Кончина века
Роман
Андрей Сонин

«…какой признак Твоего пришествия и кончины века?»

Матфей, 24:3

Париж, 1998—1999 гг.

Вторая редакция – Москва, 2015—2016 гг.

Третья редакция – Москва, 2018—2021 гг.

© Андрей Сонин, 2021

ISBN 978-5-0053-0451-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Бурлит

огромный

город.

Но в той квартире, на втором этаже изящного, старого дома, затерявшегося среди лабиринтов московских переулков, всегда царит непоколебимая, пропылённая тишина. Только на кухне маятник настенных часов-xодиков неумолимо отмеряет бег времени.

Столько лет уже прошло, но в их комнате всё осталось неизменным: письменный стол у окна, детский диванчик, шкафчик с игрушками, двуспальная кровать, напольные колонки, футляр со скрипкой, пылящийся наверху, на серванте. И даже семейная фотография, сделанная в тот морозный январский день на Красной площади, по-прежнему стояла на полке книжного шкафа, – застеклённая, в тонкой металлической рамке.

За окном, как всегда, невзирая на смену людей и исторических событий, виднелись боярские белокаменные палаты, – сегодня омытые мягко-розовым, ласковым светом летнего дня.

Он взял с книжной полки толстую общую тетрадь – дневник жены – и раскрыл её… В то же мгновение он услышал, вернее, ощутил каждым закоулком своего тела, как по длинному коридору пустой квартиры, за притворённой дверью комнаты застучала копытами мчащаяся во весь аллюр рать многоглавых, многорогих и многоногих свирепых животных.

Теперь он точно знал, что это снова был признак, но чего – не мог понять. Не было в душе и страха. Он чувствовал, что конец его придёт не сейчас и не так.

И воспоминания, собираясь из мелких и разрозненных кусочков в одно единое и мощное целое, – как осколки разбитого зеркала в фильме, прокручиваемом в обратном направлении, – понесли его назад всё быстрее и быстрее.

Часть первая

I

Москва конца двадцатого века, горбачёвские времена.

Неслышно подкралась осень и раздождилась, разлилась лужами по площадям, улицам и переулкам. Холодная вода забирается за воротники одежды и борта обуви прохожих, а, гулко пролетающие мимо стальные туши машин, обдают с головы до ног липкой грязью.

«Противно, – хорошо бы уйти в тепло, уют, – не слышать больше воя ветра, сидеть в глубоком, мягком кресле где-нибудь в средневековом замке у жаркого огня камина, закутавши ноги в ворсистый шотландский плед. Мечты. Вместо замка приходиться довольствоваться пятнадцатиметровой комнатой, греться, сидя на жёстком, поскрипывающем стуле, около батареи и смотреть на мелькающий экран телевизора „Горизонт“, заменяющий каминное пламя. Вдобавок, часто тёща не даёт покоя со своей „Краткой историей жизни“». Примерно так думал новоиспечённый кандидат физико-математических наук Вася Васечкин – худой, немного ссутулившийся субъект, лет около тридцати, в мокрой нейлоновой куртке с надвинутым на лоб капюшоном и в запотевших очках, шедший пешком промозглым вечером, от станции метро «Бауманская» на приём к своему психотерапевту.

А ещё Вася думал о том, что всё, что могло случиться в его жизни, уже произошло, и, что всегда и неизменно скучно будет повторяться одно и то же: работа, жена с сыном, Томочка, тёща, а летом – дача.

                                              * * *

Васечкин был женат, ещё со студенческих лет, на миниатюрной шатенке Вике – аспирантке-социологе, выпускнице экономического факультета МГУ. Молодые супруги заимели уже сынишку – семилетнего первоклашку Антошу, – толстенького, розового, с жёстким, золотистым ёжиком волосиков на круглой головке. Антоша был, по его же собственному выражению, «мальчик, хороший, сделан из кожи».

Семья Васечкиных занимала уже упомянутую пятнадцатиметровую комнату в довольно приличной трёхкомнатной квартире, с высоченными лепными потолками. Квартира располагалась в полностью отреставрированном красивом, кирпичном доме, построенном в стиле «Модерн» в начале двадцатого века небезызвестным польским архитектором паном Сморчковским. Дом стоял в тихом переулке неподалёку от Меньшиковой башни. Окна комнаты Васечкиных выходили во двор, на изящные белокаменные палаты семнадцатого века, – живописные в любое время года, но особенно по сказочному смотревшимися зимними вечерами на фоне демонически искрящегося в фонарном свете снега.

Кроме семьи Васечкиных квартиру населяло ещё двое жильцов. Самую большую комнату – весьма шикарно меблированную столовую, содержащую среди прочего роскошный старинный рояль (однако, со сломанной декой), – занимала младшая сестра Вики Томочка – аспирантка-первогодка географического факультета МГУ. Эта довольно томная и немножко ленивая барышня, любила при любой возможности поваляться среди груд подушек на своём импортном двуспальном канапе. В третьей, крохотной комнатушке (площадью, не превышавшей десяти квадратных метров) обитала мама Вики и Томочки, то есть Васина тёща, – Таисия Петровна. Суховатая, жилистая пенсионерка с крашеным в ядовито-рыжий цвет пучком жиденьких волосиков и полным ртом золотых зубов прошла через множество жизненных испытаний и обладала исключительной, воистину нечеловеческой энергией. Её Таисия Петровна в настоящее время употребляла на постройку кирпичной дачи на садовом участке в шесть соток, приобретённом в сотне километрах от Москвы.

По соседству, на той же лестничной клетке, в двухкомнатной квартире жили старшая дочь Таисии Петровны Рита, с мужем Ваней Мышонкиным, дочкой Светочкой, девяти лет, и пушистой, полосатой кошкой Лариской. Болтливая и подвижная Рита также, как и Вика, закончила экономический факультет МГУ и работала главным бухгалтером на оборонном предприятии – «почтовом ящике» (п/я). Ваня, её муж, – полная Ритина противоположность по характеру, – молчаливый и замкнутый уроженец северной, беломорской деревни Ухта, также экономист по образованию, занимал в том же п/я должность начальника отдела кадров.

                                              * * *

Почти весь год Васечкин проводил в московской квартире в окружении Вики, Антоши, Томочки и Таисии Петровны. Однако летом Антошу отправляли на дачу, для того, чтобы он дышал свежим воздухом. И Вика, и Вася находились там с сыном поочерёдно.

Дачный дом с садовым участком были приобретены Васиным дедушкой Павлом Васильевичем – пенсионером весьма внушительной, стокилограммовой комплекции, ветераном Коммунистической партии, – в природно-симпатичном, тихом уголке – дачном посёлке Перепёлкино, километрах в сорока от Москвы.

Становясь старше, Васечкин всё больше любил природу, и дача являлась для него каждое лето небольшой отдушиной, позволяющей забыть хоть ненадолго раскалённую сутолоку города, смог и гарь выхлопных газов.

Действительно, как сладостно идти по-летнему, изрезанному причудливыми солнечными лучами и испускающему миллионы живительных ароматов, лесу! Или валяться с книжечкой в гамаке, закреплённом между двух мощных сосен, среди яблоневых деревьев и кустов смородины на дачном участке! Или окунуться в жаркий летний день в прохладную глубину пруда и плыть к противоположному берегу, где на изумрудном лугу пожёвывают сочную траву пятнистые коровы!

Однако так много отрицательных факторов отбивало у Васи охоту ездить на дачу!

Прежде всего, это была электричка. Вы знаете, что представляет собой электричка? Особенно в жаркий летний выходной? Люди стоят битком – не протиснуться. Толстые тётки изнемогают от жары, и вонючий пот капает с них на вашу одежду; а от мужиков разит стойким перегаром. Маленькие дети плачут, а четвероногие друзья зычно подвывают им и лают. Вдобавок, поезд идёт медленно, и на каждой остановке народ всё набивается, преумножая и без того избыточное давление. Атмосфера, в результате, складывается, прямо сказать, неблагоприятная.

Да и на даче обстановка тоже желала лучшего. Всем заправляли там сестра Васиной мамы тётя Поля – полная, бессемейная дама с толсто-стекольными очками, биолог-вирусолог по профессии, и уже упомянутый дедушка Паша, её отец. Оба они были заядлыми огородниками. Однако телесная комплекция и изрядный возраст мешали им достигнуть желанной небывало рекордной урожайности на дачном участке. Поэтому они настойчиво просили Васю то вскопать грядки, то полить садовые растения, то собрать ягоды с кустов колючей облепихи… А иногда даже они хотели, чтобы он затащил на участок (с помощью тачки) доставленные из районного центра на грузовике и вываленные в кучу за калиткой кирпичи, песок или навоз. Наш герой же терпеть не мог садово-огородной работы и предпочитал проводить дачное время в прогулках, занятиях спортом и прочих видах культурного отдыха.

Вдобавок, обычно уже во второй половине лета на даче поселялись и Васины родители. Его мама, Флора Павловна, химик по образованию, мало проработала из-за слабого здоровья (испорченного, как говорят, облучением ураном в химической лаборатории в самом начале её карьеры), получала небольшую пенсию по инвалидности и сильно скучала от вынужденного сидения дома. Со временем в ней развилось хроническое беспокойство за всех членов семейства и, в особенности, за Антошу и Васю. Она вечно ходила по Васиным пятам, донимая его своими страхами. Опасения нервозной женщины касались в основном здоровья внука и правильности его воспитания. Иногда Вася уставал от монотонных маминых причитаний и отвечал ей грубо, а у Флоры Павловны от этого повышалось кровяное давление, – случался так называемый криз, – и она залегала на несколько дней в постель. Васин папа, Владимир Петрович, – маститый профессор-физик, направивший по своим стопам и своё единственное чадо, всегда очень нервничал при виде занемогшей супруги и кричал на Васю срывающимся тенором: «Жопа, опять мать уложил, опять мать уморил!»

Да и комфорт на даче был, прямо скажем, весьма далёк от совершенства. Деревянный дом отапливался (только на первом этаже) печкой, которую перед сном гасили во избежание утечки ядовитого угарного газа. Если ночь выдавалась прохладной, то к утру комнаты остужались, и становилось нестерпимо сыро. Водопровод в доме отсутствовал, и воду приходилось таскать вёдрами из колодца. Мыться можно было только в переносном душе, который устанавливался в наиболее солнечном месте дачного участка. Вода в баке душа за день нагревалась на свету.

Но самым главным неудобством с точки зрения Васечкина было отсутствие канализации. Грубо сколоченный из необструганных досок сортир, – если вообще можно применить это благородное и приятное для слуха название к столь пошлому сооружению, – находился около забора, в углу садового участка. Чтобы пройти туда вечером, когда было темно, приходилось брать с собой карманный фонарик, так как участок не освещался.

Внутри сортир имел круглое отверстие, диаметром с габаритный зад, проделанное в дощатом полу. Над этим импровизированным толчком приходилось сидеть в неудобной позе, на корточках; и свирепые комары, тучами парящие в узком сортирном пространстве, всегда с жадностью впивались в оголённые «биологические» (по образному выражению Васиного деда) места.

Под отверстием, в земле, была вырыта яма, в которой стояло большое, оцинкованное ведро. Ведро постепенно наполнялось испражнениями, – так, что каждую неделю было необходимо нести его опустошать в деревянный компостный ящик, громоздившийся в противоположном углу участка.

Компост из ящика использовался для удобрения фруктово-овощных посадок; и тётя Полина всегда очень сердилась на Васю, когда находила в навозе использованные презервативы, которые «не перегнивали». Да, Васечкин имел привычку бросать иногда презервативы в туалетное ведро.

Нашему герою нередко приходилось осуществлять общественно-полезное, санитарное мероприятие по выносу сортирного ведра. Ведро распускало по жаркому, летнему воздуху головокружительный аромат и было чудовищно тяжёлым. Последнее обстоятельство всегда наводило любознательного физика на глубокие, научные размышления: «Действительно, говно не тонет, а значит, – оно легче воды. Следовательно, ведро с говном не может столько весить… Парадокс!»

                                             * * *

Посещение психотерапевта было весьма кстати, так как на душе у Васи в этот вечер, несмотря на то, что была суббота – нерабочий день – стояла какая-то скверность. Наверное, от плохой погоды. И это неудивительно, герой наш относился к породе людей, называемых «метеопатами». Проплывёт, бывало, по жидко-голубому московскому небу серенькая дождевая тучка, и в Васиной душе прокрадётся некая лёгкая тень. А уж если всё небо обложило, – так и на душе становится также нестерпимо пасмурно.

В силу того, что Москва, как известно, не особо балует своих обитателей хорошей погодой, Вася иногда довольно надолго впадал в уныние. Тогда его посещал рой мрачных мыслей и страхов: чаще всего он начинал панически бояться покончить жизнь самоубийством. Например, каждый раз, когда наш герой проходил по высокому Большому каменному мосту через Москва-реку, напротив серой громады «Дома на набережной», где в соседних подъездах жили его родители и тётя Поля с дедушкой Пашей, ему казалось, что какая-то неведомая внутренняя сила прямо-таки подталкивает его броситься вниз, в чёрную воду. Так что Васечкин опасался переходить через реки по мостам, не любил он также посещать квартиры, расположенные на этажах выше второго (сам он жил на втором) и прятал подальше всякие острые предметы – особенно ножи и бритвы. Будучи вдобавок порядочным занудой, Вася донимал своими опасениями супругу Вику.

II

Маститый психотерапевт – Иван Люциферович Кубышка – довольно успешно помогал Васечкину преодолевать уныние. К этому врачу Вася ходил на сеансы релаксации примерно раз в две недели. За каждый приём Иван Люциферович брал с нашего зануды по два червонца, сумму по тем временам немалую. Благо, деньги на психотерапию щедро отстёгивал Васин отец.

Доктор Кубышка наружностью весьма соответствовал носимой им фамилии. Это был розовощёкий, немного плешивый толстячок предпенсионного возраста, с бочкообразным телом: то есть широким в талии и плавно сужающимся к голове и ногам. Вертикальные, чёрные полосы безупречно-отутюженного шерстяного костюма и шёлкового галстука, носимых Иваном Люциферовичем, ещё более подчёркивали бочкообразность его фигуры.

Психотерапевт занимал роскошно-обставленную кожаной и красного дерева мебелью двухкомнатную квартиру на самом верхнем (девятом) этаже нового кирпичного дома «улучшенной планировки», неподалёку от собора в Елохове.

                                             * * *

Во время первого приёма доктор Кубышка усадил нашего героя в мягкое кресло с чёрной кожаной обивкой, а сам поместился напротив, на резном стуле, за другим концом необъятного письменного стола. Дело было вечером – доктор всегда принимал на дому в это время, так как днём работал в психиатрической клинике. Массивная настольная лампа в розовом абажуре, разливала над столом тёплый свет, оттенявший румянец пухлого психотерапевта.

Выслушав жалобы Васечкина и его мнительные предположения о том, что он, по-видимому, страдает шизофренией или маниакально-депрессивным психозом – МДП (по-современному – биполярным расстройством), психотерапевт стал задавать своему пациенту массу, казалось бы, ничем не связанных с его недугом вопросов. Например, он интересовался нравится ли Васе его работа, как он ощущает себя в семье, имеет ли сексуальные желания и удаётся ли ему их удовлетворять, нравится ли ему музыка и какая, какой живописи отдаёт предпочтение, каких авторов любит читать, верит ли в бога, ходит ли в церковь и так далее, и тому подобное…

Кубышка внезапно умолк и уставился неподвижными, зеленоватыми глазами на Васю из-под зловеще-поблёскивающих стёклышек очков. В это мгновение с Иваном Люциферовичем произошла некоторая трансформация. Но, скорее всего, вовсе ничего не случилось, а нервному Васечкину просто показалось, что сидящий перед ним доктор вдруг потерял свой румянец и даже позеленел. В тот же момент (в глазах нашего героя) доктор заметно вырос, – почти до потолка, и его бочкообразное тело приняло бутылкообразную форму, то есть сильно расширилось в области ног и талии и заметно сузилось в районе плеч и головы. При этом зеленоватые глаза Кубышки слились в одно целое с линзами очков и остекленели, а, ставший нестерпимо жёстким, взгляд их резанул Васю, как два острых бутылочных осколка. Затем, вдруг, бутылкообразный доктор резко вскочил со стула, быстро обогнув письменный стол, подлетел к Васе, крепко схватил своего сильно опешившего пациента за плечи и поволок к окну. Распахнув окно, через которое в комнату тут же ворвался ледяной воздух (дело было зимой), Кубышка скомандовал замогильным голосом: «Даю вам одну минуту и прекрасный шанс покончить с собой. Прыгайте быстренько вниз. Девятый этаж – вы точно разобьётесь!»

Нашему герою прыгать вниз почему-то совсем не хотелось, о чём он тут же дал знать доктору.

– Ну, вот видите, – вы никогда не покончите жизнь самоубийством. В вас не проникла ещё безысходность, – уже мягко-вкрадчиво проворковал Иван Люциферович, быстро принимая на Васиных глазах свои прежние приятное бочкообразное обличие и здоровый румянец; и затараторил, не давая Васечкину вставить ни слова: «С точки зрения психики Вы – совершенно нормальный человек, критически оценивающий своё поведение. Ни о какой шизофрении и психозах не может быть и речи. Это не более чем страх. Ставлю диагноз: у вас невроз навязчивых страхов, или, другими словами, вы обладаете болезненно-мнительным характером. То, что вы реагируете на погоду, – тоже вполне закономерно: плохая погода – плохое настроение, хорошая погода – хорошее настроение. Вам, молодой человек, будет очень полезно провести серию сеансов релаксации. Не знаю, сколько потребуется сеансов, чтобы вывести вас из нынешнего меланхолического состояния. Возможно, много… Навязчивые страхи – штука упорная, следует найти к ним подход, выработать правильное отношение с вашей стороны. Я так же выпишу вам антидепрессанты. Их нужно будет принимать в небольших дозах, так как я также нахожу у вас и очень-очень лёгонькую невротическую депрессию».

                                             * * *

Вот так и начал Вася заниматься релаксацией. Сеанс проходил примерно следующим образом: после вступительной беседы, имевшей целью выработать у нашего героя правильный подход к навязчивым страхам, доктор Кубышка заваривал для своего пациента горьковатый успокоительный травяной настой, кофейную чашечку которого Васечкин всегда выпивал с большим удовольствием. Далее, психотерапевт укладывал Васю на спину, на удобное, широкое канапе и накрывал его до самого подбородка мягким, ворсистым шерстяным пледом, а ноги ещё укутывал сверху стёганым пуховым одеялом.

Затем Иван Люциферович гасил в комнате свет, оставляя зажжённой лишь настольную лампу, и начинал психотерапевтическое словесное внушение. Он накладывал свои тёплые, пухлые руки на Васин лоб и мурлыкал вкрадчивым, бархатным шёпотом: «Ваши глаза закрыты, веки тяжёлые, глазные яблоки расслаблены. Внутренним взором вы фиксируете какую-либо приятную картину – это может быть: цифра двенадцать на циферблате часов, излучина реки, берег моря. Ваше лицо тёплое и спокойное, расслаблены жевательные мышцы, нижняя челюсть слегка отвисает, как у пассажира, дремлющего в электричке, язык прижимается к верхним дёснам… Маска расслабления лица. Она приносит вам удовлетворение и покой. Далее расслабление распространяются по всему телу: расслаблены шея, плечи, руки. Расслабленная мускулатура теплее и тяжелее, чем не расслабленная. Вы ощущаете тепло и тяжесть в руках, тепло распространяется по груди, вниз живота и к ногам. Ваши ноги становятся тёплыми и тяжёлыми. Тепло и тяжесть во всём теле, полное расслабление. Полный покой. Вы находитесь в состоянии лечебного покоя. В таком состоянии организм сам себя лечит; в кровь в оптимальном количестве поступают лекарственные вещества и гормоны. Ваше настроение улучшается, вы хорошо себя чувствуете, легко и спокойно. Хорошо себя чувствуете; все ваши отрицательные мысли, страхи и эмоции уходят».

Затем доктор примерно на полчаса выходил из комнаты, оставляя Васю лежать в состоянии лечебного покоя. Приятно было так валяться, расслабившись в тепле, – особенно поздней осенью или зимой, когда за окном свистел ледяной ветер, и лил дождь; или белыми, искристыми столбами шла метель. Иногда даже Васечкин засыпал.

                                             * * *

Возвращаясь через полчаса, Кубышка бодро выводил нашего героя из блаженно-покойного состояния словами: «Наш сеанс релаксации подходит к концу. Я считаю до десяти. На счёт десять вы бодро встаёте с постели, – свежий, отдохнувший и в прекрасном настроении!»

Действительно, после каждого такого сеанса моральное самочувствие Васечкина заметно улучшалось, и мрачные мысли отходили куда-то на второй план. Он в отличном расположении духа возвращался домой, бодро шагая по плохо освещённым московским улицам – и в хорошую погоду, и, когда холодный дождь заливал за воротник, или сверкающие снежные вихри обжигали лицо. Однако приобретённое состояние эйфории довольно быстро (обычно уже следующим утром) покидало Васю.

Кубышка часто говорил своему пациенту, что тот не может выйти из невроза из-за того, что слишком много внимания уделяет собственной персоне.

– Надо переключить ваше внимание на кого-нибудь или на что-нибудь другое, – внушал психотерапевт. – Вот посмотрите, например, по-настоящему творческие люди (известные учёные, художники, писатели) легче переносят нервные расстройства (порой им свойственные), потому что всё время заняты, увлечены своей работой. У них просто нет времени для самоанализа. Если вас не захватывает работа, найдите себе другую сферу концентрации внимания: отправляйтесь в путешествие или заведите любовницу. Кстати, о любовницах… сколько лет вашей супруге?

– Она на два года моложе меня, – отвечал Васечкин.

– Ну вот, видите, – вы живёте почти со своей ровесницей, – так же, как и я – старик и жена у меня – старуха. Найдите себе молодую бабу, лет восемнадцати, это и вас омолодит. По себе сужу, – чем становлюсь старше, тем более тянет на молодух. Вот в последнее время уже совсем докатился, – девчонки-студентки, которые приходят на практику к нам в больницу, стали нравиться.

И психотерапевт подмигнул нашему герою снова ставшим на секунду бутылочным глазом.

III

Доктор Кубышка был не совсем прав. Работа, по большей части, увлекала Васечкина, однако, временами (достаточно редко) могла вселять в него и полное равнодушие, и даже отвращение. Ничего удивительного – творческие кризисы случаются со всеми мыслящими натурами (к коим причислял себя Вася)!

Наш герой состоял на должности научного сотрудника в лаборатории, занимающейся жидкими кристаллами, в довольно крупном исследовательском центре Академии наук – Кристаллологическом институте, директор которого – академик Моисей Абрамович Шмайдерович – был хорошим знакомым Васиного отца. Научным руководителем диссертации Васечкина являлся сам заведующий лабораторией (или, короче, «завлаб») профессор Никита Никитич Чесноков, флегматичного вида, полный, лысоватый мужчина лет пятидесяти, – на половину русский, а на половину чукча. Он одевался чаще всего в потёртую, чёрную кожаную куртку и засаленные, мятые брюки, и всегда носил очки с жёлтыми, круглыми стёклами, в тонкой стальной оправе, скрывающие его несколько выпирающие скулы и слегка раскосые глаза. Говорили, что Чесноков сильно талантлив, поэтому было не случайно то, что в своё время (лет двадцать назад) академик Шмайдерович пригласил его к себе в институт из провинциального университета на севере России.

После защиты Васечкин продолжал работать вместе с Никитой Никитичем и опубликовал в соавторстве с ним несколько статей в солидных научных журналах по материалам своей диссертации. Писал, статьи, конечно, Вася, а профессор Чесноков только бегло проглядывал текст и изредка делал изгрызенным красным карандашом кое-какие поправки на полях. Действительно, Чесноков мало вмешивался в кухню лабораторных исследований, предоставляя двум десяткам своих сотрудников относительную творческую свободу; а сам занимался литературной деятельностью – писал очередную монографию.

Люди, долго проработавшие с Никитой Никитичем, также знали, что тот не любит учёных разговоров, поэтому старались не слишком донимать его научными вопросами. Однако зелёные, молоденькие аспиранты и, особенно, аспиранточки часто попадали впросак, прося маститого профессора объяснить им что-нибудь по науке. В таком случае Чесноков сначала внимательно выслушивал вопрос, а потом обычно лаконично отвечал: «Читайте меня», что означало, что он советует заглянуть в свою бессмертную книгу «Что такое жидкие кристаллы?» Считалось, что таким способом он стимулирует у молодёжи творческую самостоятельность.

Никита Никитич очень любил выпить, и, можно даже сказать, был настоящим алкоголиком. Приходя утром в свой лабораторный кабинет и садясь за массивный, дубовый письменный стол, покрытый толстым куском плексигласа, он тут же извлекал из небольшого стального сейфа объёмистую колбу со спиртом и наливал себе полный стограммовый мерный стаканчик. Приняв одним махом, не закусывая, отмеренную дозу алкоголя, Чесноков сразу взбадривался и мог уже, как он сам говорил, «творить целый день». Женский персонал лаборатории – существа сердобольные – считали, что Никита Никитич начал пить после трагической смерти своей первой жены, которая страдала психическим расстройством и повесилась на бельевой верёвке в ванной комнате. Тому уже минуло больше десяти лет, и теперь профессор был женат во второй раз на тихой провинциальной женщине, много моложе его, с которой вместе воспитывал свою дочку от первого брака – тринадцатилетнюю Катю. Мужики же (особенно те, кто давно работал с профессором и знал его ещё по северному городку) утверждали, что Чесноков заливал смолоду, – от избытка таланта, – и, возможно, этим и свёл свою первую жену в могилу.

Никита Никитич обладал ещё одной весьма характерной особенностью, заслуживающей, по-видимому, упоминания. Он считал (и это, впрочем, было совсем не так уж далеко от истины), что в Кристаллологическом институте, да и во всех других академических заведениях царит засилье евреев. Причём евреи всегда занимают все самые лучшие и высокооплачиваемые должности. Справедливости ради нужно отметить, что в его лаборатории был всего один явный еврей – Рабинович, – что, конечно, являлось исключением из правила.

Профессору Чеснокову доминирование в академической науке представителей библейской национальности крайне не нравилось, и он в меру своих сил старался привлечь общественное мнение к этому неприятному для него явлению. С этой целью Никита Никитич завёл специальный блокнот, который хранил в сейфе вместе с колбой со спиртом. В этот блокнот профессор заносил все доходившие до него сведение о евреях своего института. Так, например, ему удалось вывести на чистую воду доктора физико-математических наук Ивана Ивановича Иванова, заведующего лабораторией кристаллоакустики. Казалось бы, что обладатель таких совсем невинных имени, отчества и фамилии должен, несомненно, являться русским. Действительно, Иванов был русским – из крестьян Воронежской области. Однако Никите Никитичу (неизвестно, каким образом) удалось выяснить, что отец Ивана Иваныча умер, когда будущий завлаб был ещё ребёнком. Мать вскоре вышла замуж во второй раз за Шмуля Исааковича Гуревича, верного сиониста. Таким образом, маленький Ваня был воспитан в еврейских традициях, поэтому и сам являлся евреем. Действительно, Никита Никитич часто говорил, что «еврей – это не столько национальность, сколько свойство натуры».

Проведённые профессором Чесноковым исследования убедительно показали, что он был единственным русским завлабом в Кристаллологическом институте.

                                             * * *

Кроме Никиты Никитича, нашего героя в лаборатории окружали и другие незаурядные и яркие личности. И – это совсем неудивительно, – в науке таланты не редкость!

Вот, например, два интересных человека, которых профессор Чесноков привёз с собой в Москву из родной захолустной провинции: ведущий научный сотрудник Казимир Леонардович Шеховский и старший научный сотрудник Пахом Пахомыч Тамбуренко.

Казимир Леонардович – шустрый и энергичный обрусевший поляк – был одногодком, большим приятелем и правой рукой профессора Чеснокова. Шеховский пил уже точно от избытка таланта, никаких других причин для пьянства у него, как было всем известно, не имелось. Раньше, получая в институтской кассе зарплату, он не доносил её до своей семьи и, в результате, как правило, на несколько дней куда-то исчезал (не было его ни на работе, ни дома); хотя он всегда потом появлялся в отличной моральной и физической форме. В последнее время, однако, жена Казимира Леонардовича держала его в сухом теле. Договорилась с бухгалтерией института и стала получать мужнин заработок к себе на сберкнижку. От такого исхода дела Шеховский всё больше и больше грустнел, и научное вдохновение его стало было иссякать; однако, Никита Никитич друга в беде не оставил и начал каждое утро выдавать ему из своей заветной (никогда не пустеющей) колбы такую же, как и себе, стограммовую порцию живительной влаги. В результате всё пошло к лучшему: Казимир Леонардович уже больше не исчезал, да и вдохновение к нему потихоньку вернулось.

Пахом Пахомыч Тамбуренко – довольно болтливый и очень тощий хохол, лет сорока пяти – тоже был алкоголиком и также был удостоен чести пить из профессорской колбы; а, выпив, боялся идти домой, где его ждали жена с дочкой, – поэтому часто засиживался в лаборатории допоздна и выдавал порой из-за этого выдающиеся научные результаты.

Большим другом Тамбуренко был лабораторный техник, тридцатилетний Федя Коньков, пивший умеренно и, преимущественно, пиво, – до двенадцати полулитровых бутылок «Жигулёвского» в выходной или праздничный день. На все руки мастер, да, вдобавок к тому, ещё и философ, Федя считал, что в жизни всё предначертано заранее, и, что каждого из нас «где-нибудь за уголком тихонько поджидает свой пиздец», то есть был фаталистом. Согласно Феде, – так как пиздец всё равно неотвратимо наступит, следует жить себе тихо, заниматься своим делом и не волноваться. Непоколебимое спокойствие этому лабораторному мыслителю приносило не только дело, то есть научно-техническая работа, но и хобби – на своём дачном участке он разводил огромные помидоры всевозможных форм и окрасок. Фединой гордостью был выведенный им сорт чёрных томатов в форме крупных (сантиметров двадцати в длину и сантиметров пяти в диаметре) пенисов. Пару таких помидоров он однажды принёс в лабораторию для дегустации.

Коньков и Тамбуренко были изрядно симпатичны нашему герою, и он находился с ними в весьма приятельских отношениях, но подружиться окончательно не мог, так как не любил ни спирт, ни пиво, предпочитая им хорошее сухое вино.

Ещё один заметный член коллектива лаборатории начал работать в ней ещё до прихода Никиты Никитича. Это был ведущий научный сотрудник Алексей Платонович Поросёнкин – маленький, кругленький человечек, лет сорока пяти. Он носил миниатюрные овальные очочки с толстенными линзами и имел рыжий, плешеватый ёжик волос на большой, учёной голове. Он совсем не пил и кроме незаурядных научных способностей всегда проявлял, как он выражался, «тягу к бизнесу».

Его дебют в мире предпринимательства был, однако, неудачен. Как известно, во время правления товарища Андропова, партия боролась за производственную дисциплину – патрули дружинников отлавливали граждан, находившихся в рабочее время в неположенных местах: в кино, в банях, в магазинах. Так вот, однажды, в те времена, активный коммунист Поросёнкин был пойман патрулём в два часа дня на лестнице огромного универмага «Московская труженица», находившимся прямо напротив Кристаллологического института. В этом оживлённом месте товарищ Поросёнкин пытался продать пару мужских ботинок западногерманской фирмы «Саламандер».

Были составлены две докладные записки по месту работы задержанного спекулянта: одна – завлабу, профессору Чеснокову, вторая – в партком института. В записках просили обсудить недостойное поведение ведущего научного сотрудника, члена КПСС А. П. Поросёнкина и примерно наказать его. Партком разбирать столь мелкое дело не стал, однако, Никита Никитич устроил для хохмы собрание лаборатории, на котором коммунист Поросёнкин был вынужден объяснить свой неблаговидный поступок.

На собрании пристыжённый Алексей Платонович сообщил, что купил вышеупомянутые ботинки в Германской Демократической Республике, где был недавно на конференции. Ботинки оказались малы, так что он решил попробовать продать их с рук по вполне скромной цене – за шестьдесят рублей.

Коллеги посмеялись над неудачливым коммерсантом и вынесли ему устное порицание, чтобы он впредь не позорил честь коммуниста и не занимался в рабочее время мелкими спекулятивными махинациями.

Однако уже при Горбачёве, потенциальные способности Поросёнкина к бизнесу полностью раскрылись. С переменой власти, Алексей Платонович стал много ездить по работе заграницу, и уже в капиталистические страны, – преимущественно в западную Германию. Оттуда он каждый раз привозил по подержанному автомобилю. Иномарки он с большим наваром сбывал в Москве с помощью своего аспиранта Гоши Барсукова – толстого и очень делового молодого человека, носившего солидное, чёрное кожаное пальто и несколько массивных золотых перстней на разбухших, розовых пальцах. Сам товарищ Поросёнкин подержанные машины не уважал и ездил на новенькой красной «Ладе-восьмёрке», имевшей форму зубила.

Алексей Платонович обожал свою жену Розу Петушенко, весьма активную и пикантную хохлушку, – дочку кгб-шного генерала, – бывшую моложе своего супруга на целых пятнадцать лет. Даже кандидатскую диссертацию Поросёнкин посвятил своей дражайшей половине: наклеил на титульный лист почему-то свою, а не её фотографию, а под ней написал: «Сей многопотный труд посвящаю моей жене, Розе Петушенко».

Алексей Платонович не принимал никаких важных решений и не производил никаких существенных действий, не посоветовавшись предварительно со своей супругой. Несомненно, что и бизнесом его толкала заниматься именно она. Надо же было организовать красивый быт в их трёхкомнатной кооперативной квартире, которую ещё в своё время купил молодожёнам генерал Петушенко!

Роза, кстати, работала там же, где и Вика Васечкина, – в Институте глобальных экономических проблем, – правда в разных с ней отделах. Так как это глубоко-научное заведение находилось недалеко от Кристаллологического института, Роза иногда заходила в лабораторию профессора Чеснокова – проведать мужа. С виду Роза, со своими светлыми пепельными волосами и большими васильково-невинными глазами, походила на ангела, сошедшего на землю. Однако со своим мужем она обращалась отнюдь не по-ангельски. Например, сотрудники жидкокристаллической лаборатории часто слышали, как она шипела на него: «Благодари бога, что я вышла замуж за такого старого козла, как ты!»

Уже упомянутый вскользь единственный явный еврей лаборатории —старший научный сотрудник Михаил Арнольдович Рабинович – длинный, тощий, очкастый субъект, лет сорока, – крупный специалист по структуре жидких кристаллов, – подозревался всеми коллегами в стукачестве. В самом деле, он вёл себя весьма странно: периодически заглядывал то в одну, то в другую лабораторную комнаты, делал несколько кругов по помещению, как будто что-то искал, и уходил, не сказав ни слова.

Достоин упоминания и аспирант Рафик Раздолжибов – уроженец солнечного Дагестана. Аспиранта этого профессор Чесноков недавно поручил попечению Васечкина. Рафик был настоящим джигитом и не проявлял большой склонности к умственной, да и к какой-либо другой деятельности, однако, представлял ценность тем, что имел брата, работавшего на Махачкалинском винном заводе. Данное обстоятельство позволяло Рафику бесперебойно снабжать Васю изумительным сладко-креплёным вином «Чёрная коса» – «за красывый научный рукаводство».

Имелись в лаборатории профессора Чеснокова и женщины, – тоже, кстати, весьма незаурядные. Например, уже преклонных лет, старшая научная сотрудница – Элла Эоловна Конидзе – весьма приятная дама, по-видимому, какой-то кавказкой национальности. Она всегда представлялась незнакомым людям, как: «с.н. с. Конидзе – талантливый химик». Секретарша-машинистка Фаня Цукатова – необъятной толщины тридцатилетняя особа, обладающая по её же собственному утверждению способностями экстрасенса и умеющая предсказывать судьбу всеми возможными способами: по линиям ладони, по картам, по кофейной гуще…

И, наконец, пикантнейшая, юная блондинка – лаборанточка Симочка Ципочкина, – в больших, блекло-зелёных глазах которой читалось столько стыдливо-развратной прелести.

IV

Доктор Кубышка рекомендовал Васечкину завести любовницу, но Васе и не было нужды ничего подобного советовать: он (к сожалению) не отличался излишней супружеской верностью. Например, как раз недавно, у нашего героя закончился небольшой романчик с лаборанткой Симочкой.

О, нежно-сладкая Симочка! Впервые Васечкин увидел её прошлым летом. Придя однажды, по своему обыкновению не слишком рано, часов в одиннадцать, на работу, Вася заглянул в кабинет начальника. Профессора Чеснокова на месте не оказалось. Коричневый линолеумный пол был влажен, и на нём искрилось и играло шаловливое солнце, впорхнувшее в настежь распахнутое окно. По блестящему, пахнувшему сырой свежестью линолеуму, старательно водило шваброй существо женского пола, в белой футболке и синих тренировочных штанах, – низко нагнувшись и двигаясь спиной, а вернее ягодицами, в сторону Васечкина. Эта маленькая, аппетитная попка, плотно обтягиваемая эластичной материей, соблазнительно покачивалась из стороны в сторону. Вася застыл на мгновение, любуясь неожиданным приятным зрелищем. И вспомнилась ему, почему-то, фотография, увиденная в красочном порнографическом журнале, недавно подпольно-привезённом товарищем Поросёнкиным из ФРГ: нагая девица стоит почти в такой же позе, только наклонилась ещё ниже, и голову с широко открытым ртом просунула между ног так, что видны сразу три отверстия. Под фотографией надпись: «Стойка „семафор“».

– Эй, теоретик, чего размечтался!? – вывела Васю из его пикантных размышлений незаметно подошедшая сзади Элла Эоловна. Услышав её голос, соблазнительное женское существо выпрямилось и обернулось, оказавшись миловидной, белокурой девушкой. Её зелёные и огромные, как у русалки, глаза, не моргая, уставились на нашего героя и беззастенчиво изучали его. В них, казалось, промелькнули вначале холодок и усмешка, но чувства эти тут же сменились неким более заинтересованным отношением; и цвет глаз при этом как-то потеплел.

– Знакомьтесь, друзья, – продолжила химик Конидзе, – это Вася Васечкин – наш свежеиспечённый кандидат наук. А вот – наша новая сотрудница, Сима Ципочкина. Она будет работать со мной лаборанткой.

– Очень приятно, – промямлил Вася и немного покраснел, так как ему показалось, что Сима прочитала своими бездонными глазами только что проскользнувшие в его мозгу пошлые мысли.

                                             * * *

Роман между Васей и Симочкой разгорелся во время школы-конференции молодых исследователей жидких кристаллов, проходившей в начале сентября в подмосковном Доме творчества научных работников. В этом, внушительных размеров, красного кирпича, восьмиэтажном пансионате, стоящем в сосновом бору, на обрывистом берегу Москвы-реки, летом и в зимние каникулы отдыхали от учёных трудов, либо продолжали творить на лоне природы маститые академики и члены-корреспонденты. В остальное же время года пансионат использовался для проведения различных симпозиумов и конференций.

Целых пять дней длилась описываемая нами молодёжная школа-конференция. Для Васи это время пролетело сумбурно, беспечно и безумно быстро, как пять минут, – так сладка была его жизнь в учёном пансионате, вдали от лабораторной рутины и семейных забот.

Днём все молодые надежды отечественной науки сидели в огромном, оборудованном по последнему слову техники конференц-зале и слушали лекции крупных учёных. Среди докладчиков, конечно, был и самый выдающийся жидкокристальщик – профессор Чесноков. Его лекция «О жидкокристаллическом порядке в живой природе» имела потрясающий успех. Завершая её, Никита Никитич демонстрировал под микроскопом всем желающим капельку собственной спермы, объясняя, что сперматозоиды ориентируются вдоль одного направления также, как и молекулы в нематическом жидком кристалле.

Научные светила, будучи неглупыми людьми, не слишком отягощали свежие, но ещё не совсем зрелые головы молодёжи учёными премудростями. Лекции всегда заканчивались не позднее пяти-шести часов вечера, так, что практически всё остальное время посвящалось непосредственному человеческому общению, что было, наверное, ещё более важным, чем обмен сухими, кабинетными знаниями.

После лекций, обыкновенно, все разбредались по своим номерам, чтобы немного отдохнуть, приодеться и привести себя в порядок для надвигающихся вечерних приключений. Потом все ужинали в объёмистой, освещённой тяжёлыми хрустальными люстрами пансионатской столовой. А затем группировались по компаниям и снова шли, но уже со своими товарищами в номера, чтобы там в приятной болтовне провести остаток вечера.

Человеческим контактам, безусловно, способствовало наличие изрядного количества водки. Нужно сказать, что этот крепкий алкогольный напиток не продавался в снобистском буфете учёного пансионата, поэтому для его приобретения приходилось каждый день командировать (в ущерб науке) нескольких молодых и крепких учёных мужского пола в близлежащую деревню Мойкино. В Мойкинском сельпо водяра имелась в достатке, однако, нужно было всё же прийти туда к одиннадцати часам утра – священному времени начала продажи алкоголя, – потому как живительная влага быстро раскупалась её местными любителями. Каждый командированный в результате притаскивал на себе в пансионат по ящику водки.

Весела и изобретательна была компашка, вобравшая в себя нашего Васю. В неё входило большинство людей из прибывшей на школу в полном составе лаборатории профессора Чеснокова, во главе, конечно, с самим завлабом, и два примкнувших «инородных члена» из других подразделений Кристаллологического института. Первым из них был шустрый молодой сотрудник теоретического отдела Аркаша Разумович, по прозвищу Разумный (Васин ровесник), нос которого, несколько раздвоенный на конце, весьма напоминал розовую залупу. Вторым – совсем юная, красотка-сердцеедка, секретарша иностранной комиссии Валечка Неувядалова. В дополнение, всегда приглашалось несколько молоденьких представительниц женского пола из других институтов.

После первой пропущенной порции водки, вечер, как правило, открывал Аркаша. Неистощимый знаток и собиратель анекдотов, он угощал благородную публику последними новинками устного народного творчества. Начинал этот талантливый физик-теоретик с совсем наивных детских анекдотиков-сказочек, а по мере выпитого, переходил ко всё более острым, политическим образцам. В конце, уже прилично захмелев, он обрушивал на слушателей фейерверки пахабно-матерных анекдотов на сексуальную тему.

Затем подогретая Аркашиным ораторским искусством и алкоголем публика приступала к танцам. Гасили люстру, а на горящую настольную лампу кто-нибудь накидывал свитер или кофту, создавая таким образом «приличный интим». Включали двухкассетник, и галантные кавалеры разносили воздушных, изящно-одетых и тонко-надушенных дам, в медленных па, по углам не слишком просторного и прокуренного номера.

За большим, во всю стену, окном тёмной ратью стоял лес. Над ним зависало такое же тёмное ночное небо, расшитое золотистым бисером звёзд, с тонким серпиком молодой луны. Сентябрьские вечера были прохладны и тревожно-тихи. В комнате же, в синем табачном дыму, было жарко и беспечно-шумно.

                                             * * *

В первый вечер на школе-конференции Вася танцевал с Симочкой. Её горячее, упругое тело, стянутое жёлтым шёлковым платьем, плотно прижималось к нему. Лица своей мелкорослой партнёрши Васечкин не видел, – оно упиралось к нему в грудь, а невесомо-нежные ручки лаборантки покоились на его плечах. От её светло-русых волос пахло чистотой и свежестью, – чем-то вроде весеннего ландыша. Во время танца Вася поддерживал партнёршу за талию. И его правая рука медленно сползала вниз по округлому Симочкину бедру. Он ощутил сначала под тонкой тканью платья верхний край её трусиков, и спустился затем, вдоль их нижнего края в мягкую лощинку, образованную нежно-упругими ягодицами. В этот момент Симочка подняла лицо, и наш герой ощутил на своей шее её горячее, влажное дыхание. Он немного наклонил голову и различил в темноте по-кошачьи блестящие зелёным светом глаза своей партнёрши. Губы их коснулись сначала в робком, а потом в более длительном поцелуе.

На Васю и Симочку никто из танцующих вокруг людей внимания не обращал. Все были поглощены друг другом, взаимно и попарно. Да и в дальнем углу комнаты, где наши юные друзья переминались в обнимку с ноги на ногу, в чадном от табачного дыма полумраке их толком и не было видно.

                                             * * *

Симочка делила свой пансионатский номер с Фаней Цукатовой. Конечно, просить эту болтливую, несколько перезревшую деву, освободить на пару часов номер для интимного свидания не было и речи, – растреплет всем в лаборатории. Ясно, что необходимо было соблюдать строжайшую конспирацию, чтобы до сослуживцев ничего не дошло. Васечкин же жил вместе с Аркашей, на которого вполне можно было положиться, тем более что тот сам первый попросил своего соседа предоставить ему на небольшое время их номер для свидания с «одной пикантной особой».

Таким образом, Васе с Симочкой удалось несколько раз заняться любовью, правда, не с очень большим комфортом, – на узкой, односпальной кровати.

В тот время Васечкин любил всё классифицировать: как в науке, так и в жизни. Классификация его была, как правило, предельно упрощена, но, тем не менее, позволяла, как ему казалось, разобраться во многих сложных вещах. Ей подлежал и такой нетривиальный и деликатный предмет, как женщины. Всех молодых и симпатичных представительниц слабого пола (а они только и классифицировались) Вася разбил на несколько типов, ассоциируя входящих в них дам по отдельным отдалённо-сходным признакам с некоторыми животными. Так, например, имелись кошачий, мышиный и птичий типы. Для Васечкина Симочка была явно-выраженной особой мышиного типа. Действительно, в её облике было что-то от очаровательной серенькой мышки!

                                             * * *

В последний вечер школы-конференции для её участников в пансионатской столовой был устроен банкет. Спиртное лились весёлыми ручьями, переходящими в бурные потоки, и столы ломились от закуски. А танцы в латиноамериканских ритмах под аккомпанемент специально приглашённого из Мойкинского клуба культуры струнно-духового оркестра, состоявшего из пяти пожилых и интеллигентных алкоголиков, были веселы и вдохновенны.

Вася танцевал, конечно, с Симочкой, а рядом с ними довольно бодро отплясывали уже прилично пьяненький Никита Никитич Чесноков и Валечка Неувядалова. Вдруг маститый профессор по-мальчишески резво вскочил на один из уже опустошённых ресторанных столиков и быстрым, сильным движением забросил туда же, потянув за руки, и свою партнёршу. На столе они продолжали искромётный танец, привлекая всеобщее внимание. Длинная и широкая красная Валечкина юбка развивалась быстрым пламенем, задираясь до самых фиолетовых трусиков и обнажая её весьма стройные, загорелые ноги; а её огненно-рыжие волосы пойманной молнией метались в прокуренном воздухе. Никита Никитич, облачённый на этот раз в строгий, тёмный костюм, стремительным, чёрным волчком кружился вокруг своей дамы, диким голосом выкрикивая, что-то совершенно нечленораздельное.

– Уймись, Никитушка! – ласково, но твёрдо обратилась к разгулявшемуся профессору, возвышая голос над рокотом зала, его старая коллега Элла Эоловна, оказавшаяся поблизости. – В твоём ли возрасте отчебучивать подобные фортели?!

Но профессор Чесноков, казалось, не услышал её. Однако, через несколько мгновений, вдруг резко остановился, сжал Валечкины оголённые плечи цепкими пальцами и сказал: «Нет!» Скорее прохрипел, заставляя всех танцующих прислушаться, – так отчётливо и громко, что даже оркестр на миг перестал играть, и над залом тут же зависла глубокая, звонкая тишина.

– Ты, Эллочка, наверное, права. Я – пьяный, старый дурак. Впрочем, я всегда пьян и давно уже стар, и стою уже на самом пороге. Сдохну скоро. Только бы не на больничной койке! Иллюзий больше не имею, но комедия жизни, тем не менее, всё ещё волнует меня!!!

Затем Никита Никитич бодро спрыгнул со стола и подал руку своей партнёрше со словами: «Спускайтесь, пора на землю, дитя моё! Вы – молоды и верите в сказки, поэтому обязательно встретите своего принца!» Немного смущённая обращённым к ней вниманием зала Валечка, придерживая юбку, скакнула на паркетный пол, звонко шлёпнув по нему каблучками лакированных туфелек. И тут же снова вдарил, что есть мочи, оркестр. Красноносые музыканты заиграли в бешеном ритме «Ламбаду». И вновь, замершая было вокруг публика, понеслась мимо пожилого профессора и молоденькой секретарши в вихре безудержного танца.

                                             * * *

По возвращении со школы-конференции, любовь Васи и Симочки как-то довольно быстро сама собой иссякла. Произошло это, наверное, потому что встречаться наедине им было негде, да и оба они были привязаны к своим вторым половинкам. Симочка – к своему мужу, «неинтеллигентному, но доброму». «Интеллигентный» Васечкин ей нравился по контрасту, впрочем, он тоже был «добрым». А Вася – к Вике, которую он, по-видимому, не отдавая себе в этом отчёта, любил. При этом внешность жены, как не странно, никак не укладывалась в его классификацию. Вдобавок, уже в октябре, Сима уволилась из Кристаллологического института и перешла работать в какой-то п/я, который оказался более хлебным местом.

В экономически-трудные горбачёвские времена, как известно, на работе распределялись продуктовые заказы. В Кристаллологическом институте содержимое таких заказов было не всегда на должной высоте. В Симочкином же п/я заказы были куда питательнее. Оставаясь в течение некоторого времени в достаточно дружеских отношениях с Васей, его бывшая любовница иногда продавала ему сахарную часть своих заказов – изумительные чешские конфеты, – не менее нежно-сладкие, чем сама Симочка.

V

Опять же, следуя совету доктора Кубышки, в октябре месяце того же года Вася предпринял туристическую поездку в Финляндию. Оставив своё семейство дома, он отправился в это двухнедельное путешествие на автобусе в составе группы из тридцати сотрудников научных учреждений и различных служб Академии наук. Путёвку он приобрёл в профкоме своего института.

Впервые Васечкин очутился на «диком Западе». Обилие товаров, яркий свет витрин, рекламы и фонарей, а также чистота улиц в крохотной скандинавской стране удивили его.

В поездке нашему герою приглянулась интересная блондинистая дамочка, лет на пять старше него. Её звали Изабелла, и работала она секретаршей в профкоме Академии наук. Она никак не хотела уступать настойчивым ухаживаниям молодого физика, так как была верна своему мужу. За Васей же стала увиваться не очень аппетитного вида сорокалетняя чувашка Захира: жирная, темнокожая, с полным ртом стальных зубов, всегда крепко пахнущая луком и потом, общества которой тот тщательно избегал.

Во время тура, вечерами, после ужина, обычно устраивалась финская сауна, в которой можно было париться на скандинавский манер всем вместе – мужикам с бабами. Последние, однако, не пользовались этой возможностью. Особенно возражали от парки с мужчинами старые, жирные и безобразные тётки, многие же молодые и красивые дамы хранили пассивно-стыдливое молчание.

Приходилось поэтому пользоваться сауной по очереди: сначала женщинам, а потом мужчинам. В то время, когда прекрасный пол отпаривал свои немного, а то и сильно целюлитные телеса, мужики со смаком смотрели по видео эротические фильмы, большую диковинку для тогдашнего советского человека.

В сауне стоял нестерпимый жар, особенно на верхних полках, доски которых обжигали тело. Жар шёл от раскалённых добела, круглых, увесистых камней, сложенных в специальном зацементированном углублении в дощатом полу. Любители русской влажной парилки лили на камни воду, и от этого жгучий, удушливый, розовый пар взлетал вверх, и становилось совсем не продохнуть.

В предбаннике, в огромном, покрашенном под дерево холодильнике хранились внушительные запасы ледяного бутылочного пива «Хайнекен», которое пили из красивых пластиковых кружек, расставленных на большом деревянном столе. Упомянутые кружки, кстати, туристы из Васиной группы все растащили, и администрация гостиницы была этим весьма недовольна.

Немного попарившись и хлебнувши пива, мужики выскакивали голышом наружу, в жиденький сосновый лесок и бежали через него к морю, – что есть силы, в свете томно-белой луны, роняющей прохладно-серебристые отблески на их разгорячённые тела. Тёмная вода была спокойна, как в пруду; её предохраняли от ветра многочисленные прибрежные островки, и луна прокладывала на её глади причудливую, зеленоватую дорожку.

Домчавшись до моря, мужчины стремительно бросались в стылую, солоноватую, воду. От свежего, ночного осеннего воздуха и ледяной воды сводило дыхание, и сердце подскакивало к горлу, и появлялся дико-оптимистический взгляд на жизнь. Через несколько мгновений, выскочив из воды, они неслись обратно в баню, а потом, немного попарившись, – снова к морю. И так несколько раз. Необъяснимо-замечательное времяпрепровождение!

Поздно вечером, осоловевшие после бани туристы тусовались компашками по номерам гостиницы, – точно также как это бывало во время школы-конференции в Доме творчества научных работников. Сидя с рюмочкой коньяка в мягком кресле напротив Изабеллы, Вася заговаривал ей зубы. Тут же подскакивала нахальная чувашка и приземлялась своим многопудовым задом к нему на колени, обхватывала Васину шею потными ручищами и довольно громко (чтобы слышала Изабелла) шептала ему в ухо: «Не видишь, что ли, – она не любит тебя! Люби лучше меня!» Но любовь Заxиры не прельщала Васечкина, и ему становилось тошно.

                                             * * *

На своё путешествие Вася занял деньги у тёти Полины, и одолженную круглую сумму по возвращении нужно было отдать. Для этого наш предприимчивый, молодой физик решил сделать небольшой бизнес в стиле товарища Поросёнкина. На положенное ему количество обменянной валюты – пятьдесят долларов – Васечкин купил в Хельсинки тайваньский двухкассетный магнитофон. Вдобавок, ему удалось продать в Финляндии пару бутылок водки и несколько банок икры. На вырученные от последней сделки деньги Вася приобрёл кое-что из косметики и белья для любимой жены Вики, а также немного одёжки для Антоши.

Итак, двухкассетник, привезённый Васей из Финляндии, теперь следовало с выгодой сбыть. Для начала наш герой решил проконсультироваться по этому поводу с аспирантом Рафиком Раздолжибовым, большим знатоком импортной радиотехники. Осмотрев принесённый Васей в лабораторию двухкассетник, Рафик заключил, что аппарат – говно, но загнать его, и довольно дорого, можно. Он посоветовал сдать магнитофон в комиссионный магазин подмосковного городка Долгопрудного: «там – xарошый цэны, а в Москвэ дорого нэ возмут».

– Савэтую тэбэ, продав эту шарманку, купыт сэбэ харошый атэчэствэнный абарудаваныэ. Звукаваспраызвэдэныэ будэт намнога лучшэ! – продолжил Раздолжибов и предупредил. – Аднака, сматры, кагда паэдэш с аппаратам в элэктрычкэ, – спряч эго в балшой сумка. А то дажэ ы за такой дэрмо в нашэ врэмя можно пэро в бок палучить!

Магнитофон в указанной Рафиком комиссионке был, действительно, неплохо оценён и быстро продан. В результате Вася окупил своё заграничное путешествие в полтора раза. Отдал долг тёте, а на оставшиеся деньги, добавив ещё немного своих кровных, купил по совету Рафика неплохое музыкальное отечественное оборудование: кассетную деку, вертушку для пластинок, усилок и огромные напольные колонки. Очень уж захотелось Васечкину завести качественную музыку у себя в доме!

Собранная Васей музыкальная система, действительно, давала звук, не шедший ни в какое сравнение с дребезжанием двухкассетника: низы – богатые и сочные, – ударяли в грудь, а верха лились тонко и изящно, заставляя позвякивать стеклянные бокалы. Вася остался очень довольным своим приобретением, чего нельзя было сказать об остальных обитателях квартиры.

                                             * * *

Роман с Симочкой, поездка в Финляндию и приобретение музыкального центра, несомненно, пошли на пользу нашему герою. Он постепенно стал забывать о своём неврозе. Ещё некоторое время Вася походил к доктору Кубышке, а потом бросил занятия психотерапией за ненадобностью.

VI

Вернувшись как-то в пятницу, ноябрьским вечером (вскоре после приезда из Финляндии) с работы, усталый и продрогший, Вася с удовольствием ввалился в тёплую квартиру; и обнаружил её обитателей в полном сборе. Вика, Томочка и Таисия Петровна что-то оживлённо обсуждали в коридоре, а кругленький Антоша копошился у их ног.

– А, дорогой зятёк явился, – возбуждённо кинулась к Васе Таисия Петровна. И, не давая ему опомниться, стала рассказывать: «Ты послухай, чему я сегодня была усвидетельницей! Стояла, значить, я у очереди, у гастрономе, – давали мороженых американских цыплят, – по двое у руки. Очередь огроменная, стоим долго – часа два, наверное, – однако – всё тихо-спокойно. Ужо скоро должна была подойтить моя очередь, как, удрух, к самому прилавку подскакивает наглая такая, молоденькая дамочка. Уся из себя разодетая такая, культурная, – в очках. Подскакивает она, значить, к продавщице и говорить: „Вы мне, Марья Ивановна, отложите, пожалуйста, пару цыплят, каких покрасившé. А я вечерком, когда народ схлынет, заберу. Премного, мол, вам заранее благодарна!“ И собралась было ужо энта фря уходить. Так, ушто тут началось от ейных слов у очереди! Бабы завопили: „Ты ушто же это, стерьва учёная, на нас, на людёв, плюёшь?! Мы тут цельный день стоим, а ей, видите ли, – „отложите, пожалуйста“. Ничего ей, шельме, не откладывать, – ушоб она поперхнулась!“ А стоявшая передо мной пенсионерка уконец рассвирепела: схватила с прилавка за ноги синюшного цыплёнка и давай лупить им по морде энту молодуху. А та – ну орать не своим голосом, очочки её модные, естественно, тут же – удребезги, красочка по напомаженной морде потекла. Пенсионерку оттащили, вызвали милицию, составили протокол. Во, зятёк, до чего докатились, – звереет народ. А, упрочем, так и надо энтой стерьве, уштоб знала своё место!»

Таисия Петровна, была явно довольна произошедшей скандальной историей и пребывала в состоянии радостного, эйфорического возбуждения. Не переводя дух, она предложила: «Иди-ка ты, Вася, на кухню, – я тебя ужином накормлю, с пирожками. Горячие – только что напекла! А покамест ты ешь, я тебе расскажу, как раньше мы жили». Это означало, что надо будет в очередной раз выслушивать «Краткую историю жизни» любимой тёщи.

Подобная перспектива отнюдь не привлекла Вику и Томочку, так как свою историю Таисия Петровна рассказывала кому угодно и при первой же представлявшейся возможности, и все в доме слышали её уже множество раз в различных вариациях и знали практически наизусть. Поэтому сёстры потихоньку удалились в столовую, захватив с собой Антошу, – смотреть телевизор. Васечкин же был отдан на растерзание тёще. Что поделаешь, такая уж сегодня ему выпала участь. Однако его моральные страдания будут, по крайней мере, компенсированы деликатесными пирожками. Справедливости ради нужно отметить, что Таисия Петровна готовила их великолепно: кругленькими, румяными, с промасленной, хрустящей корочкой, тающими во рту, – с мясом, с говяжьей печёнкой, с капустой, с яйцом и рисом.

Вася удобно расположился за покрытым клеёнкой, прямоугольным столом, занимающим солидное пространство в центре их большой кухни. Таисия Петровна тем временем подала ужин, состоящий: из ароматного, горячего украинского борща и сочных котлет с восхитительной, жареной на сале с луком, картошкой. На стол было также поставлено внушительных размеров блюдо с пирожками.

– Ну, ушто ж, Васечка, кушай на здоровье, – проворковала тёща, – и послушай-ка, за одно, и мою историю.

– Ты знаешь, Вася, что родом я с западной Украины. У детстве пережила многие напасти, которые натворили у нашей стороне большевики. У начале тридцатых годов мой дядя Григорий – зажиточный крестьянин, тот, который говорил, ушто «большевикам надо горло красить», стрелял из обреза у пришедших его раскулачивать комсомольских активистов. А потом дядя Григорий исчез, – скрывался от нквд-шников. Их партия послала за его головой. После наша семья голодала: я, да мои братья и сёстры ели суп из картофельных очистков, а отец продал последнюю кобылу. А потом началась война, и я пошла медсестрой на фронт. Ты видел, Вася, – у меня и медали кой-какие имеются. После войны, я закончила Высшие львовские курсы машинисток и переехала у Москву, где устроилась секретаршей у крупное строительное управление. Там я познакомилась усо своим будущим мужем – инженером-строителем, товарищем Павлом Павловичем Семихватским – интересным таким мужчиной. Он был на двадцать лет меня старше, а я у то время была диваха ухоть куда – красавица, да и бойкая такая! Вот и отбила товарища Семихватского у его первой жены – неряшливой такой и безответственной особы. Расписавшись, мы поехали ус мужем у Западную Сибирь. Туда его направили конструировать нефтяные вышки. У товарища Семихватского была трудная судьба: незадолго до нашего знакомства, его сын от первого брака – шестнадцатилетний Виктор – погиб. Дело было у Сибири. Пошёл он как-то у тайгу грибы собирать, да и не вернулся. Через унесколько дней тело его нашли у лесу: говорять, – зарезали сбежавшие из зоны блатари. От горя товарищ Семихватский стал пить, но я его поддерживала, не дала усовсем успиться. Потом у нас с ним родились три девочки: устаршая Рита – лёгонькая такая, как пушинка, и болезненная; усредняя Вика – толстенькая такая и крепенькая, – мы прозвали её «Бубой», – и младшая Томочка – идеальный такой ребёнок, точная копия папы. Томочка появилась на свет через пару месяцев после смерти отца. Тот скончался от проблем ус сердцем во время операции грыжи. И была, поэтому, моя Томочка обделена отцовской лаской. Без мужа я сумела дать усвоим дочерям университетское образование, – они у меня, ты сам знаешь, – учёные, – вот так-то, Вася. Рита с Викой уже пристроены, – мужья у них хорошие и унука с унучкой мне дали.

Здесь нужно сказать, что внук Антоша и внучка Светочка, также, как и дочка Томочка, пользовались особой любовью Таисии Петровны, и она всячески старалась получить от внучат в ответ какие-нибудь признаки взаимной любви. Например, требовала, чтобы они звали её не иначе, как «бабуля». Взрослые – Вася, Вика и Томочка – быстро освоились с этим новым словом и часто между собой именовали Таисию Петровну «бабулей». Светочка также постепенно усвоила это обращению. Антоше же в первое время трудно было к этому привыкнуть, так как двух своих других бабушек – Васиных маму и тётю – он именовал соответственно, «баба Флора» и «баба Пóли».

– Осталось теперь только нашу умницу и красавицу Томочку замуж выдать за доброго человека, – а там и помирать можно, – продолжала бабуля.

– Ну, что вы, Таисия Петровна, – рано вам ещё о смерти-то думать! – вставил из вежливости Васечкин.

И на этом, к счастью для него, «Краткая история жизни» тёщи закончилась. Завершился, но уже, к сожалению, и вкусный ужин.

                                             * * *

Поблагодарив Таисию Петровну за деликатесную еду и интереснейший рассказ, Вася присоединился к Вике и Томочке, всё ещё смотревшим в столовой (Томочкиной комнате) телевизор. Антоши с ними уже не было, – Вика только что уложила его спать.

По телеку шла какая-то дребедень – репортаж о жизни советских шахтёров. Собственно, сёстры и не смотрели телевизор, – он был включён так – для фона.

Сидя за круглым, обеденным столом, Вика терпеливо вязала весёленькую, зелёненькую жилетку для своего мужа; а Томочка, развалившись в кресле и накрыв ноги пледом, читала толстый роман.

– Ну, как тебе «Краткая история жизни»? – поинтересовалась Вика, оторвавшись на секунду от вязанья.

– Ничего, с хорошей закуской проходит, в горле не застревает, – ответил Вася и спросил: «Нет ли чего поинтереснее по телеку?»

– Не всё ли тебе равно? Наверняка, я уверена, что и по другим программам ничего дельного не показывают. Но, если хочешь, – пойди покрути сам, – неохота вставать, – сонно отозвалась Томочка.

– Что верно, то верно, по телику круглые сутки идёт одна дребедень, – отвечал Вася. – Поэтому мне глубоко насрать, что смотреть. Но я, всё же, пойду попереключаю…

При этих его словах Томочка несколько оживилась и расплылась в прелестной улыбке.

– Чему это ты заулыбалась? – спросила её Вика.

– Да вот, – я живо себе вдруг представила на моём обеденном столе дымящуюся, ароматную кучку свежего Васиного говна, – только что с удовольствием им высранного.

– Ты права, Томочка, – сказал Васечкин, – действительно, как справедливо подметил один поэт (не помню, какой): «Нет ничего приятнее на свете, чем хорошо и от души посрать…»

Заметим, что отечественный телевизор «Горизонт», выделенный бабуле как ветерану ВОВ (Великой Отечественной войны), не был снабжён пультом дистанционного управления, поэтому Васечкину пришлось, пройдя всю комнату, приблизится вплотную к телевизионному ящику.

Подойдя к телевизору и, уже было, собираясь переключить программу, наш герой на мгновение замер… Что-то в идущей передаче привлекло его внимание.

Несколько шахтёров сопровождают телевизионного корреспондента в экскурсии по городскому кладбищу. Там похоронены в основном шахтёры. Вот они подводят телевизионщика к скромной могильной плите, под которой покоится их коллега, умерший далеко не старым, – лет в сорок.

– Отчего умер ваш товарищ? – спрашивает корреспондент.

– От безысходности, – следует ответ.

Тут Вася переключил программу. По другому каналу шёл увлекательный американский боевик.

VII

Покинув уснувшую в кресле Томочку, Вика и Вася отправились на отдых в свою комнату.

Антоша мирно почивал на маленьком диванчике, отгороженном от двуспального родительского канапе шкафчиком с игрушками, – посапывая и подложив ручонку под пухлую, розовую щёчку. Спящий мальчуган был так нежен и тих, что в нём никак не угадывался тот заводной сорванец и проказник, каким он бывал днём.

В комнате, подсвечиваемой настольной лампой с зелёным абажуром, царил уютный полумрак. Тускло поблёскивали стеклянные двери книжного шкафа и металлические обода динамиков Васиных напольных колонок.

3а большим окном, над белокаменными боярскими палатами царила стылая, дождливо-мокроснежная ночь. Но мрак её и холод не проникали в нагретое жильё.

Поздними вечерами, когда все в доме спали, Васечкин любил сидеть за письменным столом напротив этого окна, – при этом пить горячий чай, и что-нибудь читать или писать. К ночи его мозг всегда активизировался, и масса интересных идей и мыслей роилась в нём. А утром нашему герою было всегда тяжело просыпаться (поэтому и приходил он на работу всегда не рано) и, обычно, до обеда ничего не соображал. То есть, Вася был «совой». Вика же, напротив, была «жаворонком», – ложилась вечером всегда не позже одиннадцати и вставала в семь утра, чтобы вести Антошу в школу.

В этот вечер Вася устал и решил лечь спать одновременно с женой. Он задёрнул шторы, отгородившие совсем их уютный мирок от ночной непогоды. А потом они разделись и, потушив лампу, скользнули в свежевыстиранные простыни под тёплое стёганое одеяло.

Наш герой прижался животом к выставленной из-под ночной рубашки (или «ночнушки», как Вика её называла) горячей и мягкой попке супруги. Коленями он упёрся в ложбины, образованные сзади её согнутыми ногами. Они любили так спать, – как бы слившись в одно диковинное, многорукое и многоногое, но незлое существо… Сон, как всегда, не замедлил прийти к ним обоим почти одновременно.

                                             * * *

Следующим утром, примерно в восемь часов, Вика с Васей были разбужены дикими воплями, доносившимися из Томочкиной комнаты: «Нищенка! В мещанки за мой счёт! Не выйдет! Да я ж тебе морду выбью!» Это голосила Таисия Петровна.

Ошалевшая спросонок, и перепуганная Вика вскочила и побежала в одной ночнушке посмотреть, в чём дело? За ней, надев, однако, домашние штаны, последовал и Вася.

Оказалось, что рассвирепевшая бабуля всерьёз набросилась на заспанную младшую дочку, скинув с неё одеяло и собираясь уже было приступить к рукоприкладству.

Праведный материнский гнев был вызван весьма уважительными обстоятельствами. Таисия Петровна, пережившая в уже далёком прошлом голод, была чрезвычайно запаслива: всё время делала заначки на случай войны или какого другого стихийного бедствия. Например, в её крохотной комнатушке, под старым клоповным диваном, который Вася для себя именовал не иначе, как «тёщиным логовом», было спрятано два двадцатикилограммовых мешка сахара. Заметим, что сахар в описываемое нами время был дефицитом и продавался по талонам в ограниченном количестве.

Продукт этот постепенно отсыревал, и все члены семьи недоумевали, зачем бабуле потребовалось такое его количество, – ведь сахаром же при голодухе не наешься. Она, однако, объясняла, что в случае голода сахар надо будет разводить тёплой кипячёной водой и пить сладкий сироп, – таким образом можно будет продержаться.

Под диваном же, и под небольшим столиком, заваленным всякой рухлядью, хранились батареи бутылок спиртного: в основном водка и «Советское шампанское». Это была «твёрдая увалюта», которой бабуля расплачивалась с рабочими, строившими ей дачу. В то трудное время, из-за горбачёвской антиалкогольной реформы, водка тоже стала редкостью, и её продавали по талонам. По две бутылки в месяц на нос для мужчин и по одной для женщин.

Для пополнения своих запасов Таисия Петровна отоваривала сахарные и водочные талоны всех членов семейства, да, вдобавок, Вася частенько приносил ей с работы спирт-ректификат, который работяги-строители очень даже уважали.

Так вот, проснувшись сегодня по своему обыкновению рано утром – часов в шесть, позавтракав, как обычно, какой-то дрянью (из экономии) и собравшись уже было отправиться на строящуюся дачу, Таисия Петровна заглянула под столик с тем, чтобы забрать с собой пару бутылок водки для уплаты рабочим. Представшее глазам зрелище ошеломило запасливую тёщу и на некоторое время лишило её дара речи. Бутылки, бывшие под столиком, стояли среди битого стекла в грязной, липкой луже. Пересчитав их (количество своих запасов мужественная женщина удерживала в своей развитой памяти с безошибочной точностью), бабуля обнаружила, что четырёх бутылок шампанского не хватает. То есть они разбиты, а мерзкая лужа и осколки – это то, что от них осталось!

Немного опомнившись от потрясения, Таисия Петровна начала соображать своим практически-цепким и быстрым умом, – кто же тот злодей, который покусился на её добро? «Ни Вася, ни Вика никогда не осмелются притронуться ук моим увещам. Они – интелехгенты и хорошо увоспитаны, – рассуждала тёща. – Антоша – мал, глуп и зловреден, но родители усёже приучили его не лазить у мою комнату. Остаётся Томочка. Это – наверняка она! У, мерзавка!» И тут дикая ярость затмила бабулин рассудок, и она со звериным рёвом ринулась в комнату младшей дочери.

Вике и Васе кое-как удалось успокоить бедную женщину, у которой от излишнего волнения начался сердечный приступ, – Таисия Петровна страдала сердечной недостаточностью. Напоив мать валокордином, и усадив её в кресло, немного застенчивая, но твёрдая, – если нужно, – Вика приступила к воспитанию своей младшей сестры.

– Как тебе не стыдно, Томочка, – ты разбила мамины бутылки, ничего не сказала ей, и даже не убрала осколки!

Викины слова явно не подействовали на Томочку, однако, она созналась, что в прошлую субботу, когда у неё в гостях были друзья, закупленное спиртное неожиданно кончилось. Поэтому она послала к матери в комнату своего ухажёра – аспиранта факультета Вычислительной математики и кибернетики МГУ Блюма, – чтобы тот принёс пару бутылок «Советского шампанского». Неуклюжий, очкастый и, вдобавок, ещё и пьяный Блюм, залезая под столик, разбил две бутылки, а ещё две принёс. После ухода гостей Томочка хотела всё прибрать, но очень устала, – а на следующее утро забыла. Так, к маминому приезду с дачи в воскресенье вечером, разлитое шампанское высохло само.

– Ах, – значит, виноват во всём Блюм, а ты здесь, вроде бы, и не причём, – язвительно заключила Вика. – Пойди хотя бы сейчас, – убери там ваше свинство!

Заспанная и ленивая Томочка уже стала было с неохотой слезать со своего тёплого двуспального канапе, как немного оправившаяся теперь от полученного шока бабуля заступилась уже за виновницу зла: «Оставь её, Вика, – я сама всё приберу! Ты же знаешь, что Томочка у нас обделённая, слабонервная…»

– Но это же не педагогично, мама! – пыталась было возражать Виктория, но, по-видимому, у Таисии Петровны были своеобразные взгляды на воспитание младшей дочки.

В доказательство слабой нервной системы Томочки бабуля теперь уже не в первый раз рассказала историю о том, как та в десятилетнем возрасте, когда мама отказалась купить ей дорогую куклу, закатила истерику, связала вместе узлами несколько простыней и с их помощью спустилась из окна, со второго этажа.

В течение всего этого разбирательства между тёщей и её дочерями Вася, тактично и, щадя свои нервы, стоял в сторонке, предпочитая, как обычно, не вмешиваться. Возможно, именно поэтому он и имел в глазах Таисии Петровны репутацию «хорошего зятя».

VIII

Вечером той же субботы Вика и Вася должны были идти в гости к своим лучшим друзьям: Маше и Косте Куропаткиным, которые пригласили их ужинать.

Васечкиных и Куропаткиных связывало многое. Вика и Маша были закадычными подругами ещё в университетские годы. Они вместе учились на одном курсе экономического факультета МГУ. Там же студентом на курс постарше был и Костя. Более того, отец Васи – Владимир Петрович – и Машин папа – Анатолий Борисович – работали в одной области физики и дружили: последний, в своё время, был аспирантом у молодого профессора Васечкина. Таким образом, Маша и Вася были знакомы с раннего детства, хотя и не дружили вначале. Впоследствии, именно Маша представила Васе Вику.

И ещё одно обстоятельство сблизило не так давно эти два семейства. Вася и Вика не были крещены родителями в детстве. В коммунистическое время такое часто случалось. При Горбачёве же, как известно, интерес к религии и русским традициям стал возрождаться. Так что, Вика и Вася, хотя и были не слишком верующими, приняли недавно обряд крещения в церкви Ферапонтова подворья, что рядом с Меньшиковой башней и Чистыми прудами. Окрестили и Антошу. А крёстными были приглашены супруги Куропаткины.

Итак, оставив сынишку на попечение Томочки (бабуля ночевала на даче), Васечкины отправились ужинать к своим друзьям-крёстным. Уже перед самым выходом у Вики возникло желание захватить с собой скрипку. Она когда-то окончила музыкальную школу, где научилась неплохо играть на этом струнном инструменте. Думала даже сделать скрипичную музыку своей профессией. Но кости у Вики были хрупкие, она ломала руки в детстве несколько раз. Так что, большая нагрузка на кисти рук, которую получают профессиональные скрипачи, была ей противопоказана.

Иногда, нечасто, вечерами, Вика доставала с книжного шкафа запылённый футляр со скрипкой, извлекала из него инструмент – работы известного мастера начала двадцатого века, – настраивала его и, нежно касаясь струн смычком, распускала по комнате величественные и гармоничные звуки. Правда, это случалось всё реже и реже: работа над диссертацией не оставляла времени, да и не было, как-то, особой охоты музицировать.

Вика любила свою скрипку не только за красоту звучания, но и как память об отце, – именно он купил инструмент для своей «маленькой Бубы». Павла Павловича Семихватского Вася уже не застал в живых, но ему казалось, что по рассказам родственников он ясно представляет своего покойного тестя. И ходил, наверное, поэтому, несколько раз Вася к нему на могилу, на старое московское кладбище, вместе с Викой, – как к близкому и любимому родственнику.

                                             * * *

У Куропаткиных было шумно и накурено. Кроме Васечкиных хозяева пригласили ещё и супругов Абрама и Аиду Михельсонов, – довольно интересную молодую пару. Она – дамочка весьма пикантной наружности, переводчица с английского, он – интеллигентный очкарик, программист. Михельсоны как раз получили иммиграционные визы в Соединённые Штаты Америки, – Абрам выиграл в лотерею Грин-карту. Они блестели от счастья и собирались вскоре отбыть в город Сиэтл, куда их для начала определила американская иммиграционная служба. Рассказывали теперь запоем эти Михельсоны всё то, относительно мест своей будущей райской жизни, что уже успели изучить теоретически по книжкам: про мягкий тихоокеанский климат, про тамошнюю буйную природу, про либеральные порядки, про цены на жильё, про близость Канадской границы.

Кормили уткой, запечённой в яблоках, приготовленной Костиной мамой, – сухонькой генеральской вдовой, – Куропаткины жили вместе с ней. Мама тоже иногда присаживалась с молодёжью за стол, – но больше крутилась вокруг внучки Милочки, – ровесницы Антоши, пытаясь уложить её спать. Утку сопровождало французское вино «Медок», привезённое Костей из загранкомандировки в Париж.

После ужина разгорелся спор на политическую тему: о судьбах коммунизма. Спорили в основном Вика и Костя.

Вика, в принципе, защищала коммунизм, признавая, однако, что в Советском Союзе построили не настоящее, а казарменное коммунистическое общество; и, что это государственное устройство – совсем не то, о чём мечтал Ленин. Васина супруга высоко ценила вождя мирового пролетариата.

Костя же, напротив, был отчаянным антикоммунистом и утверждал, что любой коммунизм – казарменный ли, настоящий ли – это чума двадцатого века. Он нападал на Вику, говоря, что она – марксистка-догматка, что она начиталась вредных книжек, и, что виноват во всём её научный руководитель профессор Буркевич – старый большевицкий козёл. И, что от него и от его жены Раисы – тоже марксистки-экономистки – Вика рискует набраться множеству сумасшедших идей!

Маша заступалась за свою подругу, хотя сама и разделяла по большей части Костины взгляды. Васечкин же, будучи антикоммунистом, как обычно, в таких спорах принял сторону Кости. Супруги Михельсон в дискуссии не участвовали, а сидели тихо с полуоткрытыми ртами, несколько разомлевшие от обильной еды и выпивки. Да, и на судьбы коммунизма им, по-видимому, было теперь глубоко наплевать. Их ждала Америка – страна всеобщего счастья и прав человека.

                                             * * *

В заключение вечера, наспорившись порядочно, Вика достала из футляра скрипку. Не зря же Вася тащил её через весь город! Абрам Михельсон вызвался ей аккомпанировать на имевшемся в доме пианино. Маленько настроившись, они сыграли несколько тем из «Времён года» Вивальди, – и получилось, вроде бы, неплохо. Мужественный баритон фортепьяно вторил нежному тенору скрипки, и мелодия слагалась как бы сама собой – легко и в тоже время витиевато.

Куропаткины знали о музыкальных способностях Вики, но умелую игру Абрама услышали впервые и были приятно удивлены. Считавшийся чрезвычайно одарённым практически во всех отношениях Костя, недавно получивший учёную степень доктора экономических наук и, издавший уже толстую монографию, даже пожалел, что в детстве халтурно относился к даваемым ему на дому прыщавой студенткой музыкального училища урокам фортепьяно: «А то бы сейчас подыграл Вике в две руки с Абрамчиком».

                                             * * *

Из гостей Вика и Вася ушли поздно, в районе полуночи. Супруги Куропаткины вышли вместе с Васечкиными проводить друзей до метро и заодно немного подышать воздухом. Михельсоны же покинули гостеприимных хозяев несколько раньше, сославшись на большое количество работы по сборам в США.

Стоял холодный, но сухой ноябрьский вечер. В безоблачном, чернильном небе бельмом плыла полная, тусклая луна. Вдоль широкого Комсомольского проспекта изредка, с лёгким шелестением шин по бугристому асфальту, проносились машины. Друзья шли в направлении метро «Парк культуры».

Разговор крутился вокруг предстоящей в конце года защиты Викой кандидатской диссертации. Прилично выпивший Костя с солидной уверенностью прошедшего уже через все подобные испытания знатока, советовал Вике, как наиболее оптимально разослать автореферат и каким образом построить свой доклад.

Вдруг, когда они уже были совсем недалеко от метро и проходили мимо поблёскивающей в лунном свете своими разноцветными изразцами Никольской церкви, солидность покинула молодого доктора наук. Он резко прервал научно-благопристойный разговор, достал из кармана куртки маленький, изящный, чёрный баллончик с газом для самообороны, сообщив, что эту игрушку привёз недавно из Японии Машин папа. Затем Костя изъявил желание испробовать это оружие на свежем воздухе, так как подозревал, что «косоглазые» надули его тестя и баллончик пуст, – уж больно он был лёгок.

Для проведения испытания он попросил всех оставаться на месте, а сам сделал пару шагов вперёд и прыснул перцовым газом в сторону. В это мгновение порыв ветра дунул как раз в направлении Вики, Маши и Васи, переминавшихся с ноги на ногу, подхватил выпорхнувшее из баллончика зелье и обрушил его на их головы. Васе досталось меньше всех, но Вика с Машей получили по хорошей порции прямо в лицо и запрыгали на месте от рези в глазах, носу и ушах, заливаясь слезами.

Мужчинам пришлось срочно вести пострадавших дам обратно на квартиру Куропаткиных и промывать им физиономии. В результате, Васечкины не успели к закрытию метро, и вернулись домой на такси, на которое дал деньги Костя Куропаткин, как виновник происшествия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.