Иван Крылов
Басни. Стихотворения

© Ивинский Д. П., составление, вступительная статья, приложения, комментарии, 2014

© Издательство «ДАРЪ», 2014

© Издательство ООО ТД «Белый город», 2018

* * *

Иван Андреевич Крылов

Д. П. Ивинский

Литературно-общественная позиция Крылова никогда не формулировалась им в более или менее законченном виде: он не придавал никакого особого значения борьбе литературных современников за первое место на российском Парнасе, тем более если она принимала характер темпераментных журнальных войн. Вместе с тем у Крылова были вполне определенные представления о должном и допустимом в литературе; в основном они сводились к следующему. Во-первых, в литературном сознании должно господствовать представление о нерушимости интеллектуально-эстетической традиции, восходящей к библейским текстам на уровне содержания и при этом вбирающей в себя классические формы, любые попытки дискредитации которых должны порицаться. Во-вторых и вместе с тем, русская литература должна уметь выразить себя на собственном языке с той степенью оригинальности, которая способна обеспечить необходимость ее существования; любые языковые программы, требующие заимствований из иностранных языков и рассматривающие эти заимствования как условие развития, должны быть отброшены; подражательность в языке и в литературе есть лишь следствие неспособности самостоятельно мыслить; одним из главных источников оригинальности слога признается народный язык. В-третьих, фундаментальными началами литературного творчества, наряду следованию образцам, признается уважение к собственным литературе и языку, здравый смысл и вкус. В-четвертых, поэзия не должна противопоставляться идеологии и дидактике, выражающим базовые приоритеты развития общества, а истинное просвещение, которому служит поэзия, должно быть признано несовместимым с революционным и богоборческим. В-пятых, поэт может и даже должен участвовать в жизни общества, но лишь постольку, поскольку это необходимо для творчества: он прежде всего наблюдатель, а не активный деятель, в обществе он ищет материал для творчества и пытается воздействовать на нравственный климат в обществе своими произведениями, признавая за ним, при всех его достойных осмеяния недостатках, в т. ч. «вечных», возможность совершенствования в тех пределах, которые обусловлены не совершенно избытой им потребностью противостояния злу. В-шестых, авторская индивидуальность должна формироваться не столько за счет формальных экспериментов, игры с традицией, сколько за счет сознательных усилий, направленных на углубление сознания личной причастности к национальной культуре; без этих усилий литературная деятельность лишается смысла.

Разумеется, подобного рода представления не были достоянием одного Крылова: в разное время они могли ассоциироваться с Г. Р. Державиным, А. С. Шишковым, Ф. В. Ростопчиным, А. С. Пушкиным, с литературным обществом «Беседа любителей русского слова», в которое Крылов вошел вместе с Державиным. Но при этом именно Крылов воспринимался как значительнейший поэт александровской и николаевской эпох, не слишком серьезно относившийся к своей литературной славе и еще менее к литературным декларациям общего характера.

Более того, в памяти современников Крылов остался склонным к чудачествам оригиналом, острым на язык и с готовностью демонстрировавшим слегка (подчас и вполне) презрительное отношение к собратьям по литературному цеху и при этом последовательно уклонявшимся от прямого участия в литературной борьбе[1]. Анекдоты о нем, сохранившиеся в воспоминаниях и переписке людей, его знавших, запечатлены истинной веселостью, знанием человеческой природы и пренебрежением общепринятыми представлениями о должном и допустимом в сфере общественного, частного и литературного быта[2].

Быт Крылова был неустроенный, беспорядочный, удивлявший или даже шокировавший тех, кто ценил удобство и опрятность и придавал значение рациональной организации частной жизни; не только далекий от роскоши, но демонстрировавший откровенное неуважение к ней. «У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на который она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. “Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову”»[3]. По той же модели строится рассказ А. Г. Венецианова: «Заметив на стене его комнаты грязное пятно, позади тех кресел, на которых он постоянно сиживал, образовавшееся от частого прикосновения головы к одному месту, я посоветовал Ивану Андреевичу выкрасить комнату. Замечание мое, по-видимому, удивило его, как бы важное открытие. “Эх, братец, – сказал он, немного подумавши, – ведь чрез несколько дней появится новое пятно; неужто для этого всякий раз красить комнату?” Призвав потом служанку, стал ей выговаривать, почему она не позаботится смыть пятно; когда же она возразила, что пятно будет еще хуже и больше, если его вымыть, потому что краска кругом сойдет, Иван Андреевич отвечал пресерьезно: “Да, правда твоя! Ну, пока мы сделаем лучше: прикрой пятно чистою тряпичкою, прикрепив ее к стене, и каждый раз, как тряпичка замарается, можешь ее вымыть”. Выдумкою этой он остался так доволен, что лицо его, прежде озабоченное, тотчас просияло особенным удовольствием»[4]. Ср. заметки П. А. Плетнева: «Пушкин напечатал анекдот о Крылове, как над его головою несколько лет висела большая картина, сорвавшаяся с одного гвоздя и чуть только державшаяся на другом, угрожая неминуемым падением на диван, где сиживал Иван Андреевич, и как он не беспокоился об этом в уверенности, что рама, в случае падения картины, непременно должна описать косвенную линию и миновать его голову. Рассказ Пушкина знакомит несколько читателя с характером жилища, с беспечностию и вместе с математическим умом Крылова. Много было оригинального в этом человеке, в его взгляде на вещи и в его привычках. Спокойствие, доходившее до неподвижности, составляло первую его потребность. Читая, или просто сидя в размышлении (я не заставал его ни разу за работою у письменного стола, которого и не было у него), или принимая у себя посетителей, он обыкновенно курил, прекомодно расположившись на диване. Сигара его во время разговоров потухала беспрестанно. Тогда он звонил. Входила служанка с зажженною маленькой восковою свечкой, которую приносила без подсвечника. На овальный стол красного дерева, перед ним находившийся, она накапывала воску и ставила перед ним свечку, что повторялось почти ежеминутно. После изобретения химического способа доставать огонь он уже никого не беспокоил. Все вокруг него, столы, стулья, этажерки, вещи на них, покрыто было пылью, так что не без затруднения надобно бывало ухитриться, чтобы сесть перед ним, не дав ему почувствовать неприятного своего ощущения. Летом у него всегда была открыта форточка, в которую влетали с Гостиного двора голуби, располагаясь на шкапах его, на окнах, за книгами, в вазах, как в собственных гнездах. Сор, перья, пух дополняли картину домашнего его опрятства»[5].

Известны и некоторые выходки, вполне театральные и вместе с тем трудно объяснимые; приведем одну, странным образом напоминающую о восходящих к Руссо рассуждениях о «естественном человеке», который первоначально был, согласно компетентному свидетельству женевского философа, добр и прекрасен. «Трудно было быть беспритворнее оригиналом, как был Крылов, ибо все пробы он на себе делал. Живучи в деревне у г<ра>фа Татищева, с кем он был в тесной дружбе, он вздумал посмотреть, каков был Адам в первобытном его создании, хотя (при всей моей любви к Крылову) не могу себе представить, чтобы Создатель подобного ему создал моделью рода человеческого. Однако пришло ему это на ум, и, покуда ездили Татищевы в другую деревню, он отпустил волосы, ногти на руках и ногах и, наконец, в большие жары стал ходить in naturalibus. He ожидая скорого их возвращения из курской деревни, он шел по аллее с книгой в руках, углубившись в чтение и в вышеупомянутом туалете. Услышавши шум кареты, он узнал Татищева экипаж. Опрометью побежал он домой; дамы кричали: “Kriloff est fou, ah! mon dieu, il est fou!”[6], и все были в отчаянии. Он только успел добежать до своей комнаты, как Татищев к нему вбежал, спрашивая “Что с тобою, братец?” – “Ничего, ничего; вели твоему парикмахеру поскорее меня обрить, обстричь и ногти обрезать. Я только хотел попробовать, как был Адам”. Татищев долго хохотал и, рассказывая, признавался, что он редко встречал страшнее (т. е. дурнотой) этого зрелища. Надобно думать, что Адам покрасивее его был» (Крылов 1982).

О гастрономических пристрастиях Крылова, чтобы не сказать о его обжорстве, вспоминали все его знавшие или хотя бы обедавшие в его обществе. «Теперь надо рассказать, какой был тогда еще не старый и не дедушка Крылов. Грязный был голубчик, очень грязный! Чистой рубашки я на нем никогда не видала; всегда вся грудь была залита кофеем и запачкана каким-нибудь соусом; кудрявые волосы на голове торчали мохрами во все стороны; черный сюртук всегда был в пуху и пыли; панталоны короткие, как-то снизу перекрученные, а из-под них виднелись головки сапог и желто-грязные голенища… Да, не франт был Иван Андреевич, и несмотря на это, ему все смотрели в глаза и чуть на него не молились. Всегда к его приезду m-me Греч и Лобанова старались ему приготовить к обеду что-нибудь его любимое, вкусное. Как теперь его вижу, как он сидит у Лобановых за столом, жадно ест солонину и говорит: “Нет, господа, это еще не решено, что лучше: солонина горячая или холодная!”»[7]. Ср. у Вяземского: «А сам Крылов! Можно ли не помянуть его в застольной летописи? Однажды приглашен он был на обед к императрице Марии Федоровне в Павловске. Гостей за столом было немного. Жуковский сидел возле него. Крылов не отказывался ни от одного блюда. “Да откажись хоть раз, Иван Андреевич, – шепнул ему Жуковский. – Дай императрице возможность попотчевать тебя”. – “Ну а как не попотчует!” – отвечал он и продолжал накладывать себе на тарелку. Крылов говорил, что за стол надобно так садиться, чтобы, как скрипачу, свободно действовать правою рукою. Так и старался он всегда садиться. Он очень любил ботвинью и однажды забавно преподавал он историю ее и чрез какие постепенные усовершенствования должна была она проходить, чтобы достигнуть до того, чем она ныне является, хорошо и со всеми удобствами приготовленная»[8]. Смерть Крылова, согласно распространенной в тогдашнем обществе версии, последовала от гастрономических излишеств: «Предсмертная болезнь его, последовавшая от несварения пищи в желудке, продолжалась несколько дней. То, что в этой старости прекратило жизнь, в прежнее время, конечно, прошло бы благополучно. На ужин себе (сбылось предсказание его об этих ужинах) он приказал подать протертых рябчиков и облил их маслом. Помощь врачей оказалась недействительною. Я. И. Ростовцев не оставлял его в эти дни. Крылов, в полной памяти, не оказав никакого знака малодушия, покорился воле судьбы. За несколько часов до кончины, разговаривая с Яковом Ивановичем, он еще по привычке вводил апологи в свои речи – и шутя сравнил себя с крестьянином, который, навалив на воз непомерно большую поклажу рыбы, никак не рассчитывал излишне обременить своей немощной лошади только потому, что рыба была сушеная. Наконец Яков Иванович, желая приготовить его к исполнению христианского долга, спросил его как бы случайно: “Не мнительны ли вы, Иван Андреевич?” – “Я? – отвечал он. – А вот я вам расскажу, как я не мнителен. Давно как-то, лет сорок назад, я почувствовал онемение в пальцах одной руки. Показываю доктору. Он спрашивает меня, как вы: не мнителен ли я? Нет, говорю”. “Так у вас, – продолжал он, – будет паралич”. – “Да нельзя ли помочь?” – спросил я. “Можно: вам надобно всю жизнь не есть мясного и быть вообще очень осторожным”. “Как же вы поступили?” – прервал его Яков Иванович. “Месяца два я исполнял предписание доктора”. – “А потом?” – “А потом, как видите, до сих пор все ем. Вот как я не мнителен”, – заключил Крылов» (Плетнев 1845, 75–76).

Эти и некоторые другие забавные особенности частной жизни Крылова, между тем, отмечались в первую очередь потому, что они оттеняли другие, вполне серьезные, аспекты его биографии и личности. Неслучайно П. А. Вяземский счел нужным подчеркнуть несоответствие расхожих представлений о нем его подлинному умственному облику: «Крылов был вовсе не беззаботливый, рассеянный и до ребячества простосердечный Лафонтен, каким слывет он у нас. Он был несколько, с позволения сказать, неряшлив; но во всем и всегда был он, что называется, себе на уме. И прекрасно делал, потому что он был чрезвычайно умен»[9].

Ум Крылова ассоциировался с лукавством, простодушием и народностью: «Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (naivete bonhomie) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов»[10].

Крылов обладал выдающимися способностями к изучению языков. «Гнедич рассказывал мне, как баснописец наш И. А. Крылов совершил великий подвиг, выучившись по-гречески. Ему уже более 50 лет; известны характерные черты его: гастрономия, сонливость, рассеянность, притом и толщина его. Все это не предполагает усидчивости и терпения. Однако дело началось так: какой-то приехавший сюда француз объявил, что будет легчайшими способами учить по-гречески. Крылов, который жил об дверь с Гнедичем, приходит к последнему и сказывает, что его подговаривает генерал-майор Орлов учиться вместе. “Хорошо, – возразил Гнедич, – купи же себе Библию, да пусть она лежит у тебя в ящике, авось выучишься!” – “И полно! будто уж я так ленив!” Этим разговор кончился и уже никогда не возобновлялся; только раз Гнедич находит в ящике у соседа своего действительно греческую Библию в пыли и в сырости и смеючись вынимает ее. “Что, брат, – говорит он Крылову, – выучился по-гречески?” – “Да начал было, – отвечает тот – однако твоя правда, не мне учиться”. Проходит два года. Гнедич и Крылов обедали раз у начальника библиотеки, Оленина. Крылов имел обыкновение после обеда уходить тихонько, чтобы соснуть. Только вдруг сын и дочь Оленина ведут баснописца под руки и у него несколько странная мина. “Что, брат, поймали?” – говорит Гнедич, думая, что его не пустили идти домой. “Да!” – отвечает тот. Вслед за тем входит Оленин с тремя фолиантами. “Вот вы, Иван Андреевич, спорили со мной, – говорит он Крылову, – что такое-то слово имеет одно только значение. Напротив, я нашел и другие”. Подает ему “Илиаду”. Крылов читает по-гречески и переводит. Гнедич думает, что это шалость, и рассказывает свою, как его просили выучиться по-английски и как он мистифировал приятелей, затвердив одну страницу. Развертывают Гомера в другом месте; Крылов читает и переводит. Гнедич смотрит на него большими глазами. “Пустое, все я не верю! Пожалуйте мне, – у вас Ксенофонт”. Подают Крылову, он читает и переводит. Тогда уже Гнедич не мог не поверить, и все прежние стратажемы его соседа для него объяснились. Например, как он не пускал его в свой кабинет, извиняясь, что там не чисто (что и действительно правда, ибо Крылов очень неопрятен и Гнедич еще благодарил его за это, говоря: “хорошо, что ты знаешь нынче стыд”), как покрывал своею расходною книгою греческие увражи и пр. Крылов и Гнедич пошли наконец к себе и тут всю ночь напролет рассуждали об этом трудном языке и о том, как успел Крылов в два года ому выучиться. Последний рассказывал, что он читал авторов обыкновенно часов до четырех ночи, и как у него были стереотипные издания, то над ними он принужден был надеть очки. Замечательно, что он свою Фенюшку выучил узнавать греческих авторов, может быть, по тому, что они, от времени, а больше от неопрятности были, каждый отличительно от другого, испачканы и засалены. “Подай мне Ксенофонта, “Илиаду”, “Одиссею” Гомера”, – говорил он Фенюшке, и она подавала безошибочно»[11].

Сделалась известна и любовь его к музыке: «Весьма немногие знают, что Крылов страстно любил музыку, сам играл в квартетах Гайдна, Моцарта и Бетховена, но особенно любил квартеты Боккерини. Он играл на первой скрипке. Тогда давали концерты в Певческой школе. В первом ряду сидели – граф Нессельрод<е>, который от восторга все поправлял свои очки и мигал соседу, князю Иллариону Васильевичу Васильчикову, потом сидел генерал Шуберт, искусный скрипач и математик. Все математики любят музыку. Это весьма естественно, потому что музыка есть созвучие цифр. Во втором ряду сидела я и Карл Брюллов. Когда раз пели великолепный “Тебя, Бога, хвалим”, который кончается троекратным повторением “аминь”, Брюллов встал и сказал мне: “Посмотрите, ажно пот выступил на лбу”. Вот какая тайная связь между искусствами! Когда четыре брата Миллеры приехали в Петербург, восхищению не было конца. Они дали восемь концертов в Певческой капелле, играли самые трудные концерты Бетховена. Никогда не били такт, а только смотрели друг на друга и всегда играли в tempo. Казалось, что был один колоссальный смычок. После обедни в большой церкви в Зимнем дворце, где пели певчие, начиналось пение. Я ездила на эти концерты. Это был праздник наших ушей. Илларион Васильевич Васильчиков говорил: “Важные, чудесные квартеты Бетховена, а я все-таки более люблю скромные квартеты старичка Боккерини. Помнишь, Иван Андреевич, как мы с тобой играли их до поздней ночи?”»[12].

Общепризнанным было остроумие Крылова. Его остроты передавались, как, например, следующая. «Находчивость и острота, о которых так много рассказывают Плетнев и Лобанов, обнаруживались у Крылова иногда в самых мелких, незначительных случаях.

Однажды на набережной Фонтанки, по которой он обыкновенно ходил в дом Оленина, его нагнали три студента, из коих один, вероятно, не зная Крылова, почти поравнявшись с ним, громко сказал товарищу:

– Смотри, туча идет.

– И лягушки заквакали, – спокойно отвечал баснописец в тот же тон студенту»[13].

Разумеется, Крылов не только не искал успеха своими mots, но и владел остроумием иного рода, требующим и здравого смысла, и жизненной опытности, и подлинной глубины. Ограничимся одним примером.

«В столовой графини <С. В. Строгановой>, над самым обеденным столом, висело несколько люстр, украшенных довольно крупными хрустальными гранями, старинной работы. На гранях сих отсвечивал солнечный свет самыми разнообразными радужными цветами.

Во время обеда, в котором участвовал Иван Андреевич, посетители графини вели разговор о том, хорошо ли сделал император Петр Великий, что основал Петербург, и не станет ли город этот, при дальнейшем своем существовании, вопреки желанию своего основателя, подвигаться постройками далее вверх по реке Неве. Спор был довольно жаркий, и, разумеется, как всегда при споре, одни были одного мнения, а другие другого. Иван Андреевич все время молчал и усердно трудился над своей кулебякой. Графиня Софья Владимировна, как бы желая вовлечь его в разговор, выразила ему свое удивление о том, что такой важный предмет, как постройка Петербурга, подвергается с давнего времени столь разнообразным и многосторонним толкам.

“Ничего тут нет удивительного, – возразил совершенно спокойно Иван Андреевич, – и чтобы доказать вам, что я говорю истину, прошу вас, графиня, сказать, какого цвета вам кажется вот эта грань”, – спросил он, указывая на одну из граней люстры, висевшей над столом. “Оранжевого”, – отвечала графиня. “А вам?” – спросил Иван Андреевич гостя, сидевшего с левой стороны графини. “Зеленоватый”, – отвечал последний. “А вам?” – продолжал Иван Андреевич, указывая на гостя, сидевшего направо от графини. “Фиолетовый”. – “А мне, – заключил он, – синий”. Все умолкли. Удивление выразилось на лицах гостей, потом все засмеялись. “Все зависит от того, – сказал Иван Андреевич, принимаясь снова за кулебяку, – что все мы хотя и смотрим на один и тот же предмет, да глядим-то с разных сторон”.

После сего разговор о Петербурге не продолжался»[14].

Это рассуждение Крылова, сумевшего мгновенно окончить столь часто оборачивавшийся нешуточными идейными схватками спор о Петербурге, любопытно, по крайней мере, в двух отношениях. Во-первых, оно сродни его басням, в занимательной, предельно наглядной и часто неожиданной форме разъясняющим прописные истины тем, кто так и не научился помнить о них тогда, когда это необходимо, и применять их к частным эпизодам своей интеллектуальной биографии. Во-вторых, оно напоминает и свидетельствует о том, что в основе мировоззрения Крылова было признание принципиальной ограниченности миропонимания современного человека, обычно не способного или не умеющего взглянуть на тот или иной вопрос одновременно с разных сторон и осмыслить его во всей его сложности, а вместе с тем критически отнестись к собственной точке зрения.

Но скептическое – в этом смысле – отношение Крылова и к современному человеку (может быть, и к человеку вообще), и к современной цивилизации сформировалось задолго до беседы о Петербурге. Наиболее яркое и полное выражение этот крыловский скепсис нашел в его «Почте духов», выходившей первоначально как журнал, отдельными выпусками, а затем, с рядом переделок, переизданной и приобретшей вид единого и цельного текста[15].

* * *

«Почта духов» начинается в ключе готической повести: мрачный пейзаж, старый заброшенный дом, неожиданная встреча с бородатым стариком в одеянии волшебника, предложившего служить темным силам и представившегося Маликульмульком:

«Стужа, дождь и ветер, соединясь, самый лучший день изо всей осени делали самым несносным <…>. Грязь покрывала все мостовые <…>. Все торопились добраться до домов <…>. // В такое-то <…> возвращался я <…>, бранил <…>, все дела на свете <…>. // Ненастье умножалось, я <. > увидел старый развалившийся деревянный дом, <. >, где я нашел убежище от дождя, но не нашел его от беспокойных <. > мыслей. // “Как! – говорил я сам в себе, – есть такие люди, которые имеют богатый доход, великолепный дом, роскошный стол за то только, что всякий день нескольким <. > беднякам учтиво говорят: придите завтра <. >. О! что до меня, то я клянусь, что в последнее имел честь быть в прихожей его превосходительства. Пусть легковерные просители <. > сходятся или съезжаются <. > слушать <. > учтивые пожалуйте завтра; а я скорее соглашусь умереть с голоду в своем шалаше <. >. Лучше иметь дело с чертями или с колдунами, нежели с бестолковыми”. // “Конечно, – сказал мне некто, – если ты обещаешься мне усердно служить, то увидишь, что колдуны и черти не столь вероломны, как о них думают, и что <. > ни от которого из них ты не услышишь по одному делу сто пятнадцать раз завтра”. // Я оборотился назад, чтоб увидеть, от кого был сей голос; но в какой пришел ужас, увидя старика с седою бородою, большого роста, в некотором роде шапки конической фигуры, в платье, усеянном звездами, в поясе, на котором изображены были двенадцать знаков Зодияка; <…> на шее <…> имел он повешенный несколько заржавелый железный медальон <. >. По всему этому наряду не трудно было мне догадаться, что это волшебник, а испужаться еще легче, для того, что я с природы труслив <…>». Издатель поступает в секретари к волшебнику и получает разрешение читать его переписку и списывать понравившееся.

В этих письмах создается образ современной цивилизации с центром в Париже, соседствующей с адом и ему предназначенной; впрочем, адские обитатели, попадая в мир людей, часто удивляются их безрассудству, глупости и склонности к разнообразным порокам. Эта цивилизация ценит роскошь и щегольство, деньги и власть, ищет наслаждений жизни, используя набожность как лицемерный покров для распутства: «Светская женщина не прежде должна вставать с постели, как в три часа пополудни, а как у нас почитается за неблагопристойное, чтоб жена жила с мужем своим в одних покоях, то для того живет она на другой половине дома, и иногда по нескольку недель муж и жена друг с другом <…> не промолвят между собою ни одного слова <…>. Итак, светская женщина не успеет еще порядочно одеться, как уже посылает служителя к знакомым своим <…> спросить о их здоровье и условиться куда-нибудь вместе ехать. Послеобеденное время проходит в церемониях, комплиментах и в принятии посещений. По пробитии пяти часов она еще не совсем решится, куда ей ехать: в комедию ли, или на бал; и если когда случится, что она приглашена куда-нибудь к ужину, то для того дает преимущество театральному зрелищу, откуда выходит, занявшись теми любовными хитростями, которые там видела представляемые, и потом вино, хорошее кушанье и вольность, между всеми за ужином употребляемая, воспаляют мысли ее пущим жаром, и она по выходе из-за стола, прежде возвращения домой, прохлаждает оный с своим любовником до пяти часов утра <…>. // Набожная, напротив того, с великим старанием удаляется от <. > такой беспорядочной жизни, но удовлетворяет страстям своим в приятном уединении. Вертопрах и модный щеголь приводит ее в соблазн; его ветреные поступки чрезмерно ее оскорбляют; <.> а она избирает своим любовником учителя детей своих, и они оба почитают для себя необходимостию быть скромными, ибо самомалейшая нескромность лишила бы госпожу приобретенной ею славы, а учителя выгодного места <. > и того уважения, которое он лицемерием своим получить от всех надеется. // Есть еще здесь некоторый род набожных мужчин, которых они иногда в нужных случаях употребляют и кои более всех уважаются по своей скромности; они втираются в лучшие домы в звании душевных наставников и путеводителей на стезю спасения и обещают руководствовать к небесному жилищу всех в доме без изъятия.

Муж первый бывает им обманут и каждый день сам ублажает счастливое знакомство того, который <. > украшает голову его великолепным головным убором. // Какое распутство, почтеннейший Маликульмульк, какой беспорядок! <. > ежели все сказанное мне справедливо, то посуди, можно ли жить между такими людьми!»

Другой адский житель, наблюдающий нравы людей, поражен отсутствием веротерпимости в Католической Церкви: «Сколько во Франции несчастных принесено было в жертву злости и ненависти бесчеловечных пустосвятов? Государи, предуверенные сими лицемерами, думали, что, убивая людей, не только что истребляли в них своих неприятелей, но и угождали тем Самому Богу. // Защитники нетерпимости других вер в государстве, для извинения своих бесчеловечий, говорят: “Покоритесь нам; мы, воздвигая на вас временное гонение, устрояем чрез то вечное ваше спасение. Вы суть заблудшие овцы, коих против воли желаем мы возвратить на пажить Господню”. Жестокие пастыри! Можно бы было им сказать – в тысячу раз свирепейшие, нежели наилютейшие звери. Неужели думаете вы свирепством и бесчеловечием преклонить к себе сердца человеческие? Почто гоните вы несчастных, которые как вам, так и обществу ни малейшего зла не причинили? Безжалостные веропроповедники! Между вами и Нероном нет никакого различия: тот посредством огня и меча хотел, чтоб все люди были язычники, а вы те же самые средства употребляете, чтоб преобратить всех в католиков. <. > Темницы, пытки и виселицы принуждают только людей притворно верить тому, чему они не верят. Смеете ли вы, несмысленные и бесчеловечные богословы, утверждать, чтоб мучить людей поведено было вам милосердым Богом? Вы не только не ужасаетесь своих злодеяний, но и всевышнее существа представляете столь же кровожаждущим, каковы вы сами. // Я чувствую, премудрый Маликульмульк, что, воспоминая пагубные дела некоторых бесчеловечных законопроповедников, не могу удержаться, чтоб не ощутить к ним величайшего омерзения. Против воли лишаюсь я философической моей твердости, ибо бедствия, причиненные людям суеверием, так велики, что, рассуждая об оных, нельзя быть равнодушну <. >».

Все народы, населяющие землю, подвержены злу: «Во всех землях философ находит истинную причину сожалеть о людях и чувствовать к ним презрение. Путешественник страшится быть жертвою: в Италии – ревности; в Гишпании – суеверия; а в Англии – гордости и высокомерия <…>. Однакож я лучше бы согласился попасть в руки жестокому инквизитору, нежели агличанину, который непрестанно будет давать мне чувствовать, сколько он почитает себя во всем лучшим предо мною, и который, если удостоит меня своими разговорами, то не о другом чем будет со мною говорить, как бранить всех других народов и скучать рассказыванием о великих добродетелях своих соотечественников. // Ежели же иностранец в Лондоне бывает жертвою высокомерия, то в Париже не менее того мучится от глупости и от наглости. <.> Из всех глупостей французов всего несноснее то, что они всякого живущего у них иностранца хотят преобразить во француза. Ежели кто из иностранцев говорит что-нибудь такое, что им нравится, то они скажут о нем, что он говорит так, как француз, а ежели кто имеет в себе приятный вид и в поступках своих учтив, то о таком говорят, что он совершенный француз. <.> // Во всех народах можно видеть одинакие пороки, совсем противные хорошим чувствам и здравому рассудку».

Отдельно рассматривается желание славы, свойственное философам и ученым; тщеславие оказывается источником интеллектуального развития: «Хотя философы и ученые говорят непрестанно о презрении славы, о мудрости и о спокойствии душевном, однакож, невзирая на все их прекрасные и высокопарные изречения, утвердительно можно сказать, что если бы они не были к тому подстрекаемы тщеславием, то невежество и поныне господствовало бы над всем родом человеческим, и что единое токмо желание отличиться от простых и неученых людей, превзойти знанием своих современников и заставить всех взирать на себя со удивлением было причиною, что древние веки прославлялись Аристотелями, Платонами, Софоклами, Еврипидами и Демосфенами. Сему единому желанию и нынешние времена одолжены произведением тех великих мужей, кои учинились знаменитыми чрез свои высокие и изящнейшие творения».

Итоги обсуждения нравов подводятся в письме Маликульмулька, которое производит впечатление программы дальнейшего творчества Крылова, в том числе басенного[16]: «<.> большая часть людей злобны и развращенны. // Развратность нынешнего века людей <…> столь приметна, что <.> быть может неизвестна в пустынях <.>; но человек, живущий в свете, против воли своей познает их пороки. <…> Вся история дел человеческих, от самого начала света, наполнена злодеяниями, изменами, похищениями, войнами и смертоубийствами. // Но нравоучительные правила должны состоять не в пышных и высокопарных выражениях, а чтоб в коротких словах изъяснена была самая истина. Люди <. > впадают в пороки и заблуждения не оттого, чтоб не знали главнейших правил, по которым должны они располагать свои поступки, но оттого, что они их позабывают, а для сего-то и надлежало бы поставлять в число благотворителей рода человеческого того, кто главнейшие правила добродетельных поступок предлагает в коротких выражениях, дабы оны глубже впечатлевались в памяти. // <.> Не проходит почти ни одного дня, чтоб не встретился в нынешнем свете какой-нибудь молодой человек <. >, который, будучи не испытан в светском обращении, гоняется за утехами и за чинами. Он вступает в свет, не быв никому подвластен и не познав еще ни обмана, ни злобы людей, с которыми имеет обхождение; он всех искренно любит, будучи уверен, что и ему тем же отвечают: каждое сделанное ему приветствие доставляет ему новое знакомство, в котором думает он найти совершенную дружбу. // Также <.> являются многие красоты, которые, привыкши непрестанно слышать себе похвалы, думают, что сердце человеческое не может чувствовать никакой другой страсти, кроме любви. Они тотчас бывают окружены бесчисленным множеством обожателей, которым во всем верят, потому что они им говорят только то, что им приятно слушать. <. >. // Итак, по справедливости, тот должен быть почтен полезнейшим наставником, кто сим новым Венерам, не имеющим нималого испытания в свете, <.> будет твердить, что большая часть людей злобны и развращенны, и кто всегда им будет припоминать, что богатство и красота есть такая добыча, за которою <. > свет гоняется, и что между <. > теми, которые им льстят, может быть, нет ни одного, который бы не старался, их обманув и обольстя, у одних похитить честь, а у других все имение <.>. // Легковерие есть обыкновенная погрешность неопытных молодых людей; а потому и нужно бы было почасту им твердить, что вступать в свет без всякой осторожности, в надежде найти в нем справедливость и чистосердечие, есть равно как бы пускаться в море без карты и без компаса <…>. // Если захотеть исчислять все различные причины, побуждающие людей к несправедливости и злодеяниям, то должно прежде рассмотреть все желания, которые ими обладают и кои всегда одерживают верх над добродетелью. Есть множество людей, у коих золото управляет всеми поступками и кои ничего не делают иначе, как в надежде приобрести более, каким бы то способом ни было. Таковых сребролюбцев должно почесть из всех порочных людей гнуснейшими, ибо они, невзирая на то, что ими все гнушаются, не престают обогащать себя разорением других, похищая у них последнее имущество без сожаления. // Другие, еще сих злобнее, провождают всю жизнь свою, делая вред другому, ибо они не могут спокойно взирать ни на чье благополучие и питают ненависть ко всем тем, кто их богатее и честнее. // Многие есть и такие, которые хотя не столько погружены в пороки, однакож совсем неспособны иметь дружбу или какую-нибудь искренность с кем бы то ни было».

* * *

Басни его и были изъяснением истины в коротких словах. Их основные темы сводятся к следующему.

Неизменность человеческой природы, почти абсолютная: «В ком есть и совесть, и закон, // Тот не украдет, не обманет, // В какой бы нужде ни был он; // А вору дай хоть миллион – // Он воровать не перестанет» («Крестьянин и Лисица»)[17]; действенность лести: «Уж сколько раз твердили миру, // Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, // И в сердце льстец всегда отыщет уголок» («Ворона и Лисица»); действенность хвастовства: «Над хвастунами хоть смеются, // А часто в дележе им доли достаются» («Заяц на ловле»); всевластие силы: «У сильного всегда бессильный виноват: // Тому в Истории мы тьму примеров слышим» («Волк и Ягненок»); ср.: «Коль слабый сильному, хоть движимый добром, // Открыть глаза на правду покусится, // Того и жди, что то же с ним случится, // Что с Комаром» («Комар и Пастух»); тщеславие: «Пример такой на свете не один: // И диво ли, когда жить хочет мещанин, // Как именитый гражданин, // А сошка мелкая, как знатный дворянин» («Лягушка и Вол»). Ср. в послании к А. И. Клушину: «Теперь ученый весь народ // Мои лишь множит только скуки. // Платон, Сенека, Эпиктет, // Все их ученые соборы, // Все их угрюмы заговоры, // Чтоб в школу превратить весь свет, // <. > //Все это только шум пустой. // Пусть верит им народ простой, // А я, мой друг, держусь той веры, // Что это лишь одни химеры. // Не так легко поправить мир! // Скорей воскреснув новый Кир // Иль Александр, без меры смелый, // Чтоб расширить свои пределы, // Объявят всем звездам войну // И приступом возьмут луну; // Скорее Сен-Жермень восстанет // И целый свет опять обманет; // <…> // Скорей все это здесь случится; // Но свет – останется, поверь, // Таким, каков он есть теперь; // А книги будут всё плодиться».

Стремление к выгоде, привязанность к материальному, безрассудная любовь к деньгам: «Имея общий дом и общую контору, // Какие-то честные торгаши // Наторговали денег гору; // Окончили торги и делят барыши. // Но в дележе когда без спору? // Заводят шум они за деньги, за товар, – // Как вдруг кричат, что в доме их пожар. // “Скорей, скорей спасайте // Товары вы и дом!” // Кричит один из них: “Ступайте, // А счеты после мы сведем!” // “Мне только тысячу мою сперва додайте, – // Шумит другой, – // Я с места не сойду долой”. – // “Мне две не додано, а вот тут счеты ясны”, – // Еще один кричит. “Нет, нет, мы не согласны! // Да как, за что, и почему!” // Забывши, что пожар в дому, // Проказники тут до того шумели, // Что захватило их в дыму, // И все они со всем добром своим сгорели» («Раздел»).

Неразумная погоня за счастьем: «Так часто человек в расчетах слеп и глуп. // За счастьем, кажется, ты по пятам несешься: // А как на деле с ним сочтешься – // Попался, как ворона в суп!» («Ворона и Курица»); ср.: «О вы, которые объехать свет вокруг // Желанием горите! // Вы эту басеньку прочтите, // И в дальний путь такой пускайтеся не вдруг. // Что б ни сулило вам воображенье ваше; // Но, верьте, той земли не сыщете вы краше, // Где ваша милая, иль где живет ваш друг» («Два Голубя»).

Комическая нерезультативность жизненной активности: «Посмотришь на дельца иного: // Хлопочет, мечется, ему дивятся все: // Он, кажется, из кожи рвется, // Да только всё вперед не подается, // Как Белка в колесе» («Белка»).

Предательство как средство достижения счастья: «Не льстись предательством ты счастие сыскать! // У самых тех всегда в глазах предатель низок, // Кто при нужде его не ставит в грех ласкать; // И первый завсегда к беде предатель близок» («Мальчик и Червяк»).

Пустая похвальба: «Примолвить к речи здесь годится, // Но ничьего не трогая лица: // Что делом, не сведя конца, Не надобно хвалиться» («Синица»); ожидание сложности там, где ее нет: «Случается нередко нам // И труд и мудрость видеть там, // Где стоит только догадаться, // За дело просто взяться» («Ларчик»).

Высокое положение глупца не сделает его умным: «Мне хочется, невеждам не во гнев, // Весьма старинное напомнить мненье: // Что если голова пуста, // То голове ума не придадут места» («Парнас»); ср.: «Я слышал – правда ль? – будто встарь // Судей таких видали, // Которые весьма умны бывали, // Пока у них был умный секретарь» («Оракул»); ср. еще: «В породе и в чинах высокость хороша; // Но что в ней прибыли, когда низка душа?» («Осел»); ср.: «Кто знатен и силен, // Да не умен, // Так худо, ежели и с добрым сердцем он» («Слон на воеводстве»).

Особая разновидность глупости – склонность заниматься не своим делом: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, // А сапоги тачать пирожник, // И дело не пойдет на лад» («Щука и Кот»); ср.: «Как в людях многие имеют слабость ту же: // Всё кажется в другом ошибкой нам: // А примешься за дело сам, // Так напроказишь вдвое хуже» («Обоз»); ср. еще: «Куда людей на свете много есть, // Которые везде хотят себя при- плесть // И любят хлопотать, где их совсем не просят» («Муха и Дорожные»); «У всякого талант есть свой: // Но часто, на успех прельщаяся чужой, // Хватается за то иной, // В чем он совсем не годен. // А мой совет такой: // Берись за то, к чему ты сроден, // Коль хочешь, чтоб в делах успешный был конец» («Скворец»); см. еще «Квартет», «Голик» и др.

Невежество и дурной нрав как источники хулы: «К несчастью, то ж бывает у людей: // Как ни полезна вещь, – цены не зная ей, // Невежда про нее свой толк всё к худу клонит; // А ежели невежда познатней, // Так он ее еще и гонит» («Мартышка и Очки»); ср.: «Невежи судят точно так: // В чем толку не поймут, то всё у них пустяк» («Петух и Жемчужное зерно»); ср. еще: «Чем нравом кто дурней, // Тем более кричит и ропщет на людей: // Не видит добрых он, куда ни обернется, // А первый сам ни с кем не уживется» («Волк и Кукушка»).

Неспособность оценить высокое: «Когда таланты судишь ты, – // Считать их слабости трудов не трать напрасно; // Но, чувствуя, что в них и сильно, и прекрасно, // Умей различны их постигнуть высоты» («Орел и Куры»); ср.: «Не дай Бог никого сравненьем мне обидеть! // Но как же критика Хавроньей не назвать, // Который, что ни станет разбирать, // Имеет дар одно худое видеть?» («Свинья»).

Ложное просвещение: «Полезно ль просвещенье? // Полезно, слова нет о том. // Но просвещением зовем // Мы часто роскоши прельщенье // И даже нравов развращенье: // Так надобно гораздо разбирать, Как станешь грубости кору с людей сдирать, // Чтоб с ней и добрых свойств у них не растерять, // Чтоб не ослабить дух их, не испортить нравы, // Не разлучить их с простотой // И, давши только блеск пустой, // Бесславья не навлечь им вместо славы» («Червонец»); ср.: «Старайтесь не забыть, отцы, вы басни сей; // Ученьем вредным с юных дней // Нам стоит раз лишь напитаться, // А там во всех твоих поступках и делах, // Каков ни будь ты на словах, // А всё им будешь отзываться» («Бочка»).

Атеизм и богоборчество как источники социальных катастроф: «Плоды неверия ужасны таковы; // И ведайте, народы, вы, // Что мнимых мудрецов кощунства толки смелы, // Чем против Божества вооружают вас, // Погибельный ваш приближают час, // И обратятся все в громовые вам стрелы» («Безбожники»). Самоуверенная готовность судить о целях Провидения: «Но с самой древности, в наш даже век, // Не так ли дерзко человек // О воле судит Провиденья, // В безумной слепоте своей, // Не ведая его ни цели, ни путей?» («Крестьянин и Лошадь»).

Ничем не ограниченная свобода: «Как ни приманчива свобода, // Но для народа // Не меньше гибельна она, // Когда разумная ей мера не дана» («Конь и Всадник»).

Разобщенность: «В делах, которые гораздо поважней, // Нередко от того погибель всем бывает, // Что чем бы общую беду встречать дружней, // Всяк споры затевает // О выгоде своей» («Раздел»); ср.: «Когда в товарищах согласья нет, // На лад их дело не пойдет, // И выйдет из него не дело, только мука» («Лебедь, Щука и Рак»).

Обманчивость дружбы: «С разбором выбирай друзей. // Когда корысть себя личиной дружбы кроет, – // Она тебе лишь яму роет» («Роща и Огонь»); ср.: «Свет полон дружбою такою. // Про нынешних друзей льзя молвить, не греша, // Что в дружбе все они едва ль не одинаки: // Послушать, кажется, одна у них душа, – // А только кинь им кость, так что твои собаки!» («Собачья дружба»); ср. еще: «На свете таково ж: коль в нужду попадешься, // Отведай сунуться к друзьям: // Начнут советовать и вкось тебе, и впрямь: // А чуть о помощи на деле заикнешься, // То лучший друг // И нем и глух» («Крестьянин в беде»); еще: «На языке легка и ласка, и услуга; // Но в нужде лишь узнать прямого можно друга. // Как редки таковы друзья! // И то сказать, как часто видел я, // Что так, как в басне сей был верный Пес оставлен, // Так тот, // Кто из хлопот // Был другом выручен, избавлен, // Его же покидал в беде, // Его же и ругал везде» («Собака, Человек, Кошка и Сокол»).

Эгоизм: «На свете много мы таких людей найдем, // Которым всё, кроме себя, постыло, // И кои думают, лишь мне бы ладно было, // А там весь свет гори огнем» («Лягушка и Юпитер»).

Подозрительность: «В ком сердце так сотворено, // Что дружбы, ни любви не чувствует оно // И ненависть одну ко всем питает, // Тот всякого своим злодеем почитает» («Змея и Овца»).

Самолюбие: «Кто самолюбием чрез меру поражен, // Тот мил себе и в том, чем он другим смешон; // И часто тем ему случается хвалиться, // Чего бы должен он стыдиться» («Апеллес и Осленок»).

Лицемерные чувствительность и смирение: «Как много ручейков текут так смирно, гладко, // И так журчат для сердца сладко, // Лишь только оттого, что мало в них воды!» («Ручей»).

Лицемерное бескорыстие: «Иной при месте так вздыхает, // Как будто рубль последний доживает: // И подлинно, весь город знает, // Что у него ни за собой, // Ни за женой, – // А смотришь, помаленьку, // То домик выстроит, то купит деревеньку. // Теперь, как у него приход с расходом свесть, // Хоть по суду и не докажешь, // Но как не согрешишь, не скажешь: // Что у него пушок на рыльце есть» («Лисица и Сурок»).

Лицемерное сострадание: «Читатель, не дивись! // Кто добр поистине, не распложая слова, // В молчаньи тот добро творит; // А кто про доброту лишь в уши всем жужжит, // Тот часто только добр на счет другого, // Затем, что в этом нет убытка никакого» («Добрая Лисица»); такого рода словоохотливость, впрочем, может быть следствием не расчета, а глупости: «Кто про свои дела кричит всем без умол ку, // В том, верно, мало толку, // Кто дел ов истинно, – тих часто на словах. // Великий человек лишь громок на делах, // И думает свою он крепку думу // Без шуму» («Две Бочки»).

Лицемерие и хитрость: «Почти у всех во всем один расчет: // Кого кто лучше проведет, // И кто кого хитрей обманет» («Купец»).

Социальное лицемерие: «Нередко у людей то ж самое бывает, // Коль мелкий плут // Большому плуту подражает: // Что сходит с рук ворам, за то воришек бьют» («Вороненок»); другой аспект темы: «Так души низкие, будь знатен, силен ты, // Не смеют на тебя поднять они и взгляды; // Но упади лишь с высоты: // От первых жди от них обиды и досады» («Лисица и Осел»).

Круговая порука: «За что же, не боясь греха, // Кукушка хвалит Петуха? // За то, что хвалит он Кукушку» («Кукушка и Петух»).

Лень: «Так дарование без пользы свету вянет, // Слабея всякий день, // Когда им овладеет лень // И оживлять его деятельность не станет» («Пруд и Река»).

Неблагодарность: «Когда у нас беда над головой, // То рады мы тому молиться, // Кто вздумает за нас вступиться; // Но только с плеч беда долой, // То избавителю от нас же часто худо» («Крестьянин и Работник»); ср.: «Видал Федюш на свете я, – // Которым их друзья // Вскарабкаться наверх усердно помогали, // А после уж от них – скорлупки не видали!» («Два Мальчика»).

* * *

Особая тема Крылова – патриотическая и национальная, отразившаяся как в баснях его, так и комедиях, посвященных галломании и русской щегольской культуре, воспринимавшейся Крыловым как свидетельство ущербности русского дворянского воспитания и угрожающий симптом утраты русским обществом национальной идентичности. Обращаясь к этой теме, Крылов не столько обличает, сколько смеется, подводя читателей к выводу о том, что становление личности вне сферы национального, народного невозможно, как невозможны и историческая преемственность, взаимопонимание поколений. «Видишь ли что? барышни мои были воспитаны у их тетки на последний манер. Отец их со службы приехал, наконец, в Москву и захотел взять к себе дочек – чтоб до замужества ими полюбоваться. Ну, правду сказать, утешили же они старика. Лишь вошли к батюшке, то поставили дом вверх дном; всю его родню и старых знакомых отвадили грубостями и насмешками. Барин не знает языков, а они накликали в дом таких нерусей, между которых бедный старик шатался, как около Вавилонской башни, не понимая ни слова, что говорят и чему хохочут. <…> Он запретил им говорить по-французски! <…> Смейся, смейся, а бедные барышни без французского языка, как без хлеба, сохнут; да это мало, немилосердый старик сделал в своем доме закон, чтоб здесь никто, даже и гости, иначе не говорили, как по-русски; а так как он в уезде всех богаче и старе, то и немудрено ему поставить на своем. <…> Это еще не конец. Чтоб и между собой не говорили они иначе, как по-русски, то приставил к ним старую няню Василису, которая должна, ходя за ними по пятам, строго это наблюдать; а если заупрямятся, то докладывать ему. Они было сперва этим пошутили, да как няня Василиса доложила, то увидели, что старик до шуток не охотник; и теперь куда ни пойдут, а няня Василиса с ними; что слово скажут не по-русски, а няня Василиса тут с носом, так что от няни Василисы приходит хоть в петлю» («Урок дочкам»). Финал той же комедии: «Велькаров // А вы, сударыни! я вас научу грубить добрым людям, я выгоню из вас желание сделаться маркизшами! Два года, три года, десять лет останусь здесь, в деревне, пока не бросите вы все вздоры, которыми набила вам голову ваша любезная мадам Григри; пока не отвыкнете восхищаться всем, что только носит не русское имя, пока не научитесь скромности, вежливости и кротости, о которых, видно, мадам Григри вам совсем не толковала, и пока в глупом своем чванстве не перестанете морщиться от русского языка. Няня Василиса! поди, не отходи от них! (Уходит.) // Няня Василиса // (вслед) // Слушаю, государь! // Лукерья // (отходя) // Ah! ma soeur! {Ах! сестра! (фр.)} // Фекла // (отходя) // Ah! quelle lejon! {Ах! какой урок! (фр.)} // Няня Василиса// (отходя за ними) // Матушки барышни, извольте кручиниться по-русски».

Из басенных текстов Крылова, в которых прямо или косвенно затрагивается эта тема, выделяется, как наиболее концептуальная, басня «Обезьяны»: «Когда перенимать с умом, тогда не чудо // И пользу от того сыскать; // А без ума перенимать, // И Боже сохрани, как худо! // Я приведу пример тому из дальних стран, // Кто Обезьян видал, те знают, // Как жадно всё они перенимают. // Так в Африке, где много Обезьян, // Их стая целая сидела // По сучьям, по ветвям на дереве густом // И на ловца украдкою глядела, // Как по траве в сетях катался он кругом. // Подруга каждая тут тихо толк подругу, // И шепчут все друг другу: // “Смотрите-ка на удальца; // Затеям у него так, право, нет конца: // То кувыркнется, // То развернется, // То весь в комок // Он так сберется, // Что не видать ни рук, ни ног. // Уж мы ль на все не мастерицы, // А этого у нас искусства не видать! // Красавицы сестрицы! // Не худо бы нам это перенять. // Он, кажется, себя довольно позабавил; // Авось уйдет, тогда мы тотчас…” Глядь, // Он подлинно ушел и сети им оставил. // “Что ж, – говорят они, – и время нам терять? // Пойдем-ка попытаться!” // Красавицы сошли. Для дорогих гостей // Разостлано внизу премножество сетей. // Ну в них они кувыркаться, кататься, // И кутаться, и завиваться; // Кричат, визжат – веселье хоть куда! // Да вот беда, // Когда пришло из сети выдираться! // Хозяин между тем стерег // И, видя, что пора, идет к гостям с мешками. // Они, чтоб наутек, // Да уж никто распутаться не мог: // И всех их побрали руками». См. еще об иностранных учителях и воспитателях: «Змея к крестьянину пришла проситься в дом, // Не по-пустому жить без дела, // Нет, нянчить у него детей она хотела: // Хлеб слаще нажитый трудом! // “Я знаю, – говорит она, – худую славу, // Которая у вас, людей, // Идет про Змей, // Что все они презлого нраву; // <…> // Что даже собственных детей они съедают. // Все это может быть: но я не такова. // Я сроду никого не только не кусала, // Но так гнушаюсь зла, // Что жало у себя я вырвать бы дала, // <…> // И, словом, я добрей // Всех Змей. // Суди ж, как буду я любить твоих детей!”» («Крестьянин и Змея»). Ср. ту же тему мнимой искренности в антинаполеоновском контексте: «Пустился мой хитрец // В переговоры // И начал так: “Друзья! К чему весь этот шум? // Я, ваш старинный сват и кум, // Пришел мириться к вам, совсем не ради ссоры; // Забудем прошлое, уставим общий лад! // А я не только впредь не трону здешних стад, // Но сам за них с другими грызться рад // И волчьей клятвой утверждаю, // Что я…” – “Послушай-ка, сосед, – // Тут ловчий перервал в ответ, – /// Ты сер, а я, приятель, сед, // И волчью вашу я давно натуру знаю; // А потому обычай мой: /// С волками иначе не делать мировой, // Как снявши шкуру с них долой”. // И тут же выпустил на Волка гончих стаю» («Волк на псарне»).

* * *

Понимая всю ограниченность возможностей воздействия на человека, почти совершенно предавшегося злу, погрязшему в ничтожестве страстей «перевернутого» мира, не знающего христианской этики и не нуждающегося в ней, Крылов не только не произносит последних слов осуждения (в этом случае все его басенное нравоучение либо теряло бы всякий смысл, либо обернулось бы разновидностью крайнего цинизма), не порывает с этим миром, замыкаясь в одиночестве[18], но и напоминает время от времени о возможности правильного выбора. Итак, что же необходимо?

Труд ради общей пользы: «Счастлив, кто на чреде трудится знаменитой: // Ему и то уж силы придает, // Что подвигов его свидетель целый свет. // Но сколь и тот почтен, кто, в низости сокрытый, // За все труды, за весь потерянный покой, // Ни славою, ни почестьми не льстится, // И мыслью оживлен одной: // Что к пользе общей он трудится» («Орел и Пчела»); ср.: «По мне таланты те негодны, // В которых Свету пользы нет, // Хоть иногда им и дивится Свет» («Паук и Пчела»); ср. вариацию на тему гора- цианского utile dulci: «Как хочешь ты трудись; // Но приобресть не льстись // Ни благодарности, ни славы, // Коль нет в твоих трудах ни пользы, ни забавы» («Обезьяна»); показательно, что общественная польза ассоциируется с патриотизмом: «Кто с пользою отечеству трудится, // Тот с ним легко не разлучится; // А кто полезным быть способности лишен, // Чужая сторона тому всегда приятна: // Не бывши гражданин, там мене презрен он, // И никому его там праздность не досадна» («Пчела и Мухи»).

Бескорыстие: «Так, истинная благость // Без всякой мзды добро творит: // Кто добр, тому избытки в тягость, // Коль он их с ближним не делит» («Лань и Дервиш»).

Благоразумие: «Не презирай совета ничьего. // Но прежде рассмотри его» («Орел и Крот»).

Здравый смысл как способ противостояния глупости, опасности, несовершенству мира: «А я скажу: по мне уж лучше пей, // Да дело разумей» («Музыканты»); «Кого нам хвалит враг, в том, верно, проку нет» («Лев и Барс»).

Социальная адекватность: «Когда не хочешь быть смешон, // Держи- ся звания, в котором ты рожден. // Простолюдин со знатью не роднися; // И если карлой сотворен, // То в великаны не тянися, // А помни свой ты чаще рост» («Ворона»).

Способность не замечать зла: «Завистники, на что ни взглянут, // Подымут вечно лай; // А ты себе своей дорогою ступай: // Полают, да отстанут» («Прохожие и Собаки»); ср.: «Таланты истинны за критику не злятся: // Их повредить она не может красоты; // Одни поддельные цветы // Дождя боятся» («Цветы»).

Умение отвергнуть соблазн: «“И деньги есть?” – “Ну, нет, хоть лишних не бывает, // Зато нет лишних и затей”. // “Итак, мой друг, ты быть богаче не желаешь?” – // “Я этого не говорю; // Хоть Бога и за то, что есть, благодарю; // Но сам ты, барин, знаешь, // Что человек, пока живет, // Все хочет более: таков уж здешний свет. // Я чай, ведь и тебе твоих сокровищ мало, // И мне бы быть богатей не мешало”. // “Ты дело говоришь, дружок: // Хоть при богатстве нам есть также неприятства, // Хоть говорят, что бедность не порок, // Но все уж коль терпеть, так лучше от богатства, // Возьми же: вот тебе рублевиков мешок: // Ты мне за правду полюбился. // Поди: дай бог, чтоб ты с моей руки разжился. // Смотри, лишь промотать сих денег не моги // И к нужде их ты береги! // Пять сот рублей тут верным счетом. // Прощай!” Сапожник мой, // Схватя мешок, скорей домой // Не бегом, лётом; // Примчал гостинец под полой; // И той же ночи в подземелье // Зарыл мешок – и с ним свое веселье! // Не только песен нет, куда девался сон // (Узнал бессонницу и он!); // Все подозрительно, и все его тревожит: // Чуть ночью кошка заскребет, // Ему уж кажется, что вор к нему идет: // Похолодеет весь, и ухо он приложит. // Ну, словом, жизнь пошла, хоть кинуться в реку. // Сапожник бился, бился // И, наконец, за ум хватился: // Бежит с мешком к Откупщику // И говорит: “Спасибо на приятстве, //

Вот твой мешок, возьми его назад: // Я до него не знал, как худо спят. // Живи ты при своем богатстве: // А мне, за песни и за сон, // Не надобен ни миллион”» («Откупщик и Сапожник»).

* * *

Нежелание признать современного человека и современное общество погибшими безвозвратно могло опираться только на религию.

О том, во что он верил, свидетельствуют, в частности, обнаруженные после его смерти его подражания псалмам.

Из подражания 71-му псалму: «Подай Царю Твой, Боже, суд, // И правду дай Цареву сыну; // Да к пользе царства примет труд, // Да истину хранит едину – // И кротко, как зарей зефир, // Ко всем странам прольется мир. /// Он не предаст сирот и вдов; // На трон в лице восседши Бога, // Сомкнет уста клеветников, // Спасет и нища и убога. // Как солнце вешнее с высот, // Прольет на всех он луч щедрот. /// Как напоя- ет землю дождь // И проникает мягку волну, // Так сей ко счастью кроткий вождь // Прольет в сердца отраду полну, – // И не затмит его лучей // Вся толща туч, весь мрак ночей».

В подражании 93-му псалму, которое вполне допускает интерпретацию в историософском контексте: «Так, проливая крови реки, // Заграбя мир себе в удел, // Твердят они на грудах тел: // Господь не видит наших дел // И не познает их вовеки. /// Безумец, где твой ум и слух? // Стряхни невежество глубоко; // Скажи, хоть раз взнесясь высоко: // Ужели слеп Создавший око, // И Сотворивший ухо – глух? /// Скажи, оставя мудрость лживу, // Без света ли – Творец светил? // Бессилен ли – Создатель сил? // Безумен ли – Кто ум в нас влил? // И мертв ли давший душу живу? /// Блажен, о Боже, в ком Твой свет: // Он соблюдется цел Тобою, // Тогда как, окруженный мглою, //В изрытый ров своей рукою // Злодей со скрежетом падет».

В этом именно контексте проясняется смысл басенного и всего остального творчества Крылова: утверждение нравственных ценностей возможно там и тогда, где и когда они санкционированы религиозно. И нет сколько-нибудь жестких границ между Крыловым-баснописцем, не устающим, как мы видели, напоминать об обманчивости дружбы, Крыловым, сетующим на пороки современной цивилизации, которая с такой энергией предалась разврату и закоснела в злобе, и Крыловым, подражающим 17-му псалму: «Беги мужей коварных, льстивых: // Беседа их для сердца яд».

Духовные стихотворения

Подражание псалму 14

Господи, кто обитает в жилище Твоем?

Кто, Боже, в высотах эфирных
Святый Твой населяет двор?
Кто слышит, как, при звуках лирных,
Поет Тебя пресветлый хор?
И кто в святилищах небесного чертога
Вкушает сладость зреть величье, славу Бога?
Кто сердцем чистым, нелукавым
Стремится Твой закон блюсти;
Кто не скользит вослед неправым;
Чей ввек язык не знает лести,
И чья душа, в словах и взорах беспорочных,
Как полная луна, видна в водах полночных;
Кто на друга сетей не ставит,
Не соплетает злых клевет;
Боящихся кто Бога славит,
И злом за зло не воздает;
Кто в самых рубищах невинность чтить умеет,
Злодеев презирать и в блеске счастья смеет;
Кто клятву сохраняет свято,
Страшится слабых поражать,
И лихвою презренной злато
Свое не тщится умножать;
Кто на суде всегда едину правду любит
И за принос даров убогого не губит;
Кто с сих путей не совратится
И сердце право соблюдет,
Тот, Боже, в Твой чертог вселится,
Твоей увидит славы свет —
И там, земных сует оставя скоротечность,
В чистейших радостях он вкусит сладку вечность.

Подражание псалму 17-му

Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя

К Тебе, мой Бог великий, вечный,
Желанья все мои парят,
Сквозь тьму и бездну бесконечны,
Где миллионы звезд горят
И где, крутясь, миры в пучинах
Твое величество гласят:
Велик Господь, велик и свят
Вещей в началах и кончинах!
Велик величества Творец,
В бедах мне щит, в суде Отец.

Болезни взор мой помрачали;
Земля разверзлась подо мной;
Как сонм стесненных туч печали
Носились над моей главой.
Переставало сердце биться,
Потек по жилам смерти хлад,
Уже ногой ступил я в ад,—
Но вспомнил к Богу обратиться.—
Сквозь небеса проник мой вздох —
И мой меня услышал Бог.

И двигнулась – и встрепетала
Земля, поверженная в страх.
От гнева Бога тьма восстала,
Содрогнулись сердца в горах.
Взглянул Он – море возмутилось,
И вихри пламенны взвились,
И страшны громы раздались;
Ступил – и небо преклонилось.
Сошел – и крепкою пятой
Сгустил Он тучи под Собой.

И се, воссед на вихри скоры,
Несется облеченный в тьму.
Пред ним кремнисты тают горы;
Курятся бездны вслед Ему.
Как молния, Его блистанье.
Он рек,– и, грозный глас внемля,
Расселась в трепете земля,
Вселенной вскрылись основанья;
И воды, в страхе, без препон,
Смутясь, из бездны рвутся вон.

Подвигнувшись толь страшной бранью,
Врагов моих карая злом,
Мой Бог Своею сильной дланью,
Как крепким медяным щитом,
Покрыл меня – и мне их стрелы,
Как ломкий и гнилой тростник;
Сколь Бог мой страшен и велик,
Столь тесны вражьих сил пределы!
Едва я возопил стеня,
Он двигнул громы за меня.
Пари, мой дух, за круги звездны,

Любовью к Богу вознесен;
Храни пути Его небесны —
И будешь в гибелях спасен.
Беги мужей коварных, льстивых:
Беседа их для сердца яд:
С святым ты будешь купно свят;
Познаешь правду средь не лживых.
С правдивым будешь ты правдив;
И с нечестивым нечестив.

Смиренных щит! Смиритель гордых!
Блесни зарями в грудь мою;
И на столпах надежды твердых
Твою я славу воспою;
Чрез горы препинаний ада
Переступлю, как исполин;
Перелечу, как сын орлин,
Чрез бездны, страшные для взгляда,—
И, верой воспален к Царю,
Как солнце юно возгорю.

С Тобой кого мне устрашиться,
Кого бы я не превозмог?—
Кто славою с Тобой сравнится?
И где Тебя сильнейший Бог?—
Где небо, где есть круги звездны,
Для сил и для богов иных?
И где для молний есть Твоих
Недосягаемые бездны?—
Твоим лишь духом всё живет —
Ты всё – иного Бога нет.
Не Ты ль, вдохнув мне силы многи,
Дал крепость льва моим рукам,
Еленью скорость дал мне в ноги
И орлю быстроту глазам?
Не Ты ль на брань меня наставил,
Дал мышцы мне, как медян лук?
Не Ты ль различны силы вдруг,
Чем в тысящах себя прославил,
В одном во мне соединя,
Венчал царем земли меня?

Не силою ль Твоей взлетает
Мой быстрый дух на небеса,
Где солнцев тысяча блистает,
Твои вещая чудеса?
Не силою ль Твоей великой
Причину мира мерит он
И постигает тот закон,
Чем обуздал хаос Ты дикой,
Пространства разделил мирам,
Дал стройный вид и бег телам?

Но где есть слово человека
Тебя обильно превознесть?—
В ком долгота найдется века
Твои все чудеса исчесть?—
Пади, мой дух, в смиренья многом
И свой не устремляй полет
В пучины, коим меры нет.—
Чтоб Бога знать, быть должно Богом;
Но чтоб любить и чтить Его,
Довольно сердца одного.

Вольное подражание псалму <37-му>:

Господи, да не яростию Твоею, и пр.

Смягчи, о Боже! гнев Твой ярый,
Вины души моей забудь;
И молний уклони удары,
В мою направленные грудь!
Престани в тучах, в облистаньях
И в бурных пламенных дыханьях
Являть, колико суд Твой строг;
Пролей надежду в грудь унылу,
Яви Свою во благе силу
И буди в милостях мне Бог!

Стрелами острыми Твоими
Мне сердце всё изъязвлено
И, раздираемое ими,
Горит, как в пламени, оно;
Свои счисляя преступленьи,
В стыде, в болезни, в изумленьи,
Смыкаю я смущенный взор.
Нет предо мною света дневна —
На мне Твоя десница гневна,
Хладнее льдов, тягчее гор.

Все скорби на меня зияют
И плоть мою себе делят.
Как воск, во мне так кости тают,
И кровь моя, как острый яд;
Как трость ломка во время зною,
Как ломок лед в реках весною,
Так ломки ноги подо мной.
Всё множит мне печалей бремя;
Остановилось само время,
Чтобы продлить мой жребий злой.

В сем зле, как в треволненном море,
Собрав остаток слабый сил, —
В отчаяньи, в надежде, в горе,
К Творцу миров я возопил,
Воззвал и сердцем встрепетался;
То луч надежды мне являлся,
То, вспомянув мои вины,
Терял я из очей свет красный:
Меч видел мщения ужасный
И видел ада глубины.

Вкруг моего собравшись ложа,
С унылой жалостью друзья,
Моей кончины ужас множа,
Казалось, взорами меня
Во гроб холодный провождали;
Притворным плачем мне стужали
Враги сокрыты дней моих;
А я, как мертв, среди смятенья
Лежал без слуха, без движенья
И уст не отверзал своих.

Но в страшную сию минуту,
В сей час, ужасный бытию,
Зря под ногами бездну люту,
А пред очами смерть мою, —
Надеждой на Тебя отрадной,
Как в жар поля росой прохладной,
Мой слабый дух себя питал.
Хоть телом упадал я в бездны,
Но духом за пространства звездны
К Тебе с молитвой возлетал.

Нет! – рек я в глубине сердечной,
Нет, не погибну я, стеня;
Исторгнет Бог мой сильный, вечный
Из смертных челюстей меня
И дух мой не отдаст Он аду
Неправедным врагам в отраду;
Их не свершится торжество;
Не посмеется мне их злоба,
Что у дверей ужасных гроба
Помочь бессильно Божество.

Творец! Внемли мое моленье
И гласу сердца Ты внемли:
Хотя ничтожное творенье,
Я прах невидный на земли;
Но что есть мало, что презренно,
Тобою, Боже, сотворенно?
Прекрасен звездный Твой чертог;
Ты в солнцах, Ты во громах чуден, —
Но где Ты чудесами скуден? —
Ты и в пылинке Тот же Бог!

И я к Тебе, надежды полный,
Свой простираю томный глас:
Смири страстей свирепых волны,
В которых духом я погряз!
Мои велики преступленья:
Их сердцу страшно исчисленье, —
Но в судие я зрю Отца.
Мой страшен грех, но он конечен, —
А Ты, мой Бог, Ты силен, вечен;
Твоим щедротам нет конца.

Подражание псалму 51

Что хвалишься во злобе, сильне?

Чем хвалишься во злобе, сильный,
Что мочен наносить ты вред?
Глагол твой, лестию обильный,
Как ядом растворенный мед;
Язык твой – бритва изощренна;
В груди кипит всех злоб геенна.

Ты лживость паче правды любишь
И злобу – паче доброты;
Скорбя, щадишь, – ликуя, губишь;
Блаженством ближних мучим ты;
И правды обличенья смелы
Тебе суть громоносны стрелы.

Но се Господь судом, как громом,
Твое величие сотрет;
С твоим тебя расторгнет домом,
От сердца кровных оторвет;
Твоих богатств иссушит реки
И род погасит твой навеки.
В посмешище ты будешь правым;
Рекут, твою погибель зря:
Се муж, что сердцем столь лукавым.
Мнил превозмочь судеб царя;
Богатством лишь своим гордился,
И только зло сплетать стремился.

А я, как маслина богата,
Средь дому Божия цвету;
И блеск честей и горы злата
Считая за одну мечту,
Лишь в Боге всё блаженство ставлю,
И славен тем, что Бога славлю.

Подражание псалму 71

Боже, суд Твой цареви даждь

и правду Твою сыну цареву

Подай царю Твой, Боже, суд,
И правду дай цареву сыну;
Да к пользе царства примет труд,
Да истину хранит едину —
И кротко, как зарей зефир,
Ко всем странам прольется мир.

Царь не предаст сирот и вдов;
На трон в лице восседши Бога,
Сомкнет уста клеветников,
Спасет и нища и убога.
Как солнце вешнее с высот,
Прольет на всех он луч щедрот.

Как напояет землю дождь
И проникает мягку волну,
Так сей ко счастью кроткий вождь
Прольет в сердца отраду полну. —
И не затмит его лучей
Вся толща туч, весь мрак ночей.

К нему народы потекут,
Как в океан пространны реки;
Цари различны дань дадут;
Он возродит златые веки, —
И где конец земле, морям,
Предел его державе там.

Как неисчерпаем океан,
Его сокровища узрятся;
Среди его цветущих стран
Довольство с миром водворятся, —
И дом его, ко славе скор,
Превысит верх Ливанских гор.

Его благословит народ;
Рабы, как чада, будут верны.
Предупредят зарей восход
От всех ему хвалы усердны, —
И, мудрости его внемля,
Ему восплещет вся земля.

Подражание псалму 87

Господи Боже спасения моего

О Боже! Царь щедрот, спасений,
Внемли!– К Тебе моих молений
Свидетель – нощи все и дни.
Я в нощь свой одр мочу слезами,
И в день иссякшими глазами
Встречаю мраки лишь одни.
Да пройдет вопль мой пред Тобою
Шумящей, пламенной рекою:
Воззри – и слух ко мне склони.

В груди моей все скорби люты;
Нет дня отрадна; нет минуты;
Теснится в сердце мук собор.
Уже, к веселью не способен,
Я бледен, мертвецам подобен;
Уже ко гробу шаг мой скор;
Уже в моих я равен силах
С забвенными давно в могилах,
От коих отвратил Ты взор.

Все гнева Твоего удары,
Как моря гневна волны яры,
Навел Ты на мою главу.
Тесним от ближних, обесславлен,
Друзьями презрен и оставлен,
Средь кровных чуждым я живу.
В одре, как в гробе, истлеваю;
Но руки к небу воздеваю:
К Тебе и день и ночь зову.

Увы! иль стон живых беспрочен?
Или для мертвых столь Ты мочен?
Они ль певцы Твоих чудес?
Но кто воспел Тебя во гробе?
Кто возгласил в земной утробе
Твой суд иль блеск Твоих небес?
Кто имя Божье славословил
И кто в стране забвенья пролил
Хоть каплю благодарных слез?

А я, едва заря настанет,
Едва светило дня проглянет,
Огнем живым к Тебе дышу —
И вместе с хором оперенным
Под сводом неба озаренным
Твое величие глашу.
Куда ни двигнуся ногою,
Как сердце я свое, с собою
Хвалу чудес Твоих ношу.

Почто же, Бог мой, презираешь,
Не внемлешь Ты и отреваешь
Вопль страждущей души моей?
Средь нужды, нищеты и горя,
Как средь бунтующего моря,
Я взрос от самых юных дней —
И днесь от бедства не избавлен,
Как лист иссохший, я оставлен
Среди ярящихся огней.

Подражание псалму 93

Бог, отмщений Господь

Снесись на вихрях, мщений царь!
Воссядь на громах – тучах черных,
Судить строптивых и упорных;
Ступи на выи непокорных
И в гордых молнией ударь.

Доколь вздымать им грудь надменну
И подпирать пороков трон,
Правдивых гнать из света вон?
Доколь Твой презирать закон
И осквернять собой вселенну?

Куда ни обращусь, внемля,
Везде их меч, везде угрозы.
Там на невинности железы,
Там льются сирых кровь и слезы;
Злодейством их грузна земля.

Так, проливая крови реки,
Заграбя мир себе в удел,
Твердят они на грудах тел:
Господь не видит наших дел
И не познает их вовеки.

Безумец! где твой ум и слух?
Стряхни невежество глубоко;
Скажи, хоть раз взнесясь высоко:
Ужели слеп создавший око,
И сотворивший ухо – глух?

Скажи, оставя мудрость лживу,
Без света ли – Творец светил?
Бессилен ли – Создатель Сил?
Безумен ли – кто ум в нас влил?
И мертв ли – давший душу живу?

Блажен, о Боже, в ком Твой свет:
Он соблюдется цел Тобою,
Тогда как, окруженный мглою,
В изрытый ров своей рукою
Злодей со скрежетом падет.

Кто? Кто с мечом? Со мною рядом
Кто мне поборник на убийц?
Кто на гонителей вдовиц?
Никто – всех взоры пали ниц —
И всех сердца страх облил хладом.

Никто – но Бог, сам Бог со мной;
Сам Бог приемлет грозны стрелы,
Вселенной двигнет Он пределы,
Разрушит замыслы их смелы
И с широты сметет земной.

Подражание псалму 96

Господь воцарися, да радуется земля.

Взыграй, вся дышушая плоть!
Днесь воцарился твой Господь.
Промчите слух сей, ветры скоры,
В дальнейшие земли концы,
Да скачут холмы, как тельцы,
Как овны, да взыграют горы
Средь кликов празднующих стран,
И да восплещет океан!

Предыдет огнь и вихрь пред Ним
И гром, ревущий в кару злым;
Окрест несется мрак стесненный,
Вьют вихри, дождь и снег, и град,
И молнии Его блестят
От края до края вселенной;
Немеет гром; Ему внемля,
Как море, зыблется земля.

На истинах Его престол;
Судьба миров – Его глагол;
Врагов палящий пламень – взоры;
Речет – и огнь их жрет вокруг;
Воззрит – и тьмы падут их вдруг.
Как воск пред Ним, так тают горы;
Земля – певец Его чудес;
Вещатель славы – твердь небес.

О вы, певцы богов иных,
Сравните с мертвой силой их
Живаго Бога силу живу —
И усрамитесь падать ниц
Пред изваяньем хрупким лиц,
Кладя на них надежду лживу!
Они, как вы, лишь персть и прах;
Ограда их – обман и страх.

Но Ты, мой Бог, Творец миров,
Един превыше всех богов
И вышний надо всей землею!
Воспой Его, правдивых лик;
Единый Царь судеб велик:
Он силой всё хранит Своею;
В Нем правым жизнь; в Нем чистым свет —
И вне Его спасенья нет.

Басни

Книга первая

I. Ворона и лисица

Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.

Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да позадумалась, а сыр во рту держала.
На ту беду Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Лисица видит сыр, – Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие перушки! какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица, —
Ведь ты б у нас была царь-птица!»
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло, —
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во все воронье горло:
Сыр выпал – с ним была плутовка такова.

II. Дуб и трость

С Тростинкой Дуб однажды в речь вошел.
«Поистине, роптать ты вправе на природу, —
Сказал он, – воробей, и тот тебе тяжел.
Чуть легкий ветерок подернет рябью воду,
Ты зашатаешься, начнешь слабеть
И так нагнешься сиротливо,
Что жалко на тебя смотреть.
Меж тем, как, наравне с Кавказом, горделиво,
Не только солнца я препятствую лучам,
Но, посмеваяся и вихрям и грозам,
Стою и тверд и прям,
Как будто б огражден ненарушимым миром:
Тебе всё бурей – мне всё кажется зефиром.
Хотя б уж ты в окружности росла,
Густою тению ветвей моих покрытой,
От непогод бы я быть мог тебе защитой;
Но вам в удел природа отвела
Брега бурливого Эолова владенья:
Конечно, нет совсем у ней о вас раденья». —
«Ты очень жалостлив, – сказала Трость в ответ, —
Однако не крушись: мне столько худа нет.
Не за себя я вихрей опасаюсь;
Хоть я и гнусь, но не ломаюсь:
Так бури мало мне вредят;
Едва ль не более тебе они грозят!
То правда, что еще доселе их свирепость
Твою не одолела крепость
И от ударов их ты не склонял лица;
Но – подождем конца!»
Едва лишь это Трость сказала,
Вдруг мчится с северных сторон
И с градом и с дождем шумящий аквилон.
Дуб держится, – к земле Тростиночка припала.
Бушует ветр, удвоил силы он,
Взревел – и вырвал с корнем вон
Того, кто небесам главой своей касался
И в области теней пятою упирался.

III. Музыканты

Сосед соседа звал откушать;
Но умысел другой тут был:
Хозяин музыку любил
И заманил к себе соседа певчих слушать.
Запели молодцы: кто в лес, кто по дрова,
И у кого что силы стало.
В ушах у гостя затрещало
И закружилась голова.
«Помилуй ты меня, – сказал он с удивленьем, —
Чем любоваться тут? Твой хор
Горланит вздор!» —
«То правда, – отвечал хозяин с умиленьем, —
Они немножечко дерут;
Зато уж в рот хмельного не берут.
И все с прекрасным повеленьем».

А я скажу: по мне уж лучше пей,
Да дело разумей.

IV. Ворона и курица

Когда Смоленский Князь,
Противу дерзости искусством воружась,
Вандалам новым сеть поставил
И на погибель им Москву оставил,
Тогда все жители, и малый и большой,
Часа не тратя, собралися
И вон из стен московских поднялися,
Как из улья пчелиный рой.
Ворона с кровли тут на эту всю тревогу
Спокойно, чистя нос, глядит.
«А ты что ж, кумушка, в дорогу? —
Ей с возу Курица кричит. —
Ведь говорят, что у порогу
Наш супостат». —
«Мне что до этого за дело? —
Вещунья ей в ответ. – Я здесь останусь смело.
Вот ваши сестры – как хотят;
А ведь Ворон ни жарят, ни варят:
Так мне с гостьми не мудрено ужиться,
А, может быть, еще удастся поживиться
Сырком, иль косточкой, иль чем-нибудь.
Прощай, хохлаточка, счастливый путь!»
Ворона подлинно осталась;
Но, вместо всех поживок ей,
Как голодом морить Смоленский стал гостей —
Она сама к ним в суп попалась.

Так часто человек в расчетах слеп и глуп.
За счастьем, кажется, ты по пятам несешься:
А как на деле с ним сочтешься —
Попался, как ворона в суп!

V. Ларчик

Случается нередко нам
И труд и мудрость видеть там,
Где стоит только догадаться,
За дело просто взяться.

К кому-то принесли от мастера Ларец.
Отделкой, чистотой Ларец в глаза кидался;
Ну, всякий Ларчиком прекрасным любовался.
Вот входит в комнату механики мудрец.
Взглянув на Ларчик, он сказал: «Ларец с секретом,
Так; он и без замка;
А я берусь открыть; да, да, уверен в этом;
Не смейтесь так исподтишка!
Я отыщу секрет и Ларчик вам открою:
В механике и я чего-нибудь да стою».
Вот за Ларец принялся он:
Вертит его со всех сторон
И голову свою ломает;
То гвоздик, то другой, то скобку пожимает.
Тут, глядя на него, иной
Качает головой;
Те шепчутся, а те смеются меж собой.
В ушах лишь только отдается:
«Не тут, не так, не там!» Механик пуще рвется.
Потел, потел; но, наконец, устал,
От Ларчика отстал
И, как открыть его, никак не догадался:
А Ларчик просто открывался.

VI. Лягушка и вол

Лягушка, на лугу увидевши Вола,
Затеяла сама в дородстве с ним сравняться:
Она завистлива была.
И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться.
«Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» —
Подруге говорит. «Нет, кумушка, далеко!» —
«Гляди же, как теперь раздуюсь я широко.
Ну, каково?
Пополнилась ли я?» – «Почти что ничего». —
«Ну, как теперь?» – «Все то ж». Пыхтела да пыхтела
И кончила моя затейница на том,
Что, не сравнявшися с Волом,
С натуги лопнула и – околела.

Пример такой на свете не один:
И диво ли, когда жить хочет мещанин,
Как именитый гражданин,
А сошка мелкая, как знатный дворянин.

VII. Разборчивая невеста

Невеста-девушка смышляла жениха;
Тут нет еще греха,
Да вот что грех: она была спесива.
Сыщи ей жениха, чтоб был хорош, умен,
И в лентах, и в чести, и молод был бы он
(Красавица была немножко прихотлива):
Ну, чтобы все имел – кто ж может все иметь?
Еще и то заметь,
Чтобы любить ее, а ревновать не сметь.
Хоть чудно, только так была она счастлива,
Что женихи, как на отбор,
Презнатные катили к ней на двор.
Но в выборе ее и вкус и мысли тонки:
Такие женихи другим невестам клад,
А ей они на взгляд
Не женихи, а женишонки!
Ну, как ей выбирать из этих женихов?
Тот не в чинах, другой без орденов;
А тот бы и в чинах, да жаль, карманы пусты;
То нос широк, то брови густы;
Тут этак, там не так;
Ну, не прийдет никто по мысли ей никак.
Посмолкли женихи, годка два перепали;
Другие новых свах заслали:
Да только женихи середней уж руки.
«Какие простаки! —
Твердит красавица, – по них ли я невеста?
Ну, право, их затеи не у места!
И не таких я женихов
С двора с поклоном проводила;
Пойду ль я за кого из этих чудаков?
Как будто б я себя замужством торопила,
Мне жизнь девическа ничуть не тяжела:
День весела, и ночь я, право, сплю спокойно:
Так замуж кинуться ничуть мне не пристойно».
Толпа и эта уплыла.
Потом, отказы слыша те же,
Уж стали женихи навертываться реже.
Проходит год,
Никто нейдет;
Еще минул годок, еще уплыл год целой:
К ней свах никто не шлет.
Вот наша девушка уж стала девой зрелой.
Зачнет считать своих подруг
(А ей считать большой досуг):
Та замужем давно, другую сговорили;
Ее как будто позабыли.
Закралась грусть в красавицыну грудь.
Посмотришь: зеркало докладывать ей стало,
Что каждый день, а что-нибудь
Из прелести ее лихое время крало.
Сперва румянца нет; там живости в глазах;
Умильны ямочки пропали на щеках;
Веселость, резвости как будто ускользнули;
Там волоска два-три седые проглянули:
Беда со всех сторон!
Бывало, без нее собранье не прелестно;
От пленников ее вкруг ней бывало тесно:
А ныне, ах! ее зовут уж на бостон!
Вот тут спесивица переменяет тон.
Рассудок ей велит замужством торопиться:
Перестает она гордиться.
Как косо на мужчин девица ни глядит,
А сердце ей за нас всегда свое твердит.
Чтоб в одиночестве не кончить веку,
Красавица, пока совсем не отцвела,
За первого, кто к ней присватался, пошла:
И рада, рада уж была,
Что вышла за калеку.

VIII. Парнас

Когда из Греции вон выгнали богов
И по мирянам их делить поместья стали,
Кому-то и Парнас тогда отмежевали;
Хозяин новый стал пасти на нем Ослов.
Ослы, не знаю как-то, знали,
Что прежде Музы тут живали,
И говорят: «Недаром нас
Пригнали на Парнас:
Знать, Музы свету надоели,
И хочет он, чтоб мы здесь пели». —
«Смотрите же, – кричит один, – не унывай!
Я затяну, а вы не отставай!
Друзья, робеть не надо!
Прославим наше стадо
И громче девяти сестер
Подымем музыку и свой составим хор!
А чтобы нашего не сбили с толку братства,
То заведем такой порядок мы у нас:
Коль нет в чьем голосе ослиного приятства,
Не принимать тех на Парнас».
Одобрили Ослы ослово
Красно-хитро-сплетенно слово:
И новый хор певцов такую дичь занес,
Как будто тронулся обоз,
В котором тысяча немазаных колес.
Но чем окончилось разно-красиво пенье?
Хозяин, потеряв терпенье,
Их всех загнал с Парнаса в хлев.

Мне хочется, невеждам не во гнев,
Весьма старинное напомнить мненье:
Что если голова пуста,
То голове ума не придадут места.

IX. Оракул

В каком-то капище был деревянный бог,
И стал он говорить пророчески ответы
И мудрые давать советы.
За то, от головы до ног
Обвешан и сребром и златом,
Стоял в наряде пребогатом,
Завален жертвами, мольбами заглушен
И фимиамом задушен.
В Оракула все верят слепо;
Как вдруг, – о чудо, о позор! —
Заговорил Оракул вздор:
Стал отвечать нескладно и нелепо;
И кто к нему зачем ни подойдет,
Оракул наш что молвит, то соврет;
Ну так, что всякий дивовался,
Куда пророческий в нем дар девался!
А дело в том,
Что идол был пустой и саживались в нем
Жрецы вещать мирянам.
И так,
Пока был умный жрец, кумир не путал врак;
А как засел в него дурак,
То идол стал болван болваном.

Я слышал – правда ль? – будто встарь
Судей таких видали,
Которые весьма умны бывали,
Пока у них был умный секретарь.

X. Василек

В глуши расцветший Василек
Вдруг захирел, завял почти до половины,
И, голову склоня на стебелек,
Уныло ждал своей кончины;
Зефиру между тем он жалобно шептал:
«Ах, если бы скорее день настал
И солнце красное поля здесь осветило,
Быть может, и меня оно бы оживило?» —
«Уж как ты прост, мой друг! —
Ему сказал, вблизи копаясь, жук. —
Неужли солнышку лишь только и заботы,
Чтобы смотреть, как ты растешь,
И вянешь ты, или цветешь?
Поверь, что у него ни время, ни охоты
На это нет.
Когда бы ты летал, как я, да знал бы свет,
То видел бы, что здесь луга, поля и нивы
Им только и живут, им только и счастливы.
Оно своею теплотой
Огромные дубы и кедры согревает
И удивительною красотой
Цветы душистые богато убирает;
Да только те цветы
Совсем не то, что ты:
Они такой цены и красоты,
Что само время их, жалея, косит,
А ты ни пышен, ни пахуч,
Так солнца ты своей докукою не мучь!
Поверь, что на тебя оно луча не бросит,
И добиваться ты пустого перестань,
Молчи и вянь!»
Но солнышко взошло, природу осветило.
По царству Флорину рассыпало лучи,
И бедный Василек, завянувший в ночи,
Небесным взором оживило.

О вы, кому в удел судьбою дан
Высокий сан!
Вы с солнца моего пример себе берите!
Смотрите:
Куда лишь луч его достанет, там оно
Былинке ль, кедру ли – благотворит равно
И радость по себе и счастье оставляет;
Зато и вид его горит во всех сердцах,
Как чистый луч в восточных хрусталях,
И всё его благословляет.

XI. Роща и огонь

С разбором выбирай друзей.
Когда корысть себя личиной дружбы кроет, —
Она тебе лишь яму роет.
Чтоб эту истину понять еще ясней,
Послушай басенки моей.

Зимою Огонек под Рощей тлился;
Как видно, тут он был дорожными забыт.
Час от часу Огонь слабее становился;
Дров новых нет; Огонь мой чуть горит
И, видя свой конец, так Роще говорит:
«Скажи мне, Роща дорогая!
За что твоя так участь жестока,
Что на тебе не видно ни листка,
И мерзнешь ты совсем нагая?» —
«Затем, что, вся в снегу,
Зимой ни зеленеть, ни цвесть я не могу», —
Огню так Роща отвечает.
«Безделица! – Огонь ей продолжает, —
Лишь подружись со мной; тебе я помогу.
Я солнцев брат и зимнею порою
Чудес не меньше солнца строю.
Спроси в теплицах об Огне:
Зимой, когда кругом и снег и вьюга веет,
Там все или цветет, иль зреет:
А всё за всё спасибо мне.
Хвалить себя хоть не пристало,
И хвастовства я не люблю,
Но солнцу в силе я никак не уступлю.
Как здесь оно спесиво ни блистало,
Но без вреда снегам спустилось на ночлег;
А около меня, смотри, как тает снег,
Так если зеленеть желаешь ты зимою,
Как летом и весною,
Дай у себя мне уголок!»
Вот дело слажено: уж в Роще Огонек
Становится Огнем; Огонь не дремлет:
Бежит по ветвям, по сучкам;
Клубами черный дым несется к облакам,
И пламя лютое всю Рощу вдруг объемлет.
Погибло все вконец, – и там, где в знойны дни
Прохожий находил убежище в тени,
Лишь обгорелые пеньки стоят одни.
И нечему дивиться:
Как дереву с огнем дружиться?

XII. Чиж и еж

Уединение любя,
Чиж робкий на заре чирикал про себя,
Не для того, чтобы похвал ему хотелось,
И не за что; так как-то пелось!
Вот, в блеске и во славе всей,
Феб лучезарный из морей
Поднялся.
Казалось, что с собой он жизнь принес всему,
И в сретенье ему
Хор громких соловьев в густых лесах раздался.
Мой Чиж замолк. «Ты что ж, —
Спросил его с насмешкой Еж, —
Приятель, не поешь?» —
«Затем, что голоса такого не имею,
Чтоб Феба я достойно величал, —
Сквозь слез Чиж бедный отвечал, —
А слабым голосом я Феба петь не смею».

Так я крушуся и жалею,
Что лиры Пиндара мне не дано в удел:
Я б Александра пел.

XIII. Волк и ягненок

У сильного всегда бессильный виноват:
Тому в Истории мы тьму примеров слышим,
Но мы Истории не пишем;
А вот о том как в Баснях говорят.

Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;
И надобно ж беде случиться,
Что около тех мест голодный рыскал Волк.
Ягненка видит он, на добычу стремится;
Но, делу дать хотя законный вид и толк,
Кричит: «Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом
Здесь чистое мутить питье
Мое
С песком и с илом?
За дерзость такову
Я голову с тебя сорву». —
«Когда светлейший Волк позволит,
Осмелюсь я донесть, что ниже по ручью
От Светлости его шагов я на сто пью;
И гневаться напрасно он изволит:
Питья мутить ему никак я не могу». —
«Поэтому я лгу!
Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете!
Да помнится, что ты еще в запрошлом лете
Мне здесь же как-то нагрубил:
Я этого, приятель, не забыл!» —
«Помилуй, мне еще и отроду нет году», —
Ягненок говорит. «Так это был твой брат». —
«Нет братьев у меня». – «Так это кум иль сват
И, словом, кто-нибудь из вашего же роду.
Вы сами, ваши псы и ваши пастухи,
Вы все мне зла хотите
И, если можете, то мне всегда вредите,
Но я с тобой за их разведаюсь грехи». —
«Ах, я чем виноват?» – «Молчи! устал я слушать,
Досуг мне разбирать вины твои, щенок!
Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».
Сказал – и в темный лес Ягненка поволок.

XIV. Обезьяны

Когда перенимать с умом, тогда не чудо
И пользу от того сыскать;
А без ума перенимать,
И боже сохрани, как худо!
Я приведу пример тому из дальних стран.
Кто Обезьян видал, те знают,
Как жадно всё они перенимают.
Так в Африке, где много Обезьян,
Их стая целая сидела
По сучьям, по ветвям на дереве густом
И на ловца украдкою глядела,
Как по траве в сетях катался он кругом.
Подруга каждая тут тихо толк подругу,
И шепчут все друг другу:
«Смотрите-ка на удальца;
Затеям у него так, право, нет конца:
То кувыркнется,
То развернется,
То весь в комок
Он так сберется,
Что не видать ни рук, ни ног.
Уж мы ль на все не мастерицы,
А этого у нас искусства не видать!
Красавицы-сестрицы!
Не худо бы нам это перенять.
Он, кажется, себя довольно позабавил;
Авось уйдет, тогда мы тотчас…» Глядь,
Он подлинно ушел и сети им оставил.
«Что ж, – говорят они, – и время нам терять?
Пойдем-ка попытаться!»
Красавицы сошли. Для дорогих гостей
Разостлано внизу премножество сетей.
Ну в них они кувы́ркаться, кататься,
И кутаться, и завиваться;
Кричат, визжат – веселье хоть куда!
Да вот беда,
Когда пришло из сети выдираться!
Хозяин между тем стерег
И, видя, что пора, идет к гостям с мешками.
Они, чтоб наутек,
Да уж никто распутаться не мог:
И всех их побрали руками.

XV. Синица

Синица на море пустилась:
Она хвалилась,
Что хочет море сжечь.
Расславилась тотчас о том по свету речь.
Страх обнял жителей Нептуновой столицы;
Летят стадами птицы;
А звери из лесов сбегаются смотреть,
Как будет Океан и жарко ли гореть.
И даже, говорят, на слух молвы крылатой,
Охотники таскаться по пирам
Из первых с ложками явились к берегам,
Чтоб похлебать ухи такой богатой,
Какой-де откупщик и самый тороватый
Не давывал секретарям.
Толпятся: чуду всяк заранее дивится,
Молчит и, на море глаза уставя, ждет;
Лишь изредка иной шепнет:
«Вот закипит, вот тотчас загорится!»
Не тут-то: море не горит.
Кипит ли хоть? – и не кипит.
И чем же кончились затеи величавы?
Синица со стыдом всвояси уплыла;
Наделала Синица славы,
А море не зажгла.

Примолвить к речи здесь годится,
Но ничьего не трогая лица:
Что делом, не сведя конца,
Не надобно хвалиться.

XVI. Осел

Когда вселенную Юпитер населял
И заводил различных тварей племя,
То и Осел тогда на свет попал.
Но с умыслу ль, или, имея дел беремя,
В такое хлопотливо время
Тучегонитель оплошал:
А вылился Осел почти как белка мал.
Осла никто почти не примечал,
Хоть в спеси никому Осел не уступал.
Ослу хотелось бы повеличаться;
Но чем? имея рост такой,
И в свете стыдно показаться.
Пристал к Юпитеру Осел спесивый мой
И росту стал просить большого.
«Помилуй, – говорит, – как можно это снесть?
Львам, барсам и слонам везде такая честь;
Притом, с великого и до меньшого,
Всё речь о них лишь да о них;
За что ж к Ослам ты столько лих,
Что им честей нет никаких,
И об Ослах никто ни слова?
А если б ростом я с теленка только был,
То спеси бы со львов и с барсов я посбил,
И весь бы свет о мне заговорил».
Что день, то снова
Осел мой то ж Зевесу пел;
И до того он надоел,
Что, наконец, моления Ослова
Послушался Зевес.
И стал Осел скотиной превеликой;
А сверх того ему такой дан голос дикой,
Что мой ушастый Геркулес
Пораспугал было весь лес.
«Что то за зверь? какого роду?
Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?»
Ну только и речей пошло, что про Осла.
Но чем все кончилось? Не минуло и году,
Как все узнали, кто Осел:
Осел мой глупостью в пословицу вошел.
И на Осле уж возят воду.

В породе и в чинах высокость хороша;
Но что в ней прибыли, когда низка душа?

XVII. Мартышка и очки

Мартышка к старости слаба глазами стала;
А у людей она слыхала,
Что это зло еще не так большой руки:
Лишь стоит завести Очки.
Очков с полдюжины себе она достала;
Вертит Очками так и сяк:
То к темю их прижмет, то их на хвост нанижет,
То их понюхает, то их полижет;
Очки не действуют никак.
«Тьфу пропасть! – говорит она, – и тот дурак,
Кто слушает людских всех врак;
Всё про Очки лишь мне налгали;
А проку на́-волос нет в них».
Мартышка тут с досады и с печали
О камень так хватила их,
Что только брызги засверкали.

К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, – цены не зная ей,
Невежда про нее свой толк все к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так он ее еще и гонит.

XVIII. Два голубя

Два Голубя как два родные брата жили,
Друг без друга они не ели и не пили;
Где видишь одного, другой уж, верно, там;
И радость и печаль, всё было пополам.
Не видели они, как время пролетало;
Бывало грустно им, а скучно не бывало.
Ну, кажется, куда б хотеть
Или от милой, иль от друга?
Нет, вздумал странствовать один из них – лететь
Увидеть, осмотреть
Диковинки земного круга,
Ложь с истиной сличить, поверить быль с молвой.
«Куда ты? – говорит сквозь слез ему другой; —
Что пользы по свету таскаться?
Иль с другом хочешь ты расстаться?
Бессовестный! когда меня тебе не жаль,
Так вспомни хищных птиц, силки, грозы ужасны,
И все чем странствия опасны!
Хоть подожди весны лететь в такую даль:
Уж я тебя тогда удерживать не буду.
Теперь еще и корм и скуден так, и мал;
Да, чу! и ворон прокричал:
Ведь это, верно, к худу.
Останься дома, милый мой,
Ну, нам ведь весело с тобой!
Куда ж еще тебе лететь, не разумею;
А я так без тебя совсем осиротею.
Силки, да коршуны, да громы только мне
Казаться будут и во сне;
Всё стану над тобой бояться я несчастья:
Чуть тучка лишь над головой,
Я буду говорить: ах! где-то братец мой?
Здоров ли, сыт ли он, укрыт ли от ненастья!»
Растрогала речь эта Голубка;
Жаль братца, да лететь охота велика:
Она и рассуждать и чувствовать мешает.
«Не плачь, мой милый, – так он друга утешает, —
Я на три дня с тобой, не больше, разлучусь.
Все наскоро в пути замечу на полете,
И, осмотрев, что есть диковинней на свете,
Под крылышко к дружку назад я ворочусь.
Тогда-то будет нам о чем повесть словечко!
Я вспомню каждый час и каждое местечко;
Все расскажу: дела ль, обычай ли какой,
Иль где какое видел диво.
Ты, слушая меня, представишь все так живо,
Как будто б сам летал ты по свету со мной».
Тут – делать нечего – друзья поцеловались,
Простились и расстались.
Вот странник наш летит; вдруг встречу дождь и гром;
Под ним, как океан, синеет степь кругом.
Где деться? К счастью, дуб сухой в глаза попался;
Кой-как угнездился, прижался
К нему наш Голубок;
Но ни от ветру он укрыться тут не мог,
Ни от дождя спастись: весь вымок и продрог.
Утих помалу гром. Чуть солнце просияло,
Желанье позывать бедняжку дале стало.
Встряхнулся и летит, – летит и видит он:
В заглушьи под леском рассыпана пшеничка.
Спустился – в сети тут попалась наша птичка!
Беды со всех сторон!
Трепещется он, рвется, бьется;
По счастью, сеть стара: кой-как ее прорвал,
Лишь ножку вывихнул, да крылышко помял!
Но не до них: он прочь без памяти несется.
Вот пуще той беды, беда над головой!
Отколь ни взялся ястреб злой;
Невзвидел света Голубь мой!
От ястреба из сил последних машет.
Ах, силы вкоротке! совсем истощены!
Уж когти хищные над ним распущены;
Уж холодом в него с широких крыльев пашет.
Тогда орел, с небес направя свой полет,
Ударил в ястреба всей силой —
И хищник хищнику достался на обед.
Меж тем наш Голубь милой,
Вниз камнем ринувшись, прижался под плетнем.
Но тем еще не кончилось на нем:
Одна беда всегда другую накликает.
Ребенок, черепком наметя в Голубка, —
Сей возраст жалости не знает, —
Швырнул – и раскроил висок у бедняка.
Тогда-то странник наш, с разбитой головою.
С попорченным крылом, с повихнутой ногою,
Кляня охоту видеть свет,
Поплелся кое-как домой без новых бед.
Счастлив еще: его там дружба ожидает!
К отраде он своей,
Услуги, лекаря и помощь видит в ней;
С ней скоро все беды и горе забывает.

О вы, которые объехать свет вокруг
Желанием горите!
Вы эту басенку прочтите,
И в дальний путь такой пускайтеся не вдруг.
Что б ни сулило вам воображенье ваше;
Но, верьте, той земли не сыщете вы краше,
Где ваша милая, иль где живет ваш друг.

XIX. Червонец

Полезно ль просвещенье?
Полезно, слова нет о том.
Но просвещением зовем
Мы часто роскоши прельщенье
И даже нравов развращенье;
Так надобно гораздо разбирать,
Как станешь грубости кору с людей сдирать,
Чтоб с ней и добрых свойств у них не растерять,
Чтоб не ослабить дух их, не испортить нравы,
Не разлучить их с простотой
И, давши только блеск пустой,
Бесславья не навлечь им вместо славы.
Об этой истине святой
Преважных бы речей на целу книгу стало;
Да важно говорить не всякому пристало:
Так с шуткой пополам
Я басней доказать ее намерен вам.

Мужик, простак, каких везде немало,
Нашел Червонец на земли.
Червонец был запачкан и в пыли;
Однако ж пятаков пригоршни трои
Червонца на обмен крестьянину дают.
«Постой же, – думает мужик, – дадут мне вдвое;
Придумал кой-что я такое,
Что у меня его с руками оторвут».
Тут, взяв песку, дресвы и мелу
И натолокши кирпича,
Мужик мой приступает к делу.
И со всего плеча
Червонец о кирпич он точит,
Дресвой дерет,
Песком и мелом трет;
Ну, словом, так, как жар, его поставить хочет.
И подлинно, как жар Червонец заиграл:
Да только стало
В нем весу мало,
И цену прежнюю Червонец потерял.

XX. Троеженец

Какой-то греховодник
Женился от живой жены еще на двух.
Лишь до Царя о том донесся слух
(А Царь был строг и не охотник
Таким соблазнам потакать),
Он Многоженца вмиг велел под суд отдать
И выдумать ему такое наказанье,
Чтоб в страх привесть народ
И покуситься бы никто не мог вперед
На столь большое злодеянье:
«А коль увижу-де, что казнь ему мала,
Повешу тут же всех судей вокруг стола».
Судьям худые шутки:
В холодный пот кидает их боязнь.
Судьи толкуют трои сутки,
Какую б выдумать преступнику им казнь.
Их есть и тысячи; но опытами знают,
Что все они людей от зла не отучают.
Однако ж, наконец, их надоумил бог.
Преступник призван в суд для объявленья
Судейского решенья,
Которым, с общего сужденья,
Приговорили: жен отдать ему всех трех.
Народ суду такому изумился
И ждал, что Царь велит повесить всех судей;
Но не прошло четырех дней,
Как Троеженец удавился;
И этот приговор такой наделал страх,
Что с той поры на трех женах
Никто в том царстве не женился.

XXI. Безбожники

Был в древности народ, к стыду земных племен,
Который до того в сердцах ожесточился,
Что противу богов вооружился.
Мятежные толпы, за тысячью знамен,
Кто с луком, кто с пращой, шумя, несутся в поле.
Зачинщики, из удалых голов,
Чтобы поджечь в народе буйства боле,
Кричат, что суд небес и строг и бестолков;
Что боги или спят, иль правят безрассудно;
Что проучить пора их без чинов;
Что, впрочем, с ближних гор каменьями нетрудно
На небо дошвырнуть в богов
И заметать Олимп стрелами.
Смутяся дерзостью безумцев и хулами,
К Зевесу весь Олимп с мольбою приступил,
Чтобы беду он отвратил;
И даже весь совет богов тех мыслей был,
Что, к убеждению бунтующих, не худо
Явить хоть небольшое чудо:
Или потоп, иль с трусом гром,
Или хоть каменным ударить в них дождем.
«Пождем, —
Юпитер рек, – а если не смирятся
И в буйстве прекоснят, бессмертных не боясь,
Они от дел своих казнятся».
Тут с шумом в воздухе взвилась
Тьма камней, туча стрел от войск богомятежных,
Но с тысячью смертей, и злых, и неизбежных,
На собственные их обрушились главы.

Плоды неверия ужасны таковы;
И ведайте, народы, вы,
Что мнимых мудрецов кощунства толки смелы,
Чем против божества вооружают вас,
Погибельный ваш приближают час,
И обратятся все в громовые вам стрелы.

XXII. Орел и куры

Желая светлым днем вполне налюбоваться,
Орел поднебесью летал
И там гулял,
Где молнии родятся.
Спустившись, наконец, из облачных вышин,
Царь-птица отдыхать садится на овин.
Хоть это для Орла насесток незавидный,
Но у Царей свои причуды есть:
Быть может, он хотел овину сделать честь,
Иль не было вблизи, ему по чину сесть,
Басни
Ни дуба, ни скалы гранитной;
Не знаю, что за мысль, но только что Орел
Не много посидел
И тут же на другой овин перелетел.
Увидя то, хохлатая наседка
Толкует так с своей кумой:
«За что Орлы в чести такой?
Неужли за полет, голубушка соседка?
Ну, право, если захочу,
С овина на овин и я перелечу.
Не будем же вперед такие дуры,
Чтоб почитать Орлов знатнее нас.
Не больше нашего у них ни ног, ни глаз;
Да ты же видела сейчас,
Что понизу они летают так, как куры».
Орел ответствует, наскуча вздором тем:
«Ты права, только не совсем.
Орлам случается и ниже кур спускаться;
Но курам никогда до облак не подняться!»

Когда таланты судишь ты, —
Считать их слабости трудов не трать напрасно;
Но, чувствуя, что в них и сильно, и прекрасно,
Умей различны их постигнуть высоты.

Книга вторая

I. Лягушки, просящие царя

Лягушкам стало не угодно
Правление народно,
И показалось им совсем не благородно
Без службы и на воле жить.
Чтоб горю пособить,
То стали у богов Царя они просить.
Хоть слушать всякий вздор богам бы и не сродно,
На сей однако ж раз послушал их Зевес:
Дал им Царя. Летит к ним с шумом Царь с небес,
И плотно так он треснулся на царство,
Что ходенем пошло трясинно государство:
Со всех Лягушки ног
В испуге пометались,
Кто как успел, куда кто мог,
И шепотом Царю по кельям дивовались.
И подлинно, что Царь на диво был им дан:
Не суетлив, не вертопрашен,
Степенен, молчалив и важен;
Дородством, ростом великан,
Ну, посмотреть, так это чудо!
Одно в Царе лишь было худо:
Царь этот был осиновый чурбан.
Сначала, чтя его особу превысоку,
Не смеет подступить из подданных никто:
Со страхом на него глядят они, и то
Украдкой, издали, сквозь аир и осоку;
Но так как в свете чуда нет,
К которому б не пригляделся свет,
То и они сперва от страху отдохнули,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Что, разумеется, не мешало ему иметь свое мнение и выражать его в форме одновременно шуточной и прямолинейно-серьезной, как произошло, например, после чтения Пушкиным трагедии «Борис Годунов»: «На вечере у А. А. Перовского (Погорельского) Пушкин читал своего “Бориса Годунова”, еще не напечатанного. В числе приглашенных был и Крылов. Общее внимание, прерываемое свидетельствами живейшего сочувствия и увлечения, не могло не порадовать автора и не польстить самолюбию его. После чтения обратился он к Крылову и сказал: “а признайтесь, И.<ван> А.<ндреевич>, что трагедия моя Вам не нравится”, зная как он неблагоприятствовал приемам романтической школы. “Почему же, – отвечал К<рылов>, – трагедия очень хороша в своем роде. Это напоминает мне проповедь одного пастора, который говорил, что в Божием творении все создано как нельзя лучше и все изящно и стройно. В числе прихожан был один горбатый, который по окончании проповеди подошел к нему и сказал: “ну, не грешно ли Вам при мне говорить, что все в природе прекрасно и стройно. Посмотрите на меня”. “Что ж, – возразил ему проповедник: для горбатого и ты так стройно сложен”. // Можно представить себе, каким образом, при этих словах, звонким детским хохотом залился добродушный Пушкин. Он бросился к нему и дружески пожал руку его» (Вяземский П. А. Мои литературные воспоминания // РГАЛИ. Ф. 195. Оп. 1. Ед. хр. 1034. Л. 3–3 об.; ср. варианты этого рассказа: Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: Т. 1–12. Т. 1. СПб., 1878. С. 184; Литературное наследство. Т. 58. М., 1952. С. 78–79).

Вернуться

2

Основные подборки анекдотов о Крылове: Крылов в воспоминаниях современников. М., 1982 (далее: Крылов 1982); см. также: Русский литературный анекдот конца XVIII – начала XIX века. М., 1990. С. 156–165. Впервые анекдоты о Крылове использованы как биографический источник М. Е. Лобановым и П. А. Плетневым (Лобанов М. Е. Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова. СПб., 1847; Плетнев П. А. Жизнь и сочинения Ивана Андреевича Крылова // Крылов И. А. Полн. собр. соч.: Т. 1–3. Т. 1. СПб., 1847 (далее: Крылов 1847). С. I–LXLIX.

Вернуться

3

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 12. М.; Л., 1949. С. 170.

Вернуться

4

Материалы для биографии И. А. Крылова: (Статья вторая) // Северная пчела. 1847. № 22. С. 85. Атрибуция авторства А. Г. Венецианова: Крылов 1982.

Вернуться

5

Плетнев П. А. Иван Андреевич Крылов // Современник. 1845. Т. 37. С. 61–63(далее: Плетнев 1845); То же: Соч. и переписка: Т. 2. СПб., 1885. С. 20–21.

Вернуться

6

Крылов безумен, ах! Боже мой, он безумен! (фр.)

Вернуться

7

Каменская М. Ф. Воспоминания // Исторический вестник. Т. 55. 1894. С. 605.

Вернуться

8

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: Т. 1–12. Т. 8. СПб., 1883. С. 371–372.

Вернуться

9

Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: Т. 1–12. Т. 1. СПб., 1878. С. 162–163.

Вернуться

10

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 11. М.; Л., 1949. С. 34.

Вернуться

11

Княжевич В. М. Материалы для биографии И. А. Крылова: (Из заметок, писанных в 1820 году) // Сборник статей, читанных в Отделении русского языка и словесности Имп. Академии наук: Т. 6. СПб., 1869. С. 343–344.

Вернуться

12

Смирнова-Россет А. О. Дневник; Воспоминания. Л., 1989: (Литературные памятники). С. 59–60.

Вернуться

13

Кеневич В. Ф. Рассказы об И. А. Крылове // Русская старина. 1870. Т. 2. С. 88.

Вернуться

14

Колмаков Н. М. Рассказы об И. А. Крылове // Русский архив. 1865. № 8. Стб. 1007–1009.

Вернуться

15

Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами: Ч. 1–2. СПб., 1789; Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами: Ч. 1–4. СПб., 1802 (ниже везде цитируется по этому изданию).

Вернуться

16

См. об этом: Грот Я. К. Сатира Крылова и его «Почта духов» // Сборник статей, читанных в Отделении русского языка и словесности Имп. Академии наук: Т. 6. СПб., 1869. С. 121–122.

Вернуться

17

Здесь и далее произведения Крылова цитируются по изданию: Крылов 1847.

Вернуться

18

Эта последняя возможность, впрочем, рассматривалась им в «Уединении»: «Среди лесов, стремнин и гор, // Где зверь один пустынный бродит, // Где гордость нищих не находит // И роскоши неведом взор, // Ужели я вдали от мира? // Иль скрежет злобы, бедных стон // И здесь прервут мой сладкий сон? // Вещай, моя любезна лира! /// Вдали – и шумный мир исчез, // Исчезло с миром преступленье; Вдали – и здесь, в уединенье, // Не вижу я кровавых слез. // На трупах бледных вознесенна // Здесь слава мира не сидит, // Вражда геенны не родит, // Земля в крови не обагренна. /// Ни башней гордых высота // Людей надменья не вещает; // Ни детских чувств их не прельщает // Здесь мнима зданий красота. // Знак слабости и адской злобы, // Здесь стены сердцу не грозят, // Здесь тьмами люди не скользят // В изрыты сладострастьем гробы».

Вернуться