существовали две категории мировых судей: почётные и участковые. В каждом участке избирался один участковый мировой судья, количество почётных было непостоянным. Кандидат, получавший на уездном земском собрании большинство голосов, становился участковым, все остальные избранные – почётными мировыми судьями.

Ещё в период подготовки судебной реформы 1864 года по предложению Государственного совета было определено, что почётные мировые судьи вводятся «для облегчения исполнения многочисленных обязанностей мирового (участкового) судьи и в особенности для того, чтобы лица, заслуживающие полного доверия и уважения, не лишались возможности, не оставляя своих домашних занятий и обязанностей, оказывать своим влиянием содей ствие к охранению порядка и спокойствия…».

Полномочия таких судей при рассмотрении различных дел практически не различались, но, в отличие от участковых, почётные судьи не могли претендовать на получение вознаграждения, даже когда вынужденно подменяли участковых, например в случае их отстранения, отсутствия, болезни или преждевременной кончины.

Закон сохранял за почётными судьями право занимать должности в государственных и общественных учреждениях и не требовал обязательного проживания в том округе, где они были избраны. При этом, учитывая, что они решали дела лишь в том случае, если обе стороны сами обращались в суд с ходатайствами об их посредничестве, подсудность дел, подлежащих их рассмотрению, была существенно шире, фактически распространяясь на всю территорию округа.

В части IV «О служебных преимуществах мировых посредников и о назначении им суммы на расходы по отправке должности» Положения говорилось: «Должность мировых посредников особенного класса не присваивается, но в правах служебных и в порядке взысканий по службе они состоят в равной степени с уездными предводителями дворянства» (ст. 21. СЗ. Т. III ст. 236, 269). Там же в ст. 22 регламентировался порядок финансирования их деятельности, в соответствии с которой на содержание канцелярии, наём рассыльных и другие издержки по отправлению должности каждому из мировых посредников назначалось в безотчётное распоряжение тысяча пятьсот рублей ежегодно, при этом никакого другого жалованья они не получали. Эти расходы вносились «общим порядком в сметы частных земских повинностей и разлагаются по числу десятин на земли помещиков, как состоящие в непосредственном их распоряжении, так и предоставленные в пользование вышедших из крепостной зависимости крестьян, а также на земли, приобретённые сими крестьянами в собственность».

В соответствии с указанным Положением, на должности мировых посредников сроком на три года могли избираться местные потомственные дворяне, при условии, что они владели не менее 500 десятинами (545 га) земли. В том случае, если претендент на выборную должность имел университетский диплом (высшее образование), количество собственной земли у него могло быть существенно меньше – 150 десятин: то есть по логике закона таким претендентом мог быть или богатый, или умный…Такую же возможность для избрания имели и получившие не самый высокий XII классный чин.

Граф Толстой имеет в личной собственности примерно 1470 десятин земли в Ясной Поляне и 110 десятин в соседней деревне Грецовка, так что с лихвой превышает имущественный ценз, установленный для избрания, он прекрасно образован, хоть и не имеет университетского значка.

Помимо других условий, предъявляемых к кандидатам в мировые судьи, был обязателен и трёхлетний служебный стаж на должностях, связанных с судебной или юридической деятельностью. Но, как водится, нехватка образованных кандидатов, как и потомственных дворян в некоторых губерниях, приводила к отступлениям от установленных законом условий, и в этих случаях к выборам допускались личные дворяне либо помещики, имевшие земельные наделы, превышавшие 500 десятин, что с лихвой компенсировало отсутствие у них других необходимых качеств. Если же помещиков было немного и дворянские выборы проводить было затруднительно, решение о мировых посредниках принимал сам начальник губернии. В любом случае кандидатуры в мировые посредники подлежали утверждению Сенатом, который мог с ними и не согласиться по изложенным выше причинам. Для ускорения процедуры формирования новой административной структуры специальными циркулярами министра внутренних дел С.С. Ланского от 19 апреля 1861 года № 22 и № 89 от 16 мая 1861 года сменившего его на этом посту П.А. Валуева разрешалось утверждение мировых посредников «для ускорения дела проводить без соблюдения формальностей, которые установлены законом», а обязанности эти разрешено было возлагать на одного из местных чиновников по усмотрению того же губернатора[12].

Список кандидатов должен был быть направлен к губернскому начальнику не позднее чем за два месяца до выборов, а также подлежал опубликованию в «Губернских ведомостях» для всеобщего сведения.

Категорический запрет на избрание мировым судьей распространялся на лиц, ранее судимых или состоявших под следствием или судом, исключенных с государственной службы за порочащие поступки, объявленных несостоятельными должниками, а также лиц иудейского вероисповедания.

Мировые суды, функционировавшие как первичное звено судебной системы, рассматривали и гражданские, и уголовные дела.

Согласно Уставу гражданского судопроизводства 1864 года, к подсудности мирового посредника относились:

– иски по личным обязательствам и договорам и о движимости с ценой не выше 300 рублей;

– иски о вознаграждении за ущерб и убытки, когда их размер не превышает 300 рублей или же на момент предъявления иска не установлен;

– иски о личных обидах и оскорблениях;

– иски о восстановлении нарушенного владения, когда со времени нарушения прошло не более шести месяцев.

Также закон относил к их полномочиям:

– составление уставных грамот[13], определение надела и повинностей крестьян, отвод угодий, перенос усадеб, обмен землями;

– утверждение добровольных соглашений между помещиками и крестьянами;

– разбор жалоб и исков, возникающих из земельных отношений;

– разбор дел, связанных с выкупами наделов;

– образование и открытие сельских обществ и волостей, утверждение волостных старшин и надзор за действиями крестьянского управления и т. д.

Ст. 31 определяла, что к делам судебно-полицейского разбирательства, возлагаемым на мировых посредников, принадлежит лишь разбор споров по найму землевладельцами людей в разные работы, в услужение и в хозяйственные должности (в том числе управляющих), по отдаче в наём земель, по потравам полей, лугов и других угодий и по порубкам во владельческих лесах.

Ст. 32: «из дел, поименованных в предыдущей 31-й статье, мировой посредник окончательно решит те, по коим цена не превышает тридцати рублей». Соответственно роду рассматриваемого дела или свойству проступка, мировой посредник присуждает:

1. лиц всех сословий – либо к имущественному вознаграждению сообразно причинённому ущербу, либо к денежному взысканию до пяти рублей;

2. лиц податного состояния – к общественным работам до шести дней или аресту до семи дней, либо к наказанию розгами до двадцати ударов.

На основании ст. 35. мировой посредник может принять к рассмотрению «всякий спор и иск гражданский, если обе спорящие стороны будут просить его о разрешении их дела по совести».

После введения судебных уставов Александром II эти полномочия были изменены: теперь все иски и жалобы, не связанные с исполнением уставных грамот и земельных отношений, отошли от них к судебным установлениям.

Но, как мы видим, в любом случае должность эта была достаточно серьёзная и уважаемая.

Вот, например, в ноябре 1862 года Полтавское губернское правление направляет в губернский суд дело об оскорблении братьями Бабаниными мирового посредника Сулимы, которое хоть и будет длиться почти 10 лет, но закончится оправданием обвиняемых. Первоначально, опираясь на обстоятельства ссоры, Бабанины оспаривали саму возможность губернского правления рассматривать это дело в уголовном составе. Однако Правительствующий Сенат решил по-другому, подтвердив такое право губернских властей. На заседании Полтавского окружного суда 9 ноября 1872 года защитником Бабаниных, обвинённых в угрозах и оскорблении действием должностного лица, действовавшего в интересах службы, выступил выдающийся судебный оратор и адвокат Фёдор Никифорович Плевако. Знаменитому защитнику удалось доказать, что мировой посредник в данном деле не выступал как чиновник, а сам конфликт носил бытовой характер, тем более что Сулима во время ссоры, в отличие от своих обидчиков, был вооружён револьвером и стилетом. В противном случае наказания братьям Бабаниным избежать бы не удалось.

Так что не все, кто исполнял такие важные обязанности, были готовы к ним как в профессиональном, так и в личном плане.

На слушаниях в декабре 1880 года в Тульском окружном суде по уголовному делу об обвинении 34 крестьян села Люторич Епифанского уезда Тульской губернии в сопротивлении должностным лицам при исполнении судебного решения выяснилось, что община в течении длительного времени была обложена финансовыми взысканиями за мизерные «кошачьи» участки земли, полученные местными крестьянами после реформы. Пользуясь неграмотностью селян, управляющий графа Бобринского Фишер вторично предъявил через пристава выданный мировым посредником исполнительный лист на сумму 8219 рублей 29 копеек, что и привело к беспорядкам.

И в этом деле на стороне крестьян выступил присяжный поверенный Ф. Плевако, который приводит в качестве доказательства своей позиции совершенно необоснованные решения мирового судьи о взыскании с обвиняемых кабальных процентов по долговым бумагам:

«Я не фразы говорю. Каждое слово моё документально основано. Редкая готовность епифанского съезда мировых судей, выдавшего мне сведения о деятельности мирового судьи Голикова, присуждавшего с 1866 по 1877 год Фишеру и экономии графа Бобринского долги и неустойки, дала мне возможность представить вам опись дел – свыше 350. Из этой описи вы видите, что количество дел в год достигало 54. Погодно и по суммам мы получаем такие итоги: в 1866 году Фишер предъявляет всего 2 дела – на 150 рублей; на следующий год уже 7 дел, и взыскано долгу и неустойки 1542 рубля; в 1869 году – 5 дел и 103 рубля; в 1870 году разыгрывается аппетит Фишера, и он учиняет 51 дело и получает 9937 рублей; в 1871 – 54 дела и 13 032 рубля; в 1872 – 28 дел и 7858 рублей взыскания. В 1873 году настало затишье – рука бьющего устала и учинила только 5 дел, и только 1309 рублей взыскано. Но мир был недолог. Со следующим годом вспыхнуло новое гонение; 20 дел и 6588 рублей в 1874 году; 12 090 рублей и 56 дел в 1875; в 1876 году – 50 дел и 14 942 рубля; в 1877 году – 38 дел и 11 026 рублей. Я прошу вас перелистать предъявленный документ. Иски неустоек по 30 процентов, по 50 процентов, по 100 процентов за долг мелькают перед глазами. Неустойки в 300 и 500 рублей – целыми десятками. А прочтите договор: полная неустойка за неуплату малой доли долга. Прочтите дело № 143 за 1870 год – ищут долг и неустойку, крестьяне несут деньги судье. Деньги приняты, получены, а на неустойку в 50 процентов всё-таки взят исполнительный лист. Прочтите дело № 158 – ужасный, отвратительный договор: в случае просрочки – изба, корова, лошадь и всё, что сыщется в избе, поступает в неустойку. Присуждаются иски по удостоверениям волостного правления. Присуждено по удостоверению, данному волостным правлением!»

Адвокат А.Д. Любавский в своей популярной книге «Уголовные дела из практики Тульского окружного суда» упоминает судебное разбирательство с крестьянами сельца Телятинки Богородитского уезда, Тульской губернии, также обвиняемыми в неповиновении властям.

В июле 1867 года, после утверждения мировым съездом[14] плана угодий в Богородинском уезде, группа крестьян из Телятинок подлежала переселению на новое место, но категорически отказалась это делать, объясняя своё решение тем, что предложенный участок относится к неудобьям, то есть не приспособлен для ведения сельского хозяйства.

Местная власть в лице мирового посредника Заварзина после длительных уговоров «отказников» подчиниться сначала принимает решение о снятии крыш с их домов, а затем и полном разрушении всех строений. В этих целях в Телятинки по указанию чиновника было собрано 1600 крестьян со всей волости. Дело на основании ст. 273 Уложения о наказаниях и ст. 201 Устава уголовного суда передано для слушаний в Тульском окружном суде с участием присяжных заседателей. Крестьяне обвиняются ни много ни мало – в неповиновении властям, то есть в преступлении государственном. Мировой посредник Заварзин принимает единоличное решение о сносе домов, опираясь на решение о переселении крестьян, ранее принятое Съездом мировых посредников, которое не было обжаловано обвиняемыми в установленном законом порядке. Конечно, трудно было ожидать от крестьян, после разрушения их домов и двух пожаров, и проживавших к тому времени в землянках, способности отстаивать свои права в судебном порядке. Давая показания в суде, Заварзин заявляет: «Отвечая на вопрос, в силу какого именно закона, какой статьи я счёл себя вправе ломать строения крестьян, я такого специального закона указать не могу – я считаю себя вправе сделать это по предоставленной мне власти. На эту меру я не испрашивал разрешения Губернатора (движение в публике), я донёс о событии уже после; я действовал по своему усмотрению в интересах общего порядка» (Любавский А.Д. Уголовные дела из практики Тульского окружного суда. Тула: тип. Тул. Губ. Правл., 1874. С. 129).

А. Любавский, который действовал в защиту обвиняемого крестьянина Василия Яковлева, обращает внимание присяжных заседателей не только на факт очевидного превышения мировым посредником своих должностных полномочий, но и на то, что крестьяне были вынуждены жить в вырытых землянках всю зиму, в результате чего многие их малолетние дети умерли, а также на то обстоятельство, что избранные ими достойные люди в качестве представителей, направленные с жалобой в Петербург, были привлечены к суду как «порочные» и приговорены к ссылке в Сибирь на поселение. Товарищ прокурора справедливо замечал, что всякая административная власть отвечает за свои действия и распоряжения, «но мы обязаны повиноваться ея предписаниям, совершенно независимо от того, справедливы или несправедливы сии последния». Изучив все обстоятельства дела, присяжные заседатели приняли решение об отсутствии вины в действиях обвиняемых, которые были оправданы.

Л.Н. Толстой, как и некоторые его коллеги, относились к так называемому первому призыву мировых посредников, в период, когда их деятельность была действительно эффективной и успешной.

Маковский В.Е. В камере мирового судьи. 1880 г. х.м. ГРМ. Репродукция, открытое письмо

«Новой деятельности были отдаваемы все силы безкорыстно и не без личных жертв, ибо были люди, оставлявшие лучшие и более обезпеченные служебные положения, чтобы только принадлежать к судебному ведомству. Вице-директоры шли в члены палаты, губернаторы в председатели окружных судов. Первое время никто, впрочем, и не смотрел на занятие новых должностей как на обычную рядовую службу. Это была деятельность, задача, призвание. Это была первая любовь. Такая любовь существует не только в личной жизни человека, но и в общественной его жизни; и тут и там она, войдя первою в сердце, последнею выходит из него» (Кони А.Ф. Новые мехи и новое вино. Книжки недели № III. 1893).

Здесь полезно было бы вспомнить и о том, как популярная газета «Московские ведомости» в течение двух лет, начиная с 1873 по 1875 год, из номера в номер публиковала материалы, связанные с судебным делом, которое рассматривается мировым судьёй Серпуховского участка Москвы, по обвинению некой мадам М. Энкен в рукоприкладстве.

В соответствии с полицейским рапортом г-жа Энкен поколотила свою горничную за какой-то проступок, а та возьми да и обратись в суд. Мировой судья, изучив жалобу, обвинил Энкен в самоуправстве и приговорил к административному аресту сроком на 10 суток. И вот тогда уважаемая газета посчитала приговор мирового судьи не иначе, как произволом, обвинив судебное ведомство в крайней неправильности воззрения, «ставящего хозяина и слугу в их взаимных отношениях совершенно на одну доску» и в стремлении «с отправлением правосудия соединить какую-то политическую и социальную пропаганду начал равенства и в то же время неуважения к разным преданиям власти и социальных отличий» (Московские ведомости. 1873).

Мировой посредник граф Л.Н. Толстой продолжал демонстрировать своё отличное от других крапивницких судей отношение к жалобам крестьян, что наиболее отчётливо проявилось при рассмотрении им дела помещика В. Осиповича, который обратился в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие с требованием переселить своих крестьян на новые места жительства из-за случившегося пожара. Существо дела заключалось в следующем: 23 мая 1861 года в принадлежавшей ему деревне Хомяковке вместе с «господскими службами» сгорели семь крестьянских дворов, находившиеся недалеко от барской усадьбы. В соответствии со ст. 75 местного Положения «О поземельном устройстве помещичьих крестьян великорусских губерний» помещику предоставлялось право требовать обязательного для крестьян перенесения их усадеб в другое место, если их усадебные строения ранее находились ближе 50 саженей от помещичьих строений.

Вот Осипович и решил воспользоваться случаем для того, чтобы после пожара крестьяне не строились на старых местах. Помещик заявил мировому посреднику Л.Н. Толстому требование о переселении крестьян со старых мест «в проулки деревни», то есть на свободные участки, расположенные между домами в деревне. Такое переселение крестьян очевидно нарушало действовавший строительный устав и создавало опасность в пожарном отношении, только теперь для всей деревни. В таких случаях закон обязывал помещика оказывать переселяемым «вспомоществование», а губернскому съезду надлежало «внимательно обсудить, достаточное ли состояние крестьян», приняв «меры к безболезненному их переселению».

По ст. 85 Положения «новые усадьбы должны быть устроены помещиком на его собственный счёт со всеми постройками, какие находились в старых усадьбах». При этом помещику предоставлялось право взять себе старые крестьянские постройки и выстроить крестьянам новые или оказать переселяемым крестьянам денежную помощь, по соглашению с ними. Кроме того, он должен был освободить переселяемых крестьян на три месяца от работ и других обязательств в свою пользу (ст. 89). В действительности же дело обстояло совершенно иначе: пожар, случившийся 23 мая, уничтожил старые крестьянские постройки, поэтому воспользоваться старым строительным материалом, при перенесении крестьянских усадеб, В. Осипович не мог, а возможности для отпуска крестьянам леса, пригодного для стройки, не имел. Единственная помощь погорельцам, которую он мог себе позволить, – это подворовое денежное пособие по 50 рублей, которое те посчитали недостаточным, так как, по их мнению, было необходимо по меньшей мере по 500 рублей и 200 корней леса для строительства на каждый двор. Надо сказать, что такие мелкопоместные помещики как Осипович были людьми совсем не богатыми. По существующему положению к этой категории относились только те, кто имел не более 20 крепостных душ (до реформы 1861 года) и не более 100 десятин земли в пореформенный период. В соответствии с переписью населения таковых в России насчитывалось 9748. Примечательно, что 24 709 дворянских семей вообще не имели ни крепостных, ни земли, а 106 200 представителей «привилегированного» сословия занимались земледелием наравне со своими крестьянами и при этом, как представляется, отнюдь не по идейным соображениям. Так что, похоже, у незадачливого помещика действительно не было средств исправить ситуацию в деревне после пожара.

Лев Николаевич сразу же после случившегося бедствия счёл для себя необходимым посетить Хомяковку, где он «нашёл как мужиков, так и барина в самом бедственном положении», а потому просил губернатора: «не благоугодно ли будет оказать пособие крестьянам г. Осиповича в той мере, в которой это делается для крестьян государственных имуществ, потому что без этого я не вижу возможности для означенных крестьян отбывать казенные и помещичьи повинности». Однако закон законом, а средств в губернском бюджете для помощи погорельцам не было, а потому в прошении было отказано «по неимению в виду источников, из которых оно [вспомоществование] может быть сделано», губернское присутствие ограничилось лишь ни к чему не обязывающей сентенцией, что было бы «вполне уместным обратиться к местному уездному дворянству, пригласив оное к добровольному пожертвованию по подписке» в пользу погорельцев-крестьян. Однако из архивных материалов не видно, чтобы местное дворянство оказало помощь погорельцам. Напротив, для «ужасного, грубого и жестокого» крапивенского дворянства, в лице мирового съезда, пожар послужил основанием для облегчения положения помещика Осиповича за счёт ухудшения положения крестьян. С редким цинизмом съезд продемонстрировал свое откровенно пристрастное отношение к сторонам судебного разбирательства в постановлении от 3 июля, которое так возмутило Толстого. Аргументация крапивенских судей в подкрепление их оригинального решения, к тому же вынесенного и приведённого в исполнение с нарушением элементарных правил судопроизводства, сводилась к следующему: раз помещик Осипович не может воспользоваться старыми крестьянскими дворами, уничтоженными пожаром, а равно и не имеет добавочного лесоматериала, то, стало быть, он освобождается от всякого вспомоществования крестьянам; крестьяне же должны, как сказано в постановлении от 3 июля, «принять делаемое им, г. Осиповичем, с его стороны не обязательное пособие по 50 р[ублей] сер[ебром] на двор с благодарностью, как милость».

«Не предвидя возможности… крестьянам построиться на новых местах, – писал Лев Толстой в своей жалобе от 28 июля губернскому присутствию. – Постановление это совершенно несправедливо, во-первых, потому, что по толкованию мирового съезда 85 и 86 ст. помещик обязан перенести только погорелые столбы и вследствие пожара освобождается от обязанности вознаградить крестьян за переселение и, как милость, даёт им по 50 р. на двор; по смыслу же закона помещик обязан не только вознаградить крестьян деньгами за переселение, но и дать сверх того три льготных месяца, и мера вознаграждения за теряемые усадьбы, необходимая для всех вообще крестьян, тем более необходима для крестьян, сгоревших и почти всё потерявших при пожаре. Во-вторых, потому, что сгоревшие надворные строения, от пепелища которых считает г. Осипович 50 сажен, были построены не помещиком, а перешли в его собственность от крестьян, переведённых в дворовые». Далее Толстой указывает, что помещик, поселяя крестьян в «проулках деревни», отводит им, взамен их старых усадеб, землю, которая «и без того принадлежит крестьянам и засеяна их хлебом», и заявляет губернскому присутствию, что по делу Осиповича на июльском заседании Крапивенского мирового съезда «состоялось одно постановление или вовсе никакого», а затем, в отсутствие Толстого, – «другое постановление, совершенно различное от первого», «записанное в журнал неизвестно когда». То же обвинение в бюрократической путанице мировой посредник выдвигал и раньше в аналогичной жалобе от 28 июля 1861 года.

Мировой съезд не остался в долгу, выдвинув против мирового посредника обвинение во лжи. В своём представлении от 5 августа, возражая на поданную им жалобу, съезд заявил: «3 июля в присутствии мирового съезда был лично г. Осипович, и мировой съезд, по рассмотрении плана, представленного г. Осиповичем, и рассуждений, в коих принимал участие и гр. Толстой, постановил по большинству голосов определение, которое гр. Толстому было известно и которое, по несогласию, он, не подписав, уехал. Нас тоящий поступок мирового посредника IV участка, решившегося сказать, что постановления сего не было, – приостановление им постановления решения мирового съезда и оставление им присутствия мировой съезд признаёт совершенно неправильным, а потому полагает представить о том губернскому по крестьянским делам присутствию и покорнейше просит воспретить гр. Толстому такие неуместные поступки, вменив ему в обязанность не оставлять мировой съезд». То есть мы видим, как съезд «ведёт дело по процедуре» и потому доводы Толстого не приняты им во внимание. Губернское присутствие нашло, что «постановление Крапивенского мирового съезда о переселении крестьян г. Осиповича, состоявшееся по большинству голосов, на основании ст. 76 местного положения, должно считать окончательным, почему и подлежит бесспорному исполнению». Тем не менее Лев Николаевич продолжает настаивать на своей позиции и, несмотря на то что решение по делу уже принято, 8 ноября 1861 года официально направляет в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие своё новое обращение следующего содержания: «В прошедшем августе месяце 16 числа лично объяснено мною губернскому по крестьянским делам присутствию, что я не считаю возможным участвовать в Крапивенском мировом съезде, и предложен вопрос, имеет ли посредник право никогда не бывать в мировом съезде. Мне было отвечено, что, хотя посредник и не обязан постоянно посещать мировой съезд, но официально заявлять этого не имеет права.

Так как моё непосещение мирового съезда не случайно и не временно, а имеет основанием убеждение моё в бесполезности моего участия в мировом съезде, то я вновь то же заявляю и предлагаю тот же вопрос Тульскому губернскому по крестьянским делам присутствию с объяснением причин, по которым я уклоняюсь от сей обязанности. В прошлом июле месяце, в присутствии Крапивенского мирового съезда, о деле г-на Осиповича состоялось одно постановление или вовсе никакого, так как мнения всех членов не были ясно формулированы, в отсутствие же моё состоялось другое постановление, совершенно различное от первого, или от тех суждений, которые были выражены гг. членами в моём присутствии. Второе постановление записано в журнал неизвестно когда и приведено в исполнение через земскую полицию без моего ведома. Об этом случае было мною тогда же представлено в губернское по крестьянским делам присутствие с требованием назначения следствия об этом деле; но на представление моё получен ответ только о том, что мировой съезд должен уведомлять мировых посредников о приведении в исполнение тех постановлений, которые состоялись в их отсутствие. Так как нет основания предполагать, чтобы во всех будущих совещаниях мирового съезда, в случае несогласия одного из членов, постановления большинства не могли бы состояться тем же путём, так как я до сих пор на Крапивенском мировом съезде один всегда был мнения противоположного мнениям всех других членов и так как представление моё в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие осталось без последствий, то и участие моё на мировом съезде оказывается совершенно бесполезным и только опасным для моей чести. Вот причины, по которым я не езжу и не намерен ездить на мировой съезд.

Просьба же моя в губернское по крестьянским делам присутствие состоит в следующем: 1) или на основании моего заявления о намеренном уклонении от обязанностей члена мирового съезда представить высшим властям об увольнении меня от должности, 2) или разрешить мне не участвовать в мировом съезде, 3) или произвести следствие о справедливости представляемых мною причин невозможности участвовать в мировом съезде и о виновных мне или членам мирового съезда представить в Сенат для предания суду, 4) или уведомить меня, на каком основании настоящее представление моё будет оставлено без последствий.

Мировой посредник гр. Л. Толстой».

Дальнейшая судьба этого документа нам неизвестна, но после дела помещика В. Осиповича и изматывающей переписки с коллегами Лев Николаевич записал в дневнике 25 июня 1861 года: «Посредничество …поссорило меня со всеми помещиками окончательно и расстроило здоровье…» (Кузьминская Т.А. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тульское книжное издательство, 1960).

Уже в августе 1861 года за подписью 19 дворян была подана жалоба уездному предводителю дворянства, в которой говорилось, что действия и распоряжения Толстого «невыносимы и оскорбительны» для помещиков и в будущем сулят для них «огромные потери». Следующая жалоба была подана 12 декабря 1861 года на дворянском съезде в Туле, на этот раз уже от имени «всего дворянства Крапивенского уезда». В.П. Минин обращается к губернатору с просьбой «или предложить графу Толстому отказаться от должности мирового посредника, или об увольнении его представить куда следует». Дворянство обвиняет Льва Николаевича в том, что тот, используя служебное положение, приглашает на должности волостных писателей и учителей «студентов Московского университета после бывших в оном беспорядков», а также опасаются относительно «спокойствия крестьян в Крапивненском уезде». Вдобавок ко всему Льву Николаевичу порой приходится покрывать убытки, возникающие по нерадивости или прямому обману им же облагодетельствованных крестьян. Мелкопоместная помещица Надежда Васильевна Заслонина из соседнего села Кривцова жалуется графу на своего бывшего крепостного Е. Васильева, которому Л.Н. Толстой выдал паспорт. Воспользовавшись документом, крестьянин отказался платить положенный оброк и «ушёл неизвестно куда». Н.В. Заслонина обжаловала действия мирового посредника в Крапивенский мировой съезд, и Толстому пришлось компенсировать ей все финансовые потери.

30 апреля 1862 года граф «по болезни» передаёт дела своему заместителю С.Н. Толстому, а затем по собственному желанию покидает эту должность.

Так что недолго музыка играла… Губернские администрации в борьбе за собственное влияние (обычное явление и для сегодняшнего дня) пос тепенно обюрокрачивали деятельность и низовых судов, и мировых посредников, всячески ограничивая их полномочия, при этом существенно влияли на кадровый состав судов… как правило, не в лучшую сторону. Такое «усвоение» новых правовых норм и порядков представителями привилегированного сословия, вчерашними полновластными властителями «живых» и «мёртвых» душ, шло чрезвычайно болезненно. Несмотря на тектонические изменения, вызванные Великой реформой, русский помещик по-прежнему мыслит исключительно сословными категориями, живёт в мире собственных иллюзий, почвой для которых является несовпадение его субъективных представлений с объективно-историческим значением проводимых буржуазных реформ. М.Е. Салтыков (Щедрин) в «Губернских очерках» описывает секретаря судебной палаты, который единственный, кто знает законы, и его задача – подобрать к уже принятому судом решению, как это сейчас говорится, правовое обоснование, типа: «Есть статья 1197 в XV томе, которая говорит, что при двух противоречащих свидетельствах следует отдавать предпочтение знатному перед незнатным…». В комедии А.Н. Островского «Горячее сердце» местный градоначальник Серапион Градобоев предлагает пришедшим к нему за правдой просителям выбрать: суд по закону или «как бог на сердце положит». Горожане выбирают альтернативное правосудие: «Суди по душе, будь отец, Серапион Мардарьич».

В мае 1870 года Льва Николаевича ждёт новое, неожиданное пересечение с правосудием – он избран присяжным заседателем Тульского окружного суда, а в сентябре 1872 года в его имении происходит трагедия: случайно погибает крестьянин, работавший местным пастухом, – его убивает бык. По факту – несчастный случай, но прибывший в Ясную Поляну следователь, полный собственного значения, объявляет владельцу имения, что до окончания следствия тот находится под подпиской о невыезде, так как ему может быть предъявлено обвинение по ст. 1466 Уложения о наказаниях (в современном варианте п. 1, 2 ст. 293 УК РФ «Халатность»: «1. Халатность, то есть неисполнение или ненадлежащее исполнение должностным лицом своих обязанностей вследствие недобросовестного или небрежного отношения к службе либо обязанностей по должности… 2. Деяние, предусмотренное ч. 1 настоящей статьи, повлёкшее по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью или смерть человека, наказывается принудительными работами на срок до 5 лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до 3 лет или без такового либо лишением свободы на срок до 5 лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до 3 лет или без такового)».

Одновременно Льва Николаевича Толстого вызывают в суд на судебное заседание в качестве присяжного заседателя. Граф информирует о сложившихся обстоятельствах окружного прокурора И.И. Мечникова, но тот настоятельно рекомендует помещику имение не покидать – мало ли что следователю в голову взбредёт… Суд, в свою очередь, за проявленное неуважение и отсутствие на заседании присуждает Толстому штраф в 225 рублей.

Как выяснилось в итоге, все были неправы: и суд, и следователь. С точки зрения дня сегодняшнего таких юридических казусов у практикующих юристов по десятку, но реакция Л.Н. Толстого на проявленную к нему несправедливость была довольно резкой. О своём искреннем возмущении он написал в письме А.А. Толстой: «Я решился переехать в Англию навсегда или до того времени, пока свобода и достоинство каждого человека не будет у нас обеспечено» (15 сентября 1872 года). Так и жил бы русский гений на туманном Альбионе до сих пор.

Сложив с себя какие-либо официальные обязанности, Лев Николаевич будет до конца своей жизни уделять особое внимание оказанию правовой помощи многочисленным ходатаям, которые обращались к нему. В этом нелёгком деле у писателя были добровольные помощники из числа самых авторитетных специалистов в области уголовного и гражданского права. Другом и многолетним корреспондентом писателя станет знаменитый юрист, а позднее почётный академик Санкт-Петербургской академии наук по разряду изящной словесности (!) и член Государственного Совета А.Ф. Кони.

В архивах Толстого сохранились сведения о 36 таких письмах, в том числе:

– земского врача Крапивницкого уезда М.М. Холеванской, арестованной за распространение нелегальной революционной литературы, то есть за «распространение письменных и печатных сочинений и изображений с умыслом возбудить неуважение к верховной власти или к личным качествам государя, возбудить недовольство системой управления в стране» (ст. 267 Уложения);

– обращения фельдшерицы Таисии Николаевны Ветвиновой по поводу её 16-летнего брата, бывшего ученика шестого класса реального училища Георгия, участвовавшего в ограблении в поезде близь г. Уфы и объявившего себя на следствии анархистом-индивидуалистом, а налёт – экспроприацией в пользу безработных. Юноша и четверо его подельников были приговорены к восьми годам каторги; а также несколько писем от представителей различных сект:

– по поводу насильственного отлучения от родителей детей молоканина крестьянина Чипелова;

– осуждённого по делу о совершении обряда крещения и других противозаконных действий крестьянина Язьвинской волости Максима Антипина, объявившего себя раскольником (Гос. архив Пермского края Ф. 15 Оп. 1 Д. 318);

– крестьянина Василия Ерасова, осуждённого Тульским окружным судом по ч. 1 ст. 176 Уложения о наказаниях «к лишению всех прав состояния и к ссылке на поселение в отдалённейшие места Сибири» как «представителя ереси, врага православия» за богохульство, то есть по ст. ст. 206–217 раздела «О ересях и расколах» и др.

Здесь надо сказать, что на рубеже XIX–XX веков в России происходит всплеск богоискательства и сектантских движений, что во многом было связано с масштабным социальным кризисом, вызванным сломом привычных социально-политических стереотипов. Говоря проще, для тысяч бывших крепостных традиционный стиль православной веры и официальная церковь начинают ассоциироваться с жестокостью государства, эксплуатацией, потерей жизненных ориентиров.

Великие русские философы Н. Бердяев и В. Соловьёв считают этот удивительный процесс, особенно заметный в российской патриархальной глубинке, возрождением самобытного народного самосознания.

По докладу полицейских властей, в городах появляются самодеятельные народные проповедники, которые призывают свою случайную паству ни много ни мало – к Спасению. Николай Бердяев, изучавший этот феномен религиозного народничества, лично наблюдает «целый ряд самородков, представителей народной теософии, и каждый имел свою систему спасения мира» в трактире с поэтическим названием «Яма», который располагался возле церкви Флора и Лавра у Мясницких ворот в Москве[15].

Общее число сектантов и раскольников, по переписи населения 1897 года, превышало два миллиона человек, фактически же таковых в разы больше.

Самими опасными для общественного устройства власть считает хлыстов (сами они называли себя «христами», так как верили во многократное воплощение Спасителя в во многих людях) и скопцов, обе секты известны с XVII века. Основатель хлыстов – костромской крестьянин Даниил Филиппович, скопцов – тоже крестьянин Кондратий Селиванов, сам выходец их хлыстовского окружения, впоследствии объявивший себя спасшимся императором Петром III. В секты вовлечены, помимо тысяч крестьян, младшие офицеры из гвардии, вместе с членами семей высокопоставленных чиновников, которых, как ни странно, совсем не смущают изуверские обряды раскольников – например, огненное крещение (оскопление огнём). Официальное православие видит проблему не только в том, что сектанты извращали христианское учение, но и в том, что хлысты формально не порывали с православной церковью, продолжали посещать храмы, более того – сумели привлечь на свою сторону многих священников: тайные хлыстовские радения проходили даже в некоторых монастырях. Что послужило для великого писателя основанием для активной поддержки последователей какого-то дикого культа, основанного на странной смеси язычества, старообрядчества и протестантства, да ещё с элементами членовредительства, в прямом смысле этого слова, сегодня сказать трудно. Можно с пониманием относиться к старообрядческой церкви – здесь хотя бы присутствует логика: люди стараются придерживаться старой, дореформенной церковной традиции. Но в случае подобного богоискательства на фоне оргий и пещерных ритуалов очень трудно найти основание для общественного сочувствия, согласитесь…

Призыв Л.Н. Толстого о помощи духоборам, опубликованный во всех европейских газетах

Не менее серьёзных усилий Толстого требует работа по оказанию правовой помощи своим единомышленникам, точнее – тем, кто называл себя толстовцами.

Лев Николаевич получает письмо от Николая Евгеньевича Фельтена о тяжёлом положении издателя А.М. Хирьякова, находящегося под стражей по обвинению в незаконной печати запрещённых произведений писателя. Через некоторое время и сам Фельтен, только уже по обвинению в хранении запрещённых произведений Толстого, будет арестован. Лев Николаевич обращается за помощью к своему хорошему знакомому – члену Государственного Совета графу Д.А. Олсуфьеву – с просьбой облегчить участь Николая Евгеньевича, а также к своему родственнику по линии супруги – председателю Санкт-Петербургского окружного суда А.М. Кузьминскому (тот женат на её сестре – Татьяне Берс). По просьбе писателя защитником Фельтена в уголовном деле становится Василий Алексеевич Маклаков[16], его родной брат Николай возглавляет Министерство внутренних дел. Хотя это только сегодня означало бы неминуемую победу адвоката в суде – в период царской реакции особой роли такое родство не играло.

Толстой в буквальном смысле настаивал на своём привлечении по уголовным делам, возбуждённым в отношении его последователей: «не могу не чувствовать желания быть на месте Фельтена и быть судимым и наказываемым вместо его, так как причина его осуждения – один я» (Толстой Л.Н. Письмо к А.М. Кузьминскому. Собр. соч. Т. 81. С. 23). Писатель обращается с аналогичным требованием к следователю, который ведёт дело, мотивируя свою позицию тем, что власти, организуя гонения на его учение, книги и его последователей, должны прежде всего привлечь к ответственности самого их автора. Жандармский подполковник А.И. Спиридович (он возглавлял Киевское охранное отделение) писал: «Логика и закон требовали возбуждения дознания против самого Толстого и привлечения его, как главного виновника по настоящему делу, но на Толстом был запрет, и его трогать было нельзя никому. Все мы в отделении слышали не раз, что существует Высочайшее повеление, дабы графа Льва Николаевича Толстого не трогать ни в коем случае. Лев Толстой находился под защитой Его Величества» (Спиридович А.И. При царском режиме // Архив русской революции: в 22 т. М., 1993. Т. 15).

В определённом смысле с ним согласен В.А. Маклаков: «Правосудие должно быть равным для всех!.. И поэтому, пока государственная власть самого Толстого не привлекает к ответственности, она не имеет права карать тех, кто его учение повторяет. Отношение государства к Толстому понятно. Но из трогательного оно становится соблазнительным, если его будут вымещать сугубым преследованием тех, кто от Толстого научился; и самая безнаказанность Толстого превратится в изощрённое мучительство, если его заставлять смотреть, как, не касаясь его, поступают с его учениками» (Право № 37. 1910. Стб. 2242).

В итоге И.Е. Фельтен получил более чем мягкий приговор – 6 месяцев тюремного заключения.

Особенно болезненно Лев Николаевич прореагировал на сведения об аресте ещё одного своего верного последователя – Владимира Айфаловича Молочникова. Выходец из бедной еврейской семьи, Молочников с юности становится активным «толстовцем», переписывается с писателем и действительно демонстрирует единство собственных убеждений и практической жизни: создаёт в Новгороде отличную слесарную мастерскую, затем уходит в народ с походной мастерской, путешествуя от деревни к деревне, воспитывает шестерых прекрасных детей, при этом много читает и пропагандирует учение Толстого среди своих знакомых. Беда только в том, что знакомых этих он выбирает, как говорится, сердцем. Запрещённые статьи Льва Николаевича от него получают соседи, товарищи, клиенты мастерской и… местный полицмейстер. После чего, вполне естественно, в доме и мастерской Молочникова проходят обыски и обнаруживаются нелегальные книги, статьи и брошюры. Толстой самым активным образом включается в его защиту, прежде всего обращается к Н.В. Давыдову – доценту юридического факультета Московского университета, в свою очередь занимавшему должность прокурора Тульского окружного суда и председателя Московского окружного суда, – направляет ему для ознакомления обвинительное заключение и спрашивает совета: «Мой план двоякий: или самому поехать в Петербург, вызваться быть защитником его, или подать заявление, в котором выразить, что книги получены им от меня, (…) Как поступить в этом случае?» (цит. по Варфоломеев Ю.В. Дело «толстовца» В.А. Молочникова. Известия Саратовского университета. 2009. Т. 9). Опытный юрист Давыдов, естественно, от личного участия в процессе Толстого отговаривает: кроме лишнего ажиотажа и внимания прессы, оно ничего нового в уголовное дело не привнесёт – состав преступления налицо. Более того, следуя своим убеждениям, Молочников отказывается от квалифицированной юридической защиты, предложенной присяжным поверенным Н.Н. Гусевым, а также откликнувшихся на просьбу Льва Николаевича Н.К. Муравьёва и В.А. Маклакова, а затем и от обжалования постановленного в отношении него приговора в Сенате: «Подавать в Сенат, кроме того, что не имеет логического смысла – если в этом отношении я хотел пойти на компромисс, я мог бы это сделать в начале суда надо мною, немножко не сознаться, немножко попросить и т. д., – не могу, ещё повинуясь непосредственному чувству, подсказывающему мне ненужность этого дела» (из письма В.А. Молочникова Л.Н. Толстому. Отдел рукописей Гос. музея Л.Н. Толстого. Ф. 30. Короб 1. Д. 12. Папка 3. Л. 1. лб-2).

В итоге В.А. Молочников осуждён к году содержания в крепости. Вполне ожидаемо, что после освобождения он продолжит свою просветительскую деятельность, будет активно переписываться с Толстым до самой его смерти и впоследствии будет арестовываться ещё трижды: в 1914 году – по новому делу по обвинению в агитации среди солдат и склонению их к ос тавлению мес та службы, а затем уже при новой большевистской власти в 1927 году – за организацию в Новгороде «Уголка Толстого» (по официальной версии – «за присвоение государственного имущества») и в 1935-м. В последний раз, после 10 месяцев следствия и содержания в тюрьме, «толстовец» был сослан на три года в Архангельскую область на лесоповал, где и умер.

В качестве некоторого общего итога всех этих судебных решений, вынесенных в отношении этого убеждённого, мирного и порядочного человека, можно воспользоваться словами самого Льва Толстого из его письма Николаю Давыдову: «Не могу понять того, что делается в головах и, главное, в сердцах людей, занимающихся составлением таких приговоров. Жалею, что Вы отговорили меня от защиты. Я, разумеется, не защищал бы, а постарался бы обратиться к голосу совести тех несчастных людей, которые делают такие дела» (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 78. М., 1956)[17].

Как правило, в сложных судебных делах Лев Толстой обращается за помощью не только к своим друзьям и единомышленникам.

В архивах есть и переписка Л.Н. Толстого с П.А. Столыпиным. Пётр Аркадьевич одновременно занимал две ключевые должности: председателя Совета министров Российской империи и министра внутренних дел. Семьи Столыпиных и Толстых связывают давние дружеские отношения, пользуясь которыми Лев Николаевич просит премьера поспособствовать освобождению ещё одного своего единомышленника – помещика А.М. Бодянского. В 1907 году тот был привлечён к уголовной ответственности за изданную им книгу «Духоборцы. Сборник рассказов, писем, документов и статей по религиозным вопросам», весь тираж котрой был конфискован. Харьковская судебная палата в закрытом заседании приговорила Александра Михайловича к шести месяцам тюремного заключения. В своём обстоятельном ответе на это обращение Пётр Аркадьевич пишет следующее: «Письмо Ваше получил 1) и приказал пересмотреть дело Бодянского. 2) Если есть возможность, конечно, он будет освобождён[18]. Не думайте, что я не обратил внимания на Ваше письмо. Я не мог на него ответить, потому что оно меня слишком задело. Вы считаете злом то, что я считаю для России благом. Мне кажется, что отсутствие “собственности” на землю у крестьян создаёт всё наше неустройство. Природа вложила в человека некоторые врождённые инстинкты, как то: чувство голода, половое чувство и т. п., и одно из самых сильных чувств этого порядка – чувство собственности. Нельзя любить чужое наравне со своим, и нельзя обхаживать, улучшать землю, находящуюся во временном пользовании, наравне со своею землёю. Искусственное в этом отношении оскопление нашего крестьянина, уничтожение в нём врождённого чувства собственности ведёт ко многому дурному и, главное, к бедности. А бедность, по мне, – худшее из рабств. И теперь то же крепостное право, за деньги Вы можете так же давить людей, как и до освобождения крестьян. Смешно говорить этим людям о свободе или свободах. Сначала доведите уровень их благосостояния до той по крайней мере наименьшей грани, где минимальное довольствие делает человека свободным».

Всё чаще материалы уголовных дел, с которыми знакомится Лев Николаевич Толстой, становятся для него сюжетной основой для написания новых произведений.

Так, например, в основе не опубликованной при жизни писателя повести «Дьявол», написанной в 1889–1900 годах, лежит реальная история судебного следователя Тульского окружного суда Н.Н. Фридерихса. Человек мягкий, добрый и слабохарактерный, он сходится с замужней крестьянкой из села Кучина Степанидой Муницыной, муж которой работал извозчиком, а потому часто отсутствовал дома. По всей видимости, эти необременительные отношения с замужней женщиной мало беспокоили чиновника, и через некоторое время Фридерихс решил жениться – делает предложение симпатичной и по-провинциальному глуповатой (идеальное сочетание качеств!) девушке из благородной семьи. По всей видимости, молодая жена как-то оказалась в курсе прошлой привязанности своего мужа и с первых дней совместной жизни начала изводить его ревностью к Муницыной. Месяца через три судебный следователь, «обожжённый страстной похотью», вновь испытывает «обратный прилив страстной влюблённости», и, повстречав Степаниду во время работ в поле, смертельно ранит бывшую возлюбленную выстрелом из револьвера в живот. Врачи на суде объяснили его преступление тем, что «у него был солитер, болезненно действовавший на его психику». В результате проведённого расследования Тульский окружной суд в заседании с участием присяжных заседателей его оправдал, признав невменяемым. «Однако муки совести сильно угнетали убийцу; он очень изменился, стал строго соблюдать посты, много молился и часто задумывался. В декабре 1874 года, через два месяца после убийства, уезжая от своей сестры из Тулы, он, выйдя на станции Житово, был раздавлен встречным поездом. Обстоятельства катастрофы неясны; она могла быть случайной, так как Фридрихс был очень близорук (носил очки), с другой стороны, из-за сильного мороза был закутан в башлык и потому мог не расслышать шума приближающегося поезда» (Бирюков П.И. Биография Л.Н. Толстого. Т. III. М., 1922. С. 317).

Заседание Вятского Окружного суда

В своём дневнике Лев Николаевич называет эту неизданную повесть не иначе как «Историей Фридерикса», а банальная, в общем-то, история отношений барина с замужней крестьянкой становится под его пером блестящим повествованием и высокой трагедией.

Рукопись хранилась в кабинете Льва Николаевича под обивкой кресла вместе с другими документами и записями, которые, по его мнению, не предназначались никому, кроме их автора, но, однажды, Софья Андреевна решила обивку мебели поменять и рукопись нашла – последовал тяжёлый разговор:

«… в ней поднялись старые дрожжи, и мне было очень тяжело». Графиню огорчили мысли Льва Николаевича о любви к другой женщине и разочарование в семейной жизни, описанные в повести.

Сюжетом для драмы «Власть тьмы» или «Коготок увяз – всей птичке пропасть» тоже послужило уголовное дело крестьянина Ефрема Колоскова, которого Толстой даже посещал в тюрьме. Впоследствии Лев Николаевич сам рассказывал о том, что «фабула „Власти тьмы“ почти целиком взята мною из подлинного уголовного дела, рассматривавшегося в Тульском окружном суде… В деле этом имелось именно такое же, как приведено и во „Власти тьмы“, убийство ребёнка, прижитого от падчерицы, причём виновник убийства точно так же каялся всенародно на свадьбе этой падчерицы» (Толстой Л.Н. Т. 26. С. 706). Обманул герой пьесы Никита невинную девушку-сироту, вступил в блуд с женой своего хозяина, стал невольной причиной его гибели. После – постыдная связь с падчерицей, убийство ребёнка, публичное покаяние, осознание собственного греха и самоубийство в качестве финала…

Ежедневное обращение к различным жалобам и судебным решениям постепенно выработало у Льва Толстого устойчивую аллергию к любым судам, после чего он принял решение полностью отказаться от какого-либо участия в «правосудии».

По мнению большинства исследователей творчества Л.Н. Толстого, в этот период он являлся не просто критиком господствующих правовых подходов, сложившихся в после реформенной юстиции, но и вместе с Ф.М. Достоевским, М.Е. Салтыковым-Щедриным, Н.А. Некрасовым был последовательным сторонником антиюридизма.

Действительно, на рубеже 80–90 годов XIX века Лев Николаевич беспощадно критикует и право, и судебную систему, и юридическую науку, а затем в его быстро ставшим знаменитым «Письме студенту о праве», написанном 27 апреля 1909 года в Ясной Поляне, под огонь критики Толстого попадает популярная тогда психологическая школа права профессора Л.И. Петражицкого: «Не стану советовать профессорам различных “прав”, проведшим всю жизнь в преподавании этой лжи и устроившим на этом преподавании своё положение в университетах и академиях и часто наивно воображающим, что, преподавая свои мотивационные действия этических переживаний и т. п., они делают что-то очень важное и полезное, не стану таким людям советовать бросить это дурное занятие, как не стану советовать это священникам, архиереям, проведшим, как и эти господа, всю жизнь в распространении и поддерживании того, что они считают необходимым и полезным. Но вам, молодому человеку, и всем вашим товарищам не могу не советовать как можно скорее, пока голова ваша не совсем запуталась и нравственное чувство не совсем притупилось, бросить это не только пустое и одуряющее, но и вредное и развращающее занятие» (Толстой Л.Н. Письмо студенту о праве. 1909).

Право государства карать своих граждан по собственному разумению, с участием равнодушных людей, единственным достоинством которых является занимаемая ими должность, как и правовая безропотность жертв такого правосудия, вызывают у Льва Николаевича такую, вполне естественную для него реакцию. Закон для Толстого есть только инструмент насилия, евангельская заповедь «Не судите, да и не судимы будете!» означает для него радикальное «не осудите на суде, не казните, не выносите приговора». Приговор суда – это приговор устройству мира, а не конкретному человеку (www.colta.ru).

Правовой нигилизм Толстого на самом деле означал его абсолютную веру в человека и его внутреннюю способность к самоосуждению. Моральные законы – от Бога, законы политические – «такая ужасная ложь, что я не вижу в них ни лучшего, ни худшего» (письмо Л.Н. Толстого к В.П. Боткину, март 1857 года).

В дневнике писателя есть характерная запись от июля 1884 года: «Пошёл на суд. Заведение для порчи народа. И очень испорчен. Расчёсывают болячки – вот суд». (Толстой Л.Н. Собр. соч. Т. 21. С. 336.) Запись от 1890 года: «Надо начинать с заседания суда. И тут же юридическая ложь и потребность его правдивости», и в заключение – одна из его последних записей от 27 мая 1910 года: «О суде. Если бы только понимали эти несчастные, глупые, грубые, самодовольные злодеи, если бы они только понимали, что они делают, сидя в своих мундирах за закрытыми зелёным сукном столами и повторяя, разбирая с важностью бессмысленные слова, напечатанные в гадких, позорящих человечество книгах; если бы они только понимали, что то, что они называют законами, есть грубое издевательство над теми вечными законами, которые написаны в сердцах людей».

В записках лечащего врача и друга писателя Душана Маковицкого есть упоминание о том, что когда в ноябре 1905 года в России началась выборная кампания в первую Государственную Думу и образовались первые общественные организации по типу Крестьянского союза, абсолютное большинство в окружении Л.Н. Толстого говорило ему о волнующем общественном подъёме, связанном прежде всего со всеобщим ростом политического самосознания народа. Лев Николаевич отвечал соратникам: «Англичане, приезжающие сюда, чувствуют себя у нас свободнее: дома они связаны законами, которые сами через представителей установили и которым они повинуются, воображая себе, что они свободны… Здесь же я таких законов не устанавливал и им не повинуюсь, я свободнее… Наше время огромной важности, пора людям быть свободными, не повиноваться и не подчиняться» (www.colta.ru. Мы не заметили, как все безумные идеи Толстого стали мейнстримом).

Возможно, все эти идеи моралистического нигилизма потому так и понравились большевикам, что позволяли им в собственной извращённой практике полностью подменить суд внесудебной расправой. Ведь, следуя логике постановления исполкома Уральского областного Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, расстрел императора Николая II вместе с женой и детьми в ночь с 16 на 17 июля 1918 года был вызван исключительно военно-политическими соображениями и позволил, так или иначе, прекратить кровопролитную Гражданскую войну. Совнарком РСФСР принял постановление уральских товарищей к сведению.

Глава 2. Воспоминания о суде над солдатом

У солдата есть работа, и её надо делать как следует.

Л.Н. Толстой

6 июня 1866 года в 65-м Московском пехотном полку произошло чрезвычайное происшествие. Писарь 2-й роты 1-го батальона рядовой Василий Шабунин при свидетелях – фельдфебеле Бобылёве, рядовом Степане Мясине, а также Пелагее и Анне Щептатовых, проживавших в собственном доме, где временно располагалась ротная канцелярия, – ударил по лицу командира роты капитана Болеслава Викторовича Ясевича. Принимая во внимание то, что за последние несколько месяцев это был уже второй подобный случай в полку (буквально месяц назад рядовые Иванов и Голомзин подняли руку на офицеров, причём один из них толкнул в грудь командира, стоявшего перед строем полка), командир «московцев» полковник П.А. Юноша немедленно доложил о случившемся командующему войсками Московского военного округа генералу от инфантерии Александру Ивановичу Гильденштуббе, а уже через несколько дней рапорт командующего округа за номером 5935 лёг на стол военному министру Д.А. Милютину.

Л.Н. Толстой

© РИА «Новости»

Последний русский генерал-фельдмаршал (хотя ещё не вечер…) Дмитрий Алексеевич Милютин занимал министерский пост ровно 20 лет, и именно ему император Александр II поручил проведение жизненно необходимой для армии и флота, особенно после неутешительных итогов Крымской войны, кардинальной военной реформы. Дмитрий Алексеевич, только что получивший в Санкт-Петербургском императорском университете учёную степень доктора русской истории, был не только одним из самых образованных военачальников в Европе, но и бесстрашным командиром. Добровольно оставаясь в течение пяти лет в действующей армии на Кавказе с 1839 по 1844 год, он лично участвовал в многочисленных стычках с горцами, в спецоперации по пленению имама Шамиля у аула Гуниб, а уже позднее – практически во всех крупных военных кампаниях с участием России, в одной из которых был тяжело ранен. Кстати, родной брат министра – член Государственного Совета и влиятельный сенатор Николай Милютин – был одним из разработчиков Крестьянской реформы 1861 года; ещё один из братьев Милютиных – Владимир – был юношеским другом Льва Толстого и впоследствии стал профессором государственного и полицейского права Петербургского университета, примкнувшим к «петрашевцам».

Расследование и судебное решение по такому, в общем-то, заурядному происшествию в провинциальном полку (а подобные, судя по архивным справкам, случались неоднократно) неожиданно окажется знаковым как по своему общественному резонансу, так и по числу влиятельных людей, в него вовлечённых.

Задолго до этих событий, в апреле 1856 года, находящийся на военной службе артиллерии поручик граф Л.Н. Толстой, отличившийся в боях на Кавказе в составе гренадерской артиллерийской бригады, а также в Крымскую кампанию при героической обороне Севастополя, написал записку «Проект о переформировании армии», в которой, рассуждая о причинах военных неудач, видит их прежде всего в «нравственном растлении духа нашего войска». Примерно через год он начинает новую большую работу по анализу общего состояния существовавшей в русской армии системы военно-уголовных наказаний: в дневниках молодого офицера исследователи находят сразу три наброска будущей статьи на эту тему. Несмотря на то что речь только идёт о предварительных тезисах, позиция их автора изложена вполне доступно:

– «во всех веках главным способом достижения дисциплины, механической покорности была привычка и непоколебимость уголовного закона (не страх, ибо страх смерти больше, чем палки);

– цель военного общества – дисциплина;

– сознание силы производится сознанием долга и независимости от другого лица;

– военное общество нельзя рассматривать как часть одного целого – государства, – и нельзя подводить его под общие законы; ибо права и обязанности членов этого общества совершенно различны и часто противоположны правам и обязанностям членов гражданского общества;

– убийство, по законам общей справедливости, есть преступление для гражданина, для воина во многих случаях оно есть обязанность;

– чем больше приближаются законы этого общества к общему и вечному идеалу, тем они совершеннее;

– цель военного общества есть убийство, насилие, одним словом – сила, и, следовательно, лежит вне его. Чем ближе законы его приближают к осуществлению власти, тем они совершеннее» и т. д.

Такая позиция Льва Николаевича разделяется не только многими офицерами, но и самими идеологами и организаторами военной реформы, которая всё-таки идёт, хоть и с большим трудом и очевидным опозданием, несмотря на сопротивление армейских бюрократов. Активность противников изменений особенно усиливается после инициативы военного министра о замене рекрутского набора всеобщей воинской повинностью. Однако, следуя своим убеждениям, министр сумел не просто реорганизовывать всю систему военного управления, но и радикально изменить весь общий уклад повседневного быта военнослужащих. Ему наконец-то удалось после введения всеобщей воинской повинности добиться существенного сокращения срока срочной службы с 25 до 15 лет, из них 6 были действительной службой, затем нижние чины зачислялись в запас на 9 лет, а после продолжали числиться в ополчении по достижении ими 40-летнего возраста.

Общий срок службы мог быть сокращён в зависимости от образования рекрута, также могла быть предоставлена отсрочка от призыва по семейным обстоятельствам.

В рамках реформы, по требованию военного ведомства, во всех гарнизонах в обязательном порядке организовывались солдатские школы, где рядовой состав обучается грамоте и, что принципиально важно для нашего исследования, в войсках теперь повсеместно запрещаются телесные наказания в качестве дисциплинарного взыскания со стороны офицеров и младших командиров.

Пожалуй, здесь нам потребуется некоторое отступление:

В апреле 1861 года российским посланником в Бельгии Н.А. Орловым через министра иностранных дел империи князя А.М. Горчакова была подана записка императору о необходимости всеобщей отмены телесных наказаний, которые были по своей сути настоящим фундаментом системы уголовного принуждения в Российской империи. Высокопоставленный дипломат, апеллируя к Священному Писанию, убеждал царя: «Святители всех вероисповеданий постоянно защищали личность существа, созданного по образу и подобию Божию». Это обращение к государю вызвало неоднозначную реакцию в правящей элите: Николая Алексеевича Орлова горячо поддержал морской министр Великий князь Константин Николаевич, а вот министр юстиции граф В.Н. Панин, государственный контролёр генерал-адъютант Н.Н. Анненков, митрополит Московский Филарет и главноуправляющий путями сообщения и публичными зданиями генерал-адъютант К.В. Чевкин высказались категорически против таких «несвоевременных» инициатив. Надо сказать, что из существовавшего в законе закрытого перечня тех, кто мог быть подвергнут телесным наказаниям за уголовные проступки, всё-таки были довольно значительные изъятия.

Так, например, нельзя было применять такую крайнюю меру взыскания не только к представителям привилегированных сословий – дворянам потомственным, личным и иностранным, но и к:

– священнослужителям, церковнопричётникам, церковнослужителям церкви православной, но и греко-католической, армяно-грегорианской, армяно-католической и церквей протестантских;

– монашествующим всех вероисповеданий;

– султанам киргизов;

– почётным гражданам потомственным;

– почётным гражданам личным и лицам, известным в губерниях: Лифляндской, Эстляндской и Курляндской под общим наименованием литератов или экземитов и пр.;

– тифлисским первостатейным моколакам с их потомством в числе семидесяти девяти семейств, поименованным в особом Высочайше утвержденном списке, и пр.

К тем, кто ни при каких обстоятельствах не мог быть наказан физически, принадлежали и те, кто «по своему положению в обществе и воспитанию не могли быть подвергнуты сему наказанию без тяжкого для них посрамления». К таковым закон (Уложение) относил окончивших гимназии, воспитанников высших учебных заведений, оставивших их не по своей вине, лиц, удостоенных учёных степеней, домашних учителей, семинаристов – на том вполне резонном основании, что они «могут быть священниками и учителями или поступить в гражданскую службу, т. е. для поддержания в народе уважения к духовному сану и для возвышения в них самих чувства собственного достоинства», – больных грудной жабой, падучей, грыжей, женщин, работавших домашними учительницами, детей до 7 лет и пр.

В более поздней редакции Уложения от 1857 года к таким добавились литераторы и их вдовы, иностранные гости, станционные смотрители и т. д.

Поэтому князь Н. Орлов, как и многие образованные либералы, особенно находившиеся длительное время за границей империи, справедливо полагал, что оставшиеся в наследство от векового рабства телесные наказания разрушают общественную нравственность, порождают ответное насилие, уничтожают в человеке чувство чести и, наконец, не соответствуют ни духу времени, ни современному уровню развития российского законодательства и правовой культуры.

Из II Отделения Собственной Е.И.В. канцелярии этот документ, как содержавший многочисленные ссылки на священные книги, вместе с оценками существующего порядка прежде всего с точки зрения христианской морали был направлен, что называется, «по подведомственности» к обер-прокурору Святейшего Синода графу Александру Толстому, а тот, в свою очередь, попросил подготовить мотивированный ответ дипломату митрополита Московского Филарета. Влиятельный архиерей и известный богослов в своём послании к Орлову, рассуждая о роли телесных наказаний в воспитании христианина, напомнил своему корреспонденту аксиому, что только Церковь может трактовать Священное Писание в том или ином вопросе, на том основании, что это дело священнослужителей, а не мирян. Далее позволю себе некоторые цитаты из письма будущего святителя Русской православной церкви:

– «Вопрос об употреблении или неупотреблении телесного наказания в государстве стоит в стороне от христианства. Если государство может отказаться от сего наказания… христианство одобрит сию кротость. Если Государство найдёт неизбежным в некоторых случаях употребить телесное наказание, христианство не осудит сей строгости»;

– «Преступник убил в себе чувство чести тогда, когда решился на преступление»;

– «Имеющие случай обращаться с совестью таких людей замечают иногда, что они чувствуют внутреннее облегчение, понеся унизительное наказание; сим удовлетворением правосудию укрепляются в надежде небесного прощения и побуждаются к исправлению. Итак, по христианскому суждению телесное наказание само по себе не бесчестно, а бесчестно только преступление».

Надо сказать, что такая неоднозначная позиция владыки Филарета в то непростое время так и не нашла широкой поддержки не только среди чиновников, но и у большинства верующих. Министр внутренних дел действительный тайный советник Пётр Александрович Валуев, которого трудно было заподозрить в модных либеральных воззрениях, занимал по этому поводу совершенно противоположную позицию: «положение человека, совершившего преступление, есть положение ненормальное, только не в физическом, а в нравственном отношении, а потому и приведение такого человека в нормальное состояние, т. е. исправление преступника, должно быть не физическое, а нравственное… Телесные же наказания скорее ожесточают, чем исправляют» (Евреинов Н. История телесных наказаний в России. Белгород, изд. Пилигрим. 1994).

В 1861 году военный министр генерал-адъютант Н.О. Сухозанет представил для утверждения на Высочайшее имя проект положения о взысканиях по правилам воинской дисциплины, в котором была полностью пересмотрена вся система дисциплинарных наказаний. Документ, подготовленный выдающимся русским военным юристом, автором Военно-уголовного и Дисциплинарного уставов И.Х. Капгером, после одобрения Александром II был направлен в специальный комитет, переименованный в комиссию Капгера, и был согласован как Положение об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных в предварительной редакции 1863 года. Однако ввиду возможного отказа от «проверенных временем» телесных наказаний как эффективного средства поддержания должного уровня воинской дисциплины в войсках, с чем большинство военачальников никак согласиться не могли, разработчикам проекта пришлось вновь переписать уже практически готовое Положение. Большинство членов комиссии пришли к выводу о том, что Воинский устав о наказаниях должен заключать в себе лишь изъятия, с соблюдением которых военнослужащие подлежат действию общих законов.

Тем не менее принятое в 1864 году в окончательном варианте Положение полностью отменило наказания шпицрутенами, плетьми, клеймление и другие виды откровенно изуверских наказаний.

Поэт и публицист Николай Некрасов напишет по этому поводу в своей поэме «Современники»:

«Военный пир… военный спор…
Не знаю, кто тут триумфатор.
«Аничков – вор! Мордвинов – вор! –
Кричит увлекшийся оратор. –
Милютин ваш – не патриот,
А просто карбонарий ярый!
Куда он армию ведет?..
Нет! лучше был порядок старый!
Солдата в палки ставь – и знай,
Что только палка бьет пороки!
Читай историю, читай!
Благие в ней найдешь уроки:
Где страх начальства, там и честь.
А страх без палки – скоротечен.
Пусть целый день не мог присесть
Солдат, порядочно посечен,
Пускай он ночью оставлял
Кровавый след на жестком ложе,
Не он ли в битвах доказал,
Что был небитого дороже?»

Некрасов Н.А. Современники.

Поэма, ч. 1 «Юбиляры и триумфаторы». 1875

Главным мотивом нового закона была необходимость «возвысить дух нижних чинов» (Исаев И.А. История государства и права России. М.: Юристъ, 1996. С. 189). Сам же император Александр II в этой связи любил цитировать своего коллегу – Наполеона I Бонапарта: «Высеченный солдат лишён самого главного – чести!»

Поэтому не случайно, что Лев Николаевич Толстой постоянно возвращается к актуальной теме телесных наказаний в армии в своих записках:

«3). Прогнание через строй. а). Невозможность, признанная законом. Палачи все. Развращение. Нецелесообразность. Ужас только в зрителях. Кто решил, что мало простой смерти? 4). Наказание розгами. Произвол. Противуположное дисциплине. Недостижение цели. Палачи судьи. Судья и подсудимый, начальник части. Ни исправления, ни угрозы. Чем заменить, скажут? Да докажите ещё необходимость варварского обычая».

По свидетельству современников, сам граф никогда не присутствовал при наказании солдат шпицрутенами, Бог его миловал… Но однажды Лев Николаевич пообщается с живым свидетелем – 95-летним отставным унтер-офицером, служившим ещё при Николае I, когда такие экзекуции было достаточно повседневным явлением: за плохую строевую подготовку или неряшливость в мундире можно было получить 500 ударов, за побег из воинской части – 1500 и т. д. По воспоминаниям М.А. Стаховича и Н.Н. Ге (сына знаменитого живописца) – они сопровождали писателя в поездке, – рассказ ветерана буквально потряс Льва Николаевича, а детали этой беседы были позднее использованы им в рассказе «После бала» и статье «Николай Палкин».

Вместе с реформой системы уголовных и дисциплинарных наказаний соответствующие изменения вносятся и в Военно-судебный устав. По этому поводу в январе 1862 года военным министром был направлен всеподданнейший доклад императору, в котором обосновывалась необходимость коренного преобразования военного судопроизводства. В нём, в частности, говорилось о том, что:

1. В центральных местах расположения войск необходимо учредить постоянные суды;

2. Учредить при судах должности прокуроров для наблюдения за правильным в них производством и предварительной подготовки дел к слушаниям;

3. Предоставить судам полную самостоятельность, изъять их приговоры от влияния воинских начальников и «подвергать их ревизии только в случаях протеста прокурора или принесения подсудимым жалобы на несоблюдение судом форм при производстве дела или на неправильное применение законов»;

4. «для облегчения участи подсудимых предоставить им право представлять свои оправдания пред судом лично или чрез защитников и за неприкасанием ими последних назначать им их по распоряжению суда».

По мнению министерских чиновников, образование таких судов в частях при воинских начальниках должно было во многом способствовать повышению власти полкового командира в глазах подчинённых, и таким образом вся судебно-распорядительная власть сосредотачивалась в руках командиров частей и соединений, к которым должны были поступать все результаты дознания о преступлениях военнослужащих, и им одним, «без всякого участия военно-судебных должностных лиц, предоставляется право решать вопрос о начале следствия и придания суду».

5. Судебная реформа по военному ведомству могла быть совершена лишь на основе введения кассационного производства дел в военных судах.

6. Право предавать обвиняемых суду после реформирования должно сосредоточиться в руках всё тех же военных начальников.

7. От законной теории доказательств следует отказаться в пользу свободной их оценки и предоставления судьям права решать дела по внутреннему убеждению (что совсем не означало справедливого и законного решения по делу – авт.).

8. Устройство военных судов по округам является наиболее целесообразным. Судебные коллегии должны состоять из постоянных и временных членов: первые обязаны обеспечивать строгое следование законам, вторые – связь с армейским духом и поддержание дисциплины. И постоянные, и временные военные судьи должны совместно решать вопросы виновности или невиновности подсудимого в инкриминируемом ему преступлении и назначения ему справедливого наказания.

9. В отличие от судей гражданского ведомства, на военных судей не может распространяться принцип несменяемости.

10. Для кассационного производства, повсеместного утверждения нового порядка суда и обеспечения единства понимания законов в Санкт-Петербурге в военном ведомстве предлагается учредить Генеральный военный суд, а в морском ведомстве – Генеральный военно-морской суд (Военно-судебный Устав. Составитель Н. Мартынов. 4-е изд. Варшава, 1879).

15 мая 1867 года Александр II утвердил новый Военно-судебный устав, а вместе с ним – и новые структуру, устройство и компетенции военных судов. Теперь полковые суды назначались командирами полков в составе трёх офицеров: председателя – штаб-офицера и двух членов – обер-офицеров. Первый – сроком на один год, члены суда – на шесть месяцев.

«Выборное начало едва ли применимо в военном быту и не согласуется вполне с условиями военной службы, как это доказывается и опытом».

Все избранные судьями должны были иметь стаж службы на строевых должностях не менее двух лет и не освобождались от выполнения своих прямых служебных обязанностей (ст. 15 Военно-судебного устава).

Новым судебным органам теперь были подсудны дела о преступлениях нижних чинов, за которые они по закону не подлежали отсылке в арестантские роты, а также по другим более тяжким преступлениям, предусматривающим исправительные наказания и упрощённый порядок рассмотрения и разрешения дел.

Их возбуждение могло назначаться командиром полка по рапортам ближайших начальников обвиняемых, жалобам частных лиц, а также по сообщениям мировых судей, полиции и других уполномоченных административных органов. Сами же заседания полковых судов, как правило, должны были проходить открыто, за исключением тех случаев, когда речь шла о проступках против семейных прав, об оскорблении женской чести и т. п. Такая же практика была предусмотрена и для гражданского судопроизводства.

В соответствии с существовавшим регламентом «подсудимому предоставляется право избрать себе защитника, как из гражданских лиц, так и военных офицеров; в случае же просьбы подсудимаго о назначении ему защитника военный суд сносится о назначении таковаго с ближайшем советом присяжных поверенных гражданскаго ведомства, а где сие окажется неудобным – предложено определять при военном суде особых присяжных защитников из гражданских чиновников. Теория доказательств, основанная единственно на их формальности, отменяется. Приговор может быть только осуждающий или оправдывающий подсудимого. Оставление в подозрении не допускается» (Сборник законодательных работ по составлению военно-судебного устава. – СПб.: [в тип. 2 Отд. Собств. Е.И.В. канцелярии] 1867. XV. 936 c.)

Командир полка был обязан утвердить постановленный приговор полкового суда в трёхдневный срок, а по некоторым делам – «никак не позже следующего дня», и имел право изменить его (правда, только в пределах собственных дисциплинарных прав). После чего приговор вступал в законную силу, был окончательным и уже не мог быть обжалован, за исключением кассационной инстанции по заявлению лиц, участвующих в деле, или же по протесту военного прокурора.

Для военно-окружных судов верховной кассационной судебной инстанцией являлся Генеральный военный суд, осуществлявший «законосовещательные» функции. На его заседаниях обобщалась правоприменительная практика и в порядке кассации обсуждались решения низовых судов. Приговоры, постановленные Генеральным судом, были окончательными, не подлежали обжалованию и немедленно исполнялись, что, соответственно, и создавало существенные риски судебных ошибок, особенно при вынесении смертных приговоров.

Естественно, что Военно-судебный устав определял и подсудность дел: так как к компетенции военно-окружных судов относились дела о генералах, офицерах и гражданских чиновниках военного министерства, преступлениях нижних чинов, но только в том случае, когда полковой суд не имел достаточных полномочий применять более строгое наказание; о преступлениях против военной службы, а также когда преступное деяние было совершено совместно с гражданскими лицами или же если по делу заявлен гражданский иск на сумму свыше 100 рублей.

Командование и представители военной юстиции очевидно понимали, что некоторые судебные решения о наказаниях военнослужащих шпицрутенами на практике означали мучительную смерть или как минимум серьёзные увечья для чудом оставшихся в живых осуждённых.

Так, при подавлении восстания ополченцев в Инсаре в 1812 году каждый девятый из приговорённых военным судом умер в результате наказания шпицрутенами. Такая же участь постигла лидеров бунта Чугуевского и Таганрогского полков – 25 унтер-офицеров были запороты насмерть.

В 1844 году III Отделение Собственной Е.И.В. канцелярии, докладывая императору «Нравственно-политический отчёт за 1843 год», включило в него обстоятельный комментарий о следствии по делу и наказании фельдфебеля Лейб-гвардии Егерского полка М.Тищенко.

Фельдфебель школы кантонистов Лейб-гвардии Егерского полка Максим Тищенко, имевший безупречный послушной список и две нашивки за 15-летнюю службу, на основании Свода военных постановлений Военно-уголовного устава кн. 1 ст. 237 был приговорён генерал-аудиториатом к наказанию шпицрутенами за то, что дважды ударил капитана Горбунова, служившего полковым казначеем, в ведении которого находилась полковая школа. Офицер, неоднократно подвергавший своего подчинённого (впрочем, как и других младших командиров) избиениям за различные упущения по содержанию караульного помещения, шесть раз ударил Тищенко в присутствии других солдат и кантонистов, за что и получил удар по лицу в ответ. Фельдфебель был схвачен, при задержании сказал капитану: «Делайте что хотите. Вы в голове моей не оставили косточки “не разбитой; погубили вы моё семейство; я пропал, и вам не «хорошо»”»[19].

(Кстати, в этом же полку много лет назад один из ротных командиров – Батурин – был заколот штыком одним из солдат, и тоже перед строем).

За исполнением приговора, постановленного в отношении фельдфебеля, на Семёновском парадном месте лично наблюдал командующий Отдельным гвардейским корпусом генерал от инфантерии А.Ф. Арбузов.

По приговору суда осуждённый был прогнан через тысячу (!) человек пять раз и «по выключке из военного звания» должен был быть сослан в Сибирь в каторжную работу[20], но от понесённых увечий скончался в лазарете).

В тот день дежурный офицер полка Н.А. Момбелли записал в «Журнале дневных происшествий»: «Тищенко раздели догола, связали кисти рук накрест и привязали их к прикладу ружья, за штык которого унтер-офицер потянул его по фронту между двух шеренг, вооружённых шпицрутенами. Удары сыпались на Тищенко с двух сторон, при заглушающем барабанном бое. В то время, когда раздевали Тищенко, Арбузов сказал речь солдатам, состоящую из угроз: в случае не вполне сильного удара самого солдата провести между шпицрутенов».

Капитана Горбунова, «который, замечая нерадение по службе фельдфебеля Тищенко, не доводил о том до сведения полкового командира, а 19 сентября 1843 года, при осмотре бывшей в ведении Тищенка школы кантонистов, взыскивая с него за найденные неисправности, наносил ему побои по лицу рукою за каждую неисправность, так что принимался тогда бить его до 6-ти раз, чем и возбудил его к дерзости против себя, арестовать на один месяц с содержанием на гауптвахте, с внесением сего штрафа в формулярный список» (Русские уголовные процессы. Издание А. Любавского Санктпетербург. Тип. «Товарищества общественная польза». 1868).

Легендарных казанских разбойников Быкова и Чайкина окружной суд приговорил прогнать одного через 12 000, а другого, учитывая его раскаяние, через 11 000 шпицрутенов. Казнью командовал командир местного гарнизона полковник Корейша. При этом процедура наказания была строго регламентирована – так, в соответствии с Уставом устанавливалась максимальная толщина шпицрутена: в ствол ружья должно было входить не более трёх шомполов, однако Корейша приказал заготовить «специальные орудия» для экзекуции, существенно отличавшиеся большей толщиной и крепостью. Первый осуждённый выдержал 5000 ударов, второй – 3000. Гарнизонный врач Соколовский, сопровождавший процедуру[21], принял решение положить обессиленных преступников на тележку, после чего казнь продолжилась: их тела теперь везли вдоль строя под ударами солдат. Затем врач прекратил наказание, и потерявших создание уголовников перевезли в больницу только для того, чтобы после их излечения казнь была продолжена. В тот же день в результате побоев они наконец-то умерли, но и на этом их история не закончилась. Трупы разбойников были доставлены в анатомический театр при университете, где их скелеты на долгие годы стали наглядным пособием для студентов, изучавших анатомию.

Наказание солдата прогоном через строй. Гравюра с рисунка Жоффруа, 1845

И подобные решения военно-окружные суды по-прежнему выносили десятками. Впрочем, как некоторое исключение на этом кровожадном фоне выглядит приговор военного суда по делу рядового Дементьева, обвинённого в отказе выполнить приказание поручика Дагаева и его оскорблении.

Как следует из протоколов и материалов судебного заседания, рядовой Дементьев успешно сдал экзамены для производства в унтер-офицеры, то есть как минимум имел обязательный для этого многолетний безупречный послужной список. Солдат живёт со своей женой и малолетней дочерью вне воинской части, что разрешалось уставом для семейных военнослужащих, оставшихся на сверхсрочную службу. На бытовой почве у него происходит конфликт с живущей по соседству женщиной: собака, как выяснилось позднее, принадлежавшая поручице Дагаевой, сильно испугала маленькую дочку солдата. После сделанного её отцом справедливого замечания дама посчитала себя оскорблённой, о чём и сообщила ему, не стесняясь в выражениях. При этом во время конфликта Дементьев не знал, что она является женой офицера. Для разрешения бытовой неурядицы рядовой обратился к мировому судье. Поручик Дагаев посчитал, что такое поведение нижнего чина затрагивает его честь и требует прибытия солдата к нему на квартиру для дачи объяснений. Рядовой отказывается из резонных опасений, что офицер может его оскорбить физически, о чём он впоследствии заявит на следствии. Более того – а в нашем случае это является принципиальным – Дагаев не был его непосредственным начальником, а только старшим по воинскому званию. Дальнейший конфликт между военными происходил уже публично, на улице и при свидетелях. Поручик несколько раз ударил рядового по лицу, затем, обнажив саблю, нанёс ему удар табельным оружием плашмя. Как установит суд, защищаясь от ударов нападавшего, Дементьев сорвал с офицера эполет в надежде, что это остановит поручика, после чего прибыл к своему командиру с докладом о случившемся.

Дело слушается в Санкт-Петербургском военно-окружном суде с участием присяжных заседателей. Защитником рядового Дементьева выступает адвокат, известный судебный оратор и автор лучшего учебника русского уголовного права Владимир Данилович Спасович. Вне всяких сомнений, блестящая речь адвоката в защиту обвиняемого во многом предопределила его дальнейшую судьбу. Дагаев, который требовал от младшего чина почтительного отношения к своей жене, не учёл некоторых важных обстоятельств, которые и решили исход дела в пользу рядового. Прежде всего того, что Дементьев за личное мужество во время Русско-турецкой войны был награждён знаком отличия Военного ордена IV степени (в обиходе – Георгиевским крестом)[22], имел две золотые нашивки на рукавах мундира за беспорочную службу и как сдавший экзамен на унтер-офицерское звание, которых поручик не мог не заметить. Основными привилегиями таких отличившихся в сражениях военнослужащих было категорическое запрещение подвергать их физическим наказаниям вне зависимости от тяжести совершённого ими проступка, увеличенный на одну треть «обыкновенный» денежный оклад при первом награждении, льготы при последующих назначениях и т. д. Не говоря уже о том, что такие «кавалеры» пользовались заслуженным авторитетом и уважением своих сослуживцев.

Из протокола судебного заседания следует, что в соответствии со ст. 769 Устава военного судопроизводства «из соображений высшего порядка» поручик Дагаев не был вызван в суд и допрошен, – следовательно, его показания были представлены суду только в письменном виде. Такая возможность предоставлялась ст. 642 Устава уголовного судопроизводства, в соответствии с которой некоторые участники процесса освобождались от явки в суд, в том числе «воинские чины, состоящие на действительной службе, когда начальство их по военным обстоятельствам признаёт невозможным разрешить им отлучку из места служения». Тем не менее при отсутствии физической возможности допросить истца адвокату обвиняемого удалось на основе письменных документов и опроса свидетелей выстроить ясную и логичную систему аргументов в подтверждение версии о невиновности своего подзащитного.

На заключительной части заседания суда, перед вынесением вердикта Владимир Данилович обратился к присяжным заседателям со словами: «Дисциплина нарушается одинаково, когда подчинённые бунтуют и волнуются, и совершенно в равной степени, когда начальник совершает то, что ему не подобает, когда человеку заслуженному приходится труднее в мирное время перед офицером своей же армии, нежели под выстрелами турок, когда георгиевскому кавалеру, который изъят по закону от телесного наказания, наносят оскорбление по лицу, отрывают ус, когда лицо его покрывается бесславными рубцами. Я вас прошу о правосудии» (Судебные речи известных русских юристов. Изд. третье. Гос. изд. юридической литературы. М., 1958).

Генерал-фельдмаршал Д.А. Милютин – военный министр. Гравюра, издание А. Мюнстера, Санкт-Петербург

Коллегией присяжных заседателей рядовой Дементьев был признан невиновным в приписываемых ему деяниях вследствие их недоказанности. Формулировка решения, конечно, так себе, но всё-таки не позор и не ссылка на вечное поселение…

Позднее в Уголовном уложении (в редакции 1903 года) появится статья 45, в которой будет указываться, что «при необходимой обороне подчинённого против незаконного посягательства начальника не считается преступным лишь то деяние, которое совершено подчинённым в пределах необходимых для отвращения опасности, угрожавшей лишением жизни или телесным повреждением самому защищавшемуся».

Понятно, что для министра-реформатора генерал-фельдмаршала Д.А. Милютина каждый подобный рапорт о случаях нанесения физического бесчестья офицерам их подчинёнными был событием из ряда вон выходящим. Противники «либеральной» военной реформы как раз и объясняли такие позорные факты снижением требовательности к нижним чинам и, как следствие, общего состояния воинской дисциплины личного состава. Особенно резонансными они выглядели, когда речь шла об элитных подразделениях Русской армии: гвардейских или таких прославленных, как 65-й Московский пехотный полк.

Созданный ещё в 1700 году соратником Петра Великого генералом А.М. Головиным, Московский полк получил своё боевое крещение в боях под Нарвой, затем участвовал в Полтавской битве, Гангутском сражении, в ходе которого «московцы» атаковали противника, будучи пересаженными на галеры, в осаде Данцига во время Польской войны 1733–1735 годов, штурме крепости Очаков, Кавказской войне, героической обороне Смоленска от наступающих войск Наполеона. В Бородинской битве Московский пехотный полк отчаянно сражался в центре авангарда и т. д. И в дальнейшем его история постоянно пополнялась новыми славными страницами, прежде всего связанными с массовым личным героизмом солдат и офицеров: только в одном бою при Прейсиш-Эйлау в 1807 году 23 полковых офицера и 600 солдат пали смертью храбрых. За беспримерный героизм на поле боя в Крымскую войну полку были Высочайше пожалованы георгиевские знамёна с надписью «За Севастополь в 1854 и 1855 гг.» к уже имевшимся серебряным георгиевским трубам с надписью «Московского пехотного полка в воздаяние отличных подвигов, оказанных в сражениях 1814 г. января 17 при Бриен-ле-Шато и 20 при Ла-Ротиере»[23]. Позднее Высочайшим приказом от 25 июня 1900 года новое отличие – Александровская юбилейная лента «1700–1900» на полковое знамя.

Как следует из полковой летописи, 1 сентября 1863 года 65-й пехотный оставил «просторные» (так было написано в полковой летописи) Хамовнические казармы в Москве и вступил на новые постоянные квартиры в глубоко провинциальном уездном городе Венёв Тульской губернии, рассредоточившись на обширной территории трёх уездов: Венёвского, Каширского и Епифанского. Штабы, лазарет и тыловые службы также располагались практически по всей территории губернии, в основном в наёмных домах, хозяева которых по самым разным причинам не всегда стремились добровольно обеспечивать постой военнослужащих. По этому поводу командир соединения неоднократно обращался с жалобами к Тульскому губернатору. Очевидно, что провинциальное расположение полка и относительно спокойное мирное время не могли не сказаться и на его укомплектовании, и на уровне боевой подготовки личного состава, тем более что часть его наиболее подготовленных солдат и офицеров уже была переведена в сибирские 18-ю и 36-ю дивизии[24]. Так что в штате оставались только 64 офицера и 1964 нижних чина.

3 апреля 65-й полк получает новую специальную задачу: стать лагерем в районе 2-го участка строящейся Московско-Курской железной дороги, недалеко от станции Ясенки и деревни Житовки.

Ровно через месяц, 7 мая, в соединение прибыл вновь назначенный командир – полковник Петр Алексеевич Юноша, который до этого всю свою предыдущую службу провел в Лейб-гвардии Московском полку и фактически сменил на должности Якова Фёдоровича Труневского – человека доброго, иногда вспыльчивого, но при этом «любившего выпить и смотревшего на службу весьма легко»[25]. Возможно поэтому окружное начальство, которое практически никогда не видело полковника трезвым, предложило ему увольнение «по-тихому», то есть по выслуге лет, но с пожалованием чина генерал-майора в отставке.

Теперь перед «московцами» и их командиром были поставлены ранее никогда не выполнявшиеся задачи по обеспечению караульной службы и конвоированию арестантов; обычно эти функции выполняли местные и конвойные команды. Сложность этого нового предназначения боевой части объяснялась ещё и тем, что большинство каторжников, работавших на строительстве железной дороги, были осуждёнными участниками Польского восстания 1863–1864 годов[26].

Они вместе с мобилизованными на стройку крестьянами составляли основную рабочую силу и размещались в специально простроенных для них восьми бараках (в каждом примерно по 300 человек). Караульные команды соответственно стояли в ближайших деревнях. Для охраны строящейся линии были дополнительно сформированы специальные воинские подразделения, которые действовали совместно с арестантскими ротами из Москвы и Владимира. При этом военные находились ещё и в распоряжении инспектора гражданских арестантов генерал-майора барона Штемпеля, а непосредственно за выполнение важной государственной задачи по обеспечению строительства стратегического инфраструктурного объекта отвечал главноуправляющий тюрьмами империи генерал-лейтенант Н.П. Синельников. Кстати, на этом посту Николай Петрович способствовал существенному облегчению участи польских заключённых. Наличие такого большого количества мятежных поляков среди каторжников и вызвало необходимость их усиленной охраны регулярными воинскими подразделениями, тем более что буквально через несколько недель в полк пришло известие о начале Кругобайкальского восстания каторжан, осуждённых за участие в Варшавском бунте. Его возглавили отставной инженер-капитан русской армии 48-летний Нарцыз Целинский и 30-летний пианист из Варшавы Густав Шарамович. Идейным вдохновителем бунта станет русский революционер, один из организаторов «Земли и воли» Н.А. Серно-Соловьевич. На удивление, лидерам восстания удастся оперативно сформировать и вооружить вполне боеспособный «Сибирский Легион вольных поляков», захватить несколько населённых пунктов, уничтожить мосты и нарушить телеграфное сообщение. По поступающим докладам о ситуации на мятежной территории, основными силами бунтовщиков как раз и были 700 поляков, которые работали на различных участках строительства Кругобайкальского тракта. Во многом из-за традиционного для любых кризисных ситуаций паралича местных властей беспорядки были подавлены с большим трудом, и то только после привлечения 1-й и 3-й конных бригад Забайкальского казачьего войска, действовавших вместе с добровольцами из местного населения. Однако с учётом сплочённости восставших, их фанатичной преданности католической церкви и веры в святость борьбы за независимость Польши император повелел губернским и жандармским властям впредь осуществлять беспрецедентно строгий контроль за подобным контингентом арестантов.

На первых плановых состязаниях по стрельбе и строевой выучке личный состав 65-го Московского полка закономерно показал неудовлетворительную подготовку: рядовой состав всё ещё был вооружён устаревшей шестилинейной винтовкой ударной системы, заряжавшейся с дульной стороны, стрельба из которой требовала определённого навыка, который с трудом достигался исключительно частыми тренировками. Всё это потребовало от полковых офицеров усиленных мер по наведению порядка в стрелковой подготовке и поддержанию должной дисциплины. Ситуация осложнялась ещё и тем, что в соответствии с мероприятиями, проводившимися в рамках военной реформы, нижние чины, выслужившие установленный 12-летний срок, подлежали увольнению, а наиболее подготовленные офицеры и солдаты либо переводились либо подлежали переводу к новым местам службы в Восточной Сибири. На их место прибывали ранее находившиеся в отдельных резервных батальонах «сверх штата», то есть в большинстве своём неспособные к службе по различным обстоятельствам, среди них были и штрафованные за различные проступки при Московском орданансгаузе, и «бывшие в бессрочных отпусках по слабости здоровья, и, следовательно, ничем не занимавшиеся в течение нескольких лет».

Бытовые неудобства, связанные с тем, что гражданское губернское начальство, соблюдая интересы только что созданного в результате «земской реформы» Александра II уездного земства, периодически отказывало в отводе помещений для проведения занятий, приводили к тому, что, например, в течение зимы командиры подразделений вообще не имели возможности собрать людей для личного обучения, поэтому вынужденно ограничивались нечастыми объездами подразделений для занятий. Да и те в лучшем случае проводились не чаще одного раза в неделю. Вдобавок ко всему на территории уездов отсутствовали свободные земли для устройства стрелковых полигонов, а имевшиеся небольшие участки, годные для проведения учений, никак не выделялись гражданской администрацией губернии, хотя её и возглавлял отставной генерал-майор Михаил Романович Шидловский – бывший офицер Генерального штаба и командир гвардейского Волынского пехотного полка. Чрезвычайно активный и самолюбивый губернатор, сам по образованию военный инженер, похоже, имел собственное мнение относительно организации боевой подготовки в воинских частях, расквартированных в губернии. Пожалуй, самым ярким эпизодом в его биографии стал затянувшийся конфликт с управляющим Тульской Казённой палаты действительным статским советником М.Е. Салтыковым (Щедриным) – как судачили в губернии, «из-за несовершенства российского законодательства».

Всё дело в том, что Положение «О преобразовании казённых палат и изменении штатов» от 23 мая 1866 года закрепляло статус управляющего региональной Казённой палатой как единоличного начальника местного подразделения Министерства финансов, к тому же персонально отвечающего за расходование бюджетных средств в губернии. Губернаторы, в свою очередь, привычно ссылались на «Общий наказ губернаторам» от 1837 года, который наделял начальника губернии всей полнотой власти на вверенной территории, включая право проведения ревизий всех губернских и уездных учреждений. В Наказе особо подчёркивалась личная ответственность губернского начальства перед государем за пополнение бюджета, то есть в случае недобора налогов, пошлин и сборов спрашивал император с губернского начальника персонально. Тем не менее в нарушение существующего порядка председатель Казённой палаты М.Е. Салтыков направляет требование о взыскании штрафов с местных купцов за торговлю без специальных билетов (т. е. разрешений) в губернское полицейское управление. Полиция, как известно, была подчинена местной администрации, и это требование явно выходило за рамки должностных полномочий руководителя регионального контрольно-счётного органа.

В довольно резком письме тульский губернатор М.Р. Шидловский вынужден напомнить министру финансов М.Х. Рейтерну – однокласснику и старинному приятелю Салтыкова (Щедрина) по Царскосельскому лицею – о своих особых полномочиях: «Доколе не будет снята эта обязанность, дотоле я не могу быть лишён права требовать от Казённой палаты те сведения, которые мне необходимы, правило это утверждено законами. Если вместо письменных сношений с Казённой палатой я послал иногда за справкой чиновника, то это делается с целью сократить переписку и ускорить ход дела[27]. Отдавая должное опытности и знаниям действительного статского советника Салтыкова, не могу не высказать, что единственная цель его – достигнуть совершенной независимости от начальника губернии. Он ищет самостоятельности, которая для чиновника административного ведомства немыслима. Личные его объяснения со мной отличаются такой резкостью, что я вынужден избегать их».

Ещё три года назад Михаил Ефграфович, описывая в своём рассказе «Она ещё умеет лепетать» Митеньку Козелкова, который, достигнув определённых высот в бюрократической иерархии, ухитрился уложить всю самобытную идеологию русского человека во власти в одном слове – «Рра-ззо-ррю!», – неожиданно увидел эту свою фантазию наяву… в образе начальника Тульской губернии и возненавидел его всей душой с первого взгляда.

Как и следовало ожидать, тульский губернатор, имевший влиятельных покровителей в столице и возможность личного доклада императору, вышел из этой чиновничьей баталии победителем. М.Е. Салтыкова (Щедрина) Высочайшим указом перевели вице-губернатором в Рязань – в назидание. В отместку писатель-сатирик решил увековечить образ своего недруга, который теперь навсегда вошёл в историю русской литературы как «Помпадур» и «губернатор с фаршированной головой», а едкий памфлет об этом эпическом противостоянии двух чиновников был опубликован в «Отечественных записках» за 1867 год и пользовался большой популярностью у читателей.

На этом, прямо скажем, нерадостном фоне существенную роль в формировании общей нездоровой атмосферы в 65-м пехотном полку играло и то, что часть его офицеров, имевших достаточную выслугу и боевой опыт, стали выходить в отставку, а претендовавшие на карьерные перспективы по понятным причинам настаивали на своём переводе в другие соединения, как и довольно низкий образовательный уровень командиров всех уровней, что, как ни странно, тоже было связано с военной реформой. С точки зрения профессиональной подготовки офицерский состав некогда прославленного полка представлял из себя какой-то удивительный quoi de ces couleurs (цветной винегрет – фр.): в соответствии с выпиской из «Истории 65-го пехотного Московского Его Императорского Высочества Государя наследника цесаревича полка» к 1 января 1866 года офицеров в полку по образованию состояло:

– из военной академии 1;

– кадетских корпусов – 17;

– кончивших курс в гражданских учебных заведениях – 4;

– в гимназиях и семинариях – 13;

– в юнкерских училищах и дивизионных школах – 21;

– не получивших никакого образования – 7.

Командиром 9-й роты был выпускник Харьковской духовной семинарии Василий Чугаев; командир нестроевой роты Василий Смирнов тоже проходил обучение в духовной семинарии в Калуге, но не окончил полного курса. Конечно, «не боги горшки обжигают», но кадровые военные знают, что происходит, когда «человеком с ружьём» начинают руководить бывшие торговцы мебелью, теплотехники или альпинисты.

Полковник Юноша, к счастью, – выпускник Императорского 2-го Петра Великого кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. В этом смысле полку действительно повезло, но таких кадровых военных, как мы видим, в соединении очень немного, а за скромной цифрой «1» в разделе «окончившие академию» как раз и «скрывался» капитан, польский дворянин Б.В. Яцевич.

Собственно, и с происхождением у большинства носивших офицерские погоны тоже были проблемы: к маю 1895 года в пехотных частях Русской императорской армии среди таковых дворян было не более 40 %, остальные записаны разночинцами, произведёнными в офицерское звание, как имевшие образовательный ценз, и доля этих последних постоянно росла.

Военный суд Лейб-гвардии 1-й артиллерийской бригады

К поступлению в юнкерские, а затем и в военные училища теперь допускались лица всех сословий и вероисповеданий, за исключением иудейского. К началу реформы примерно 50–60 % юнкеров в кавалерийских и артиллерийских училищах были выходцами из духовенства, купечества, мещанства, интеллигенции и даже крестьянства со всеми вытекающими последствиями для офицерского корпуса в виде постепенной девальвации кастовых традиций и либерализации политических предпочтений. Тот факт, что среди членов боевого крыла народовольцев была не одна сотня кадровых офицеров, уже предвещал будущую катастрофу.

И с этой точки зрения потомственный шляхтич Яцевич, верный присяге и преданный престолу, тоже оказывается в абсолютном меньшинстве.

Кстати сказать, поручик Л.Н. Толстой ещё в период своей службы в 3-й лёгкой батарее 11-й артиллерийской бригады предпринял довольно интересную квалификацию отрицательных типов офицеров:

– служащие по «необходимости» (люди, не способные ни к чему другому, кроме как к военной службе);

– «беззаботные» (служат ради мундира и мелочного тщеславия, праздные и развратные);

– «аферисты» (самая многочисленная категория, служит только ради того, чтобы «украсть каким бы то ни было путём состояние в военной службе», «корпорация грабителей»).

Такие нелестные характеристики отчасти подтверждаются архивными отчётами военного министерства о состоянии преступности среди офицерского состава, которую, в частности, приводит в своей работе профессор К.В. Харабет.

Только за период с 1858 по 1859 год было привлечено к уголовной ответственности за совершение различных преступлений 313 офицеров, в том числе: за буйство, драки и поединки – 51 (16,3 %), за хищение казённого имущества – 44 (14,1 %), за должностные преступления – 36 (11,5 %), за злоупотребление властью – 27 (8,6 %), за «дерзость против начальства» – 19 (6,1 %), за уклонение от службы – 18 (5,3 %), за развратное поведение – 17 (5,5 %), за преступления «против управления и хранения казённого имущества» – 17 чел (5,5 %), за воровство – 14 (4,5 %), за прочие преступления – 70 (22,1 %) (Харабет К.В. Юридический мир и «антиюридизм» Л.Н. Толстого. Российская юстиция. 2008. № 7).

Вряд ли офицерский состав 65-го полка чем-то сильно отличался от среднестатистического, так как тоже был крайне неоднороден. Большинство офицеров не имели не только командного опыта, но и понятных карьерных возможностей для служебного роста, а 11 % рядовых вообще были привлечены к дисциплинарной ответственности и числились как штрафованные. Всё это в сочетании со специфической системой расквартирования подразделений представляло некогда прославленный полк в виде довольно плачевного зрелища. Регулярные солдатские побеги (только в одном 1865 году самовольно оставили место службы 44 солдата), повальное пьянство всех категорий личного состава и непосредственно связанное с ним воровство казённого имущества, конфликты с местными жителями, дебоши и хулиганство становились обычным явлением.

Инспектируя войска округа, генерал-адъютант А.И. Гильденштуббе отмечал: «Главные нарушения со стороны нижних чинов – побеги, кражи, растрата казённого имущества и нарушения воинского благочиния. Большинство этих происшествий совершается в нетрезвом состоянии. Другие нарушения: оскорбления своих унтер-офицеров, несколько редких случаев оскорбления на словах офицеров». Это мнение командующего вполне подтверждается данными, которые регулярно публикуются в «Военном сборнике»: основные преступления, за которые осуждены военнослужащие, совершены против службы и дисциплины, за ними следуют уклонение и побеги из воинских частей… Многие начальники такие факты, конечно же, скрывают, чтобы не «портить показатели», так как спрашивали за это довольно строго. Так, генерал-майор Патковский утаил побег 33 нижних чинов из вверенного ему полка, расположенного на границе с Пруссией, в числе которых были 12 рекрутов из числа польских уроженцев, а также 7 ранее штрафованных рядовых, «дабы не навлечь начальству и самому себе неприятности». Первоначально военный суд на основании ст. ст. 311 и 532 ч. 5 кн. 1 Свода воинских постановлений лишил Патковского воинского звания, орденов, дворянского сословия и постановил разжаловать его в солдаты, однако император повелел существенно смягчить наказание, учитывая безупречную службу генерала и полученные в боях ранения. На новом приговоре, предусматривавшем почётную отставку генерал-майора и пенсию, Николай I написал резолюцию: «Быть по сему, но мундира не возвращать. Николай». Суров был государь, но… справедлив.

В регулярных отчётах инспекторов военного министерства указывалось, что состояние воинской дисциплины было бы более крепким, если бы командирам удалось изжить среди солдат повальное пьянство, которое в большинстве своём и являлось первопричиной многих преступлений.

Архивная справка указывает и на тот факт, что из 64 офицеров-«московцев» только 13 состояли в браке. Кстати, холостым был и полковой командир полковник Юноша. И это, к большому сожалению, была общая тенденция: по состоянию на 1858 год, в императорской армии и на флоте женатых среди офицеров было только 29 %, среди обер-офицеров – 26,3 %, штаб-офицеров (от майора до полковника) – 57,3 %.

Во многом это досадное обстоятельство, очевидно влиявшее на состояние морального климата в полку (холостой офицер в провинциальном городке при наличии в нём пяти кабаков и фатальном отсутствии доступных женщин – это извечная проблема военных гарнизонов), было связано с довольно сложной процедурой получения офицером разрешения на бракосочетание, которое выдавалось военным министром, начальниками главных управлений, командующими военными округами, командирами корпусов, дивизий и воинских частей, то есть в зависимости от того, где и в каком качестве заявитель проходил службу.

Помимо соблюдения необходимой процедуры, для женитьбы требовалось соблюдение трёх условий: первое – это достижение офицером возраста не менее 23 лет, второе – офицеры в возрасте от 23 до 28 лет должны были подтверждать свою возможность материально содержать будущую семью, для этого ими представлялся так называемый денежный реверс, или брачный залог, который мог принадлежать как самому офицеру, так и его невесте, либо им обоим (предпочтение отдавалось девицам, имевшим хорошую репутацию и годовой доход от 250 рублей и выше), третьим немаловажным основанием была пристойность брака. Существующий регламент категорически запрещал женитьбу на актрисах, а также на женщинах, ранее состоявших в браке и взявших при разводе вину на себя. С пристойностью тоже были проблемы – тут офицеры чудили как могли. Так, будущий герой Севастопольского революционного восстания лейтенант Пётр Шмидт женился на уличной проститутке Доминике Павловой исключительно с целью её «духовного перевоспитания». В результате такого опасного маневрирования сын контр-адмирала и прославленного героя обороны Севастополя П.П. Шмидта был отправлен в отставку с присвоением ему чина капитана 2 ранга и практически сразу стал пациентом городской лечебницы для нервных и душевнобольных известного доктора Савей-Могилевича, что, конечно, многое объясняет в биографии «иконы» русской революции.

Согласно существовавшим правилам, утверждённым в том же 1866 году, офицеры могли рассчитывать на получение разрешения на брак лишь в случае наличия у них недвижимого имущества, которое приносило годовой доход не менее 300 рублей, либо при наличии у них банковского депозита на сумму от 5000 рублей[28].

Очевидно, что все эти обстоятельства не могли не наложить свой отпечаток на повседневную жизнь полка, где, как и везде в мирное время, царили повсеместное бытовое разложение, пьянство, азартные игры и откровенное безделье всех категорий личного состава пополам со скукой. Более того, жандармерия докладывала по команде о том, что некоторые офицеры начали довольно тесно общаться со спецконтингентом – осуждёнными поляками, находящимися под стражей, многие из которых были представителями шляхты, творческой интеллигенции, бывшими офицерами. Большинство из них, помимо вполне приличного продовольственного пайка[29], выдаваемого на строительстве, а также положенных 15 коп. жалованья за каждый рабочий день, получали ещё и денежную помощь из дома. Всего этого было вполне достаточно для практически безбедного существования в российской провинции. При этом совсем не удивительно, что охранявший бунтовщиков караульный солдат во всех отношениях обеспечивался существенно хуже арестантов (ежемесячное жалованье рядового в мирное время составляло 50 коп.).

На таком чарующем фоне 29-летний капитан Б. Ясевич существенно отличается от абсолютного большинства своих сослуживцев. Ясевич происходил из обедневшего знатного рода Виленской губернии. Несмотря на существовавшие трудности с подтверждением происхождения у многих польских шляхетских фамилий, практически поголовно замеченных в смуте и непрекращающихся восстаниях против императорской власти, Болеслав Викторович был записан дворянином. Как известно, для католика и безземельного шляхтича единственным путём для карьерного роста в Русской императорской армии был вполне традиционный – быть лучшим. Болеслав Ясевич с отличием оканчивает 2-е Константиновское военное училище, в числе его лучших выпускников в звании прапорщика зачислен в Лейб-гвардии Гатчинский полк, что, как известно, уже давало ощутимые преимущества не только при дальнейших назначениях, но и в особом порядке производства, при котором звание гвардейского прапорщика соответствовало армейскому поручику. В 1860 году он поступает в Михайловскую артиллерийскую академию, которую также оканчивает по первому разряду. По выпуску имеет право на ношение аксельбанта, преимущество при производстве в штаб-офицерский чин, а также дополнительный оклад в размере годового жалованья. Теперь уже подпоручик Б.В. Ясевич может вернуться в гвардейский полк, однако выбирает армейскую часть по довольно прозаической причине – отсутствия каких-либо других доходов, кроме офицерского жалованья. По воспоминаниям генерал-лейтенанта РККА графа А.А.Игнатьева, служба в императорской гвардии была удовольствием недешёвым – получаемого довольствия едва хватало на полковые обеды и изготовление памятных сувениров (Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М.: Воениздат, 1986).

14 августа 1862 года в соответствии с очерёдностью Ясевич был произведён в штабс-капитаны и направлен для прохождения службы в 3-й стрелковый резервный батальон[30], расквартированный в местечке Тульчин Подольской губернии Киевского военного округа. В это же время в Русской армии заканчивается долгожданное перевооружение на современные нарезные 6-линейные винтовки системы Бердана и 4-фунтовые нарезные пушки, поэтому знания «академика» Ясевича в батальоне более чем востребованы, тем более в условиях, когда выпускники военных училищ составляли не более трети от ежегодной потребности армии (Керсновский А.А. История русской армии. От взятия Парижа до покорения Средней Азии. Т. II. Белград. 1934).

Но, к сожалению, блестящая карьера молодого офицера дала неожиданный сбой, и связано это было с очередным восстанием, начавшимся в 1863 году в Царстве Польском. Как известно, основными фигурами в руководстве войсками восставших были бывшие офицеры наполеоновской армии, в своё время прощённые российским императором. Несмотря на то что на сторону мятежников перешло крайне незначительное число польских офицеров из находившихся на русской службе (случаи действительно были единичными), отношение начальства к Болеславу Ясевичу, как и ко многим его землякам, становится более чем настороженным. Перспективы на заслуженный карьерный рост таяли на глазах, но и в этих непростых условиях офицер сумел продемонстрировать свои лучшие командирские навыки. Начиная с 1860 года, когда в российской армии был принят новый строевой Устав, вводивший двухшереножный развёрнутый (стрелковый) строй, потребовалось практически заново переучивать рядовой состав. И в этой дисциплине штабс-капитан сумел сделать своё подразделение лучшим в полку, за что был награждён 130 рублями серебром и назначен с повышением командиром роты 65-го Московского пехотного полка, с внеочередным производством в капитаны.

В крайне непростых условиях несения караульной службы молодой офицер живёт и действует строго в соответствии с воинским уставом и требует этого от своих подчинённых, чем вызывает к себе неоднозначное отношение со стороны как сослуживцев, так и нижних чинов. На фоне всеобщей расхлябанности требовательный командир, к тому же польский дворянин, озабоченный своей карьерой, по мнению окружающих: и выглядел, и действовал как сатрап. Один из них – прапорщик[31] 2-й роты 1-го батальона Н.П. Овсянников – в своих литературных мемуарах «Эпизод из жизни Л.Н. Толстого» вспоминал: «Капитан как-то сразу отделился от всех своих товарищей и стал в стороне. Он был безукоризненно вежлив со всеми, но строго ограничивал все свои сношения с начальством и товарищами одними служебными сухими отношениями. Среднего роста, сухощавый блондин, скорее даже рыжеватый, с тонкими, правильными, но такими сухими чертами лица и холодным, стальным взглядом серовато-карих глаз, Яцевич производил какое-то неприятное впечатление. В его присутствии всё как будто леденело и свёртывалось. Всякий чувствовал себя как-то не по себе… На него косились – он старался этого не замечать».

Вполне объяснимо, что капитан Б.В. Яцевич был требователен и к своему непосредственному подчинённому – штабному писарю рядовому Василию Шабунину. Освобождённый от всех видов занятий как «слабосильный», но годный к строевой, 38-летний писарь живёт один, спит на сеновале, не имеет не только друзей, но и собутыльников, предпочитая ежедневно пить в одиночку. Такое поведение считалось странным: большинство из солдат были призваны из деревень, поэтому и на военной службе старались жить привычным укладом – артельно.

Кстати, во время разговора со Львом Николаевичем Толстым – своим добровольным защитником – уже в тюремной камере Шабунин будет врать ему, что постоянно участвовал в ротных учениях и нёс караульную службу наравне с другими солдатами.

Ну и как, по-вашему, должен был относиться требовательный начальник Яцевич к разжалованному из унтер-офицеров пьянице? Своим сослуживцам Шабунин часто рассказывал, что на самом деле он является сыном богатых мещан, по другой его версии – незаконнорождённым отпрыском барина, который отдал его на воспитание в обеспеченную крестьянскую семью. С его же слов, родители нанимали ему частного учителя, вроде бы немца или дьячка. Как выяснилось, Василий действительно определялся в художественное училище, так как имел талант к рисованию, но по неизвестным нам причинам закончить образование ему так и не удалось. Позарившись на солидный куш в 350 рублей, Шабунин добровольно идёт на военную службу «охотником» или «заместителем» служить государю – императору вместо сына богатого крестьянина. Законом разрешалась такая замена (заместительство) одного призывника другим – главное, чтобы призывник был здоров.

В 1855 году грамотный юноша призван на военную службу и определён рядовым в Лейб-гренадерский полк, из которого через полтора года решил сбежать. Правда отлучка длилась сравнительно недолго, погуляв две недели, дезертир сам вернулся в свою часть. Сведения о его наказании за самовольное оставление места службы в личном деле отсутствуют, есть только запись: «состоя на службе в лейб-гренадерском Екатеринославском Его Величества полку, сделал побег, из которого через две недели явился добровольно и был предан суду, но какому подвергнут наказанию по делу, не видно» (РГВИА. Ф. 801. Оп. 92/37. Д. 101. Св. 1549. 1866. 1 ст. Л. 12; цит. по: Экштут С.А. Казнь рядового Шабунина. Родина. www.rg.ru).

Более того, несмотря на имевшийся факт грубого нарушения воинской дисциплины, вместо направления в штрафную арестантскую роту Шабунин отслужит семь лет в ротной канцелярии, после чего будет произведён в унтер-офицеры. Солдат, обладавший каллиграфическим почерком, был таким местным Акакием Акакиевичем и получил нашивки, по всей видимости, за свои писарские таланты либо по чьей-то протекции. Для присвоения такого чина необходимо было иметь не только несколько лет безупречной службы, но и положительные характеристики от начальства, а также успешно сданный, хотя и сравнительно несложный, экзамен. Отбор был действительно строгим, а время подготовки солдата к исполнению обязанностей младшего командира в учебной команде составляло не менее 7,5 месяцев. Кстати, должностное денежное содержание младшего унтер-офицера составляло сравнительно немного – 12 рублей, старшего – 48 целковых в год (для сравнения: оклад рядового армейской пехоты – 2 руб. 70 коп.), были ещё продовольственный паёк и различные доплаты за особые условия службы. Казалось бы, служи да радуйся, но наш герой не ищет простых жизненных решений и снова попадает в историю, так как к тому времени он, судя по всему, был уже законченным алкоголиком.

В специальном методическом пособии для младших командиров, которое распространялось военным министерством, говорилось: «воровство у нас, военных, считается самым позорным и тяжким преступлением. Повинись в другом чём, хоть закон тоже не пощадит, зато товарищи и даже начальники иногда пожалеют о тебе, выскажут сочувствие к твоему горю. Вору же – никогда. Кроме презрения, ничего не увидишь, и будут тебя чуждаться и избегать как очумлённого…». Несмотря на подобные наставления, в один из вечеров Шабунин ворует казённый форменный мундир рядового Федотова (за утрату военного мундира виновных наказывали как за потерю оружия) вместе с солдатским тесаком рядового Андреева, то есть совершает преступление, ответственность за которое предусмотрена в главе VII «Об утрате, порче и противозаконном отчуждении нижними чинами казенного оружия и имущества» Воинского устава о наказаниях, которые в тот же день пропивает. Думаю, что скорее оставляет в залог – казённое имущество запрещалось принимать в оплату в питейных заведениях (ст. 373 Воинского устава о наказаниях 1859 года). Пойманный на воровстве и «уклонении от исполнения служебных обязанностей» гвардейский унтер-офицер лишается нашивок, подвергается дисциплинарному наказанию и переводится штрафованным рядовым во вторую роту 1-го батальона 65-го полка, где вновь зачисляется на «хлебную» должность ротного писаря. Хотя, учитывая кражу личного оружия своего сослуживца, вполне мог бы снова угодить под суд.

Неожиданно для сослуживцев, да, похоже, и для себя самого, Василий Шабунин объявляет им о своём решении поступить в юнкерское училище, и это ещё одна его очевидная фантазия, которую он будет постоянно поддерживать в разговорах. По этой прозаической причине солдат опять становится объектом для злой иронии своих товарищей, и теперь в дополнение к регулярным запоям писаря добавилась и его немотивированная агрессия, проявляемая без какого-либо серьёзного повода. Коренастый и крепкий физически Шабунин старается отвечать обидчикам кулаками так часто, что его скоро «стали остерегаться и считали за полоумного» (Овсянников Н.П. Эпизод из жизни Л.Н. Толстого. М., 1912).

Будь на месте ротного командира Яцевича произведённый в офицеры выпускник семинарии или недоучившийся студент, обычно проводящий свой ежедневный досуг в культурном пьянстве и карточной игре, которая хоть и запрещена в армии с XVII века, но по-прежнему являлась неотъемлемой частью офицерского быта, военная карьера ротного писаря вполне бы могла благополучно состояться. Как водится, слабый начальник переложил бы всю канцелярскую работу на грамотного и опытного солдата, хоть и разгильдяя… но судьба и здесь повернулась к нему, как говорится, тыльной частью… Педантичный умница Яцевич буквально изводил подчинённого своими придирками, постоянно заставлял переделывать бумаги: перманентно нетрезвый писарь, естественно, не всегда мог грамотно, несмотря на всю приобретённую сноровку, составлять и переписывать служебные документы, за что регулярно наказывался карцером. На суде Шабурин так и заявлял: «По здравому рассудку я решил, потому что они делов не знают, а требуют. Мне и обидно показалось».

Формально командир роты действительно отступает от требований ст. 4 «Положения об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных» в том, что воинский начальник должен «избегать всякой неуместной строгости, неоправдываемой требованиями службы, развивать и поддерживать в каждом офицере и солдате, призванном к защите Престола и Отечества от врагов внешних и внутренних». (Положение об охранении воинской дисциплины и взысканиях дисциплинарных. СПб., 1864).

Впрочем, о том, кто и как должен был определять пределы такой «неуместной строгости» в Положении ничего не говорилось…

При этом сослуживцы Болеслава Викторовича признавали, что он был безупречен в своём повседневном поведении, никогда не повышал голос на подчинённых, не рукоприкладствовал, был подчёркнуто вежлив… за что и был ненавидим нижними чинами, которые, «мучаясь целыми днями на учении, стрельбе и проч.», видели относительно вольную жизнь своих товарищей в соседних ротах, а потому регулярно просили командира полка об их переводе в другое подразделение.

В популярной среди офицерского состава книге с интригующим названием «Забава и дело в казарме», автором которой был штабс-капитан Лоссовский, специально отмечалось: «Жизнь в армии, её быт, условия, интересы, потребности, всестороннее развитие распадаются на две категории: формальную и общечеловеческую. В солдате два существа – казенное и своё собственное… Работать над развитием первого и быть крайне чутким ко второму существу – обязанность каждого военного, на которого подчинённый смотрит как на начальника и человека» (Лоссовский. Забава и дело в казарме // Быт русской армии XVIII – начала XX века. М., 1999).

Капитан Яцевич, к сожалению для себя, в качестве единственного способа общения с подчинёнными выбрал их ежедневную казарменную муштру. В очередной раз ротный писарь, по собственным словам, уже успевший выпить около литра водки, за очередное появление в пьяном виде на службе был отправлен в карцер; вдобавок ко всему офицер приказывает выпороть его после окончания ротных учений.

Арест писаря и воспитательная экзекуция поручены фельдфебелю Бобылёву, что особенно обидно – отношения с ним у Шабунина тоже не сложились. Дальше – больше: возмущённый проявленной к нему «несправедливостью» солдат неожиданно бросается на своего командира со словами: «За что же меня в карцер, поляцкая морда? Вот я тебе дам!», после чего сильно, до крови бьёт командира по лицу. Пьяный рядовой, схваченный на месте преступления Бобылёвым и Мясиным, теперь содержится под арестом на полковой гауптвахте.

Яцевич в этот же день подаёт на имя полковника Юноши два рапорта: о проступке подчинённого и о полученных командиром роты увечьях. Докладным этим дан ход, и принятое решение по делу нам уже известно: на основании ст. 604 Военно-полевого устава рядовой Василий Шабунин был предан военно-полевому суду.

Буквально на следующий день после описываемых событий в гости к графу Толстому в Ясную Поляну приезжает хорошо знакомый Софье Алексеевне Толстой подпоручик 65-го полка Г.А. Колокольцев – сын отставного подполковника гвардии Аполлона Колокольцева, который когда-то учился в кадетском корпусе вместе с её братом Александром Берсом. Колокольцев рассказывает Льву Николаевичу о происшествии в полку и, зная о его личной общественной позиции, предлагает тому взять на себя защиту рядового Шабунина в военном суде.

Граф относится к такой просьбе достаточно ответственно; будучи офицером в отставке, он прекрасно понимает, что особых надежд на оправдание солдата за подобное преступление нет, судить того будут на основании «Полевого уголовного уложения для большой действующей армии» – этот документ входил в Устав полевого судопроизводства, принятый ещё в 1812 году, накануне Отечественной войны (ПСЗРИ. Т. XXXII. № 24975. С. 80–84).

Однако вероятность облегчить его незавидную участь, по мнению Льва Толстого, всё ещё оставалась. Соглашаясь выступить в новой для себя роли, он просит соблюсти необходимую процедуру, по которой необходимо было личное обращение к нему арестованного с просьбой стать его защитником. Это обязательное требование было предусмотрено Уставом полевого судопроизводства, по которому каждый подсудимый имел право сам выбирать себе адвоката. (ПСЗРИ Т. 31 (1810–1811). № 24975. СПб., 1830).

В соответствии с тем же Военно-судебным уставом в 65-м полку был организован полковой суд в составе председателя – полковника П.А. Юноши – и членов суда: подпоручика Г.А. Колокольцева и прапорщика А.М. Стасюлевича. Кандидатура Александра Стасюлевича в качестве члена суда является довольно странной и может быть объяснена только тем, что состав судебной коллегии выбирали по жребию. Всем в полку было известно о том, что в своё время Стасюлевич служил в прославленном 13-м Лейб-гренадерском Эриванском Его Величества полку на Кавказе. Находясь в должности караульного начальника в Метехском тюремном замке, по собственному недосмотру он не сумел должным образом организовать контроль за содержанием заключённых, в результате чего семь арестантов из числа особо опасных преступников совершили побег. «За неодобрительное поведение и разные противузаконные поступки по отправлению должности караульного офицера» поручик Стасюлевич был разжалован в рядовые, с сохранением за ним права восстановления в офицерском звании (Бобровский П.О. История 13 лейб-гренадерского Эриванского Его Величества полка за 250 лет (1642–1892). СПб., 1892–1897. Т. I V. C. 354). Буквально за несколько дней до происшествия с Шабуниным ему был возвращён чин прапорщика.

В обязательном порядке члены военно-полевого суда приводились к присяге: «Обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым Его Евангелием и животворящим Крестом Господним, хранить верность Его Императорскому Величеству Государю Императору, Самодержцу всероссийскому, исполнять свято законы Империи, творить суд по чистой совести, без всякого в чью-либо пользу лицеприятия, и поступать во всём соответственно званию, мной принимаемому, памятуя, что я во всём этом должен буду дать ответ перед законом и пред Богом на Страшном Суде Его. В удостоверение сего целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь» (приложение к ст. 150 Военно-судебного устава).

Как известно, действовавший в тот период времени Устав полевого судопроизводства был скопирован, как это ни странно, с аналогичного французского закона периода Великой революции (от 13 брюмера V года или 4 ноября 1796 года) и распространял подсудность военного суда не только на военнослужащих, но и, что было вполне логично, на вспомогательный состав армии: интендантов, поставщиков, военных чиновников, а также, что важно, – на жителей территорий, которые входили в театр военных действий либо, как в нашем случае, на которых находились воинские части и военные поселения.

Формально сама деятельность военно-полевых судов, как смертные приговоры военнослужащих, предусматривались специальным законом только на период ведения боевых действий. Тем не менее практика использовать такие «быстрые» судебные решения сохранялась и в мирное время – как для особых территорий (Царства Польского или Северного Кавказа), так и для лиц, совершивших отдельные виды государственных преступлений – прежде всего связанных с подготовкой покушений на членов императорской фамилии или высших государственных чиновников.

Подготовка эшафота к совершению смертной казни

Как назло, 4 апреля 1866 года в Санкт-Петербурге произошло знаковое событие – первое неудачное покушение революционера-террориста Дмитрия Каракозова на императора Александра II, не только радикализировавшее антиправительственную деятельность оппозиции, но и вызвавшую очевидную жестокую реакцию властей в качестве ответа на неё[32].

Государь теперь видит выход из кризиса, а его развитие в стране очевидно, исключительно в ужесточении всей системы уголовного преследования. И именно Александр II настаивает на том, чтобы военно-полевые суды теперь рассматривали дела не только в отношении государственных преступников, но и в случаях «важных нарушений воинской дисциплины и общественной безопасности».

22 июня 1866 года Аудиторский департамент подготовил для военного министра очередной доклад на Высочайшее имя за № 3589 «О важном нарушении воинской дисциплины рядовым Шабуниным».

В соответствии с существовавшим придворным регламентом военный министр каждое утро информировал императора о положении в армии и о текущих вопросах, связанных с военно-политической обстановкой на границах империи, и в этот раз ему пришлось докладывать ещё и о происшествии 65-м Московском пехотном полку. Граф Д.А. Милютин получает личное указание императора судить виновного «по полевым военным законам, с назначением положенных для военного времени наказаний». Таким образом, исход судебного решения с учётом Высочайшего мнения, особых задач полка, личности и потерпевшего, и преступника был практически предрешён заранее.

Здесь мы должны обратиться к Разделу I «О преступлениях, проступках и наказаниях вообще» Военно-уголовного устава, который предусматривал различные виды уголовных наказаний за воинские преступления, в том числе и смертную казнь, в обязательном порядке сопровождаемую лишением всех прав состояния (ст. 2), «суть: повешение и разстреляние».

– «смертная казнь чрез повешение соединяется всегда с позорным лишением воинской чести. Смертная чрез разстреляние может быть по приговору суда, смотря по свойству преступного деяния, соединяема или не соединяема с позорным лишением воинской чести»;

При этом в Отделении IV «О замене одних наказаний другими» была предусмотрена возможность смягчения назначенного наказания: ст. 55 «Смертная казнь с лишением всех прав состояния, по особому Высочайшему соизволению, а в военное время по распоряжению главнокомандующего, в силу предоставленного ему права, может быть заменена: для осужденного к разстрелянию – совершением над ним одного лишь обряда разстреляния, а для приговореннаго к повешению – поставлением его под виселицею на публичном месте, с позорным лишением воинской чести. Сия казнь знаменует политическую смерть, и за оною следует всегда ссылка в каторжные работы без срока или на определённое время».

В ходе подготовки к судебному следствию Лев Николаевич Толстой предварительно встречается с полковником Юношей, сообщает ему о том, что будет выступать в суде защитником рядового В. Шабунина. Полковой командир довольно трезво, а потому скептически оценивает сложившуюся ситуацию: «Однако я не считаю возможным скрыть от вас, граф, что военные законы, особенно относительно нарушения дисциплины и такого тяжкого нарушения, как это сделал Шабунин, – весьма строги, а самый факт предания его военно-полевому суду уже почти предрешает вопрос о наказании. Там мало статей, говорил Юноша, но они категоричны: или смертная казнь, которая по особо уважительным причинам может быть заменена тяжелой каторжной работой, или полное оправдание. Впрочем, простите, граф, я совершенно упустил из виду, что вам, как отставному военному, да ещё севастопольскому защитнику, наши законы известны не хуже, нежели мне, – поторопился оговориться полковой командир» (Бирюков П.И. Биография Льва Николаевича Толстого. Кн. 1. М.: ГИЗ, С. 32).

В качестве адвоката Лев Николаевич получает разрешение полкового начальства посетить арестованного в камере и ознакомиться со всеми материалами предварительного следствия по уголовному делу. В канцелярии полка выясняется, что обвинительное заключение рядовому уже подготовлено, но пока ещё не предъявлено. То есть предварительное дознание проведено самим военным начальством, что было предусмотрено ст. 1218 Военно-судебного устава, правда, для периода военного времени.

По обязательному требованию, при подготовке к суду Шабунина обследовали полковые лекари, которые установили у него необщительность, склонность к уединению, алкогольную зависимость, но ничего такого, что могло бы помешать привлечению его к уголовной ответственности: солдат психически здоров и вменяем. Тем не менее Лев Николаевич планирует собственную стратегию защиты, основанную именно на психическом нездоровье или внезапном помешательстве подсудимого. После двухчасовой беседы с солдатом граф вышел из арестантской абсолютно убеждённым, что его подзащитный «идиот» в медицинском смысле этого термина: «Да, несомненно, это человек не только очень неразвитой, не только глубоко несчастный, но это субъект, часто поступавший бессознательно, под влиянием первой набежавшей в его голову мысли, как бы абсурдная она ни была, а они хотят судить его, как разумное существо, действовавшее даже с заранее обдуманным намерением… Боже! Какая роковая ошибка, какое заблуждение!» (Бирюков П.И. там же).

Эту же версию подтверждал Н. Овсянников в своём очерке «Эпизод из жизни Л.Н. Толстого», приводя слова самого Льва Николаевича: «Как сейчас помню, я, тогда ещё молодой, энергичный, твёрдо верил, что спасти этого несчастного Шибунина – и следует, потому что он страдал формой особого рода помешательства, называемого идиотизмом, и можно, потому что у меня были кое-какие связи[33], но до произнесения приговора я не желал пользоваться ими… Я разсчитывал, что наш закон, основанный на духе милосердия, сам решит это дело в пользу Шибунина, но… я ошибся» (издание «Посредника» № 1036, Тип. Русского товарищества. М., 1912).

И здесь нам, пожалуй, потребуется ещё одно отступление:

Лев Николаевич Толстой, как известно, был человеком обстоятельным, в каких-то вопросах даже болезненно щепетильным. Удивительно, что такой известный писатель, либерал и гуманист, не изъявил вполне естественного желания встретиться с капитаном Болеславом Яцевичем. Хотя бы объективности ради… Ведь для офицера, чья вина состояла только в том, что он строго требовал исполнения воинского устава всеми своими подчинёнными, происшествие с Шабуниным – это очевидный конец карьеры, а этого отставной артиллерии поручик не понимать не может. Вне зависимости от решения суда, командира роты, как пережившего позорное оскорбление от нижнего чина, перевели бы из полка в другую часть, и не факт, что на равнозначную должность. Конечно, опытные офицеры знают, что никогда нельзя разбираться, тем более наказывать нетрезвого подчинённого до момента его протрезвления или применять к нему силу. Знал ли об этих азбучных правилах капитан, сказать трудно, но ведь в одной из самых популярных среди русского офицерского корпуса книг, написанных георгиевским кавалером и будущим харьковским адвокатом В.М. Кульчицким – «Советы молодому офицеру», – прямо говорилось: «Пьяного никогда не тронь. Если пьян солдат, лично никогда не принимай репрессивных мер, чтобы не подвергнуться оскорблению и протесту, часто бессознательному. Прикажи пьяного взять таким же нижним чинам, как он (но не унтер-офицеру по тем же причинам), а если их нет – полиции. Этим ты пьяного избавишь от преступления в оскорблении офицера или унтер-офицера» (Кульчицкий В.М. Советы молодому офицеру. 3-е издание. Харьков, 1916).

Первое заседание военного суда состоялось 16 июля в 11 часов 05 минут на квартире (в помещичьем доме, в котором жил командир полка) полковника Юноши. Как и все важные процедуры в армии, порядок проведения судебного заседания чётко регламентирован: полевой суд начинал рассмотрение дела в открытом процессе с участием подсудимого с его допроса. Подсудимый мог поручить отвечать на поставленные перед ним вопросы своему представителю и обязан был отвечать лично только в случае решения председателя (презуса) суда.

Процесс был состязательным в том смысле, что стороне защиты противостоял обвинитель в лице назначенного суду прокурора, представителя военной полиции, которая также имела право проводить предварительное следствие, либо уполномоченного от военного командования, как и потерпевшего по уголовному делу. Прокурор был полноценным участником судебного заседания – наравне с членами судебной коллегии он мог задавать вопросы подсудимому и свидетелям, заявлять возражения стороне защиты и пр.

В соответствии с Судебным уставом от 8 сентября 1862 года участие в суде защитника, было обязательным за исключением, когда в ими рассматривались дела о вооружённом восстании или мятеже. Такая судебная практика, кстати, нашла широкое применение в период подавления Польского бунта в 1863–1864 годах.

После допроса подсудимого опрашивались свидетели, обвинитель предоставлял коллегии свою позицию, сторона защиты – свои возражения. Учитывая, что закон устанавливал максимальный 24-часовой срок рассмотрения дела, все доводы приводились устно и ходатайства не рассматривались. В финальной части, перед постановлением приговора, публика из зала удалялась, а презус обращался к судьям с вопросом о виновности или невиновности подсудимого, начиная опрос с младшего по воинскому званию. В большинстве случаев судьи выносили решение, исходя не столько из положений действующих законов, сколько следуя своим внутренним убеждениям и жизненному опыту. В том редком случае, когда подсудимый признавался судом невиновным, решение подлежало утверждению полевым аудиториатом. Если же вина подсудимого считалась доказанной, то председатель суда предлагал членам судебной коллегии на основании определённых статей закона из обвинительного заключения принять решение о форме наказания, соответствующей совершённому преступлению. При этом в случае единогласного вердикта судей делопроизводитель сразу же изготавливал приговор, а вот если возникали какие-либо разногласия, то в соответствии с действующим Уставом военный суд был обязан применить самое слабое наказание из предусмотренных инкриминируемой подсудимому уголовной статьи.

Приговор оглашался в присутствии подсудимого и его защитника, после чего направлялся Императорскому полевому аудиториату – специальному судебному присутствию в составе председателя в чине не ниже генерал-лейтенанта, двух членов в чинах не ниже генерал-майоров и секретаря-делопроизводителя.

Учитывая такую специфику военного судопроизводства, основная линия защиты Льва Николаевича была связана не только с выбранной им стратегией – настаивать на невменяемости подсудимого вследствие его неожиданного помешательства, – но и в том, что в числе судей он увидел хорошо ему знакомых и часто бывавших у него в имении Колокольцева и Стасюлевича, да и с председателем суда полковником Юношей у него тоже сложились вполне добрые отношения. Поэтому именно к членам суда и обращена его речь в защиту подсудимого рядового.

Думаю, что она заслуживает того, чтобы мы привели её полностью: «Рядовой Василий Шибунин, обвиняемый в умышленном и сознательном нанесении удара в лицо своему ротному командиру, избрал меня своим защитником, и я принял на себя эту обязанность, несмотря на то что преступление, в котором обвиняется Шибунин

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В 1887 году на юридический факультет Казанского университета поступит золотой медалист Владимир Ульянов и тоже его не окончит. Позднее В.И. Ульянов (Ленин) сдаст экстерном экзамены за курс юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского университета и получит диплом 1-й степени, после чего определится на работу помощником самарского присяжного поверенного Хардина. Еще одним знаменитым студентом факультета был Дмитрий Каракозов, который станет участником первого покушения на императора Александра II.

Вернуться

2

За публикацию этой книги Э.П. Турнелли был уволен из университета и переведён в Морской кадетский корпус в Петербурге, где осознает свои ошибки и вскоре издаст в 1855 году в Лондоне ещё одну, тоже политическую работу «Что я знаю о покойном императоре Николае и его семье» – страстный панегирик великому русскому царю.

Вернуться

3

Довольно высокая должность в общей структуре государственного управления. Попечитель, являясь чиновником Министерства просвещения, как правило, имел III–IV класс в табели о рангах (действительный статский или тайный советник).

Вернуться

4

К 1832 году, после покупки Пирогово, Н.И. Толстой имел в своём владении 793 крепостных мужского пола и 800 женского. В 1833 году к ним присоединилось наследство, полученное графом после смерти Е.В. Перовской (Горчаковой).

Вернуться

5

Н.И. Толстой хорошо понимает своего друга. В своё время его тесть – генерал от инфантерии князь Николай Волконский – прижитого от дворовой девки незаконнорождённого сына попросту отправил «с глаз долой» в воспитательный дом.

Вернуться

6

Исленьев Александр Михайлович – помещик Крапивенского уезда, адъютант генерал-майора Орлова, дед С.А. Берс-Толстой.

Языков Семён Иванович – помещик Белевского уезда, крёстный отец Л.Н. Толстого. Глебов Михаил Петрович – помещик Крапивенского уезда, дед А.В. Глебовой, жены М.Л. Толстого.

Вернуться

7

Практически аналогичная формулировка содержится в ст. 170 Гражданского кодекса Российской Федерации «Недействительность мнимой и притворной сделки» (ред. от 31.07.2020).

Вернуться

8

Л. Толстой хорошо помнил рассказ о трагической гибели собственной тётки, убитой крепостным поваром.

Вернуться

9

Пушкин А.С. Собр. соч. в 10 т. Т. VIII.

Вернуться

10

Константин Дмитриевич Кавелин будет преподавать гражданское право будущему российскому императору цесаревичу Николаю Александровичу.

Вернуться

11

Палки в колёса (фр.).

Вернуться

12

21 марта 1872 года по ускоренной процедуре был избран почётным мировым судьёй Кинешемского уезда Костромской губернии знаменитый драматург и публицист А.Н. Островский.

Вернуться

13

Уставная грамота – обязательный документ, в котором в соответствии с Высочайше утверждёнными «Правилами о порядке приведения в действие положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» должны быть определены количество земли, предоставляемое крестьянам в постоянное пользование и размер повинностей, причитающихся с них в пользу помещика, как за землю, так и «за другие выгоды».

Вернуться

14

Съезд мировых судей был высшей апелляционной инстанцией для мировой юстиции, в кассационном порядке решения мирового суда могли быть обжалованы в Сенате.

Вернуться

15

Сегодня на этом месте расположен московский театр «El cetera».

Вернуться

16

В.А. Маклаков – член Государственной Думы трёх созывов, профессор Московского университета, автор многих теоретических работ по истории права, ученик Ф.Н. Плевако, один из ведущих «политических» адвокатов. В качестве присяжного поверенного он участвовал в деле М. Бейлиса.

Вернуться

17

Нам, живущим в веке XXI, остаётся только радоваться тому, что великий писатель и философ Л.Н. Толстой не дожил до советских процессов 30-х – 40-х годов, знаменитого «дела врачей», членов литературного кружка Суссаны Печуры, приговора по делу валютчиков Яна Рокотова, Владислава Файбишенко, Дмитрия Яковлева, постановленного в отношении них не советским судом, а лично Н.С. Хрущёвым. Про реалии же сегодняшнего дня мы скромно умолчим.

Вернуться

18

Помещик А.М. Бодянский через 2,5 месяца будет освобождён из тюрьмы.

Вернуться

19

В «Воинском Уставе о наказаниях» (утв. приказом по Военному ведомству № 434 от 7 мая 1910 года) была предусмотрена ст. 38 (статья 45 Уложения о наказаниях): «При необходимой обороне подчинённого против незаконного посягательства начальника не считается преступным лишь то деяние, которое совершено подчинённым в пределах необходимых для отвращения опасности, угрожавшей лишением жизни или телесным повреждением самому защищавшемуся», а также специальная глава «Отделение I V. О противозаконном обхождении начальников с подчинёнными и о злоупотреблении власти в определении наказаний».

Вернуться

20

Временно управляющий южными губерниями граф Пален в рапорте на Высочайшее имя от 1 октября 1827 года доносит о тайном переходе двух евреев через реку Прут во время объявленного карантина (в регионе эпидемия холеры) и предлагает в назидание прочим нарушителям казнить преступников. Как известно, за нарушение карантинных правил судили не менее сурово и военным судом. На рапорте губернатора начертана Высочайшая резолюция Николая I: «Виновных прогнать сквозь тысячу человек двенадцать раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало и не мне её вводить».

Вернуться

21

Присутствие врача на экзекуции было строго обязательным. Когда в Гродненской губернии генерал-адъютант И.Г. Бибиков осудил шестерых грабителей на наказание шпицрутенами, приказав прогнать их через тысячу человек шесть раз, он провёл экзекуцию без медицинского освидетельствования, за что получил справедливое внушение от императора «за употребление излишней строгости» (Дневник Дубельта // Русский архив. Т. 6. М., 1995. С. 187).

Вернуться

22

В соответствии со статутом Военного ордена лишение военнослужащего этого самого почётного отличия могло быть произведено только на основании решения суда.

Вернуться

23

Как известно, император Александр I не любил награждать соединения, отличившиеся в сражениях Отечественной войны 1812 года, зато был щедр на почётные награды за доблесть, проявленную в период Заграничного похода Русской армии 1813–1814 годов.

Вернуться

24

Это было связано с большим количеством уклоняющихся от военной службы в районах Западной Сибири, то есть «своих» рекрутов для укомплектования частей очевидно не хватало.

Вернуться

25

Число поляков было достаточно большим и в самой армии – более 7 % нижних чинов призывались из Царства Польского.

Вернуться

26

Основная масса осуждённых участников Польского и Севастопольского восстаний 1830 года и Польского восстания 1863 года содержались в Александровской центральной каторжной тюрьме в селе Александровском Иркутского уезда и в каторжной тюрьме при Акатуйском руднике Нерчинского горнозаводского округа. В апреле 1866 года императором Александром II была объявлена амнистия польским ссыльным: им были значительно сокращены сроки каторги, а осуждённые на незначительные сроки были переведены на поселение.

Вернуться

27

Речь идет об имевшем место случае, когда губернатор без письменного запроса направил в Казённую палату чиновника для сверки счетов по приходу и расходу земских сборов (они велись отдельно в канцелярии Особого о земских повинностях присутствия и в Казённой палате), обнаружив которого Салтыков-Щедрин обозвал «губернаторской челядью» и приказал выгнать, причём сделал это дважды.

Вернуться

28

При этом часть офицеров была освобождена от залога. Такая привилегия, например, была предусмотрена для служивших в Приамурском военном округе, где разрешение на брак давал уже не командир дивизии, а командующий округом. Также могли не вносить брачный залог вдовые офицеры, имевшие малолетних детей, которые планировали повторно жениться, а также офицеры, имевшие выслугу не менее 25 лет, и которые вступали в брак с офицерскими дочерьми, оставшимися сиротами.

Вернуться

29

На каждого арестанта отпускались в сутки по фунту мяса (450 г), хлеб, квас, каша, сливочное масло и молоко, чай, сахар и табак.

Вернуться

30

Резервный батальон по своему численному составу соответствовал стрелковой бригаде и относился к самым большим по числу нижних чинов воинским частям; кроме того, ежегодно к ним прикомандировывались новобранцы для первичной подготовке к службе.

Вернуться

31

В описываемый период Н.П. Овсянников был юнкером.

Вернуться

32

Дело по обвинению террориста Каракозова по ст. 241–243 Раздела III Уложения было выделено в отдельное производство, где собранные материалы насчитывали более 6000 страниц. Оно повлекло за собой уголовное расследование в отношении почти 2000 человек.

Вернуться

33

Л.Н. Толстой рассчитывал, что помощь в пересмотре приговора сможет оказать его любимая тётка – камер-фрейлина двора Александра Андреевна Толстая, близкая подруга императрицы. При её посредничестве жалоба на судебное решение, к сожалению, была направлена без указания наименования полка, в котором судили солдата, и была оставлена без движения, а военный министр не пожелал отмены смертельного приговора, постановленного в назидание другим.

Вернуться