Нинель Сирык
Последняя загадка Эдипа

«Я много плакал, много троп заботы

Измерил в долгих странствиях ума.»

ОДНАЖДЫ

Назавтра Лай должен был возвращаться в Фивы. Он чувствовал, что в доме Пелопа явно перевкушал яств со стола радушного хозяина, да и кубок наполнял излишне часто игристым, янтарным вином. Теперь Лай лежал, запрокинув руки за голову, в зале, отведенном для именитых гостей, на широком, роскошном ложе и, время от времени, его мучила отрыжка, одолевала дремота и в животе нехорошо урчало. Его праздничные одежды смялись и носили следы жирных и винных пятен. Прикрыв глаза в дрёме, он видел пышную фигуру женщины, её упругую высокую грудь, изящную, словно из мрамора шею.

Лаю хотелось ущипнуть эту грудь, он потянулся рукой… Очнувшись от дрёмы, он невольно поморщился и перевернулся на живот. Веки вновь отяжелели, и перед глазами предстало лицо юноши. Лай напрасно тщился вспомнить, кому принадлежит этот божественный облик, однако мысли ворочались в мозгу тяжело и лениво.

Лай проснулся от зычного голоса пелопова раба. Тот возвещал громогласно в соседнем покое о прибытии из гимнасий Хрисиппа, сына Пелопа. И тут Лай вспомнил, кому принадлежит, виденное им прекрасное лицо, обрамленное волнистыми, короткими волосами, с чёрными большими глазами и тонкими точёными крыльями носа.

Лай сел на ложе, трижды хлопнул в ладоши и к нему, тут же явился раб, стоявший все это время по ту сторону проёма входа в покои, за колоннами.

–Короткий хитон, сандалии и вина, – хриплым голосом, коротко приказал Лай и сел, подобрав колени и положив на них голову. А она гудела от излишеств и предвкушения встречи с Хрисиппом. Вскоре явился раб, со всем требуемым и с сосудом, наполненным водой. Он одел Лая, ополоснул ему ноги, протянул полный кубок вина. Лай долго вертел кубок, что-то прикидывал, соображал, морщился, глядя на игристую жидкость, наконец, собрался с духом и, закрыв глаза, выпил содержимое. После этого из его лёгких вырвался вздох облегчения и довольства. Он махнул на раба рукой, тот, молча удалился. В это время послышался добродушный голос входящего Пелопа.

–О! Наш высокий гость весьма чтит бога Дионисия, как и всякий, уважающий себя эллин.

Пелоп остановился у входной колонны, рядом стоял юный Хрисипп.

–Не хочет ли царь фиванский отдохнуть в тени портика?

Друзья направились к выходу. Они расположились на мраморной скамье, рядом стоял такой же столик. Стройные ионические колонны создавали впечатление, что портик парит над холмом. Между колоннами тянулись виноградные лозы. Солнце клонилось к закату. Гроздья винограда светились в солнечных косых лучах, от мраморного пола тянуло блаженной прохладой. Хрисипп сел рядом с отцом, напротив Лая.

–Ты завтра покидаешь нас, -с неподдельной грустью сказал Пелоп, -остался бы ещё ненадолго.

–Нет, я должен быть в Фивах.

–Жаль конечно, однако, если богам будет угодно, ты ещё навестишь нас.

Появились рабы с разносами. Оливки и виноград, амфора и два кубка украсили мраморный столик.

–Что же я не вижу третьего кубка!? Для третьего мужа, -смеясь удивился Лай.

–О, нет, -коротко запротестовал Хрисипп, до того молчавший.

–Он ещё не муж, но юноша, -торжественно и гордо возвестил Пелоп, -и этот отрок нам споет сегодня. Я хочу, чтобы ты послушал его песни. Мои друзья, слушая Хрисиппа, говорят, что это сам Орфей поет его голосом и играет на лире.

Один из рабов подал юноше инструмент. Так, беседуя и слушая песни Хрисиппа о Героях, друзья просидели за кубками почти до темноты. Чем дольше Лай слушал сладкозвучные песни сына Пелопа, чем внимательнее всматривался в его нежные прекрасные черты, тем больше он желал не расставаться с ним.

Поздно вечером, когда гости Пелопа захмелели и политические беседы наскучили им от чрезмерных возлияний и непослушания языков воле их владельцев, Лай подозвал к себе Пелопа и, упрямо мотая головой, спросил

–А почему нет Хрисиппа?

Пелоп, также, не очень хорошо владея собственным телом и мыслями, склонившись почти к уху царя фиванского, пробормотал,

–Не муж, но мальчик…возлияния не угодны…этому…виноградарю, Дио…Дио… -…нисию, -закончил Лай.

–Как неугодны? Богу виноделия? Неуг…

–Да, богу вино…,-перебил Пелоп.

–Э нет, -Лай помотал пальцем перед носом Пелопа, -нет. Дионисию всегда угодно. Пусть все приобщаются к возлиянию. Пусть станет мужем, эллином, воином. Мне угодно. Раб, -закричал Лай, -Раб! Хрисиппа зови. С лирой.

Раб удалился. Гости сидели по двое, по трое. Слева от друзей два гордых эллина заспорили. Но в чем суть спора ,они и сами не знали. Слышались проклятия, имена богов, кто-то сзади Пелопа, призвал в свидетели бога Пана. Один из юных гостей посылал своего старшего сотрапезника в Тартарары, и густой запах винных паров кружил головы более, нежели содержимое выпитых амфор.

Юный Хрисипп старался скрыть свое недовольство за маской безразличия. Он пел по приказу отяжелевшего и отупевшего от чрезмерностей родителя, но пел для себя, не видя и не желая видеть присутствующих.

Впрочем, вряд ли они могли услышать его песни, ибо, одурманенные плодами трудов Дионисия и благовониями, которыми окуривали рабы помещение, либо дремали на ложах, либо упрямо спорили между собой с полусомкнутыми веждами.

К середине ночи Лай очнулся от тяжёлого полусна и его, покрасневшие красивые глаза, остановились на Хрисиппе. Он довольно ухмыльнулся и, подойдя, взял лиру из рук юноши.

–Хочешь я спою тебе? Хотя я давно не пел и не играл. Все же я спою тебе о моих родных Фивах.

Неверной рукой Лай тронул струны. Голос его звучал хрипловато, но чувствовалось, когда-то он был неплохим исполнителем.

Он пел, забыв обо всем, глядя неподвижными расширенными зрачками в глаза Хрисиппу и видел он в этих глазах Фивы, свой роскошный дворец,.. Но вот слёзы непрошено навернулись на глаза и Лай почувствовал такую безысходную тоску, в груди так защемило, что он внезапно остановился. Песнь оборвалась на полуслове, на полузвуке и он прошептал «Хрисипп. У меня нет сына, нет дочери. Будь моим.»

Однако шептал Лай только губами, беззвучно. Юноша не понял сказанного.Он лишь почуял, что вкусивший излишеств в жизни и во дворце Пелопа гость, страждет, преисполнен грусти и нежности.

–Давай совершим возлияние Зевсу, – тихо предложил Лай. Предугадав благородный порыв юноши тактично отказаться, он предупредил его отказ словами:

–Я знаю – ты честный и чистый юноша, однако, кубок вина не повредит ни твоей чести, ни твоей праведности.

Он сам наполнил кубки. Хрисипп в смущении потупил взор.

А тем временем в обожжённом мозгу гостя рождался план. Он решил попытать счастия и, обольстив юношу речами и не без помощи янтарного вина, уговорить его отправиться с ним, погостить в Фивы. А там уже Лай позаботится о том, чтобы Хрисипп не смог вернуться на Пелопоннес.

До отъезда на рассвете, оставалось не так уж и долго. Лай с Хрисиппом за всё это время не сомкнули век. А едва Эос посеребрила небосвод, Лай, снаряженный ещё с вечера подарками Пелопа, в сопровождении Хрисиппа (правда сына хозяина вели под руки рабы фиванца), вышел из дворца Пелопа. Сам гостеприимный хозяин в это время пребывал во власти двух богов: Дионисия и Гипноса.

В пути, когда чары выпитых амфор потеряли своё действие на юношу, он было попытался настоять на возвращении, однако услужливый и заботливый Лай, дал для защиты Хрисиппу четырёх дюжих рабов, которые и хранили его в путешествии.

Лай действительно беззаветно привязался к юному наследнику Пелопа и чувства его с каждым днем разгорались все больше и больше. Хрисипп был возмущён, пытался избавиться от ненужного ему покровительства. Все его попытки остались вотще. А привязанность Лая приобретала всё более навязчивый и порочный характер. Уже будучи в Фивах, однажды, не выдержав чрезмерных проявлений чувств Лая, Хрисипп свёл счёты с жизнью, которую он считал позором.

И

РВЁТСЯ НИТЬ.

После смерти Хрисиппа, Лай долгое время не мог смириться с мыслью о потере. Он понял, что любовь к Хрисиппу дарила ему смысл и радость, хотя эта радость и омрачалась упрямством и неприязнью юноши.Лаю приходили даже в голову мысли, что следовало не так грубо и настойчиво добиваться расположения Хрисиппа, что надо было как-нибудь мягче с ним обращаться, дать ему время понять чувства Лая, свыкнуться с его любовью.

Но что проку горевать о том, которого уже нет! А тут Менойкей предложил Лаю в жёны свою совсем юную дочь Иокасту.

Великолепный свадебный пир продолжался семь дней и семь ночей. Теперь царь фиванский все свои нерастраченные чувства положил к ногам юной красавицы жены и очень скоро вовсе забыл о Хрисиппе, своей любви к нему и нелепой его смерти, в которой был повинен. Шли годы, спокойно и счастливо текла жизнь в семивратных Фивах.

Было позднее утро. Иокаста поднесла к ложу, на котором только пробуждался Лай, таз с тёплой водой. Она решила сама омыть супругу ступни. Лай притянул Иокасту к себе, его мускулистые, властные руки коснулись её груди, бёдер. Женщина ласково, но настойчиво отстранилась. Он недоуменно, однако без гнева посмотрел на неё.

–Мой супруг, мы с тобой живём бок о бок, лето за летом, а я так и не смогла подарить тебе наследника.

В глазах Иокасты стояли слёзы. Лай прикрыл веки и прижался к её животу лицом. Так он сидел на ложе, безмолвно обняв, стоящую подле него женщину. Она гладила его ,заметно поредевшие в кольцах волосы и не пыталась прервать затянувшегося молчания. А он вдруг вспомнил, как много лет назад, увёз обманом с Пелопоннеса юного наследника правителя. Вспомнил, стёршиеся в памяти черты его нежного лица. Вспомнил,как послал к Пелопу гонца с сообщением о том, что, якобы Хрисипп не вынес дороги и по прибытии в Фивы, заболел и умер. Вспомнил эту ложь и, ему почему-то стало страшно. Потом страх перешёл в гнев. Лай подумал: «Он бы был неплохим наследником. Мог бы стать завидной утехой. Зачем предпочёл мне смерть? А впрочем…», лоб Лая наморщился, под сомкнутыми веками, если бы можно было видеть его взор, сверкало негодование, «…впрочем, он бы, возмужав, ещё посмел бы влюбиться в Иокасту. Всё правильно решили богини судьбы. Нить Клото – оборвана.»

Он поднял взор на жену, словно желая лишний раз убедиться в её красоте и свежести.

Лай любил свою супругу и, его не меньше огорчало отсутствие потомства. Это единственное, что омрачало семейное счастие фиванского царя.

Наконец, правитель Фив решил обратиться за советом к Дельфийскому Оракулу и отправился в путь. После свершённого обряда, Оракул страстно изрёк: «Лай, оставь мысль о потомстве! Ты решил спорить с богами». Лай упрямо смотрел себе под ноги, словно эти слова относились к кому-то другому. Лицо же горело гневом и нетерпением.

–Но уж коли ты вопросил, – помолчав продолжил Оракул, -вот ответ богов: ты родишь сына и погибнешь от его руки.

Ничего не видя перед собой, вышел Лай из Храма. Тяжело было смириться с услышанным. Но как умилостивить богов или как обмануть их!? Ужас и отчаяние переполняли фиванского правителя. Горе и бессильный гнев объяли его душу. Лай решил не сразу возвращаться в Фивы, а повременить и на некоторое время остаться в Дельфах. Ему надо было побыть самому с собой, всё обдумать и решить – либо смириться с волей богов, либо…

По возвращении из Дельф Лай застал Иокасту за рукоделием. Глаза её светились любовью и преданностью. Она попросила сесть мужа рядом.

–Лай, мы с тобой счастливейшие из людей. Ты знаешь, боги услышали мои мольбы, – она сияла и фиванский царь невольно любовался ею, – боги услышали нас, они даруют нам наследника.

Лай в замешательстве взял нить из рук супруги и стал её крутить, пропуская между пальцев. Страх поразил его в самое сердце. Вот и свершилось – он породил свою смерть. Царь взглянул на нить в его руках. «О, эта нить подобна нити Мойр. Опережу Отропу. Я сам её порву, сам решу судьбу убийцы, которому не суждено будет стать им». Нить в руках Лая лопнула, когда он в очередной раз пропускал её между пальцами. Лай вздрогнул.

–Ничего, – по-своему истолковав смятение на лице царственного супруга, утешила его Иокаста, -я свяжу её и продолжу своё занятие.

ПОСЛЕ ПИРА.

Во дворце Полиба в этот день было много гостей. Сам Полиб, правитель Коринфа, недолго находился за пиршественным столом. После полудня он удалился с немолодыми именитыми гостями в деловые покои для разрешения политических вопросов и для выяснения кое-каких обстоятельств по заключению договоров с соседними полисами.

Рядом с Эдипом, сыном Полиба, возлежал Гераклит, его ближайший друг ещё со времён гимнасий. Приятели друзей нередко задавались вопросом -что связывает этих, совершенно противоположных по внешности и духу людей.

Эдип был высок, строен, светловолос, очень красив лицом. Его спокойный ровный характер обеспечивал расположение к нему, как его сверстников, так и умудрённых жизнью и опытом коринфян. Рассудительность, с которой он подходил к любому, даже самому малозначащему вопросу, удивляла окружающих, изумляла их и в тоже время, заставляла прислушиваться их к его мнению. Гераклит ,рядом с Эдипом, казался маленьким. Он уже прибрёл брюшко для потаения в нём излишеств. Чревоугодие способствовало легкомыслию и скептицизму, которые отличали этого человека. Он любил позубоскалить, принимал решения, следуя страсти, не обдумывая и не заботясь о последствиях. Его тёмные с рыжим отливом волосы, казалось, всегда были в беспорядке. Небольшие, прищуренные глаза беспрестанно стреляли по сторонам в поисках объекта для насмешек. Ещё будучи в гимнасиях, он пристрастился к кубку Бахуса, много смеялся, быстро и много говорил. Во время возлияний Гераклит не знал меры ни в вине, ни в еде, сильно потел и лицо его становилось блестящим и красным.

Теперь они возлежали друг против друга. Кубок Эдипа едва был отпит, Гераклит же подтрунивал над товарищем,

–Послушай, приятель, ты меня обманываешь. Я уже три кубка выпил, а ты с одним не справишься никак. Разве эллин не должен знать толк в земном нектаре?

–Должен, -поддержал его Эдип, -но только толк, а не бестолковость, которую последний вызывает при употреблении без меры.

–Могу согласиться, -засмеялся Гераклит, -О! Смотри, Эномай идёт сюда.

К ним подошёл худой, но крепкий юноша с голубыми, как два озера глазами.

–Что, Гераклит, замучил аппетит? – находу срифмовал он.

Эномай был самый молодой из присутствующих. В своей манере общаться он чем-то походил на Гераклита. А отличало их слишком многое. Эномай бывал настолько же угрюмым, насколько мог быть весёлым и беззаботным. Он небезуспешно упражнялся в стихосложении и ораторском искусстве, умел завладевать мыслями и настроением окружающих.

–А, наш аэд почтил нас собственной персоной, – насмешливо отозвался Гераклит.

–Иду к друзьям на шум и гам, чтобы вкусить насмешек яд.

–Боги олимпийские! Он издевается, -сила голоса Гераклита не уступала силе его аппетита.

–Я к вам с новостью, – пропуская слова Гераклита мимо ушей, заявил Эномай.

–С новостями от Гермеса или Аполлона?. -поинтересовался Эдип.

–Пожалуй, здесь замешан Аполлон, -в тон Эдипу ответил Эномай.

–Что ж, выкладывай, – Гераклит приготовился слушать, дабы не пропустить ни слова, ибо, на любое из них, можно было натравить музу сатиры.

–Вчера мой отец прибыл из Афин. Привёз аттические вазы, вы знаете, прекрасней я ничего не видел.

–Аттических не видел ваз? – ехидно изумился Гераклит.

–Почему? Видел. И у меня их немало. Однако эти…Я даже не могу передать. Я приготовил вам по подарку.

Эдип встал, – Друзья! И у меня для вас кое-что есть.

Он вышел и, спустя немного, появился с двумя щитами и дротиками.

– О!– воскликнул Эномай, – Это – коринфской работы!

–Эти щиты из мастерской Продика! – восхищённо заметил Гераклит.

–Того, что возле агоры живёт? -спросил Эномай.

–Тот самый, безродный, -подтвердил Гераклит.

–Я слышал, его младенцем нашёл какой-то раб за стенами Коринфа? -проговорил Эдип.

–Да, Зевсу было угодно, чтобы из этого найдёныша получился прекрасный оружейник.

Эдип устремил взгляд поверх голов своих друзей и задумчиво произнёс, -Странно, когда тебя вот так, младенцем, швырнут на съедение диким зверям. Хорошо, если найдётся кто-нибудь с доброй душой.

Гераклит тем временем наполнил кубки и протянул их товарищам.

–Выпьем за громовержца Зевса!

Его лицо уже было сильно раскрасневшимся, капельки пота проступали на лбу и на верхней губе. Он поставил пустой кубок подле себя и лукаво глянул на Эдипа.

–А ты не знаешь ,как бывает,– воля богов возносит даже недостойного?

Эномай с Эдипом с удивлением взглянули на Гераклита. Глаза его покраснели, блеск их усилился и Эдип заметил:

–Друг, я не хотел бы тебя обидеть, однако земной нектар может пойти тебе во вред.

Гераклит расхохотался.

–Обидеть!? Нет, я не из тех, кто обижается,а вот ты, Эдип…?-он не закончил фразу. Зрачки его впились в лицо друга.

–Я недавно случайно услышал от одного илота… -Гераклит замялся, но тут же торжествующе поднял руку, -ты не зря пожалел Продика.

–Твоя двусмысленность не делает тебе чести, -заметил Эномай.

–Хорошо, буду без намёков говорить. Судьба Эдипа подобна судьбе Продика. Разница лишь в том, что Продик стал простым мастеровым, а Эдип – наследником.

–Ложь,– глаза Эномая стали колючими, жёсткий взгляд пронизывал Гераклита, который вобрал голову в плечи и опустил взор. Наступило тягостное молчание. Эдип взял в руки щит, и, казалось, бесцельно его разглядывал. Эномай следил за руками Эдипа.

–Возможно,– смущённо протянул Гераклит, -но сообщались такие подробности, которые не вызывают сомнений в осведомлённости рассказчика. Твоё имя – носит твою тайну.

Когда гости разошлись, Эдип направился к Полибу. Тот радостно встретил сына.

–А, Эдип, проходи. Ты знаешь, сегодня правитель Микен продал мне две сотни рабов, скоро он прибудет в Коринф.

–Отец, почему мне дано такое имя? – не слушая Полиба спросил Эдип.

Лицо Полиба побледнело, однако, он сразу справился с собой.

–Когда ты был младенцем, – медленно начал правитель Коринфа, в руках он вертел красивую дорогую вазу, -тебя укусила змея за ступню. Рабыня повинна в том. Она, оставив тебя на траве, спустилась к ручью напиться… Она за это была отправлена в царство Аида. У тебя была сильная опухоль. Отсюда твоё имя.

–О! Отец!, -воскликнул Эдип, -как бы я хотел, чтобы это было правдой!

На глазах Эдипа заблестели слёзы.

–Это правда, – твёрдо сказал Полиб, окончательно взяв себя в руки.

–Теперь, иди, мой сын, я устал.

Ночью Эдип не мог заснуть. Он вспомнил, как отец побледнел, как дрожали его пальцы, когда он бесцельно вертел в руках вазу. Вспомнил лицо и глаза захмелевшего Гераклита и потупленный взор Эномая.

Утром Эдип нашёл свою мать в глубине портика. Тяжёлые дорические колонны, каменные плиты под ногами, тёмно-зелёный цвет стройных, застывших кипарисов, подобных строю часовых внизу холма. Сеял мелкий дождь. Был первый день дождей, знаменующих приход холодов и бурь. Меропа – стройная, прекрасная в своей увядающей красоте, стояла у одной из колонн. На плечах её был пурпурный с жёлтой каймой плащ. Она обернулась на шаги сына.

–Эдип, ты без плаща! – воскликнула она, протягивая к нему руки. Эдип сжал пальцы матери.

–Ты – мать моя? ты мне должна ответить. Убить меня или развеять мои подозрения. Скажи, я – был тобой рождён?

Глаза Меропы с ласковой грустью смотрели на Эдипа. Полиб поведал жене о чьём-то коварном языке, зародившем сомнения у их сына, и она была готова к любым вопросам своего любимца и наследника её мужа.

–Ты – сын Полиба и Меропы,– промолвила мягко Меропа, – и отбрось сомнения. Если какой-то шутник из зависти решил разыграть и оклеветать тебя и твоих родителей, то не стоит этому придавать столько значения. В бессмысленности никогда не может быть смысла.

Они стояли друг подле друга, Эдип всё ещё сжимал в волнении руки матери. Он, сильный, высокий юноша и она, стройная, изящная женщина.

Однако сомнения, по-прежнему одолевали Эдипа и на следующий день он решил отправиться в храм Аполлона к оракулу.

Едва юноша свернул на улицу, ведущую к выезду из Коринфа, как сзади послышался голос, окликавший его.

–Эдип! Постой! – это был Эвбей, красивый, темнокудрый молодой человек, с пробивающейся тёмной полоской на верхней губе.

–Я уже почти стадию гонюсь за тобой, а ты не слышишь.

–Я? Ах, может быть, -смущённо проговорил Эдип.

Моросил мелкий дождь, приятели отошли под сень платана и сели на каменную скамейку, устроенную в искусственном гроте. Эвбей плотнее запахнул плащ.

–Ну и погодку ты выбрал для прогулки.,– он помолчал, -Эдип, я хотел предложить тебе пойти со мной к Криксу. Он просил передать тебе, чтобы ты пришёл. Но мне…, мне хотелось, чтобы мы вместе пришли туда.

Эдип не совсем понимал Эвбея. Мало того, что приятель говорил, по меньшей мере туманно, он -Эдип- весьма был удручён и озадачен собственными мыслями.

–Эдип,– в голосе Эвбея послышалось отчаяние, -ты не хочешь идти? -воскликнул он, видя рассеянный взгляд Эдипа.

–Нет, что ты, -заставил себя вернуться к действительности юноша, -ты хочешь с Криксом поговорить…,-он коснулся пальцами висков, -я бы пошёл к Криксу, но…

–Но, что но, Эдип? Я туда один идти не могу.

–Понял, -слабо улыбнулся Эдип, -ты- бесстрашный ездок на колеснице, один из лучших стрелков из лука, ты боишься девушки!?

–Я вовсе не боюсь, -возразил Эвбей, -но у неё весьма острый язык, я же по этой части…

–Ты любишь Елену, -грустно сказал Эдип, -любишь и боишься быть смешным. А, между тем, Крикса ты пленил и, я думаю, он не даст тебя в обиду.

–Ты всё шутишь, Эдип. Крикс всего лишь отец Елены и не его мне любовь нужна.

–Да, но в жены дочерей отдают отцы тому, кого считают достойным. Эвбей, ты ведь знал, что Меропа мне не мать? – без всякой связи и околичностей спросил Эдип.

Эвбей метнул быстрый взгляд на Эдипа. Он был в тот день у Полиба и Гераклит ему тогда плакался, сожалея о своей «шутке»,как он сказал. Жестоко, конечно обошёлся Гераклит с другом. Разве такими вещами шутят.

Эдип же в это время следил за Эвбеем. Если ЭТО правда, то при подобной постановке вопроса у Эвбея не останется сомнений в уверенности Эдипа насчёт своего происхождения и тот подтвердит его мнимую уверенность, которая станет для Эдипа истиной. Эвбей отвёл глаза в сторону и, помедлив всего мгновение, твёрдо заявил приятелю, -Полиб – твой отец, Меропа – мать твоя, -и сразу же перевёл разговор в прежнее русло, -так ты со мной идёшь?

–Я не буду сегодня у Крикса.

–А я надеялся на тебя, -вздохнул Эвбей, -тогда до встречи, -он поднял в приветствии руку и быстро пошёл прочь по пустынной улице. Эдип некоторое время сидел в раздумьи. Эвбей, должно быть не солгал. Я – сын Полиба. Фемида не допустила несправедливости, на которую способны лишь люди. Он поднялся, хотел было повернуть к агоре, постоял в нерешительности и… направился к городским воротам. «Пусть бог Света укрепит меня в моей уверенности».

Небо со всех сторон было обложено тучами, ветер качал верхушки кипарисов, дождь уже не моросил, а хлестал косыми нитями.

ФИВАНСКИЙ ТИРАН.

Одно из страшных чудес послали боги городу Кадма в наказание, как считали фиванцы –Сфинкса. Обосновалось это чудовище с головой женщины и телом льва на горе Сфингион, на подходе к городу. Сфинкс стоял на страже Фив и ни один путник не мог проникнуть в его пределы, если не знал ответ на загадку этого крылатого исполина. Многие доблестные фиванцы пытались избавить город от сфинкса: одни безуспешно искали способ сбросить сфинкса со скалы, на которой он возвышался, и погибали безвестно, другие пробовали уговорить его покинуть пределы Фив, однако в этих случаях сфинкс просто был глух и нем, ибо фиванцев он не трогал, если они его не донимали.

Постаревший, но всё ещё крепкий и бодрый, Лай правил Фивами. Увы, минули те счастливые времена, когда фиванцы прославляли своего правителя, когда верили ему и трудами своими и торговыми походами приумножали богатства и славу города. Теперь всё чаще собирались они на площади агоры и требовали, чтобы Лай ответил народу, чем город прогневил богов, что за причина привела чудовище на поселение в окрестностях Фив. Лаю всё труднее было успокаивать людей, тем более, что городские запасы скудели день ото дня и вскоре могло наступить время голода, а это сулило смуты и кровопролитие. Торговля других полисов с городом прекратилась, купцы объезжали Фивы, стараясь даже не смотреть в их сторону. Жители беднели год за годом и беспокойство овладевало ими всё больше и больше. Лай не мог дать ответов на вопросы горожан. В один прекрасный день он решил отправиться в Дельфы, испросить оракула о причинах напастей.

И вот колесница с возницей и Лаем, в сопровождении четвёрки конных направилась к воротам города. Колесницу провожали граждане в надежде на избавление от чудовищного тирана, принесшего им столько бед.

В день посещения храма Эдип решил покинуть Дельфы, но и не возвращаться в Коринф. Плащ промок насквозь. Дождь струйками стекал по носу, щекам, подбородку. Эдип не чувствовал ни мокрой одежды, ни холода. Он всё ещё слышал голос оракула: «Тебе суждено убить своего отца и жениться на собственной матери, и прокляты богами будут дети твои».Фраза множилась и уже многоголосием стучала в висках. «…убить…отца…жениться на…матери…прокляты …дети твои».

Ответ исчерпывающий. Почему же Аполлон не ответил мне на мой вопрос? И что мне делать? Как быть дальше? Как жить? Вопросы бесконечной вереницей одолевали Эдипа, а ответить на них он был не в состоянии. Он, не торопясь брел вдоль городской стены. Дорога шла верхом, часть города на ближайших холмах едва просматривалась за густой завесой дождя. А Эдип видел улицы Коринфа, дворец отца, лица друзей, мягкие руки матери… «Конечно, я приду в Коринф и…что и? Разве богов обманешь? Или отдаться на волю судьбы!? О! Великий Громовержец, ужели на Олимпе не зрят несправедливости этой жестокой кары на неповинного? Но, если Мойры так распорядились моей жизнью, не смогут боги судить меня.

Мой бедный отец, я слишком люблю тебя, чтобы выполнить предначертания богов. Что во мне может вызвать гнев, способный пробудить дикие инстинкты? И даже, если богам будет угодно заставить меня свершить неслыханное преступление, ослепив мой разум – придя в себя, смогу ли я простить себе злодеяние? А мои друзья, мои сограждане! Кем я стану в их глазах!? О, это невыносимо.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.