Михаил Коломенский
Чай вдвоём в Литературной газете

Предисловие

Однажды, двадцать лет назад, я был колумнистом в региональной версии «ЛГ» («Литературная газета. Юг России»). С конца 1999 года три полосы в каждом номере готовились ростовской редакцией, а авторы были ещё и из Краснодара, и из Ставрополя, и из многих других городов ЮФО, который как раз в то время и образовался. И в каждом номере я занимал колонку с маленьким рассказом (размер мне был задан). Рассказов этих набралось не меньше трёх десятков, потому что я вёл колонку более полугода. Точной цифры не назову: подшивки не делал, а в моих компьютерах с тех пор многое попропадало.

Когда мне, зная моё быстрое перо, предложили эту работу, никто – и я в том числе – не ждал диалогов. Думали, будет обычный отклик в беллетристической форме на актуальную тему – точка зрения, мнение и т.п. Как теперь блоги. Но предо мною возник Арт Бухвальд (см. интернет), убедительно издевавшийся над сенатом, конгрессом, Пентагоном, президентом, вице-президентом и американским обществом – в диалогах. Его тексты в «Вашингтон Пост» перепечатывались 500 газетами всех континентов. У нас его можно было прочитать в еженедельном дайджесте «За рубежом», и там я его раньше и читал – приходя в восторг от возможностей несуществующего в нашей публицистике жанра.

Да, стоило пойти по этому пути – тем более, что я только что освободился от сериала «Приподнятая целина», где герои в закрытом пространстве и едва ли не в ритме ситкома (две реплики, третья – смех) комментировали жизнь; рука ещё не успела остыть. На мировой успех, однако, я рассчитывать не мог – как и никто с подобной задачей ни в СССР, ни в России. Кто б из нас ни написал про наши выборы ещё смешней и ярче, чем Бухвальд про свои, ему всё равно не видать колонок в Индии, Канаде, Франции, США, Испании, Австралии, Италии и далее. Незатейливую шутку Бухвальда об отсутствии у телевизора второй страницы помнят и продолжают цитировать; но роди её в РФ – за границей не подхватят. У Жванецкого шуток получше не счесть, и он художественно выше, и мысль его объёмней и парадоксальней, – а никак ему было не стать мировым феноменом. Короче: случись ты Бухвальдом у нас – не возьмутся печатать тебя тридцать лет пятьсот зарубежных газет.

Почему так – можете гадать; а возможно, вы и знаете. А я, не зная и не гадая, добросовестно тянул газетную лямку, впервые ставшую для меня приятной; и Бухвальд, явившись вначале, куда-то делся. Я увлёкся, вошёл в своих двух героев. Это были как бы я сам и приходивший ко мне Виктор Петрович; мы пили чай и выясняли истину. Я жил один, поскольку был разведён, а Виктор Петрович жил с тёщей, женой и детьми. (Я полагал впоследствии задействовать его семью.) Бывало, мы ссорились, но всё-таки очень дружили, потому что поговорить нам обоим было больше не с кем. И вот мы говорили и спорили, обсуждая текущее и сами себе помогая его понять, – и вдруг перестали. Москва закрыла наш южный выпуск – по причинам, оставшимся без объяснений.

Кроме ростовской, выходили ещё две региональные версии: в СПб и Екатеринбурге. Об их судьбе мне ничего не известно.

Недавно я нашёл часть этих рассказов в связках старых бумаг в сарае и удивился. Я был убеждён, что они все пропали. Потом я их почитал – и удивился снова: написанные на злобу дня когда-то, они практически не устарели. Мало что изменилось с тех пор. А может, вообще ничего. Обдумав это, я огорчился – но зато сообразил, наконец, позаботиться об их сохранности и отправил их в компьютерный архив.

И тут, опять же вдруг, позвонила Наталья Старцева – в искрящемся прошлом главный редактор «Юга России», а ныне хозяйка небольшого, но серьёзного издательства – и спросила меня о них. Двадцать лет! – а я и не вспомнил – да если б и вспомнил? – юбилей нашей общей вспышки, открывшей и проявившей многих и разных людей, способных писать так, как нельзя было писать для местных газет. На несколько месяцев нам тогда подарили возможность заговорить своим нормальным голосом, побыть собой, и теперь Наталья всех нас разыскивала и собирала сохранившиеся тексты: она хотела издать их книжкой.

У неё тоже оказалось что-то из моей колонки, и мы соединили найденное – as is, не правя, лишь добавив даты и смирившись с тем, что читатель помоложе чего-то не поймёт. Из ежедневных новостей давным-давно исчезла бывшая в них почти обязательной и ставшая почти нарицательной 124-я ростовская лаборатория, куда везли для ДНК-анализов останки погибших в Чечне; а из памяти исчез вагон-холодильник, заполненный солдатскими телами и простоявший невключённым три или четыре жарких лета в тупике на какой-то станции. О нём забыли сразу, отогнав и оставив. Случайно обнаружив – сообщили; и общее тут возмущенье и ужас: во что тела превратились. И опять сразу забыли. И как хоронили (и где? и кого? имена назовите погибших наших солдат!) – уже не сообщалось. И не спрашивали.

Ковидные теперешние дни заставили отложить издание – никто не скажет, на сколько. Но его идея, поселившись во мне, принялась искать выход, и я решил опубликовать свои рассказы сам – то есть с помощью ЛитРеса.

В них ничего не выдумано (я о фактической основе). И не преувеличено. Приходилось даже преуменьшать: жанр. И до Бухвальда, конечно, я не дотянул. Он не грустил.

Слава богу

«Литературная газета. Юг России» 15.12.1999

В этот раз Виктор Петрович, придя ко мне, отказался сесть и долго выхаживал по кухне взад-вперёд. Чтобы ему удобней было ходить, я снял с верёвки полотенце и носки и поплотнее устроился в уголке.

– Я не знаю, что думать, – сознался он наконец.

– Ну, тогда ничего не думай, – посоветовал я. – Мозг ещё не готов. А когда будет готов – само что-то подумается.

– РПЦ стремится срастись с государством, – сказал Виктор Петрович. – А криминальные структуры стремятся войти в государственную власть. И я не знаю, кто кого опередит.

Мне стало интересно.

– Что такое РПЦ?

– Русская православная церковь.

– Религию сейчас лучше не трогать, – предостерёг я. – Тем более, православную. Можно и триндюлю получить.

– Я не религию! Я церковь. Разницу понимаешь?

– Конечно.

– И о срастании с властью – это не я придумал.

– Конечно.

– Так вот…

– Прости, – перебил я. – А какая разница – срастись с властью или прийти во власть?

– Тут технический момент, – объяснил Виктор Петрович. – С властью срастаются тогда, когда в неё нельзя прийти. И наоборот: приходят, когда нельзя срастись. Но я о другом. Вот представь: криминал входит во власть, и тут церковь как раз подоспела – и что тогда получается? Криминал оцерквляется? Или церковь криминализуется?

– Криминализируется, – поправил я.

Он подумал.

– Да, ты прав, – сказал он. – Криминализируется.

«Чёрт побери, – подумал я. – Если ещё и церковь криминализируется, тогда совсем хана. Но должен же быть какой-то выход!..»

К счастью, мой мозг оказался в большей готовности, чем мозг Виктора Петровича. В следующий миг я этот выход нашёл.

– Церковь не может криминализироваться, – сказал я.

– Почему?

– По определению. Церковь – она вся специально против всего такого.

– Какого?

– Незаконного. Вспомни: при коммунистах батюшки сотрудничали с КГБ. Это же общеизвестно. Не с организованной преступностью, а с КГБ. Так сказать, антикриминал.

– А сейчас они с кем сотрудничают?

– Сейчас должны с ФСБ.

– Точно?

– Ну, не знаю. Надеюсь, да.

– А говорят, что ФСБ сама с криминалом связана.

– Плюнь тому в глаза, кто это говорит.

– Как же я могу плюнуть в глаза близким людям?

– Это кому?

– Например, тёще. Вот ты – попробуй. Подойди и плюнь в глаза своей тёще. Что в итоге получится?

– У меня нет тёщи.

– А, да, – вспомнил он. – Легко тебе советы давать!

– А у тебя что, тёща – близкая? – спохватился я.

– Ещё как близкая. В одной комнате.

– А, да, – вспомнил я. – Конечно. Это не жизнь.

– Конечно, – сказал он. – Но почему я должен плевать ей в лицо?

– В глаза, – поправил я. – Это логично вытекает. Если бы ФСБ криминализировалась, то они бы там тоже стремились во власть. А они не стремятся.

– Действительно… – Виктор Петрович задумался.

– Из ФСБ – я имею в виду: из действующего состава – кто-нибудь когда-нибудь куда-нибудь баллотировался?

– Да вроде нет.

– Вот то-то. Значит, она – не криминальная.

– Значит, не криминальная, – с облегчением согласился Виктор Петрович.

– Ну, слава богу. Хоть кто-то.

– Слава богу.

Мы удовлетворённо выпили чаю, и Виктор Петрович ушёл.

А я остался. И перед сном ещё долго думал: «Ну, слава богу! Слава богу!»

Рубеж эпох

«Литературная газета. Юг России» 22.12.1999

– Ну, вот, – сказал Виктор Петрович. – Вот мы и дожили.

– Да, – сказал я. – А собственно, до чего?

– Как до чего? До двадцать первого века.

– Ещё год доживать, – уточнил я с удовольствием. С некоторых пор я перестал приветствовать быстрый ход времён.

– Какой ещё год?.. Всё! Уже!..

– Ошибаешься, – сказал я. – В новом году мы продолжим жить в старом веке.

Виктор Петрович вскочил.

Стало очевидно, что придётся объяснять. Я сел поудобней.

– Давай посчитаем. Вот наступает две тысячи первый год…

– Двухтысячный, – перебил Виктор Петрович.

– Ладно. Двухтысячный. Но после него – какой?

– Две тысячи первый.

– И вот он наступает. Две тысячи первый, десять тысяч первый, сколько угодно первый – если он первый, то, значит, он первый?

– Ну безусловно! – сказал Виктор Петрович.

– Значит, две тысячи первый год – это первый год нового века, так?

– Ну так, так!

– А двухтысячный – это тогда какой?

Виктор Петрович задумался.

Я развивал успех:

– Ты полагаешь, 1999-й – это последний год…

– Это факт! – вскричал Виктор Петрович.

– Но если он последний, а 2001-й – первый, то 2000-й – это какой?

Виктор Петрович засунул руки в карманы и заходил по комнате.

– Промежуточный, – сказал он наконец. – Или никакой.

– Но так не бывает, – я настойчиво вёл его к правильному результату.

– Не бывает.

– Тогда, значит, что?

– Подожди, – он остановился. – 1999-й – это последний год старого века. А 2000-й – это начало нового! Это его первый год!

– А 2001-й – это второй?

Виктор Петрович опять подумал.

– Ну, да. Первый – это второй. Хотя нет. Тут что-то не так. А! Я понял. 2000-й год – это год нулевой! Ясно? Не никакой, а нулевой. Это даже астрономически более научно.

К этому я готов не был. Действительно: если принять 2000-й год за нулевой… а он нулевой и есть… аж целых три нуля… Но тут меня осенило.

– То есть этого года нет?

– Почему?

– Ну, если это ноль.

– Нет, он есть… но не считается.

Я торжествующе встал:

– Год может считаться за два! Но не считаться совсем он не может!

– Но если он нулевой?..

– В таком случае он не войдёт тебе в стаж для пенсии – это раз…

– Достаточно, – Виктор Петрович опять начал ходить. – Значит, 2001-й – это первый…

Я успокоенно сел.

– Да.

– 99-й – это последний…

– Нет!

– Ну, как это «нет»?..

– В том-то и дело! Он предпоследний! А последний – 2000-й!

– Чушь! Чушь говоришь! – когда Виктор Петрович волновался, он прибегал к литературным выражениям. – 2000-й не может быть последним!

– Почему?

– Потому, что он первый! Это уже новый век! Мы сейчас переходим рубеж эпох!

– Переходим! Но не сейчас!

– А когда?

– Через год!

– Нет! – отрезал Виктор Петрович и сел.

Мы замолчали. Потом я прервал молчание.

– Почему ты не хочешь, чтобы рубеж эпох был через год? – спросил я миролюбиво.

– Потому, что он сейчас.

Я вздохнул поглубже.

– Согласись, – сказал я, – что 2000-й – это последний…

– Да как это может быть?..

– Ради бога! – взмолился я. – Ну, почему? ты! не хочешь! признать! 2001-й – первым?..

Виктор Петрович неподвижно сидел на табуретке. С неожиданной тоской он глянул мне в глаза.

– 2001-й – признаю… Но что делать с 2000-м?

– Встретить! Прожить! И всё!

– И не считать его новым веком?

– Конечно, нет!

Помолчали ещё. Я уже хотел предложить ему чаю, но Виктор Петрович вдруг встал.

– Так, – сказал он и одёрнул на себе одежду. – 2001-й – это первый. Согласен. Но 2000-й – это начало нового века. Понял? А 99-й – это последний. Понял? И рубеж – будет сейчас!

– Но так же не может быть!.. – я не выдержал, вскочил, даже подпрыгнул.

– Всё равно все думают так, как я, – сказал Виктор Петрович, уже без всякой тоски глядя на меня в упор.

Против этого мне возразить было нечего. Тут он был прав.

Глас народа

«Литературная газета. Юг России» 05.01.2000

Виктор Петрович молча выпил весь чай и только после этого начал беседу.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Все говорят, что на выборах победил Путин. И даже президент его похвалил.

– Было дело, – подтвердил я.

– Но победили-то – коммунисты!

– Естественно, – сказал я. – Они всегда побеждают. Один раз они даже целый съезд созвали из одних только победителей. Он так и назывался – «съезд победителей».

– Ну, а как же тогда Путин?

– Очевидно, имеет место быть двойная победа, – рассудил я. – Их и его. Или, может быть, так: его и их.

– Получается, они и он – вместе?

– Нет, ну что ты. Путин отдельно, а коммунисты отдельно.

– Значит, будучи отдельно, они одержали совместную победу. Над всеми остальными. Так?

– Ну, так, так!..

– Я хочу докопаться до истины. – Виктор Петрович слегка задумался. – Что-то это всё напоминает… И никак не могу вспомнить, что.

– Да ладно, – утешил я его. – Вот жаль, чая больше нет.

– Ничего, – утешил он меня. – Но Путин-то не избирался?

– Не избирался.

– А как же тогда он смог победить на выборах?

– Обыкновенная юридическая иллюзия, – объяснил я. – Формально кажется, что этого не может быть, а на самом деле именно так и есть. В связи с тем, что иначе и быть не могло.

– А в чём конкретно его победа?

– Как это в чём? В том, что победила его партия.

– А он в ней давно состоит?

– Он в ней не состоит.

– Он не состоит в своей партии?

– Она и так его. Зачем в ней ещё состоять?

– А какая у неё программа?

– У неё нет программы.

– Так, – сказал Виктор Петрович. – А почему?

– А зачем? Если можно и без программы.

– А как могли зарегистрировать партию, не имеющую программы?

– Вот этого я не знаю, – сознался я.

– Так, – повторил Виктор Петрович. – И теперь, наконец, главный вопрос. Как могла партия!.. не имеющая программы!.. полутора месяцев от роду!.. наравне с коммунистами победить всех остальных?.. Как объяснить этот феномен?..

– Очень просто, – сказал я. – За неё голосовал народ.

– Но почему он за неё голосовал?

Я сел поудобней.

– Во-первых, она была всё время на всех каналах. В ущерб остальным блокам и…

– Это не аргумент, – перебил Виктор Петрович. – Ну, сколько она там была? Месяц?.. А остальные до этого – ей в ущерб – были на всех каналах годы!..

– Во-вторых, – продолжил я, – у Путина был Шойгу.

– Ну, и что?

– Зажмурься, – велел я.

Виктор Петрович зажмурился.

– Теперь представь: Шойгу за Примакова, а с Путиным – Яковлев. Кто побеждает?

– Э-э… Примаков.

– Вот то-то, – сказал я.

– Да, – сказал Виктор Петрович и открыл глаза. – Теперь я вижу. Но всё равно этого мало. Ведь не может же быть, чтобы всё предрешил один Шойгу!

Он был прав. Я задумался.

– Тут есть третье объяснение, – догадался я. – Один Шойгу, конечно, предрешить не мог. Но один президент – мог.

– Вот это-то и пакостно… – Когда Виктор Петрович был удручён, он непроизвольно цитировал Шекспира. – Вот как-то вот так народ вдруг – раз! и весь за тех, на кого ему указали. Всё-таки это как-то народ унижает.

Он неподвижно смотрел в дно пустой чашки. Мне стало его очень жаль.

– Наоборот! – возразил я. – Народ этим самым очень даже возвышен. Я бы сказал: запредельно возвышен. Тем более, что тут ничего и не попишешь. Вспомни старую поговорку: чего хочет женщина, того хочет бог. Кого хочет президент, того хочет народ.

Виктор Петрович оторвался от чашки.

– Получается, наш президент… он как женщина?

– Да! А народ при этом – получается как Бог!

Виктор Петрович вскочил.

– Точно!.. Ведь говорят: глас народа – глас Божий!

– Ну, вот видишь, – сказал я. – Всё сходится.

– Фу-ух!.. – сказал Виктор Петрович. – Ты посиди, я за чаем сбегаю.

Он убежал, а я включил газ и снова поставил чайник.

Здравствуй, 2000-й

«Литературная газета. Юг России» 19.01.2000

– Спихнули, значит, президента-то нашего, – сказал, усевшись, Виктор Петрович.

Я только что позавтракал и собирался на базар за батарейкой. Пришлось остаться.

– Что значит «спихнули»? Он сам принял решение.

– Под давлением, – многозначительно сказал Виктор Петрович.

– Разве что обстоятельств, – не согласился я.

– Да, он крепко держал власть. Однако не додержал.

– К чему ты клонишь? – Я поставил на газ ещё не остывший чайник.

– Идёт могучая сила, – сказал Виктор Петрович. – И я это чувствую. Но без Ельцина уже так не придавишь ни Примакова, ни Лужкова. Получается парадокс: усиление Путина через его появление на месте Ельцина означает и усиление его политических конкурентов опять же благодаря отсутствию Ельцина.

За окном в бесснежном дворе пацаны гоняли на роликах. У соседа вверху завыла и стихла дрель. Со словом «Ельцин» это не совмещалось. И со словом «Путин» тоже. И со всеми другими такими словами.

– Сегодня воскресенье, – сказал я. – Давай дадим себе роздых. Хотя бы один день в неделю.

– Какой роздых? – возмутился Виктор Петрович. – Наступает новое время! И к нему нужно быть готовым.

– Ну, если новое, то конечно, – согласился я. Я часто спорил с Виктором Петровичем, но часто и соглашался.

– Сделаем вот что, – продолжил Виктор Петрович. – Рассмотрим каждого кандидата со всех сторон.

– Лучше бы с одной, – попросил я. – Во всяком случае не более чем с трёх.

– Ну, хорошо. Итак, кто будет? Само собой, Путин. И Примаков. Зюганов. И Жириновский.

– И Лебедь.

– Лебедь пропал.

– В каком смысле?

– С экранов. А может быть, и буквально. И я думаю, он не появится. Кроме того, он заявил об отказе.

– Лебедь экстравагантен. Вдруг возьмёт и появится. Во втором туре. Ты же знаешь этого человека.

– Ну, допустим… Дальше. Явлинский.

– Не бывать ему президентом. Пока я жив.

– Почему? – встревожился Виктор Петрович.

– Потому, что я за него всегда голосую. А у меня рука несчастливая.

– Значит, тебе надо голосовать за Путина.

– Ты не хочешь, чтобы Путин был президентом?

– Я хочу уравнять шансы. Дальше. Лужков.

– Сомневаюсь.

– Не сомневайся.

– А от СПС кто-нибудь будет? – вспомнил я.

– Их там трое… Я думаю, они двинут Хакамаду.

– По-видимому, да. Астрологи предсказывали приход Великой Дамы.

– Значит – она, Жириновский, Лужков…

– И Аман Тулеев.

– И Аман Тулеев.

– Кажется, все, – сказал я с надеждой.

– Нет… Кого-то забыли. А! Черномырдина.

Я покачал головой.

– Он на спичрайтера денег жалеет, а тут – президентская кампания!

– Остальные – мелочь, – сказал Виктор Петрович. – Теперь будем рассматривать.

Я напрягся, вглядываясь. И поразился.

– Да это ж опять они! Всё те же!..

– Да ведь и мы всё те же, – философски заметил Виктор Петрович.

– А что ж тогда нового?

– Выборы.

– А! – понял я. – Значит, будет так. Зюганов и Путин, который Ельцин сегодня, по-новому выходят в следующий тур, и нас по-новому призывают сделать правильный выбор между коммунистами и демократами. Притом, что в реальности вновь нет ни тех ни других.

– И мы… делаем? – спросил Виктор Петрович.

– Ну… – Я выключил кипевший чайник. – Подумай сам.

Виктор Петрович подумал и загрустил.

– Чёрт возьми, – сказал он.

– Ничего, – утешил я нас обоих. – Вот эти выборы сбагрим – и всё. И четыре года передышки!

– Ага, – сказал Виктор Петрович. – А губернатор? А мэр? А законодательное собрание?

Я вспомнил, что по-абхазски «библиотека» будет «абиблиотека». Очень захотелось в Сухуми, в кофейню Амирана, умевшего готовить такой кофе, какого я не пил больше нигде. Но об этом давным-давно нечего было и думать. Теперь было чего думать о внеочередных очередных новых выборах – конкретный, но непонятный исход которых нам уже объявили.

Национальная идея

«Литературная газета. Юг России» 26.01.2000

Виктор Петрович ворвался ко мне в расстёгнутой куртке и с вытаращенными глазами.

– У нас нет национальной идеи!.. – закричал он с порога.

– Слава богу, – сказал я. – А я уж думал – что-то случилось.

– Как ты можешь так говорить!.. – опять крикнул Виктор Петрович.

– А как ты можешь так кричать? – удивился я. – Все знают, что её нет. Заходи.

Я налил ему чаю послабее, и не в чашечку, а в стакан. Он выпил его залпом и немного успокоился.

– Я тоже это знал, – сказал он. – Но как-то упускал из виду. Иногда читал или слышал – и опять упускал. И вот сейчас опять услышал. Но теперь уже больше не упущу!..

– Да не волнуйся ты так, – посоветовал я ему дружески. – Идея будет. Как раз сейчас над ней идёт работа. И два года назад шла. Я помню, передавали. Так что это дело на контроле. Может, уже недолго осталось. Может, уже совсем чуть-чуть. И завтра нам её объявят.

Виктор Петрович снял куртку и успокоился окончательно.

– А кстати, кто над ней работает? – спросил он.

– Вот это конкретно не сообщается.

– Всё-таки как-то долго… Ведь идея – это что? Формулировка. Несколько слов. Неужели их нужно подбирать несколько лет?

– Возможно, всё время не те слова попадаются, – предположил я.

– Уже должны были попасться! Хотя бы просто путём перебора.

Даже я, не математик, такой бы глупости не сморозил.

– Они же не отдельные. А в сочетаниях. Вариантов много.

– А компьютеры на что?

– Компьютеры тут не помогут. Тут надо думать, а не считать. Ты пойми: идею не то чтобы подбирают. Её – ищут.

– Где?

– Это тоже не сообщается.

Виктор Петрович потёр висок.

– Ну, что ж там такое должно быть в нашей идее… что никак её не найдут… не придумают… не подберут…

– Очень непростой случай, – сказал я. – К нам трудно подобрать. Недаром говорят: «загадочная русская душа».

– Так для кого она загадочная?.. Не для нас же!.. А это значит что? – глаза Виктора Петровича опять вытаращились. – Над русской национальной идеей думают не русские!

– А кто?

– Кто, кто. Евреи. Больше некому.

– Евреи русскую душу изучили будь здоров. Тем более, если это евреи, то сообразили бы быстро.

– Действительно… Ну, а кто тогда?

– Может быть, просто олухи? – предположил я.

– А как могли олухам это доверить?

– Они дали взятку. И получили этот заказ.

– Значит, не олухи.

– Олухи. Придумать же не могут.

– А может, оплата почасовая.

Мне стало страшно.

– Если так, то Россия погибнет.

– Так вот она и гибнет!..

– Надо спасать!..

– Да!..

– А как?..

Виктор Петрович подумал.

– Единственный способ спасти Россию – объявить всероссийский конкурс. На лучший проект национальной идеи.

– А вот этого как раз нельзя, – твёрдо сказал я. – Конкурс выиграет тот, кто купит жюри. Идея, естественно, будет фиговой, а нам потом никуда не деться.

– Тут какая-то тайна… – Виктор Петрович сам налил себе второй стакан. – Идеи всё нет и нет. Страна в прогаре. Я в тревоге. А наверху – спокойняк. Дескать, работа идёт, ждите. Тебе не кажется это подозрительным?

Я задумался. И вдруг всё понял.

– Слушай меня! – сказал я. – Там отнюдь никакие не олухи. Наоборот! Потому мы их и не знаем. И работа действительно идёт. И национальная идея давно уже придумана. Но не одна. А пять. Или пятнадцать.

Виктор Петрович застыл.

– Нацидея, – продолжил я, – это главнейшее из богатств. Это ценнее, чем нефть и газ, потому что и нефть не впрок, когда нет идеи! А что мы делаем с нашим богатством? Мы его у себя воруем. И продаём. Так?

– Так! – горячо подтвердил Виктор Петрович.

– И чтоб мы при этом прошли мимо самого дорогого?.. Виктор Петрович! Мы украли у себя национальную идею так же, как и всё остальное, и толкнули её в полцены Венесуэле! Или Словакии, я не знаю. Потом придумали ещё – и опять толкнули. Дело поставлено на поток! Доход, разумеется, не в бюджет. А идеи прекрасные. Ты посмотри, как живут малые страны! Как у них всё нормально!..

– Нет!.. – вскричал Виктор Петрович. – Я верю! У нас будет национальная идея! Вот-вот! И, может быть, прекрасная!..

Я помолчал.

– Ну, что ты, Виктор Петрович, – сказал я затем. – Ну, что ты. Ну, какая у нас может быть национальная идея? Пока у нас на хозяйстве воры?..

И я налил себе чай. В стакан и послабее.

Молчание ягнят

«Литературная газета. Юг России» 02.02.2000

В этот вечер Виктор Петрович был по-особенному задумчив. Я было решил, что он, допив чай, сразу же и уйдёт; но он, допив чай, откинулся к стенке, засунул руки в карманы и стал смотреть в печку.

Даже у друзей такое поведение не могло не вызвать вопроса.

– Скоро будет месяц… – тяжело заговорил Виктор Петрович. – Скоро месяц… как я мучаюсь над указом.

– Ты стал писать указы? – удивился я.

Виктор Петрович горько усмехнулся.

– Путин, – ответил он кратко.

– Путин обязан, – защитил я премьер-министра, и.о. президента и будущего победителя выборов. – Кроме того, и он их не пишет. Только подписывает.

– К сожалению, этого достаточно, – сказал Виктор Петрович.

Я почувствовал себя заинтригованным.

– В чём же тогда твои мучения?

– Я не могу осмыслить происходящее.

– Ну, батенька, – сказал я. – Чего захотел.

– Я верю, ты считаешь меня умственно полноценным. – Он вынул руки из карманов и распрямился.

Я испугался. Когда он начинал говорить немножко высокопарно, это означало, что проблема, стоящая перед ним, неразрешима.

– Первым своим указом, – голос Виктора Петровича зазвучал по-левитановски, – Путин освободил Ельцина от уголовной ответственности. Ты понимаешь?..

– Да.

– Нет. Ты не понимаешь. Он вывел его из-под власти правосудия! Заблаговременно! Априори! И не только его, но и родственников его!..

– Ну, сейчас он имеет право… Помиловать… Амнистировать…

– Но не выписывать индульгенций! Не делать никого заранее и навсегда недосягаемым для закона! Целые группы лиц!..

Я не знал, что отвечать.

– Итак, – заключил Виктор Петрович, – с чего начал Путин своё правление? С насилия над конституцией. Она грубо попрана. Кем? Собственным же гарантом! Кстати, юристом.

– Попрана, да, – признал я.

– Дума, конечно, поддержит.

– Конечно.

Мы помолчали. Говорить было больше не о чем.

Но я всё-таки сказал:

– Надеюсь, это первое его нарушение окажется последним.

– На каком же фундаменте базируется твоя надежда?

«Чёрт побери», – опять испугался я. Но объяснил:

– Рука руку моет. Помыла – и всё. Больше нет необходимости.

– Я сперва тоже так думал. Но надо смотреть в перспективу. Скажи: третий наш президент – он, в свою очередь, освободит второго от закона?

– Если Путин будет в этом нуждаться – он просто обязан будет его освободить! Иначе свобода получится только для Ельцина. А это недемократично. А у нас должна быть демократическая страна.

– Выходит, теперь у нас все президенты будут целыми семьями изначально освобождены от уголовной ответственности?

– Выходит, так.

– Здорово, – сказал Виктор Петрович. – А во всём мире – не так.

– «У ней особенная стать», – вспомнил я.

– У кого?

– У России. Это стихи такие.

– Господи… – сказал Виктор Петрович. – Сколько стихов о России понаписано… А живём, как… как…

Он стал делать неопределённые жесты, подбирая нужное слово. Я тоже стал подбирать. Некоторое время мы молча махали руками, потом утомились и прекратили.

– Ладно, – сказал Виктор Петрович. – Налей мне ещё чаю.

– А чего ты не можешь осмыслить? – спросил я. – И почему ты усомнился в своей умственной полноценности?

– Потому, что я вижу: я один. Я один озабочен этим указом! Неправедным и дикарским! А все остальные в нашей стране молчат. Проворчали что-то сначала и тут же забыли, и никаких контрмер!

– Какие ж контрмеры можно применить к и.о. президента? – удивился я. – Да ещё и к Верховному Главнокомандующему воюющей армии?

Виктор Петрович охватил голову руками. Меж пальцев пробились кустики седеющих волос.

Было мучительно видеть его мучения, и я не знал, как его утешить. Но вдруг меня осенило.

– Гарант не попрал! И не мог попереть. То есть попрать. Путин – он не гарант! Юридически. Он же ещё не давал президентской присяги! Какие претензии?.. Виктор Петрович!.. Вот потому и молчат.

Он вскинул голову:

– Да? Потому?..

– А почему же ещё? Пей!

– Ты прямо груз с меня снял, – сказал он, отхлебнув сразу полчашки. – Спасибо.

– Да уж, – сказал я. – Пей, пей. Душевное дело чай!

Потекли слёзы

«Литературная газета. Юг России» 16.02.2000

Допив чай, Виктор Петрович долго затем сидел, морща лоб и слегка почёсывая под мышкой. Было очевидно, что его занимает какой-то вопрос. Я молчал, боясь прервать течение его мыслей, потому что иногда бывало так, что он отвечал себе сам, и тогда мне не приходилось ему ничего объяснять.

– Зачем в государстве нужна элита? – спросил он вдруг.

Я растерялся.

– Ну… – сказал я. – Должны же быть лучшие… Ну, образцы. Которым следует подражать. В общем, чтоб было ясно, какими желательно видеть всех.

– Так. А теперь скажи: Бородин – элита?

– Какой Бородин?.. А, композитор?

– Нет. Завхоз.

– Какой он завхоз?.. Бородин!.. «Половецкие пляски»!..

– Можно и так. Половецкие. Хоть и в Кремле. Правда, сейчас он уже не завхоз. Он теперь секретарь Российско-Белорусского Союза.

– А! – понял я. – Да, он элита. Безусловно. И поэлитней, чем тот… композитор.

Виктор Петрович взглянул на меня исподлобья.

– А почему ты уверен, что он элита?

– Он сам так сказал. А кому же знать лучше, как не ему?

Виктор Петрович вздохнул.

– На пресс-конференции он вёл себя очень грубо… Как бы даже по-хамски. Помнишь?

– Помню, помню. А как же!

– И неумным он мне показался.

– И мне, – согласился я. – Ну, так что?

– И Интерпол его хочет арестовать.

– Прекрасно.

– Если, конечно, верить Интерфаксу.

– Интерфаксу – верить, – сказал я. – И Интерполу тоже. Верить всем! Именно потому, что он – элита.

Виктор Петрович вскочил.

– Если это у нас элита, то кто же тогда мы?..

– Мы – не элита.

– Знаю! Но почему?..

– Как бы тебе это… помягче… Ну, скажем, ты бы на конференции не нагрубил.

– Ну конечно, что ты…

– Но при этом ты – не элита.

– Ну… да!

– Чувствуешь – здесь есть какая-то корреляция?

Виктор Петрович вцепился руками в край стола. Пальцы его побелели.

– Так что же: я, значит, в принципе не гожусь?..

Бог видит, хотел я его пощадить, – но он попросту нарывался.

– Ладно. Ты вдруг решил, что и ты годишься. Ну… Тогда, брат, к тебе вопросец: а что ты такого сделал?

– Какого?

– Элитного.

Виктор Петрович сел.

– Наташка у меня была… Это как, считается?

– В баню ходил с ней?

– Нет. Зачем?

– М-да… Плохо. А какой-нибудь банк хоть раз заплатил ей? Вместо тебя?

– Да ты что! Даже я ей не платил. Ну, шампанское там… Цветы…

– Тогда, может, ты сумел укрыть от налоговой службы хотя бы пару сотен тысяч баксов?

– Иди ты!..

– Сейчас. Последний вопрос: в каких городах каких стран ты приготовил особняки, чтобы в случае чего?..

Он отвернулся.

Я встал:

– Ну, так что ж ты, Виктор Петрович… со свиным-то рылом да в калашный ряд?

Он так огорчился, что мне стало стыдно.

– Прости, – искренне сказал я. – Я не хотел тебя обидеть. У нас вполне демократическое общество, и войти в элиту может в принципе любой. Лишь бы было стремление. Это во-первых. А во-вторых, общество наше ещё совершенно дикое, и государственная элита у нас подвергается всяческим гонениям. В газетах полощут их ежедневно, телеканалы стараются… И никакая секьюрити не спасает.

– Однако ведь терпят?

– Ну, а что делать? Назвался элитой – полезай… э-э… ну, куда в данном случае?

Некоторое время мы безрезультатно соображали.

– Да никуда! – догадался Виктор Петрович. – Она ведь уже прилезла, куда ей ещё лезть?

– Точно, – с облегчением согласился я. – Дальше уже некуда.

Мы замолчали. Виктор Петрович вертел в руке пустую чашку.

– Нет, – сказал он затем. – Нет. Никогда я не буду в калашном ряду… И в Охотном. И в правительстве, и в президентской свите… Но зато я смогу честно смотреть людям в глаза.

Меня это так рассмешило, что у меня потекли слёзы и заболели мышцы живота. Лет сорок я так не смеялся.

– Невысокого же ты мнения о нашей элите, – сказал я, отдышавшись. – В глаза-то она как раз смотрит честно. Так честно, как ты никогда не сможешь.

Путь воина

«Литературная газета. Юг России» 23.02.2000

– Ну, давай выпьем за наш мужской праздник, – сказал Виктор Петрович.

– Охотно, – сказал я и налил ему и себе свежего чаю.

Мы выпили. Чай оказался хорош. Виктор Петрович даже крякнул.

– А теперь давай конкретно за нашу непобедимую армию. Которая вновь одержала победу. На этот раз в Чечне.

– Давай, – сказал я.

Мы опять выпили, и Виктор Петрович опять крякнул.

– А хороший чаёк, – сказал он.

– Повезло, – сказал я.

– Я прошлый раз покупал – ну, помнишь? – он не такой был.

– Места знать надо, – сказал я.

– Интересно, какой чай пьют наши в Чечне?

– Я думаю, какой найдут.

– А их самих – не находят… – сказал Виктор Петрович и снова выпил чаю, уже не дожидаясь меня.

– Что, собственно, ты имеешь в виду? – спросил я.

– У нас армия регулярная? – спросил Виктор Петрович.

– Регулярная.

– Воюем на своей территории?

– На своей.

– А кто погиб – неизвестно!

– Ну, почему, – сказал я. – Часто бывает известно.

– А бывает, и неизвестно! И тоже часто! – глаза Виктора Петровича влажно блестели от чая. – И я не могу понять, как это может быть!..

Я подумал.

– Логически тут только одно объяснение, – сказал я. – В нашей армии нету списков. Списков состава взводов и рот.

– У нас регулярная армия, – повторил Виктор Петрович. – И мы воюем на своей территории в мирное время. Не морочь мне голову, списки есть. Даже в компьютерах есть!..

– Да, конечно. – Я понял, что я сказал глупость. – Списки должны быть. Но, видимо, они засекречены.

– Ну неужели нельзя просто выяснить, кто не вернулся из боя?..

– Наверное, бои такие, – сказал я. – Что в них не выяснишь.

– Выясняют не в бою, – сказал Виктор Петрович. – Выясняют после боя. Что, после боя нельзя посмотреть, кого нету?..

– Речь не об этом, – сказал я. – Речь о том, чтобы выяснить личность убитого.

– Это связано с этим, – сказал Виктор Петрович и опять выпил. – Как это – «выяснить личность»? Это что, незнакомому мужчине стало плохо на улице? Или милиция задержала без документов?.. Или найдены останки с Великой Отечественной?..

Я не выдержал и тоже выпил. И спросил:

– Тогда в чём дело?

– В атмосфере, – сказал Виктор Петрович. – Или в почве. Особая чеченская почва. А может, какие-то биополя. В общем, что-то такое. Влияет на память. Пока ты живой – тебя знают, а как только убили – тут же забыли. Всё! Неизвестный солдат! И единственный способ вспомнить, кто ты – отвезти тебя из Чечни в Ростов.

– Знаешь, что? – сказал я. – Давай выпьем за то, чтобы нас с тобой после смерти сразу узнали. На месте.

Мы выпили, и я насыпал в чайник свежей заварки.

– Да, – сказал Виктор Петрович. – Если нас после смерти сразу узнают – мы не попадём в рефрижератор.

– А если мы в него всё-таки попадём, – сказал я, – если у нас будет такая судьба, то давай выпьем за то, чтобы нам повезло. Чтобы он не простоял четыре года размороженным. С нами внутри. Чтоб наши с тобой тела поступили на экспертизу как можно более холодными.

– Очень правильный тост, – сказал Виктор Петрович. – Давай.

Мы выпили, и Виктор Петрович сказал:

– Но и этого мало. Если даже наш рефрижератор дойдёт до Ростова без задержки, то и это всё-таки не всё. Экспертиза, она хоть и ростовская, но тоже не всемогуща.

– Подожди, – сказал я. – Давай как бы… подытожим. Во-первых, конечно, чтоб мы не погибли.

– А во-вторых, – сказал Виктор Петрович, – если нас убьют, то чтобы всё-таки наши командиры и однополчане смогли назвать наши фамилии.

– Но если после смерти мы останемся инкогнито, то пусть нас тогда погрузят в рефрижератор.

– И когда нас погрузят в рефрижератор, то чтоб он не стоял где-нибудь годы, да ещё размороженный. А сразу пошёл в Ростов.

– А в Ростове чтоб экспертиза удалась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.