# Паруса «Надежды». Морской дневник сухопутного человека

Александр Степанович Рыбин

Роман «Паруса „Надежды“» ростовского писателя А. Рыбина – это в первую очередь детективная история, которая разворачивается на фоне увлекательного путешествия по морским просторам. Молодой журналист и мажор, волею случая попавший на учебное парусное судно, пытается решить несколько трудновыполнимых задач, чтобы отстоять свое доброе имя и сохранить жизнь своим близким. Так как роман о молодых, не обошлось, конечно, и без любви. Страницы о путешествии, длившемся несколько месяцев, написаны с тонкой иронией, с таким азартом и непосредственностью, что читатель невольно начинает переживать за главного героя.

Книга рассчитана на широкий круг читателей, но первую очередь будет интересна тем, кто бредит морями и океанами.

Описанные события в романе носят вымышленный характер. Образы, созданные автором, являются собирательными. Любые совпадения имен, фамилий, должностей, учреждений, обстоятельств и сроков являются случайными.

## Одиссея Александра Рыбина

> Есть два разряда путешествий:

> Один – пускаться с места вдаль,

> Другой – сидеть себе на месте,

> Листать обратно календарь.

> А. Т. Твардовский

Когда открываешь незнакомую и хорошую книгу, то непосредственное впечатление иногда побуждает понять средства, которые использовал автор, ту особую литературную кухню, создающую эмоцию, мысль, послевкусие, наконец. И чаще всего такое исследование ведёт к традиционному классическому жанру, который каждый писатель использует своеобразно и всегда индивидуально. Эта основа – освящённый временем стержень стиля и приёмов, создающий поле и краску сюжета.

Тема странствий известна в мировой литературе с древности. Уже в античности существовали описания путешествий по морю – периплы. Греки знали в этом толк, их Таласа – совершенно сакральное понятие. Огромность и величие стихии вносит в такие произведения уникальное настроение. Вот и здесь читатель в него включён, становится в буквальном смысле субъектом произведения, в котором повествуется о путешествии в чужие, неизвестные или малознакомые края. Подлинность переживаний поддержана реальными впечатлениями автора. Масштабы действия сегодня растут, и сюжет повести охватывает треть земного шара.

Конечно, эффект присутствия относится только к талантливым книгам. При этом странствия, бывшие в действительности и вымышленные, могут сочетаться в причудливых комбинациях, и автор повести – «морского дневника сухопутного человека» – использует этот приём совершенно осознанно, делает его канвой повествования.

Александр Рыбин – человек очень разносторонних дарований и интересов, это ярко отразилось в его новой книге. Законы привлечения читателя выразились здесь и в том, что её фабула использует авантюрный сюжет как средство столкновения жизненных идей, психологий и остропроблемных ситуаций. Отсюда смещение и смешение пространственных, временных и психологических планов произведения, сочетание конкретной предметности с художественным гротеском ситуаций, стилистическая разноплановость многих её фрагментов. Роман вмещает в очень динамичной форме богатое и заманчивое содержание. Это отчасти географический экскурс, отчасти россыпь морских баек, отчасти фрагменты истории, отчасти отсылка к политике, или социальный срез, или лирика. Такое сочетание расширяет границы жанра, создаёт широкий спектр свойств и особенностей текста. Каждому читателю Рыбин даёт всё, что тот захочет найти. И всё это – день сегодняшний, то, что рядом на втором и третьем планах обычного человеческого внимания, но тесно увязано с жизнью всей планеты.

Динамизм. Это свойство живого выражено уже в названии книги. И первый пласт смысла – это, конечно, глубокая вера автора в то, что всё поправимо и для судьбы каждого, и для общечеловеческой. Лирическая струя, проходящая сквозь оба слоя сюжета, этому очень способствует. Кстати, параллельные реальности, ближайшая к автору и альтернативная, сплетены им мастерски. Интересно, что при естественном пересечении, перекличке многих событий, такой приём не оставляет впечатления избыточности. Может быть, А. Рыбин решает этим очень естественную для мужчины потребность – создание частичной альтернативы, проживание себя другого в соседнем пространстве. Не потому ли так захватывали – и теперь это для многих из нас не утрачено – Майн Рид и Жюль Берн.

В этом произведении дневниковые заметки трансформируются на глазах у читателя в некоторый идейно – художественный сплав. Именно живое личное впечатление создаёт эффект подлинности, ощущение причастности и присутствия. Не надо бояться значительных определений, если они точны. Это судно – частица Родины, и молодость плавсостава здесь тоже знаковая. Здоровье сюжета, определившее трансформацию судьбы лирического героя – тоже характерная черта авторского стиля Александра Рыбина – оптимизма несмотря и вопреки. Замечу, что тут нет следования шаблонам соцреализма.

Автор помещает основную часть действия в среду, ограниченную парусником, хотя и первая часть повести для главного героя психологически замкнута. Это делает построение фабулы в чём-то родственным произведениям Агаты Кристи, книга написана по законам ещё и детективного жанра. Но если произведения английской писательницы на мой вкус суховаты, с упором на схему и логику, то здесь произведение живёт полно кровно и полноценно. Подкупает конкретность портретов и характеров. Некоторые к тому же двойственны в силу замысла – и в этом есть своя философия. Каждой главе предпослан эпиграф из произведений писателей, родственных по духу, эта классическая традиция тоже делает повествование дружественным читателю. Последнюю главу предваряют слова Генриха Гейне: «Бог простит мне глупости…», один из интегралов этики А. Рыбина.

Роман «Паруса "Надежды"» надо судить по законам художественного жанра, многоплановым и разнообразным, и он выдерживает испытание. Отличный язык, все герои в ней не случайны, каждый имеет свою драматургическую ценность. И подвернувшийся автору вьетнамский рыбак, лицо бессловесное, выполняющее, по сути, служебную функцию и нарисованное короткими резкими ударами, вдруг становится трагедийной фигурой первого плана, метафорой неблагополучия нашего мира.

Но главное в книге – опять же оптимизм, не сводимый к хеппи-энду, живой и искренний, основанный на прочном фундаменте убеждений. Александр Рыбин ничего не утаивает в итоге, и поэтому к этой книге хочется вернуться опять, как к хорошему знакомому. Полноценное, радующее чтение. Рекомендую.

> Александр Соболев

## Морской дневник сухопутного человека

7 января 20… года

Копался рассеянно вчера в своем письменном столе, пытаясь, навести хоть какой-то порядок, и, что называется, нарыл в самом нижнем ящичке то, без чего когда-то я не мог прожить и дня. Это мой дневник. Подержал в руках, полистал. Страниц двести, а может, и больше, исписанных аккуратненьким, ровненьким (почти всегда), каллиграфическим почерком. Засунул было свой юношеский дневничок, эдакий жилетик отрочества, сундучок умных слов и предложений начинающего ловеласа и повесы, опять подальше. Но тут же подумалось: «А и вправду, надоело выкладывать дребедень в твиттере и инстаграме, когда есть он – мой тайный исповедник. Тем более я же не карябал там, в электронных сетях, о чем-то личном, иначе бы это попахивало литературным эксгибиционизмом, а так, походя, в спешке, на бегу, о том, что лежит на поверхности, – бросал народу: нате, пользуйтесь. А сюда, на бумагу, в дневник, – пожалуйста, заноси, какой ты есть на самом деле; это же только для себя любимого.

Тут же засомневался: а не надоело ли мне? Но почему-то опять достал свою душегрейку и нежно погладил потертый кожаный переплет блокнота. Когда-то сюда я методично вбивал не только свои, но и чьи-то умные мысли (их гораздо более моих), чтобы при случае выдать за плод своего ума. Аккуратно выписывал целые фразы, кои можно было ввернуть при случае, чтобы барышня обратила на тебя внимание. Ну и всякие сопли… Блокнотик, родненький, тут много такого, что только для тебя, для твоих страниц, – ни для кого более. Я и не открывал тебя года три, а однажды, был грех, даже хотел тебя изничтожить на костре инквизиции, но что-то помешало – наверное, наша с тобой общая память… Что-то мне подсказывало, что ты еще пригодишься. К тому же полблокнота еще не заполнено и девственно чистые страницы покорно ждут своего хозяина. Да и событий изрядно поднакопилось за прошедшее время. Я, было, потянул за ляссе – шелковая ленточка услужливо подсказала, на каком моменте жизни я остановил свой письменный марафон, – но тут же осекся: пускай то, что было, останется в прошлом; не буду до поры до времени ворошить его… при таком изумительном настоящем!!!

Поставил точку, а потом, презирая все знаки препинания, воткнул, как копья и ли свернутые знамена, три восклицательных знака.


23 января

И вот оно, неожиданное по времени, но долгожданное по жизни приглашение! Теперь мне кажется, я ждал этого предложения и это было смыслом моего бытия. От такого подарка, конечно же, грех отказываться. И мне необходимо пройти эту юдоль, чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной. Такое может быть раз в жизни. Интересно, а если бы мне предложили полететь на Марс в одну сторону с последующей возможностью организовать там первую колонию землян? Наверное, я бы тоже согласился. (Здесь я, правда, задумался и зачеркнул слово «согласился», а поставил вопросительный знак и вывел неровным почерком: «чуть – чуть подумал».) А тут вам не Марс, а наша старушка Земля, исхоженная вдоль и поперек, но от этого не ставшая менее притягательной для любознательных. Кто же не мечтает пройти по морям и океанам через полмира, да еще на паруснике, собственным корреспондентом… Красота!!! Осталось только доказать, что ты лучший. И что это именно твой шанс, а не чей-то еще.


10 февраля. 15.55

Надо непременно зафиксировать это время. Кажется, именно мою кандидатуру поддержали в Союзе журналистов. Искренне жаль Бубнова, которого «завалили»; он что-то там пытался острить в мою сторону, что посылают сопляков, – я ему в ответ порекомендовал перечитать «Пятнадцатилетнего капитана», а что касается соплей, они проходят у кого-то раньше, у кого-то позже. Он тут же осекся и воззрился на меня тяжелым и мудрым взглядом галапагосской слоновой черепахи.

Ну да, я молод, амбициозен, но именно ваш покорный слуга удостоился губернаторской премии за журналистское расследование. Да, я нескромен. Может быть, в дальнейшем, когда мне будет за сорок или за пятьдесят, как несчастному Бубнову, я буду неприхотливо почивать на лаврах и давать дорогу молодым. А сейчас я кричу во все горло! Ура!!! Я иду в плавание на паруснике «Надежда»! Накропал каракулями «в плавание» и вспомнил, что плавает только… Конечно, я ухожу в поход на настоящем трехмачтовом фрегате под названием «Надежда»! Что-то много появилось восклицательных знаков в последнее время.

## Предисловие к будущему роману

В кабинете заместителя главного редактора газеты «Вечерний город» было прохладно. Сюда почти не проникал гул машин с Большой Садовой; правда, иногда доносились свистки маневровых электровозов и электричек: рядом находился пригородный желез нодорожный вокзал. Зам главного Татьяна Владимировна, близоруко щуря глаза, долго вглядывалась в улицу, будто там, за окном, происходило что-то ужасно интересное; потом неожиданно юрко развернулась, обратив к Илье свое красивое, ухоженное лицо. Смотрела она на него с легкой укоризной и грустью.

– Это, конечно, твой выбор, и я его уважаю. Кстати, ни для кого не секрет, что последнее время ты не очень-то утруждал себя работой… То, что ты писал, мягко говоря, меня не совсем устраивало. Тем не менее, я, наверное, пойду тебе навстречу. Но у меня есть условие…

– Да, я очень признателен. – Илья попытался приподняться из глубокого кресла.

– Сиди, – она поморщилась. – И тут нет заслуг твоих дедушки и бабушки. И мамы, – добавила она, чуть помолчав. – Просто я верю в тебя! А что касается… – Споткнувшись в середине фразы, она нервно стала перебирать какие-то бумаги на столе, потом, спохватившись, продолжила чуть язвительно: – Ты же знаешь, как я люблю вашу семью. Господи, какие родственники за твоей спиной!.. Думаю, догадываешься, почему я напомнила вашей милости, о твоей родне.

Татьяна Владимировна знала, о чем говорила, так как дружила с матерью Ильи с пятого класса и своими близкими, почти родственными отношениями они отвергали сентенцию, что женской дружбы не бывает.

– Они, твои родные, я знаю, тоже в шоке. Кошмар! Четыре месяца – сплошная вода! С ума можно сойти. У тебя же нет опыта в подобных делах, никакого! И опять же, бывают кораблекрушения…

– Даже в ванной можно захлебнуться, – сыронизировал на язвительный тон шефа Илья, но тут же осекся, увидев, как ее задела его шутка.

– Не надо оттачивать сардонический стиль разговора подчиненного с начальником на своем руководителе. Все – таки по отношению ко мне это запрещенный прием.

Она снова замолчала, перебирая бумажки на широком редакторском столе. Потом украдкой взглянула на него:

– Повторяю, я почему-то верю в тебя. У тебя есть несомненный талант! Когда тебя накрывает, на тебя любо – дорого смотреть. Ты только не очень-то зазнавайся. Это всё я тебе авансом говорю. Так вот… – Она опять подошла к окну. – Я тебя, конечно, отпущу в это опасное путешествие, только с одним условием: что ты готовишь материал, и не просто про природу и голубые моря и океаны с чайками и пингвинами, а непременно с экскурсами в историю. И еще добавь туда интриги, драматизма и экшена. Ты это умеешь. Хотя я думаю, что там будет и так много чего такого… Сможешь каждую неделю присылать мне материал на пятьсот – семьсот строк?

Она повернулась и испытующе посмотрела на него.

– И главное, чтобы привязка всей истории имела отношение к Ростову, чтобы было предельно ясно, откуда всё началось. У меня даже идея одна есть… Ну, как, сможешь?

– Семьсот строк – легко.

– Смотри, нужно выдержать этот темп. Мне надо не просто пустое описательство, а…

– Почувствовать себя ковбоем.

«Почувствовать себя ковбоем», любимое выражение Татьяны Владимировны, подразумевало всё: и драйв, и напор, и необычный сюжет, и неожиданную развязку… В общем, всё, чтобы газетную страницу открывали с нетерпением, чтобы ее ждали и обсуждали. И всё это было в биографии газеты «Вечерний город». Конечно, не всегда. Но Татьяне Владимировне, когда она видела, что интерес к газете стал угасать, а тираж – падать, всегда удавалось нащупать нить Ариадны и вывести «Вечерний город» из очередного тупика, подняв издание на новый уровень.

– Я знаю, ты сможешь. – Она вдруг посмотрела на Илью с материнской заботой, и голос ее потеплел. – Ты, главное, береги себя… Итак, в каких странах у вас намечаются во время пути стоянки?

– Если вкратце, из Новороссийска идем в Румынию, порт Констанца, – это будет гонка, регата. Там мы пробудем два дня. Потом Сочи, Севастополь, там меняется часть команды и через Стамбул – парусник идет на Лемнос. Что касается Стамбула, не очень уверен, что мы там остановимся, а вот на Лемносе у нас точно стоянка три дня. Я уже получил необходимую информацию из Владивостокского морского университета.

– Лемнос, Лемнос… – Татьяна Владимировна смешно наморщила носик, пытаясь что-то припомнить. – Ах да!

Лемнос, греческий островок… Что-то припоминаю… Точно, ну, конечно же, там, наши кадеты ухаживают за русским кладбищем. Я где-то об этом недавно читала.

– Там упокоилось много наших казаков с Дона и Кубани, бежавших от большевиков. Я, когда готовился, читал материалы, был просто поражен, сколько судеб, сколько разбитых сердец!

Татьяна Владимировна пересела к нему поближе, на диванчик.

– Неплохо бы обширную статью об этом написать в нашей газете, в рубрике «Далекое – близкое». Мой прадед тоже где-то сгинул: то ли в Турции, то ли в Сербии. К сожалению, в нашей семье на этот счет противоречивые сведения. Бабушка всю жизнь таилась и поделилась с нами уже в конце жизни. Эта тема у нас всегда была под строжайшим запретом: боялись, что он воевал с красными и за это всех репрессируют. Когда она была девчонкой, очень пугалась кожаных тужурок: на ее глазах во дворе их дома расстреляли деда и родного дядю. Ладно, вернешься – обсудим. Я думаю, по итогам твоего путешествия, помимо твоих репортажей с парусника, много о чем можно будет потом написать. – Она тяжело вздохнула и переменила тему: – Давай, молодой и перспективный, докладывай, куда дальше ваш парусник держит путь.

– Предположительно маршрут такой: Хорватия, порт Задар, там мы тоже стоим три дня, потом Тунис, кажется, Бизерта, потом, может быть, заглянем в Гибралтар, но это неточно, и с попутным ветром – через Атлантику, там мы проследуем через Панамский канал прямиком на Штаты, Сан-Франциско, Гонолулу – стоянки в портах там тоже предусмотрены – и, наконец, Владивосток…

– Впечатляет! – Татьяна Владимировна переместилась с диванчика за редакторский стол. Тон вновь стал официальным.

– Так вот, первый материал я жду из Румынии. Немного напишешь о гонке. Мы тебя позиционируем как собственного корреспондента, так что зарплату надо отрабатывать… И, собственно, о жизни на паруснике и не только о ней – всё интересное. Не мне тебя учить. О жестких сроках выхода материала не смей забывать… Потом Лемнос, – она смягчилась. – Может быть, удастся добыть о наших земляках какие – либо подробности, было бы просто здорово! И тему, тему разрабатывай, чтобы путешествие на крылатом паруснике было искренне, живо и талантливо подано нашему читателю!


1 июня. 10 часов утра

Привет! Мне самому. (Я стал уважительно относиться к себе и даже здороваюсь на страницах дневника.) Не кажется ли тебе, что ты самонадеянный болван, если ввязываешься в эту авантюру? (Но как же мне далеко до совершенства! И главное, отказаться уже невозможно. Следующим вопросом я ставлю самого себя в тупик.) Кому и что ты хочешь доказать? Наверное, прежде всего себе, хлюпику и не очень смелому человеку, что я что-то могу. Это я-то не смелый? Ух, какой смелый! Но тебе – то, дневник, я могу сказать по большому секрету: поджилки у меня все равно трясутся. Я попросту авантюрист. И становится даже стыдно за писанину, что накорябал в порыве эмоций 23 января. Ухарь! Самонадеянный идиот!


Тот же день, только вечер

В Ростове еще не жарко. Молодая зелень. Цветут акации. Впереди целое лето. Но это лето город проведет без меня. Я уже в автобусе, который не спеша пробирается из городских пробок на трассу. Впереди неизвестность… Нет, что я такое говорю! В перспективе меня ждет всемирная прославленность: я эдакий современный Тур Хейердал, Семенов-Тян-Шанский, Пржевальский, Федор Конюхов и еще кто там местного разлива… Осталось только пройти эти моря и окияны.


Написал для себя, чтобы всегда эта запись была на виду: мысль материальна, и материальна вдвойне, ежели она изложена на бумаге, – кто-то очень умный сказал, но не я, а жаль…

Итак, моего героя тоже зовут Илья. Отныне я его создатель, повелитель, и от моего умонастроения зависит его судьба. Она будет тесно переплетаться с моей историей, но не настолько, хотя это всё в руках Господа! Аминь.

Татьяна Владимировна прочитала мое предисловие: «Конечно, спасибо, что находишь и мне место в твоем романе, только, может быть, изменишь имя – отчество?» Полемизирую с вами, моя дорогая. А зачем? Хватит вам и того, что я изменил название газеты. Будьте неким мостиком… Нет, слово нужно другое – может быть, звеном? Нет, все – таки мостиком между моими дневниковыми записями и романом. И на этом точка… нет, многоточие…


2 июня. 6.15 утра

Написал первые строчки. И еще эпиграф, который был мною зафиксирован для чего-то сто лет назад и вот теперь нечаянно пригодился.

Вот он:

Колыхается океан ненастный,
Высь небесную кроет сумрак серый.
Удалой пловец держит путь опасный
С твердой верой.

К. Павлова

История должна быть обязательно не только о море, но и о любви. Или не так: не только о любви, но и о море.

Но, еще не увидев парусник, что называется, вживую, а только его многочисленные снимки, выложенные в Интернете, я уже влюбился. Потому что невозможно в него не влюбиться.

Нашел опубликованные в Сети основные характеристики парусника:

Фрегат «Надежда» – трехмачтовый трехпалубный парусник неограниченного района плавания. Он предназначен для учебных целей.

Корпус, мачты и реи стальные. Парусное вооружение полное, типа корабль (фрегат). Двадцать шесть основных парусов, из которых четырнадцать – прямые, а двенадцать – косые, имеют площадь около двух тысяч семисот семидесяти квадратных метров. Паруса изготовлены из крепчайшего дакрона. Обслуживание такелажа и парусов – как в девятнадцатом веке, то есть вручную.

Длина с бушпритом – сто десять метров, если уж быть точным, то сто девять метров и сорок сантиметров, наибольшая длина корпуса чуть меньше девяноста пяти метров, ширина – четырнадцать. Осадка – шесть целых шесть десятых метра, высота грот – мачты – сорок сантиметров не дотягивает до пятидесяти метров. Фок – мачта и бизань чуть поменьше. Кроме парусов фрегат «Надежда» оснащен двумя двигателями, каждый четыреста шестьдесят восемь киловатт; скорость под машиной – одиннадцать узлов. Водоизмещение судна – около трех тысяч тонн; запасы пресной воды – триста тридцать две тонны, топлива – двести шесть тонн.

Потом допишу, как состоится наше с ней свидание. Спросите, с кем свидание? Ну конечно, с ней, с красавицей «Надеждой».


3 июня. 22.40. Ночь в Крыму

Сижу в своей каюте (у меня собственная каюта!) и кроме бесконечного: «Это потрясающе!!!» – ничего конкретного не могу написать. Просто, когда я «Надежду» увидел воочию, поймал себя на мысли, что пишу о паруснике, а подразумеваю девушку. Так вот, когда я увидел эту красавицу девушку, пришвартованную у причала, мое сердце ёкнуло. Белоснежная прелестница – глаз не оторвать. Как бы сосредоточиться и писать в тему…

Наконец отправил первые пятьсот строк в «Вечерний город». А помнится, обещал семьсот, но где их взять, если я постоянно чем-то занят? На самом деле – суета. На что-то вечно отвлекаюсь. Что напишет мне в ответ Татьяна Владимировна?

Кстати, услышал первое же неизвестное мне слово – шильдик. Слово-то какое – с негативной окраской: шильдик, шильдик… Похоже на «шибздик». А оказалось – номерок на двери с названием помещения. Надо бы слова новые записывать, словарь терминов морских завести для себя, чтобы не облажаться.

И еще… Кажется, меня здесь не ждали… или, мягко говоря, не очень рады моему прибытию на корабль. Про душевный прием я написал бы так: «Он вступил на палубу «Надежды», как когда-то на нее же, лет эдак под двести назад, пожаловал барон Лансдорф, – его никто не ждал, не ждали и вашего покорного слугу…»

На самом деле я не очень-то обиделся на такой камуфлет. Помнится, прошлой осенью к нам из районной газеты пожаловал один чудик, набираться опыта; лез везде, вот тут даже уместно выражение – совал свой нос, так как шнобель у него был отменный. Так скажем, вся редакция встретила его с большой прохладцей… С таким же радушием на корабле встретили и меня. Возможно, ждали кого-то другого, а приперся я. Нос свой, правда, никуда не сую, пока. А там видно будет. Ладно. Приняли, как приняли. Не велика птица. Лишь бы провожали хорошо. Прием этот я уж как-нибудь переживу.

Итак, я начинаю свой роман.

## Мажор и форс-мажор

> Ни счастья, ни страдания,

> Ни друга, ни врага…

> Пуститься бы в скитания,

> Удариться в бега!

> Наталья Атланова

Окна спальни выходили в тихий дворик. Шум машин, людской гомон с Пушкинской сюда не долетали. Солнце показывалось ближе к вечеру, и поэтому в комнате царил вечный полумрак. Летом здесь было прохладно, а зимой тепло и сухо: ледяной ветер, прилетавший с Дона, не облизывал стены своим шершавым языком даже в самую промозглую погоду.

Сотовый телефон заерепенился на прикроватной тумбочке. Через некоторое время из – под одеяла вынырнула рука, нащупала его и утащила. Чуть погодя одеяло улетело на пол.

Молодой человек лет двадцати трех – двадцати четырех, со всклоченной пшеничного света шевелюрой, порывался что-то сказать в трубку, но ему, видимо, не давали слова. Он в нетерпении вскочил, по-прежнему держа сотовый у уха, тщась при этом еще и закурить. Руки у него заметно дрожали. Зажигалка выскользнула и улетела под кресло. Разломив в ярости сигарету, он попытался открыть бутылку с минералкой, но тут же весь облился.

– Мама! Ты мне дашь вставить слово? – заорал он наконец в трубку. – Я всё знаю! Кто я и что я! На следующей неделе все проблемы будут решены. – Он отключил телефон и со злостью швырнул на постель.

Тут в дверь решительно постучали:

– Илья, мальчик! Ты пробудился, наконец, открой же дверь.

На пороге стояла бабушка.

– Я проснулся и получил очередную порцию промедола от твоей дочки. – Молодой человек картинно поклонился и развел в стороны руки, одновременно присев в шутовском книксене.

– Прошу тебя, прекрати паясничать и разговаривать со мной в таком тоне. Я так понимаю, ты вчера опять что-то натворил.

– Наверное. Впрочем, еще не знаю.

– Прекрати немедленно! У дедушки опять высокое давление, и я бы не хотела…

– Хорошо, не буду! – Молодой человек завалился в глубокое кресло и вытянул жилистые, покрытые густым рыжеватым покровом ноги.

– Иди завтракать. – Интеллигентного вида старушка, одетая так, будто ей идти на прием к губернатору или в дворянское собрание, поджала губы. – Тем более, Илья, уже два часа пополудни.

– Как два часа! – Илья вскочил.

В подтверждение ее слов из гостиной раздался характерный щелчок и послышался бой старинных напольных часов.

Илья рассеянно ковырялся в тарелке, изредка искоса поглядывая на свое отражение в зеркале. За спиной застыла статуей старуха; изредка поправляя старинную брошь на груди, она зорко наблюдала за рукой внука, который лениво издевался над остывшим бифштексом.

Ему очень хотелось выпить, и он даже знал, где стоит бутылка в буфете, но домашний полицейский твердо стоял на посту. Любой взгляд в сторону буфета был бы немедленно прочитан «гроссмутер», как иногда любил он называть свою бабушку.

Пришла эсэмэска: «Выйди на связь». Илья повертел в руке дорогой смартфон. Опять посмотрел на свое отражение в зеркале. Вид был неважнецкий.

– Привет, Влад! – Илья оставил основательно препарированные полбифштекса на тарелке и продефилировал в ванную комнату, где на всю мощь включил кран с холодной водой.

– Привет, привет! – донеслось с другой стороны. – Уже доходит три часа, а ты молчишь. У тебя проблемы, а ты их…

– Я сейчас об этом думаю.

– Об этом поздно думать, Илья; их надо уже закрыть, срочно. Ладно я, как твой друг, могу подождать. Мои, скажем так, затруднения… фиг с ними, можно повременить. Ты не парься. Но Арсен… он не хочет ждать ни минуты. Что ты молчишь?

– Арсен вчера говорил про сто тысяч гринов, но мы были пьяные, не стоило всё это таких денег.

– Ты же машину видел.

– У меня есть знакомые автомеханики, они…

– Илья, ты, наверное, не понял. Арсен хочет сто тысяч штук. А ты вчера сказал, что это фигня-вопрос. И перед всей компанией расписался.

– Мы же были поддатые.

– Ты не отвечаешь за базар?

Илья помолчал.

– Послушай, Влад, мы же знаем друг друга с пеленок.

– Да я ведь не требую от тебя бабло. Мою машину ты можешь чинить, где хочешь, я тебя не тороплю. Главное – Арсен. Если ты не достанешь деньги сегодня к вечеру, у меня и, особенно, у тебя начнутся проблемы. Я советую: набери Арсена сейчас же…

Связь прервалась. В дверь постучали:

– Илья, выключи воду…

Парень засунул в уже полную ванну голову и, открыв глаза, смотрел на рой белесых воздушных пузырьков, образованных от водопада, несшегося из открытого на всю мощь крана холодной воды. Воздуха стало не хватать, но он всё держался из последних сил, пока не помутнело в глазах и он не хлебнул воды. Закашлялся. В дверь опять забарабанили. Он закрыл воду. Отдышался и набрал номер Арсена.

– А, дорогой! А я уже заволновался: что-то случилось… Ты не отзвонился, как обещал. И уже должен быть с баблом у меня.

– Арсен, давай не по телефону.

– Вези деньги! Ты же сто процентов виноват… Что еще обсуждать?

– Вчера ты назвал нереальную сумму, я могу машину починить гораздо дешевле…

– Ты хочешь починить ее сам?

– Да!

– Не вопрос. Ты у меня ее купи за те деньги, что я купил. Сто пятьдесят штук. Это я тебе как другу уступаю, хотя с тюнингом она мне обошлась в сто шестьдесят. Я согласен.

– Но, Арсен…

– А если нет, то принеси мне сто сегодня, чтобы я не был посмешищем дня. Ты меня понял? – На том конце отключились.

Илья выскочил из ванной с мокрой головой, с выпученными глазами промчался к себе в комнату. Так, вчерашнее происшествие стало обретать ужасный оборот. Никогда еще не слышались так четко финальные аккорды его дурацкой «мажорной» жизни. Какого черта он сел в машину Влада, ради чего фестивалил?! Все эти гонки стритрейсеров по ночному Ростову, вся эта бравада, коктейли, сучки в коротких юбках… О, Господи! Влад сам попросил дожать; он уже был никакой, еле держался на ногах. Сзади на кожаных сиденьях его «мазды» расположились две хохотушки. Дуры, которые смеялись как ненормальные над любой их шуткой. Может, они даже были обдолбанные. Илье тоже предлагали пару раз курнуть, но он и без этого сам себе казался крутым мачо. Когда вырвались вперед, ему вообще представилось, что он сидит у компа и проходит трассу Need for speed. Влад, сидевший рядом, тупо твердил: «Сделай всех, сделай! Завтра «У борца» на Малиновского накрою поляну».

Илья и «делал» всех. Вот и финиш. Они первые. Какого черта он тогда не вышел из-за руля! Всё было бы хорошо. Но сзади визжали эти матильды, открывали шампанское, наливали ему шипучую, искристую жидкость в рот прямо из бутылки. Влад, чуть пошатываясь, вышел из машины, театрально раскланялся и застыл в томном реверансе. Все бурно зааплодировали. Илья же вдруг решил напоследок сделать «карусель». Выжал одновременно газ и тормоз; машинка крутанулась один раз, второй, обдав всех белесым облачком, запахло паленой резиной. Девчонки на заднем сиденье завизжали пуще прежнего. Народ расступился и устроил овацию. Но Илье этого было мало, он раскручивал машину раз за разом. Рванув в завершение изо всей силы руль, он на секунду потерял концентрацию; от этого машину развернуло в другую сторону, кинуло на тротуар, а оттуда, чуть взлетев, «мазда» влепилась в припаркованный «Лексус LX», возле которого стоял обалдевший от всего про исходящего хозяин внедорожника Арсен.

Арсен в гонках не участвовал, он обычно подъезжал сначала к старту, а потом не спеша подруливал к финишу. Не то чтобы он был в стороне, нет, он был вместе с компанией. Вроде такой же, но его от других мажоров отличало одно обстоятельство: у Арсена был свой бизнес. Два ресторана – один на Левбердоне, другой на Малиновского – и несколько саун. И, соответственно, он деньги тратил не папенькины, а свои. В общем, он был не совсем мажор. Арсен любил считать деньги. Остальные в их компании бабло не считали, они его тратили. Редко кто из них бывал на мели более двух дней. Мамы и папы покупали им крутые тачки, дорогие шмотки, деньги они брали в тумбочке, а тумбочки у папы и мамы были забиты доверху купюрами нежно – зеленого или розового цвета.

Их было пятеро, счастливчиков по жизни, как они тогда про себя думали: Илья – журналист, Влад – лаборант в мединституте, под покровительством своей маман, Сергей по кличке Агроном (папаша занимался скупкой зерна), Паша по кличке Пистолет, отец которого был ментовским начальником, и Арсен. Все они, кроме Арсена, дружили, чуть ли не с детского сада, потом закончили четырнадцатую гимназию; все прошли мученический путь в институтах, не посещая лекции, беря то и дело академические. Но судьбинушка «вьюношей» как-то хранила: ни у кого из них не было, по большому счету, проблем с законом. Так, по мелочи: штрафы, вызовы наряда на квартиру по звонку рассвирепевших от постоянного гогота соседей, когда они оттягивались по-черному. Но обычно Пистолет звонил папе – менту и тот всё как-то утрясал.


4 июня. 10 утра

Что там про романтику говорить! Про неё позже. А сейчас немного о странностях бытия. Капитан как-то несообразно ко мне отнесся. Будто я ему в карман плюнул. Или задолжал. Смотрит с хитрецой и подозрением. Тут какая-то тайна есть: расставаясь, он что-то буркнул по поводу журналистов… Видать, наш брат уже ему основательно насолил до меня. Так и хочется вывести его (в отместку) в какие-нибудь отрицательные герои в моем романе. Стал пробивать его по своей базе. Приличный человек. Четверо детей. Закончил Владивостокский морской университет, чем-то там награжден, в море рвется, как домой, а не наоборот. Ну да ладно…

Пишу дальше. Начало вроде Татьяне Владимировне приглянулось: ответила, что ждет продолжения. А я и сам в нетерпении, например, кого-нибудь замочить в порыве ярости, но знаю, еще рановато. Пишу – строчу, ждите, дорогой шеф. Будет вам и море, и…

Что меня повеселило от души, так это первое знакомство с местным населением – встреча на палубе с одним курсантиком. На мой вопрос, что привело его в море – может, романтика и всё такое, – получаю полуответ, полувопрос, который был довольно странен для меня:

– Романтики никакой. Все в семье моряки, а я куда пойду?

Фиксирую для себя: «Курсант Дима Серый (Серый – это у него фамилия такая), 38-й кубрик».

Сказал он это мне с какой-то обреченностью и безнадегой. Мол, не мне решать. Судьба. Наверное, введу этот персонаж в свою книгу.

Как будет дальше, я не знаю, но пока на корабле скучно и однообразно. Говорят, что завтра наконец мы выходим в море и начинается гонка. Поскорее бы уж!


Года три назад Илья, Влад, Агроном и Паша – Пистолет кутили на левом берегу в ресторане. Когда же пришло время оплачивать счет, Пистолет стал заигрывать с официанткой. Любезничал он с ней, как всегда, специфически, как сынок ментовского начальника. Заглядывать в разрез блузки, лапать за попку – это еще самое невинное в его так называемых шутках. Делал он это без улыбки, со взглядом наивного школяра. Девчонка пыталась перехватить его руки, но он застенчиво шептал ей пошлости и предлагал расплатиться за компанию где-нибудь в укромном месте. Официантка была, видать, неопытная: расплакалась и убежала в подсобку. Тут неспешно подрулили двое охранников, потребовали заплатить по счету побыстрее и подобру уносить ноги. В ответ на это Пистолет достал какую-то корочку и помахал ею перед физиономиями бульдогов. Ксива не произвела на них никакого впечатления. В общем, невинные шутки загулявших тогда еще начинающих мажоров конкретно стали перерастать в конфликтную ситуацию. Публика за столиками, подогретая спиртным, с интересом следила за переговорами двух сторон с демонстрацией зверских физиономий и жонглированием столовыми приборами. В общем, запахло жареным.

Народ, конечно, жаждал зрелища. Субтильные музыканты, повидавшие всё, продолжали лабать что-то из раннего Элиота Картера. Джаз придавал стычке пикантность: будто это происходило в тридцатые годы прошлого столетия где-нибудь в Нью – Джерси.

А когда один из охранников насильно стал усаживать худосочного, с длинным носом, с прической «Я Гоголь» Сергуню, которого категорически, когда он выпивши, трогать было нельзя, что и требовалось доказать, Агроном тут же полез на обидчика с кулаками. И наконец на авансцене появился Арсен. Отослав охранников, он предложил всем мировую. Пузырь войны сдулся, драки не последовало, и публика тут же потеряла к инциденту интерес.

Арсен оказался хозяином заведения. В этом парне чувствовалась внутренняя сила. Миндалевидные восточные глаза смотрели чуть с прищуром и иронией, грудная клетка рвалась из белоснежной рубашки. Уши у Арсена были изломаны и представляли собой два галушка, прикрепленные кое – как на красивое и мужественное лицо. Чувствовалось наследие борцовского ковра. Так они познакомились. А потом и подружились.


С двух карточек Илья еле наскреб семьдесят тысяч рублей. Еще в карманах брюк и курток он насобирал пятнадцать штук; с этими деньгами он и приехал к Арсену. Тот долго рассматривал рыбок в аквариуме, предложил кофе. Но деньги не взял.

– Я сказал, сто тысяч зеленых. Или покупай тачку.

– Арсен! У меня проблемы. Ты же знаешь, я сегодня не потяну такую сумму.

– Неделя тебя устроит? И то это за то, что мы в одной компании. У меня к тебе ничего личного. Больше я повторять не буду.

– Ты же знаешь, я еще разбил «мазду» Влада.

– Это твои проблемы.

– Может, как-то по-другому разрулить… – Илья замялся.

– Без денег не приходи… будет плохо! – оборвал его Арсен. Глаза у него сузились.

– Что ты заладил: «это твои проблемы», «ничего личного»!.. Как в дешевых американских боевиках.

– В отличие от тебя, я бабки зарабатываю. И тачку у меня должны были забрать в среду. А ты, б…, сидишь на мамочкиных подачках и вообще не понимаешь, что происходит.

– Что ты сказал?

– Ты тут кулачки не сжимай! Если бы ты с этими ссыкухами не пижонил, всё было бы ничего. А так, ты не представляешь… Хотя постой… При тебе приезжали из Моздока за точилом. И я взял предоплату. Илья, ты попал, потому что попал я!


6 июня. Севастополь. Вечер

На баке собралось человек двадцать курсантов и с ними одна девушка – Настя. Все ее звали Настена. Прыщавые пацаны с развевающимися на шаловливом ветру гюйсами неуклюже шутили, обращаясь к ней, иногда с легким матерком; она же в ответ им как-то по-доброму, почти по-матерински, улыбалась. Я даже и не предполагал, что на паруснике могут находиться курсанты женского пола. Нет, я, конечно, за гендерное равноправие, но меня это поначалу немного смутило.

И ясно, что свора здоровых молодых кобелей не просто так перед ней кружила, задыхаясь от переизбытка тестостерона; она же смотрела на них чуть грустно, даже печально, всё понимая, и улыбалась при этом улыбкой Джоконды. Одета она была так же, как и все: в черные брюки и синие фланельки (в обиходе говорят фланки) с белыми гюйсами. А все же это была девушка, угловатая, не совсем сформировавшаяся, но прекрасная в своей чистоте и молодости. Потом я узнал – оказывается, на паруснике полно баб: буфетчицы, кастелянши, поварихи, уборщицы и врачиха. Только как-то они первое время были незаметны.

Вот и Настену я увидел только на второй день своего пребывания на паруснике. Была она с копной черных волос, с цыганским, непокорным, но исполненным какой-то затаенной тоски взглядом. Мила и грациозна, даже одетая в курсантский наряд, но ей бы пошли цветастые юбки-мануш. Где-то я уже видел такой поворот головы. На портрете Леонардо. Да-да! Я увидел молоденькую представительницу рода Герардини – Джоконды! А может, мне это и показалось. Во всяком случае, у меня проснулся профессиональный интерес – выудить всё о ее родословной: не затесались ли у нее в роду свободолюбивые предки – флорентийцы…


В жизни всё зашифровано, даже то, что на первый взгляд кажется простым и обычным. Вот споткнулся я сегодня, когда шел на завтрак, и что вы думаете – минут через тридцать заработал от Бабы Яги нагоняй… Я еще подумал – не к добру это, и вот нате, получите трендюлей… Написал про Бабу Ягу и подумал: а что, хорошая женщина, в судовой роли она значится помощником капитана по учебно – воспитательной работе – УВР. Любовь Ивановна Ширшова на метле не летает, но не хуже любого мичмана на военном корабле имеет привычку придраться к внешнему виду курсанта, к его поведению и соблюдению всех правил прохождения учебной практики на учебном паруснике. Больше того, как один из пострадавших от ее сложного характера, я все – таки как-то быстро сообразил, что без таких людей, как она, эти двадцатилетние жеребцы из 101-й роты морского университета превратились бы в банду…

Один из братьев-близнецов Орликовых – кажется, Саня, а может и Ваня, я их пока не очень различаю, 14-й кубрик, монументальные получились ребята, – рассмеялся, так по-доброму, когда увидел, как я на автомате, пытаясь не столкнуться с Бабой Ягой, юркнул якобы по делам к ним в кубрик.

– Что, тоже достала?

Я ничего не ответил, что-то промычал невразумительное, типа «спутал адрес», и вылетел вон.

Догнала меня волна гомерического курсантского хохота из четырнадцатого кубрика секунд эдак через пять.

Медянников Лев Аркадьевич, старший руководитель практики, чуть приоткрыв завесу корпоративной таинственности, как – то, в самом начале моего путешествия по морям-окиянам, в кают – компании, за обедом, шепотком, между первым блюдом и вторым, поделился со мной своими наблюдениями и поведал вкратце о внутренней жизни на паруснике:

– Пацаны приходят разные. С разным жизненным опытом и воззрениями. С различными знаниями и моралью. Море быстро отсеивает. Был у нас такой эпизод года три тому назад. Украли у капитана во время плавпрактики бутылку коньяка. Выстроили всех курсантов на палубе: «Кто спер?» Все молчат. Потом в порту Владика просятся двое списаться на берег. В чем причина, не говорят, мнутся, отводят глаза. Задерживать их не стали. Потом выяснилось: эти двое и сперли; один зашел в каюту капитана, другой стоял на шухере. Вместе пили, другим предлагали. Ребята потом поняли, чей коньячок, поэтому пригрозили: или уходите подобру – поздорову, или ребра переломаем. Молодцы ребята!

Со всеми курсантами я за ручку не здоровался, но экземпляры попадаются колоритные. Потом как-нибудь опишу.

Море забирает слабых, сильные выживают. Впитываю в себя сентенции, аксиомы и метафоры местной жизни. А еще слабых духом, списывают на берег и они там греются на солнышке…


7 июня. 20.30

Начало похода. Отвалили от причальной стенки 143, как-то обыденно и без особой помпы. Хлопотали ради этого два расторопных трудяги – буксирчики, которые аккуратненько вывели парусник из Южной бухты и развернули нас посередине Севастопольской бухты в сторону открытой воды.

Проходя мимо Приморского бульвара, поставили все паруса. Грянул марш «Прощание славянки», праздничная толпа махала платочками. Шли вдоль Севастополя. Вот уже остались позади набережные Корнилова, Клокачева и пляж «Хрустальный». Когда удалились от берега настолько, что лиц было не рассмотреть, из корабельных динамиков полились звуки вальса «Амурские волны», а потом уже над притихшей бухтой разлилось знаменитое «На сопках Маньчжурии». Почему-то захотелось всплакнуть. Что-то я рано становлюсь сентиментальным. Оглянулся: никто не видит? А на меня никто и не смотрел…

Уже в открытом море нас еще долго провожали дельфины. Когда вышли из Севастопольской бухты, навалилась смертельная усталость, будто на тебе пахали…


8 июня, воскресенье. Троица

Пал Палыч (какой-то начальник, не разобрался пока в иерархии на паруснике) ввалился утром рано в мою берлогу, предупредил, что теперь принимаем пищу в кают – компании, у каждого свое место. До этого принимали пищу вместе с боцманами, матросами и обслуживающим персоналом в столовой. Ну и, уходя, поздравил с праздником. «Троица», – пояснил он. «Ага!» – ответил я. Переглянувшись с отражением в зеркале, я ему, своему отражению, подмигнул: мол, усекаешь, парень, – жизнь-то налаживается.

Потом, после завтрака, тупо ходил за курсантами, которые внимали боцманским наставлениям, что обозначает тот или иной канат. Я еще удивился: это же морские волки, а не курсанты, что им-то рассказывать, они же из Владивостока сюда, в Севастополь, как-то пришли. Оказывается, курсанты прилетели на замену пацанам – второкурсникам. Произошла ротация: второй курс, прошедший путь на «Надежде» от Владика до Севастополя и покинувший свои дома три месяца назад, улетел домой, а свежие и более грамотные пришли на смену. Эти-то уже все здоровяки, считай, третий курс закончили. И на паруснике уже были не раз, только в таком дальнем походе им не довелось побывать. Боцман им вводную дает, чтобы освежить всё в памяти. Хожу бледной тенью за ними, пытаюсь фиксировать всё в памяти, но не запомнил ни черта.


Из подслушанного на баке:

– Это только начало; потом начнешь играть на губной гармошке, потом пить начнешь.

– Какое-то слишком брутальное объятие.


Разговаривали о судьбе России. Что, поговорить больше не о чем? Русские то и дело пекутся о мировых проблемах, обсуждают, ссорятся, даже дерутся. Ищут противоречия во внешней и внутренней политике и на самом деле думают, что от их умозаключений мир изменится к лучшему. Святая простота!

Тут мне подумалось: а я о чем? О бабах, о выпивке?

Врач на корабле Валентина Васильевна – надо запомнить имя – отчество, подойти и познакомиться: мало ли что там дальше будет? Может, чиряк где вскочит…


Начало 9 июня. Два часа ночи

Стояли у входа в Босфор. В зоне ожидания еще два сухогруза. Мы двигаемся малой скоростью. Проход через пролив в 9.45 утра.

Всю ночь в голове мысли о книге, концепция меняется. Парень – оболтус в Ростове на чердаке находит старый портфель, набитый бумагами, полуистлевшими страницами какой-то книги с сопроводительным письмом, где пишется, что произведен обыск у гражданина, и там… Полный бред! Или…

Оболтус живет на Пушкинской, 32, родители – во Владике. У него проблемы с местными бандитами, а теперь в Ростове он пытается продать содержимое саквояжа антикварщику, но получил по башке и еле унес ноги. Созвонился с родителями, отец помог устроиться на судно фотокорреспондентом. Оболтус решает сдернуть с корабля где-нибудь ближе к Израилю или в Азии, но тут встречает ее. Королеву! Нелепица и ахинея. Хотя, казалось бы, если собираешься написать о морском походе, то именно о нем и надо собирать в кучку материал. А вместо этого какие-то разрозненные впечатления.

То ли еще будет!

В соседней каюте живет моторист. Рыжий хмурый детина, лет тридцати пяти, ходит опустив голову, на приветствия не отвечает. Странный тип. Мне кажется, он на пути к сумасшествию. А что, очень может быть. Я-то на корабле чуть меньше недели – и то… несу всякую околесицу. Главное, то, что пишу ночью, вроде как нравится, а утром уничтожаю рожденные мною ночные «шедевры». Тоже мне Гоголь выискался с его вторым томом «Мертвых душ»!

Интересно, как меня воспринимают, – наверное, тоже с легким недоумением: хожу, сую свой нос куда не следует, задаю детские вопросы: а это зачем, а это куда? Тут море, у пацанов третьего курса плавпрактика, у экипажа работа. Один я хожу праздно… Человек умственного труда…


9 июня. Девять утра

Прочитал, что писал ночью, – опять полный вздор. Хотелось порвать на мелкие кусочки и бросить в море! Страдания молодого моремана – от нехватки простой и ясной идеи книги выдуваешь всякую чепуху. Литота! Мне кажется, одним местом чую, что жизнь на корабле предоставит и без ходульных сюжетов захватывающую интригу. Тем более сегодня в кают – компании краем уха услышал, что мы уже не идем на Бизерту и Панамский канал. Вот это новость! И все как-то нехорошо молчат! А капитан… А что капитан? Он что, должен обсуждать со мной такие вопросы? Конечно, нет.

16.45. Прошли Босфор, Стамбул. Впечатление незабываемое. Вошли в Мраморное море где-то ближе к 12.00, в полдень, то есть через пролив шли два с половиной часа. Стамбул – красавец! Если Черное море – глубоко голубое, аж синее, то Мраморное – неопределенной расцветки, всего по чуть – чуть: чуть буроватое, чуть зеленоватое и где-то даже бутылочного оттенка…

– Баренцево море пахнет огурцом, – сказал зачем-то мне старпом, проходя мимо. Я спорить не стал. От него струился аромат не огурца, даже не одеколона, а хорошего коньяка, это мой нос отлично чует. К чему здесь огурец и Баренцево море? Надо потом переспросить, когда познакомимся поближе.


Из баек, подслушанных на баке и в кают – компании:

– Капитан Скалкин поручался, на подпись понесли, смотрит – букву «к» по неосмотрительности заменили в его фамилии на «р». Капитан был хладнокровным и вежливым человеком. До определенного момента, конечно.

– Кто заполнял судовую роль?

Четвертый помощник отвечает:

– Я.

– Так вот, моя фамилия не Сралкин, а Скалкин, – надо мной ржет весь «портнадзор». Еще раз ошибешься – спишу на берег.

## Предчувствие неприятностей

> Жить можно, если нет альтернатив…

> Ольга Андреева

Город преждевременно цвел и пах. Сирень бушевала. Каштаны на Большой Садовой вот – вот должны были распуститься, у парка Горького газон горел кумачовым цветом от тюльпанов. Клоуны у входа на аттракционы раздавали детям шарики.

Праздная толпа дефилировала по Пушкинской. Илья уселся на скамейку. Набрал телефон Пистолета.

– А, это ты! Ну, как ты там?

– Хреново, – Илья нервно затянулся сигаретой. – Ты можешь подрулить на Пушкинскую?

– Не вопрос. Как всегда, на том же месте?

– Да.

– Жди.

Влад и Агроном тоже были через десять минут.

– Похоже, он тебя задавит. – Агроном открыл бутылку пива, отхлебнул и пустил по кругу.

– Да, я ему звонил. Он послал меня к черту, сказал, что адвокаты ему не нужны. – Пистолет осторожно опустил приконченную бутылку «Будвара» в урну.

Илья осмотрелся по сторонам. По Пушкинской, будто по подиуму, демонстративно – безразлично прогуливались красивые барышни. Из летних кафешек, тут же открывшихся тут и там, доносились звуки музыки. Светило солнце, щебетали птицы.

– Может быть, у кого – то…

Влад первый отвел глаза.

– Илья, я, конечно, понимаю, ты влип и всё такое! Мою «мазду» ты тоже превратил в металлолом, и я подожду. Не вопрос. Но деньги… что я мог у? Ну, пятьсот, ну, семьсот евро. Ты же знаешь, на что я живу, мне родители из Африки присылают контрибуцию.

Пистолет заерзал на своей толстой заднице.

– Если тебя устроит пять штук, дам на год или когда отдашь. И то придется идти к маман на поклон.

Илья повернулся к самому богатенькому Буратино – Агроному. Сергей, похожий на воробья, стал бегать вокруг скамейки, на которой уселась троица друзей.

– Ну и что? Пистолет даст пять штук, Влад семьсот, ну я, может, если постараюсь, десятку подброшу. Математики мои, считайте – я – то учусь на журфаке, – сколько это будет? Чего молчите? В лучшем случае с Илюхиными – шестнадцать. А где остальные брать?

– Может, грабануть кого?

– Фильмов насмотрелся, придурок! – Влад замахнулся на Пистолета. – Думаешь, твой папаша тебя отмажет? – И обратился к Илье: – Когда тебе последний срок?

– Сегодня десятое апреля? – Илья достал новую сигарету, пальцы у него тряслись. – Значит, семнадцатого.

* * *

– Мое солнышко вспомнило обо мне.

Илья поморщился и отодвинул трубку, оттуда неслось что-то мурлыкающе: «котик», «зайчик», «соколик» – хотелось тут же блевануть.

– Ты что молчишь, соколик? – забеспокоились на том конце.

– Тебя слушаю, затаив дыхание.

– О! Ты меня уже заводишь!

– К тебе можно?

– Мой старый козлик уже в рейсе, так что ты вовремя.

У Ильи было такое выражение лица, будто он съел целый лимон, вместе с кожурой.

Старая сука, «учительница первая моя». Если бы не ее раз говорчики – рассказы о муже, капитане дальнего плавания, что он неплохой в принципе человек, но всё равно ведет себя как козлик, тапирчик, баранчик и ослик… А вот Илюшечка – мальчик золотой, соколик, солнышко, зайчик, котик и иногда несносный жеребчик. Если бы не эти уменьшительно – ласкательные прозвища, сюсюканье и пустая говорильня, эту Катю еще можно было бы терпеть. Несмотря на то, что ей сорок семь, хотя, конечно, она клянется, что тридцать пять. Но Илья-то видел ее паспорт. Они два раза летали в Турцию, Катенька оплачивала.

Если бы она еще не намазывала себя кремами, не орошала духами и черт знает какими пудрами себя не гримировала, если бы при этом она не подкачивала, не подкалывала и не подкладывала… Если бы… Если бы! Но запретить ей это делать было невозможно. В постели Илье иногда казалось, что он лежит не с женщиной, а с забальзамированным трупом. Один раз, когда они вдвоем перепили «Хеннесси» в Сочи, он пошел ночью познакомиться с тем, кто живет в унитазе, а вернувшись, увидел при лунном свете ее, благоухающую, похожую на подложенную к нему в кровать мумию. Тут его мозг окончательно вынесло, и тогда он заорал на всю гостиницу:

– Открой глаза! А-а!

Она испуганно соскочила с кровати и заметалась по номеру. Потом он просто ржал как ненормальный, а она его била подушкой, не понимая, что произошло.

Теперь они сидели у нее на уютной, убранной цветами, лоджии, пили кофе.

– Подожди ты с кроватью! – Илья отбросил ее блудливые ручонки. – У меня большие неприятности.

– Котик, тебе нужны бабки?

– Нет. То есть да! – Илья поперхнулся. – А ты откуда знаешь?

– Зайчик! Я не совсем дура, – она надула свои и без того накачанные ботоксом вареники, отчего ее лицо навсегда приняло несколько глуповатое выражение. – Ты последнее время…

– Катя! Давай по делу. – Илья вдруг решил, что будет грубо в его положении начинать со скандала. – Я в душ…

Под струями воды он пытался сосредоточиться на предстоящем сексуальном преступлении. А как еще можно назвать состояние, когда не хочется совсем, а надо? Может, подвиг соития?

В голове у него вертелась одна и та же мысль: можно ли в двадцать три стать импотентом? Ему даже стало жаль этого козлико-тапирчикового капитана дальнего плавания, которого он орогатил три года назад: капитану-то с ней приходилось быть в постели поболее, чем ему. «А впрочем, он, наверное, и удирает от этого в рейс, – пришла к нему одинокая мысль. – Точно – точно! Я бы тоже от нее удрал», – жалел он себя.

Как же настроиться на нужную волну? И тут откуда-то выползла фраза Арсена: «Без денег не приходи». Надо! Ну, Катька, погоди!

Когда они уже отдыхали после его «подвига» в постели, она положила голову ему на плечо.

– Мальчик мой! Я знаю, ты используешь меня, ты меня не любишь и не полюбишь. Да?

И это извечное, после констатации факта, что не любишь… Откуда-то всегда вылезал женский вопросик, такой наивненький, скромненький: «Да?» С большим – пребольшим вопросительным знаком. Он всегда бесил его. Зачем тебе обязательно услышать правду, если ты и так знаешь ее?

– Перестань! – Илья закурил.

– Любимый, ты, конечно, порядочная сволочь, что пришел ко мне. Уверена, что, если я тебе дам эти деньги, ты их никогда не вернешь. Никогда. Ты же знаешь, я не возьму с тебя ни расписки, ничего… Молчи. – Она закрыла его рот своей мягкой ладошкой. – Мы с тобой никогда не говорили так. По душам. Ты думаешь, я падшая… Да – да, ты так думаешь. И это правда. А я молюсь, прошу у Господа прощения за всё… И когда мой уходит в плавание, я прошу Господа, чтобы он вернулся живым и здоровым; и про тебя всегда помню, ставлю свечку, чтобы у тебя было всё хорошо. Ты помнишь, как мы познакомились?

– Конечно, – Илья вздохнул в темноте.

– Тот год, когда Господь подарил мне эту встречу, я вспоминаю, как праздник всей моей жизни. Я стояла под дождем на набережной, вся промокшая, продрогшая, зареванная. Я в очередной раз поругалась со своим Петей. Никто не тормозил. А ты, такой элегантный, подъехал…

– У меня тогда был старенький форд «Туарег», – Илья закрыл глаза. «А, правда, мне ее было тогда очень жаль, – подумал он. – Стоит такая несуразная. Мокрая курица. В дорогом плаще, с хлопающим на ветру зонтиком».

Катя еще ближе прижалась к худому, жилистому телу Ильи. Потом они долго молча лежали с открытыми глазами. В форточку заглянула луна, окатила нежно-желтым светом двух неподвижных людей.

– Ты останешься? – спросила Катерина с надеждой в голосе.

– Нет. Ты же знаешь… – Илья показал на выключенный сотовый. – Маман… В общем, прости… Я не готов изменять своим принципам.

Когда-то он ее предупредил, что предпочитает просыпаться утром в своей постели.

– Я понимаю.

У порога она его сухо поцеловала, чуть прикоснувшись к щеке своими варениками. Заглянула в глаза.

– Сволочь ты, Илья! Ты же знаешь, не могу тебе отказать. Я найду для тебя эти деньги. Видно, за всё надо платить втридорога.

– Я отдам, – Илья вспыхнул. – Клянусь.

Она ласково прикрыла ладошкой его покривившиеся губы.

– Отдашь! Я знаю… – прошептала она еле слышно. – Отдашь. Иди. Я тебе позвоню завтра.


10 июня, 3 часа ночи

Прочитал в брошюрке «Организация учебного процесса», чем будут заниматься курсанты во время похода, и, честно говоря, зауважал и пожалел их.

Организация учебного процесса

Весь курсантский состав разделен на три группы согласно названиям мачт фок, грот и бизань. Одна группа обеспечивает суточный наряд и работы по судну, вторая на ходу занимается в учебной штурманской рубке (УШР), третья занимается мореходной астрономией и управлением судном. Ежедневно происходит чередование таких групп по графику.

Каждое утро в 7.55 и днем в 13.00 производятся построения курсантов, на которых объявляется план занятий и распорядок текущего дня, доводится другая информация, приказы и распоряжения по курсантскому составу.

Консультации и прием зачетов за практику производить во 2-й половине дня.

В начале практики провести рабочее совещание с командным составом судна о целях и задачах плавпрактики.

Ряд занятий по некоторым разделам программы практики проводят представители командного состава судна, о чем сделать соответствующие отметки в журналах регистрации практической подготовки курсантов.

В связи с подготовкой и проведением представительских мероприятий в п. Лемнос, п. Задар учебный процесс фактически начнется после завершения данных мероприятий, что отрицательно скажется на результатах плавпрактики.

В середине практики провести педагогический совет, на котором разобрать текущие моменты.

Выполнение программы практики по разделам:

а) навигация и лоция

Работу курсантов по разделу «Навигация и лоция» проводить в соответствии с программой практики и с учетом теоретических знаний курсантов на начало практики. Во время практики провести занятия с курсантами по следующим темам:

– судовые курсоуказатели – сличение компасов, определение поправок курсоуказателей навигационными способами;

– ОМС визуальными способами – подготовка к наблюдениям, производство наблюдений и получение места на МНК;

– аналитическое счисление и расчет локсодромического расстояния;

– использование навигационных пособий – лоции, огни и знаки, каталог карт и книг;

– гидрометеорологическое обеспечение мореплавания – чтение факсимильных карт, прогнозирование и анализ погодных условий, кодирование гидрометеоинформации;

– условные знаки на МНК;

– система ограждений МАМС;

– организация штурманской службы.

По каждой из этих тем провести лекционные занятия, групповые и индивидуальные, принять зачеты.

Во время плавания вдали от берегов на ходовых вахтах в УШР отработать навыки ведения навигационной прокладки, расчетов поправок магнитного компаса, аналитического и графического счисления.

При плавании вблизи берегов вахты в учебной штурманской рубке выставлять как в дневное, так и в ночное время. В дневное время курсантами отрабатывать навыки определения места судна различными визуальными способами в соответствии с программой практики. В ночное время, кроме выполнения ОМС, курсанты должны практиковаться в опознавании береговых ориентиров – огней и знаков, их характеристик, указанных на картах и в пособиях.

Для того чтобы привлечь к решению этих задач весь курсантский состав, курсанты каждой мачты разбиты на группы по 6–8 человек и должны отстоять ходовые вахты в УШР.

Из-за отсутствия в УШР магнитного компаса, работающего лага и эхолота некоторые разделы практики выполнить в полном объеме и на современном уровне не удастся.


б) мореходная астрономия

За время практики по мореходной астрономии провести теоретические и практические занятия по следующим темам:

1. Определение поправки индекса секстана по Солнцу с контролем и звездам.

2. Измерение серий высот Солнца и звезд и определение СКП высоты светила.

3. Определение поправки хронометра и ведение хронометрического журнала.

4. Расчет времени восхода и захода Солнца, кульминации Солнца, начала и конца гражданских и навигационных сумерек и расчет оптимального времени наблюдения звезд и планет утром и вечером.

5. Определение поправки компаса по Солнцу и Полярной звезде.

6. Определение места судна по Солнцу.

7. Подбор звезд для определения места судна и определение звезды с помощью звездного глобуса. 8. Определение места судна по звездам и планетам.


в) управление судном

Практические и теоретические занятия проводить согласно программе практики и разделов журнала регистрации плавательных практик.

В период практики проводить теоретические и практические занятия. Каждый курсант должен сдать мини-зачеты по следующим темам:

1. Устройство судна (набор корпуса судна, рангоут, такелаж и парусное вооружение).

2. Судовые такелажные работы (вязание узлов, сплесни, огоны).

3. Организация несения вахты ВПКМ: международные и национальные требования.

4. Судовые устройства:

1) Якорное устройство (подготовка к работе, отдача якоря на различных глубинах, маркировка якорной цепи, требования Регистра МС ПТЭ, ТБ).

2) Буксирно-швартовное устройство (подготовка к работе, подача швартовых при швартовке бортом к причалу, требования Регистра МС, ПТЭ, ТБ).

3) Рулевое устройство (требования Регистра МС, ПТЭ, переход на аварийное управление рулем, команды на руль на русском и английском языках).

4) Спасательные средства, их расположение и хранение. Требования МК СОЛАС, Регистра МС, ПТЭ к спасательным средствам.

5) Аварийное снабжение судов. Требования Регистра МС, использование аварийного имущества при установке цементного ящика.

5. МППСС – 72, МСС.

В период практики каждый курсант должен нести ходовую и стояночную вахты, готовить якорное и швартовное устройства к работе, использовать индивидуальные спасательные средства при оставлении судна и посадке в ПСН.


г) английский язык

Практические занятия по английскому языку проводить согласно программе практики и разделов журнала регистрации плавательных практик, с учетом рекомендаций кафедры МПА, в группах по 12–15 курсантов.

В процессе занятий произвести изучение стандартных фраз ИМО для моряков, в том числе разделы:

А 1/3.2 – «Навигационные предупреждения», 1–5, 7.

Изучение и активизацию полученных знаний осуществлять с использованием учебного пособия «Стандартные фразы для моряков».

Кроме того, в целях подготовки курсантов к чтению оригинальной лоции без словаря и чтению навигационных карт провести занятия по темам:

1) «Tides and tidal stream»;

2) «Ports and harbor»;

3) «Chart reading. Heading»;

4) «Directions»;

5) «Coast»

с использованием учебных пособий: «Learn to read pilot book», «English for navigator», словаря для чтения английских и американских навигационных карт и карт погоды, а также адмиралтейских карт.

Изучить следующие темы по деловому английскому языку для моряков:

1) «Таможенный досмотр судна»;

2) «Таможенная очистка судна по приходе и отходе».

Были повторены темы:

1) «Лоцманская проводка судна»;

2) «Медицинский осмотр судна».

В ходе занятий осуществлять развитие навыков аудирования при помощи аудиокурса «Utopia», а также прослушать пленку «Стандартные морские фразы». Просмотрены для показа и обсуждения на английском языке два видеофильма «Парусники мира».

Проводить как устные, так и письменные формы контроля знаний курсантов.

На конец практики по дисциплине «Английский язык» провести аттестацию курсантов.

Бытовые условия курсантов

Курсанты расселены по 11 человек в кубрик. Питание курсантов организовано в две смены. Смену постельного белья и помывку курсантов производить регулярно через 10 суток.


Сильная вещь – «организация учебного процесса»! Да осилит дорогу идущий! Я по сравнению с этими ребятами слюнтяй. Мне кажется, я бы не выдержал такого ритма. Невольно зауважаешь этих ребят…


Пишу дальше свой морской роман. За иллюминатором качается ласковая, легкая волна. Любой маринист видит проблему с берега. Пока же роман из моей двести четвертой каюты никак не выберется на морские просторы. Успокаиваю себя тем, что закрутить сюжет надо так, чтобы… чтобы соленая морская водица не утопила мои фантазии. Пока всё происходит на суше, все живы и здоровы. Пока я добрый писатель. Но это пока…

## Дед

> Дедушка и не ведает, где внучек обедает.

> Народная пословица

Единственным человеком, которого бесконечно уважал и немножко побаивался Илья, был дед. С отцом было намного сложнее и противоречивее. Старику уже перевалило далеко за восемьдесят, он был кряжист, но подтянут по-военному, хотя военным никогда не был. Всю жизнь он был дирижером в театре и преподавал в консерватории. Когда Илья учился в начальной школе, они с бабушкой вечерами часто ходили в музыкальный театр; бабушка знала все спектакли наизусть, потому что она была когда-то звездой оперетты. Илья, тогда еще маленький, худосочный мальчик, жался к бабушке, хлопал огромными ресницами и удивлялся, откуда это бабушку все знают. Особенно ему нравилось появление деда из оркестровой ямы. Все аплодировали, а Илья громче всех.

И еще ему иногда позволялось находиться в оркестровой яме, но это на репетиции. Он сидел как мышка и наблюдал за одной виолончелисткой в синем бархатном платье, в которую был тайно влюблен. В детстве все думали, что он пойдет по стопам дедушки. И он тоже так думал, класса до шестого. А потом всё поехало в разные стороны… с уходом отца.

Дед ждал его в столовой. Он молчал, пил чай с медом и вздыхал. Илья при деде не курил, хотя ему очень хотелось сейчас сунуть в рот сигарету и с наслаждением затянуться дымом. Наконец дед прервал затянувшееся молчание:

– Ты же знаешь, Илья: ты одна моя надежда. Неизвестно, сколько там отмерено мне на небе для присутствия здесь, на земле. Это и неважно. Важно, чтобы я мог спокойно уйти туда, зная, что ты человек. Аспирантуру ты бросил.

– Нет. Я взял тайм – аут.

– Бросил, бросил. Ты мусолишь эту тему уже два года. Звонил твой отец, они о чем-то долго говорили с твоей матерью.

Ты продолжаешь катиться по наклонной плоскости… Так мне думается. Разве я не прав?

Вопрос повис в воздухе.

«Если бы ты знал, куда я качусь», – подумал Илья. Он почему-то сейчас сам ужаснулся тому, что с ним происходило. У него это иногда пробивалось. Но ненадолго. Обычно как-то всё рассасывалось само собой. Все передряги превращались в очередной анекдот для его друзей.

Дед уже в конце войны попал на фронт и считал, что в войсках он стал тем, кем стал. Это была главная его тема при воспитательных беседах.

– Каждый нормальный мужик должен служить в армии.

– Дед, какая армия? Что там делать?

– Я вот служил.

– Дед, у вас было другое время. Это… как его… коллективизация, индустриализация, коммунизм…

– Дурак ты! Не ёрничай! Время тут ни при чем. Мы просто любили свою Родину, и каждый уважающий себя мужик… Жалко мне смотреть на ваше поколение.

– Дед, не надо нас жалеть. Это нормальный процесс: отживающее поколение всегда критично; вам кажется, что приходящие на смену не хотят съесть пережеванную для них кашу, а пытаются сами всё прожевать. Это же нормально.

– Нет, это не нормально. Ты нигде не работаешь, нигде не учишься, клянчишь у матери деньги.

– Как нигде не работаю? Я журналист. Меня печатают в «Вечерке». Вчера вышла статья…

– Журналист! Что это за профессия? Для девочек! И еще, шляешься по ночам, приходишь выпивши… – Старик побагровел. – Что мне сделать, чтобы ты понял, что так жить нельзя?!

– Ну, это издержки нашей профессии, понимаешь…

– Хватит! – Дед стукнул кулаком по столешнице. – Фигляр!

Илья сник. Еще случится удар… Он приобнял деда:

– Знаешь, мне всё это и самому осточертело. Пока не влипнешь конкретно, наверное, не поймешь… Вот я смотрю на вас с бабушкой и понимаю, что вы святые. В кого я такой юродивый? Помнишь, как ты упрашивал не бросать скрипку, а я бросил?

Глаза у старика налились слезами:

– О, Господи! Ладно, не всем быть музыкантами.

– Да – да! Не всем. Теперь вот заказные статейки и пиар. Скажу тебе честно, я там тоже белая ворона, дед! Хотелось бы писать не про депутата – ворюгу, а про светлую чистую любовь. Вот как у вас с бабушкой… А сейчас, наверное, и нет такой любви. Всё продается! Только бабло… это сейчас так деньги называют, дед. Лучше бы ты ничего не знал…

Илья открыл окно настежь и посмотрел в звездное небо.

– У тебя есть твоя музыка: Чайковский, Григ, Стравинский…

– Ладно, Илья, никогда не поздно начать всё сначала, никогда! Не помню, кто это сказал, что «жизнь задыхается без цели»…

– Думаешь?

– Уверен. Ладно, иди спать. Утро вечера мудренее. – Старик прикрыл за собой дверь в столовую.

Илья постоял у закрытой двери, потом просунул голову в проем:

– Дед, слышишь меня? Это Достоевский.

– Что Достоевский?

– «Жизнь задыхается без цели» – сказал Достоевский.

– Тоже пакостник был еще тот!

– И я о том же…

## Сплошные треволнения

> Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

> Народная пословица

За завтраком Полина Евгеньевна с тревогой посматривала на сына. Тот рассеянно ковырялся ложкой в тарелочке с мюсли, залитыми теплым молоком. Что-то было не так. Во – первых, обычно он спал до обеда, а тут вскочил ни свет ни заря. Во – вторых, поцеловал в щечку: «Мамочка, привет! С добрым утром!» Нет, тут определенно что-то не так! Или нужны деньги, или что-то опять случилось, решила она.

Но Илья ничего не просил и ничего не говорил. Создавая острова из мюсли в тарелке с молоком, он уронил голову на подставленную ладонь; следил, как молочные волны в тарелке поглощают непрочные берега из изюма, сушеных бананов и овсяных хлопьев.

– У тебя всё нормально? – наконец не выдержала она.

– О чем вы говорили с отцом?

– О да! Твой папаша там, во Владивостоке, пытается воздействовать на тебя через меня. Только он попутал: мы не его матросы, боцманы или еще кем он там командует на своем крейсере.

– Мама, какие крейсера… – и тут же осекся под ее взглядом. Он прекрасно знал, что мать вообще не любила говорить об отце и тем более обсуждать его карьерный рост. И была осведомлена, что тот уже более пяти лет, как возглавлял подразделение в силовых структурах ВМФ.

– Не перебивай мать! – не унималась она. – Давать советы ему оттуда, за десять тысяч километров, легко… Не скрою, мы все: бабушка, дедушка, вот и твой отец – обеспокоены твоим туманным будущим. Ну да, я еще терпела, когда ты якобы учился, но ты теперь, как бы это сказать, сов сем съехал с колеи… Я уважаемый в городе человек, депутат, главврач. Мне главный редактор позвонила: «Дорогая Полина Евгеньевна, пусть он хотя бы придет на планерку, хотя бы придет…»

– Мама, не начинай… Я работаю, я пишу.

– Прошел февраль, март, уже половина апреля позади… А ты, по-моему, все еще празднуешь Новый год! Тебя выпрут из газеты!

– За неделю я решу свои проблемы и обещаю, начну жизнь с чистого листа.

– Учти, я прекращаю финансировать все твои пижонские выходки. Все. Я посмотрела твои счета: обе карточки пусты. Ты вчера снял около восьмидесяти тысяч… Спрашивается, зачем?

Илья нахмурился:

– Мама! Мне отчитываться перед тобой, куда я деваю деньги?

– Сынок, не хмурься; меня очень раздражает, что ты такой… нехороший… Мы же договорились, что ты не будешь тратить больше пятнадцати тысяч в неделю.

– Что?

– Твой папаша вообще просил заблокировать твои счета. Чтобы ты полностью зарабатывал деньги сам.

– Успокойся! Я тоже зарабатываю! Мне не надо больше от тебя ни копейки.

Илья швырнул тарелку; та шайбой крутанулась по полированному столу и, немного подумав на крае столешницы, рухнула вниз на пол, разбившись вдребезги о дорогую испанскую плитку.

* * *

У Пистолета, который жил по соседству, дома никого не было. Телефоны, ни домашний, ни сотовый, не отзывались. Агроном сразу взял трубку.

– Заезжай, – сонно зевнул он.

Сели в гостиной. Агроном был в халате, весь помятый, с красными глазами.

– На вот, это от нас… что могли, – он протянул тощую пачку купюр, – двадцать четыре тысячи семьсот евро и двадцать тысяч рублей. Простодушно похлопал глазами. – Конечно, это тебя не спасет.

– Спасет, спасибо, – Илья, нервно потер скулу. – Вот что, Серега, как ты думаешь: что, если отдать побыстрее твою тачку на разборку?

– Ты чё, Илья? – Агроном поперхнулся кофе, который только – только отхлебнул.

– Мне кажется, мой «ниссан» стоит твоей «мазды». Насколько я помню, он нравился тебе. Я отдаю свою машину тебе, а твою быстро продаем, раз уж я и ее разбил. Ты-то не против? Думаю, штук десять за нее дадут: ну, левая сторона всмятку, но рулит, зато вторая целехонькая: ну, шаровые, то, сё… Пожалуй, это выход и для тебя, и для меня.

Агроном оживился и повеселел. Дали шесть с половиной тысяч на разборке, и спорить было бесполезно: могли и вообще ничего не дать. И то повезло, что ребята были с Богатяновки, свои. Отвалили по максимуму.

«Насколько щедра будет Катька? – сверлил один и тот же вопрос. – Почему она не звонит? Звонила мать. Извинялась за то, что давит. За утренний инцидент. Господи, я виноват, а она у меня еще просит прощения! Это же я козел!»

Хотелось бы, чтобы позвонил отец, но он не звонил с февраля, когда узнал, что сын в очередной раз бросил аспирантуру. Связался по скайпу, наговорил кучу гадостей, сказал, когда бить ремнем уже поздно, надо лечить презрением к трутням. С тех пор напрямую они не общались, только через мать. Далась им эта аспирантура! Эта прихоть матери и бабушки выходила для Ильи боком и спорадическими скандалами.

Ближе к вечеру позвонил дед; он долго дышал в трубку, потом заговорщицки сказал:

– Знаешь, иногда проблемы лечатся любовью. Ко мне приходит очаровательная девушка, я с ней занимаюсь сольфеджио. Она будет сегодня в семнадцать сорок пять. Я готовлю ее на конкурс, девочка просто чудо. Может, забежишь к этому времени?

– Ты что, дед, сводничаешь?

– Осел! Ты же не по тем тропинкам ходишь.

– Хорошо, дед, я постараюсь.

«Мне сейчас только лав стори не хватало, – думал Илья, крутя в руках сотовый. – А все – таки дед – это человечище!»

Позвонил Пистолет.

– Ну как ты? Агроном деньги передал?

– Спасибо, пацаны! Извини, кто-то прорывается на другой линии.

Это была старушка Катя.

– Приезжай, – сказала она усталым голосом и отключилась.

В прихожей она обняла его, прижалась.

– Я сняла всё что смогла; тут тридцать пять зелени, больше нету… Ты меня не бросишь?

Она была какая-то потерянная.

«Какая я сволочь! Мог бы я поступить аналогично по отношению к ней? Ведь она даже не спросила, зачем мне столько денег». Илья смотрел на нее, на эти ошлепки губ, на рисованные глаза, на копну старой меди волос, на пальцы, нервно теребящие шелковый поясок халата. Она всё искала его взгляд. Господи, что же ей сказать? Еще вчера ему казалось естественным ободрать ее без сожаления и печали, еще вчера она для него была старой шлюшкой, никчемной и пустой. А тут он почему-то вспомнил, как она читала ему свои стихи, скучливые, дамские… Она не читала их никому, никогда. И там не всё было удачно с рифмой, но стихи были посвящены ему. Он ухмылялся в темноте, а она хлюпала носом. «Дура какая! – думал он тогда. – Это же надо, ведь она и вправду меня любит…» Что-то шевельнуться должно было внутри… должно, но не шевелилось. Он в такие моменты презирал и ее, и себя.

Он прижал ее голову с копной медных волос к своей груди, чтобы не смотреть ей в глаза.

– Верну! Не знаю когда, но… и не…

Она ближе прижалась к нему всем телом.

– Молчи. Только не соври.

– Хорошо.

## Дефолт

> А что до свершения воли Небес, –

> Она не промедлит с расплатой…

> Валерий Рыльцев

За разбитую машину Агронома добыли, стало быть, шесть с половиной тысяч, Катя дала тридцать пять, в обменнике он обменял все имеющиеся у него рубли на евро, и, вместе с дружеской помощью пацанов, у него на руках оказалось семьдесят семь тысяч. Не хватало двадцати трех тысяч, чтобы расплатиться с Арсеном. Сумма приличная. Даже неподъемная в нынешней ситуации. Можно, конечно, толкнуть часы в ломбард. Что еще – планшет? Илья вспомнил про фотоаппарат «Кодак», который подарил ему на двадцать лет отец; он специально прилетал тогда из Владивостока. День рождения праздновали у Арсена в кафе, было полно народу. Отец сидел с матерью, они о чем-то говорили и весело смеялись. Илья тогда еще подумал: а вот бы здорово, если бы они опять сошлись!

«Кодак» как-то ему не понадобился, валялся в шкафу. Штука большая, профессиональная, огромный объектив. Куда его таскать? Пару раз брал его с собой, когда писал заказуху про местных депутатов на выборах. Но снимки оказались не очень удачными. Илья невольно тяготел к гротеску – все на планерке ржали от его художественной съемки. Переснимал потом редакционный фотограф. Обычно же если что и снимал, то на сотовый. Илья в задумчивости повертел в руках фотоаппарат. Сейчас, конечно, не до сантиментов, но его он все же оставил, не предполагая, что «Кодак» ему еще здорово послужит.

Утром следующего дня снес всё, что отобрал, в ломбард. Сволочи, крохоборы! Дали за всё, если перевести на валюту, полторы тысячи евро. Прошерстил всё в доме. Бабушка, чопорная, с ермоловской осанкой, в черном платье, с огромной старинной брошью, ходила за внуком по пятам:

– Что ищешь, Илюшечка?

Илья смотрел на старинную брошь, загадочно поблескивающую. Ночью стащил и ее.

На улице было зябко. Небо затянуло серыми облаками, с под ложки темно – синего мокрого драпа срывался мелкий противный дождик. Молодая апрельская зелень на клумбах стала еще ярче, дороги кипели лужами. Ростов оделся в зонты, машины проносились, обдавая зазевавшихся прохожих волнами из – под колес. Казалось, вот – вот все эти бурлящие потоки перерастут во что-то большее… Но к вечеру солнце выглянуло из-за края тучи; весенний ветер разогнал, разбросал, разодрал это облачное одеяло и выгнал прочь, в степь. Показалось темно – синее глубокое небо. Город залило фантастическим голубовато-зеленоватым фосфоресцирующим светом; воздух, насыщенный озоном, стал прозрачен и свеж. Город сразу как-то притих от этого природного чуда. Замер.

Илья вышел на балкон. Пушкинская была почти пуста. Солнце, только что одарившее город своим присутствием, утонуло за горизонтом, оставив только кровавую пену из остатков разорванных облачков.

Надо быть последней сволочью, чтобы стащить эту брошь у бабушки. Оставив нательный крестик, Илья сдал в ломбард тут же недалеко, на Пушкинской, массивную золотую цепь, золотой браслет, принадлежавший матери, и бабушкину старинную брошь, которая оказалось самой ценной. Молодой кровопивец в ломбарде долго разглядывал через лупу брошь, камешки на ней и еле сдерживал восхищение от обладания такой вещицей.

Наконец необходимая сумма была собрана и кирпичиком лежала в простом полиэтиленовом пакете.

Утром Илья позвонил Арсену. Договорились встретиться через полтора часа в его ресторане на левом берегу.

– Приезжай один.

И Агроном, и Пистолет, и Влад сокрушались: они даже и предположить не могли, чтобы Арсен поступил так жестоко. Знали, что он непростой перец, но чтобы так… Часто, когда они гуляли вместе, Арсен делал щедрые жесты, платил за стол, охотно давал взаймы деньги, но никогда не подпускал к себе близко настолько, чтобы раскрыть душу, не приглашал к себе домой, хотя дом у него был большой и красивый. Но у себя в ресторанах он был необыкновенно хлебосолен.

На левом берегу было пустынно. После дождя, который накануне шел целый день, шоссе превратилось в небольшую реку, и машины шли тихонько, боясь попасть в дорожную яму. Когда Илья подъезжал к ресторану, то попросил таксиста подождать пару минут. Он хотел швырнуть Арсену пакет с деньгами, развернуться и уехать.

«Ничего личного, сволочь!» – сжимал кулаки Илья. Ну да, он виноват, что попортил машину, но никак там не было ремонта на сто тысяч «зеленых». Ровно вполовину или даже меньше. «Забыть его, забыть эту историю, закрыть страницу! Потом разберемся. Главное, и пацаны, и Катька оказались людьми».


На стоянке у ресторана, чуть в сторонке, припарковалась одинокая, убитая, вся забрызганная хорошей весенней грязью «мазда». Видно, в это апрельское утро с посетителями было туго. Таксист взял задаток и предупредил, что ждет пять минут.

– Не беспокойся, – Илья вымученно улыбнулся, – долго не задержу.

Проходя мимо старушки «мазды», он обратил внимание на еле проявившиеся из – под налета грязи номера: машина была не здешняя, 34-й регион.

Официантов в такую рань еще не было в зале; может быть, они сидели в подсобке. За барной стойкой его встретил улыбкой Иван, голубоглазый блондин, по кличке Артист, похожий на молодого Жерара Депардье. Если у него было хорошее настроение, он жонглировал бутылками, рюмками и бокалами. Илья в приветствии поднял руку.

– Арсен у себя?

Иван пожал плечами.

– Сказал, занят, никого не пускать.

– Даже меня?

– Слушай, я его давно таким злым не видел. Приехали трое. Уже полчаса сидят у него.

– Кажется, я понимаю, в чем дело.

– Тебе кофе налить или рюмочку? – равнодушно спросил бармен.

– Нет, – покачал головой Илья и набрал номер Арсена, но тот не отвечал.

– Что за черт, что они там решают?

Таксист просигналил. Илья выскочил.

– Возьми еще пятьсот и стой, куда ты дергаешься?

Водила зевнул.

– А кто вас знает, что вы хотите. Может, ты уже забыл про меня.

На пустой приресторанной веранде он столкнулся с тремя заросшими многодневной щетиной мужиками, те не спеша выходили из зала. Они расступились, пропуская Илью; один что-то сказал, но слов он не разобрал.

Илья закурил. Смотрел, как те, особо не суетясь, усаживаются в машину и отъезжают. От наплывших брюхатых облаков стояли утренние сумерки, но ему все равно казалось, что он видит из-за тонированного стекла недобрый, тяжелый взгляд одного из этой троицы.

Илья вернулся в зал.

– Больше там никого нет?

Иван опять пожал плечами.

– Входили трое, и вышли трое. Иди.

В маленьком коридорчике по левую сторону был небольшой банкетный зальчик для приватных гуляний, где они с друзьями не раз зависали с девчонками. Дальше – туалеты для обслуги, подсобки и кабинет Арсена.

Илья открыл дверь в кабинет. Посередине комнаты стоял большой полированный стол с двумя тумбами, вдоль стен – кожаные диваны, напротив стола – стеклянный шкаф с кубками, медалями, сувенирами – всё, что Арсен выиграл за спортивную борцовскую карьеру. Хозяина в офисе не было. Что за черт!

Илья опять набрал номер его телефона. Раздался мелодичный звонок, он шел из-за стола. Илья подошел поближе: за массивным кожаным креслом в неестественной позе, с полуоткрытым ртом лежал Арсен. Всё, что находилось ниже лица, было залито кровью. Только сейчас Илья понял, что у того перерезано горло.

«Мне крышка!» – У Ильи закружилась голова. Он никак не мог сообразить отключить свой телефон, мелодия вызова всё играла и играла.

Выскочив из офиса, он стремглав пронесся мимо оторопевшего бармена. Появившаяся парочка официантов уже стояла в позе «чуть болит спина» перед расположившейся в глубине темного зала интеллигентной компанией, внимательно изучавшей меню. Все повернулись на хлопнувшую дверь и высочившегося с выпученными глазами Илью. Притормозив на веранде, он развернулся и опять ворвался в зал.

Иван удивленно вскинул глаза, перестал протирать белоснежной салфеткой бокал.

– Ты чего?

– Ничего! Сделай так, что вы меня не видели. – Он пони зил голос, чтобы его не услышали посторонние. – Вот пятерка, – Илья дрожащими руками достал пятитысячную купюру. – И вот еще, – он достал вторую банкноту того же достоинства, – на троих достаточно. Меня здесь не было. – И швырнул деньги на стол.

– Да что случилось, Илья?

– Зови ментов, Ваня. А меня здесь нет. И главное – не было. Только сильно не шумите. Я тут совсем не при делах, – прошипел он оторопевшему бармену в ухо и, пытаясь держаться спокойно, покинул ресторан.

Илья плюхнулся в машину.

– К Пистолету. Тьфу, на Пушкинскую и Семашо, – поправился он, еще стараясь держать себя в руках.

Водила нехотя включил зажигание. И тут Илью прорвало – он завизжал, как резаный поросенок:

– Быстрее, черт возьми!

– Будет сделано, – невозмутимо ответил водила, видимо, много чего повидавший на своем шоферском веку, и не спеша переключился на вторую скорость.

На лбу Ильи выступила испарина; он сообразил, что совсем некстати оставил пакет с деньгами на письменном столе у Арсена. Спокойно! Спокойно, без паники!

– Поворачивай обратно.

– Ты чё, парень, обкурился?

– Поворачивай обратно, приятель. – Голос куда-то пропал; ему казалось, что он себя не слышит.

Ворвавшись в ресторан, Илья увидел, что бармена за стойкой нет. Заскочив в офис, бросился к столу: пакет лежал на том же месте, где он его и оставил. Ивана и тут не было. Вдруг он услышал трубные звуки из мужского туалета. Оттуда показался зеленый бармен с перевернутым лицом. Он уставился на Илью с плохо скрываемым страхом.

– Ты! Ты опять здесь! – Он пробуксовал ногами, пытаясь убежать от Ильи, но у него это не получалось. Иван привалился к стене и тихонечко, соплей сполз вниз.

– Тихо, тихо! Придурок! Это же не я. Эти трое, понимаешь, трое! Что были до меня.

Кажется, к бармену возвращалось сознание.

– Слышишь, Иван, выпроводи под любым предлогом тех за столиком, под любым предлогом! Чтобы было меньше свидетелей. Хочешь, я тебе дам еще червонец, только выпроводи клиентов до приезда полиции. И попроси ребят, чтобы они сказали, что не было меня тут. Вот еще червонец. Это не я Арсена завалил! Неужели ты не понимаешь?

Бармен встал, отряхнулся. Видно было, что он наконец пришел в себя.

– Лида! – закричал он прямо из коридора, ведущего в зал. Официантка тут же выглянула из-за двери.

– Отправь быстро посетителей…

– Я уже приняла заказ, Ваня.

– Придумай что-нибудь. Извинись, скажи, нас закрывают… Проводи гостей, и идите скоренько с Виктором сюда.

Когда парочка официантов узнала, что произошло, они совершенно этому не удивились. Лида лишь побледнела и удивленно чуть приподняла левую бровь. Вот это выучка!

Отлучившись в зал, она извинилась перед посетителями, сообщив, что их ресторан накрыла санэпидемстанция и обслуживание временно невозможно. Ну и выдержка у мадам, подумали все трое, когда та, невозмутимо постукивая каблучками, вернулась в кабинет Арсена. Илья повторил свою просьбу и протянул им по две красненькие, хрустящие банкноты. Второй официант, Виктор, начинающий лысеть толстяк, без возражений взял деньги из его рук. Лида чуть помялась и тоже взяла…

– Илья, мы тебя сегодня не наблюдали. Разберемся без тебя, – Иван это сказал на прощание так обыденно, будто хозяев тут резали пару раз в неделю.


Пистолет забегал по комнате, когда Илья рассказал ему о том, что произошло в ресторане на левом берегу.

– Хреновое дело! – Лицо Пистолета сморщилось и приняло на мгновение вид печеного яблока. На самом деле, он плохо видел и сейчас пытался разыскать зачем-то свои очки.

– Мама, – заорал он растеряно, – где мои очки?!

– Не кричи. – К ним в комнату вошла полненькая, улыбчивая, миловидная женская копия Пистолета. – Ты их оставил в ванной; на, недотепа! – она провела своей мягкой ручкой по кудрям сына. – Вы чего такие мрачные?

– Ой, мама! Я потом всё расскажу.

– Когда придумаешь? – Хохотнула она.

– Мам, не начинай!

Она, напевая какой-то мотивчик, вышла из комнаты. Водрузив очки на конопатый нос Пистолет уставился на Илью.

– Может к папе, за помощью…

Илья гордо замотал головой…


Мать, открывшая Илье дверь, хмуро сказала:

– Тут тебе весь вечер названивали. Спрашивают тебя и вешают трубку.

– Кто?

– А я знаю…

Илья выпил стакан воды и грохнулся на кровать.

В четыре часа утра за ним приехали.

Его встретил хмурый капитан, который постоянно сморкался и закапывал себе что-то в нос.

– Аллергия замучила, – пожаловался он по свойски и вздохнул. – Ты уж прости, что рано так; домашние небось волновались. Мы для твоего же блага, чтобы ничего не случилось. Дружков убивают, а ты понимаешь дрыхнешь.

– Я-то тут при чем?

– Да мы знаем. – Он смачно, на весь кабинет, чихнул. – Тут понимаешь, какая штука… Машину ты видел. Случаем не рассмотрел номер?

– Нет.

– А подумать?

– Тридцать четвертый регион, кажется.

– Хорошо. Вот уже гораздо лучше… Что же ты нас не дождался? Ладно. Номер вспомни.

Илья закрыл глаза: номер, номер, он еще… да, точно, как номер квартиры Кати. Точно.

– Сто двадцать три, но не уверен.

– «Мазда» черная?

– Да убитая совсем.

– Ага, под Сальском в лесополосе сожженная стоит. Что еще запомнил, описать сейчас можешь?

Илья рассказал всё, что помнил.

– А зачем к Оганесяну приезжал-то?

– К какому Оганесяну? – Илья встрепенулся, не сразу сообразив, что капитан спрашивает про Арсена. – Просто поболтать.

– А что у тебя за история с его машиной? Илья молчал. Блин, они уже всё разнюхали!

– Ты знаешь… – Капитан опять полез за платком, долго сморкался. Глаза у него налились и стали красными. – Ты знаешь, – повторил он после затянувшейся сопливой процедуры, – что у тебя возникают проблемы с уголовным кодексом? Большие проблемы. И не только с ним.

– Я-то тут при чем? – повторил Илья. Он дрожащими пальцами мял сигарету до тех пор, пока из нее на пол не посыпался табак.

– Что ты заладил: «я-то тут при чем, я-то тут при чем»! Сейчас поймешь… Семья покойного Оганесяна считает, что если бы ты не протаранил машину Арсена, то… Он, оказывается, взял за нее задаток. Какого хрена ты себе думаешь дальше? Парень, ты так попал…

Илья еле воткнул другую сигарету в рот.

Капитал уселся за стол, долго что-то писал, потом протянул протокол бледному парню.

– Подписывай вот здесь. – Он протянул исписанный лист. – Домажорились, пацаны! Типа золотая молодежь. Ты в курсе, что это за семья? В какое говно ты вляпался? Ты просто исчезнешь, и всё… Не сразу: может, через месяц, может, через полгода. Потом тебя родственники объявят в федеральный розыск. Ну, поищут тебя, так для проформы. Но вряд ли найдут.

Илья пытался прочитать капитанские каракули, ничего не получалось.

– Я же не виноват в смерти Арсена.

– А родственники считают иначе. Ладно, парень, подписывай протокол и проваливай домой, спрячься под одеяло и никому не открывай. Понял?


11 июня. День

Вчерашний вечер закончился в каюте Пал Палыча Цымбалюка распитием великолепного румынского вина, да под красную икорку, королевские креветки, медведку (страшную креветку) и мясо краба. Пал Палыч, в судовой роли, как и Ширшова, помощник капитана по УВР, откликнулся на мою просьбу взять у него интервью. Собственно, интервью не получилось. Интервьюируемый постоянно меня перебивал, но был хлебосолен, вежливо – насторожен и пытался сам больше задавать вопросы, чем отвечать на мои.

По старой «расейской» традиции, выпив за знакомство, плавно перешли к разговору о работе, то бишь о проблемах на корабле, но не глобальных, а так, по пустякам. Все – таки я чужак. Кто меня знает, что я за человек. Тем более журналюга. Тут, на «Надежде», я уже заметил, особое отношение к нашему пишущему брату. И, как все русские, в конце беседы мы скатились к общемировым проблемам, которые пытались разрешить часов до двух ночи. Проблемы не разрешили, вино закончилось, разошлись по каютам.

Стоим у острова Лемнос. Фордевинд – ветер прямой. Это я всё фиксирую в дневнике, чтобы что-то запомнить.

Моряк весь в ракушках – это про Пал Палыча; даже не верится, что человек родился на Украине, где-то под Кировоградом, а море увидел, лишь когда призвали в армию, на флот.

Тут, конечно, не военный корабль, но порядки почти военные. Мне, не пившему солененькой забортной водички, не всегда эти порядки понятны, поэтому иногда спорю с теми, с кем не надо бы спорить. Меня успокаивают: «Ничего, парень, это по молодости. Это бывает».

Тут вот прочитал: «Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и чуть придурковатый, дабы разумением не смущать лица начальствующего. Устав флота российского. Петр Первый».

Учту, Петр Алексеевич.

Не пускают нас на Лемнос, потому как считают шпионами, закамуфлированными под учебный корабль. Не знаю, как насчет шпионов, но что тут, в Мирине, можно нового узнать? Тихий курортный городок окружил бухточку, в глубине которой стоит пара штук довольно старых военных катеров, непрезентабельных, с потеками ржавчины, – вот и все натовские тайны.

Кончил править главу, которую намеревался отправить Татьяне Владимировне. Лиха беда начало.

Вот вам и первое убийство. Вышел на палубу, после того как убил собственными руками Арсена, и как-то даже не по себе стало. Хожу тут незамеченный. Греческое солнце уже почти в зените, все что-то копошатся, фотографируются на фоне острова, а я будто Джек Потрошитель: кокнул человека – и ничего. Никто не подозревает, что в каюте номер двести четыре писатель начал свой кровавый отсчет.

Что узнал нового?

Желтый флаг – «мое судно не заражено, прошу разрешить свободное плавание». Это я узнал, когда поднимали желтое полотнище в голубое выцветшее небо Греции.

Пока идет неразбериха и согласование, когда и как мы сможем очутиться на острове, спустился в каюту творить дальше…

## Тупик в конце тоннеля

> Хоть стрижено, хоть брито – все голо.

> Народная пословица

В гостиной собрались все.

– Что случилось, Илья? – Мать сидела в одной ночнушке, нерасчесанная, постаревшая.

– Арсена убили!

Бабушка ойкнула, схватилась за руку сидевшего у окна в глубоком старинном кресле тяжело дышавшего деда. Евгений Васильевич сверкнул глазами.

– Илья! Ты… что же… – он стал стучать кулаком по крышке стоявшего рядом с креслом кабинетного рояля, – ты что же… подозре… – Он умолк на полуслове и чуть обмяк…

– Нет! Нет! Вы что, с ума сошли все? Я просто приехал, черт мен я дернул… туда, где его… Ну, в общем, я видел их… тех, кто его убил.

– Какой ужас! – Мать заметалась по комнате.

– Полина, сядь! Не кричи на весь дом, соседей разбудишь. – Слова старика были сухими, хлесткими, как выстрелы.

Полина Евгеньевна тут же послушно бухнулась на стул.

– Я очень устал, прошу меня к телефону не звать, кто бы это ни был.

– Ты там совсем ни при чем? – Дед из своего кресла сверлил внука глазами.

– Я думаю, что нет.

– Ты нам всё сказал? – Мать стала вдруг говорить испуганно шепотом.

– Конечно мои дорогие родственники! А тебе мама, я напоминаю, – Илья тоже перешел на шёпот, – уже восемь утра, и тебе пора на работу.

Илья закрылся в своей комнате. Звонок домашнего телефона сбросил его с кровати, он подбежал к двери спальни.

– Нет его дома, – в голосе бабушки звучал какой-то необычный для нее металл. – Что вы сказали? Я вас не понимаю. Что вы сказали? Вам не стыдно говорить такие вещи пожилой женщине?

Клацнула брошенная на аппарат телефонная трубка. В дверь постучали. Илья, весь покрытый капельками пота, тут же открыл.

– Илья, – бабушкин голос дрожал от возмущения и страха, – Илья, я ничего не понимаю. Я в жизни не слышала таких слов. Я не понимаю, что они хотят, но они требуют тебя. Они говорят, что они родственники Арсена.

– Прости, бабушка. Больше звонков не будет. Я постараюсь всё разрулить.

Илья тихонько прикрыл дверь перед носом оторопевшей старухи.

– Ты не видел моей броши? Я ее не могу найти.

Илья прислонился к стенке и закрыл глаза. В дверь опять, словно мышь, поскреблась бабушка.

– Ты меня слышишь?

– Нет! – почти заорал Илья. – Нет, нет!

Он вытащил из кармана джинсов сотовый телефон. Долго крутил его в ладони, уставившись в лепнину на потолке, будто видел ее впервые. Потом нажал кнопку активирования. Экран сотового замерцал зеленым светом, и тут же посыпались тревожные сигналы эсэмэсок и неотвеченных вызовов.


Катерина так сжала его в объятиях, будто бы они не виделись тысячу лет.

– А я думала, ты не появишься уже. Почему без звонка? Вдруг мой был бы дома?

Илья уселся в кресло, потом вскочил как ошпаренный, увидав, что из этой уютности хорошо просматривается крыша сосед него жилого дома. Забившись в угол, он присел там на краешек стула и прошипел со злостью:

– Придумал бы что-нибудь. Ошибся дверью, например… сан техник, электрик… Да мало ли что.

– Он же тебя знает. Помнишь, тогда в аэропорту, как вы познакомились?

История была и вправду не очень хорошая тогда, еще в пору их романтических букетно – конфетных отношений. Он, не предупредив ее, хотел сделать сюрприз. В томлении, с охапкой алых роз, ждал в толпе встречающих в аэропорту.

Сюрприз на этот раз решил преподнести не только Илья. Капитан вернулся из рейса раньше и собирался свою благоверную поцеловать и заключить в объятия, как только та спустится с небес на землю. Петя, капитан сухогруза типа река – море, пришел тоже с розами, кроваво – красными и не в таком количестве. Три розочки капитана, упакованные в дешевенький целлофан, упали на каменный пол Ростовского аэропорта: на глазах у моряка какой-то щенок целовал его любимую. У Катерины глаза стали круглые, как иллюминаторы на Петином корабле, когда она увидела маячившую в толпе монументальную фигуру мужа. Немая сцена длилась недолго. Капитан был огромен, свиреп и кровожаден. Он схватил Илью за ухо. Тот заверещал, вывернулся. Потом была маленькая погоня. Победила молодость. Спринтер легко ушел от тяжеловеса.

Катерина устроила взбешенному капитану истерику; сказала, чтобы тот уматывал на свой сухогруз на всю оставшуюся жизнь, что это был нужный клиент, который покупал для банка дорогую картину Веласкеса, и что из-за этого позорного инцидента она потеряла пятьдесят штук баксов. Она трясла перед растерянным лицом супруга дорогими глянцевыми буклетами, рыдала, заламывая руки. И Петя сдался. Статридцатикилограммовая туша валялась у нее в ногах и лепетала что-то о море и о грёбаной светской жизни, в которой он ничего не понимает по причине своего полного умственного отсутствия.

– Делай что хочешь, только не плачь, я этого не переношу! – просил он, покрываясь потом и потупив глаза, как нашкодивший школьник.

Потом она ушла в спальню. Он пережидал в темноте кухни громы и молнии, которые всё реже и реже протуберанцами доносились до его ушей, и, опустив свою буйную головушку, шумно и прерывисто, как ребенок, вздыхал. Наконец стало по-настоящему тихо. Почему-то воровато оглядываясь, капитан проглотил залпом фужер «Хеннесси». Тихим зайчиком пробрался в альков и, устроившись под бочком у жены, уснул счастливый.

Илье совсем не хотелось окунаться в воспоминания. Почти грубо прервав ее, он начал без преамбулы:

– У меня опять проблемы.

Он сначала хотел поведать ей всё без утайки, как на исповеди, но потом решил, что хватит ей и нескольких голых фактов из его жизни за последние два дня.

Глаза у Катерины расширялись от ужаса, вызванного даже этой дозированной правдой любовника. Она бегала в черном с золотыми драконами халатике вокруг сидящего на стуле неестественно прямо, как статуя, гостя, вздыхала и по-бабьи охала.

– У тебя на даче в случае чего можно будет схорониться? Это, конечно, крайний случай.

Она утвердительно закачала головой и попыталась его поцеловать. Но он вывернулся.

– Вот что, купи мне на свое имя новую симкарту, чтобы знали этот номер только я и ты.


Пятница, 13 июня

Вчера поздно вечером покинули остров Лемнос. Прощай, Греция! Огни острова, тихая ласковая волна… Днем волна была пронзительно голубой и напоминала куски желе, лениво поднимающиеся и опускающиеся на гигантской тарелке океана. Идем, ползем, тащимся. 38 градусов. За сутки пройдены 94 морские мили, глубина 274 метра. Идем со скоростью 4 узла.

На траверзе с левого борта – остров Андрос в семи милях от нас. На траверзе с правого борта – остров Эвбея в четырех с половиной милях.

На паруснике вырисовывается интересный сказочный сюжет. Одиннадцатого числа решил, что Баба Яга, как сказочный персонаж, все – таки летает. А как тогда объяснить этакое? Одновременно человек не может находиться в разных местах: только что ее видели на верхней палубе, а секунд через двадцать она уже выходила из каюты капитана. Было это так. Я был захвачен ею на палубе, в районе бака, рядом с носовой рубкой, где принародно она пыталась научить меня, как надо и как не надо писать репортажи. А спустя эти самые двадцать секунд в районе капитанского мостика она же налетела на зазевавшегося курсанта и устроила ему головомойку за «неприличный» вид.

Злые языки поговаривают, что по ночам ее иногда видят сидящей на грот-бом-брам-рее или на выстрелах фок-брасов. Но в это я не верю. Хотя кто его знает… Глаза у Бабы Яги зеленые, с прищуром, смотрят они и вправду как-то нехорошо. Кажется, она сейчас мягкой лапкой с коготками раскрасит твою физиономию, скажет «мяу» и убежит. Баба Яга – это в первую очередь, конечно, помощник капитана по УВР, а потом уже женщина. Не знаю, какой она ему помощник, но мне иногда кажется, что капитан ее тоже чуть побаивается. Или мне это показалось.

Любовь Ивановна, крашеная рыжая бабенка лет пятидесяти пяти, гоняет курсантов за несоответствие формы одежды, за неопрятный вид, за то, что вообще появился не там и не в том месте. Курсанты ее боятся, экипаж не связывается – в общем, злюка та еще. И к тому же мне приходится все материалы посылать в контору через нее. А когда выяснилось, что она любит поупражняться в красноречии, а ее сентенции надо обязательно слушать открыв рот, то у меня уже после второй встречи отпало желание с ней общаться.

Баба Яга – фигура, конечно, колоритная. Я уже примеривался, куда ее вставить в романе, а после нескольких довольно бурных ссор стал подумывать о том, чтобы по ходу сюжета ее пристрелить, но потом опомнился: ну что же я с женщиной так – то! Есть же разные способы устранить неугодного. Пока решил повременить, присмотреться. Но это пока. До удобного случая. Наваждение, одним словом.

Теперь о Лемносе.

Уютная, домашняя Мирина… Городок расположился на берегах двух бухточек, разделенных скалистой горой, на которой горделиво возвышаются останки византийской крепости. Остров стал для экипажа на три дня маленьким, тихим раем на земле. Жители Мирины часто голубоглазы и светловолосы; как рассказывал нам местный священник, это привет от славных моряков – флотоводцев графа Орлова и вице – адмирала Сенявина, избавивших местных греков от турецкого ига.

Видно, что здесь нет туристических троп и городок живет тихой провинциальной жизнью. Зубцы опустевшей, полуразрушенной крепости, охраняющие его покой, придают ночному городу сказочный вид. Я с курсантами поднимался к ее стенам, познакомились с нынешними обитателями крепости. Это дикие козы и косули. А еще говорят, что там живут совы.

Священник и представители муниципалитета по нашей просьбе отвезли экипаж на мыс Пунда, где покоится прах казаков с Дона и Кубани.

## Покойников становится больше, а покоя меньше

> Веером туман не разгонишь.

> Пословица

Город стоял в пробках: и Большая Садовая, и Красно армейская, и даже Береговая были забиты машинами. Илья ехал по Береговой вдоль Дона. Река блестела и искрилась животворным золотисто – голубым светом, и, хотя было солнечно, дул холодный северный ветер. Молодая яркая листва берез и каштанов под его порывами сбрасывала алмазные капельки недавно прошедшего весеннего ливня на дефилирующих вдоль набережной прохожих. Рыбаки, не обращая ни на что внимания, азартно тащили донскую селедку, которая, видимо, так изголодалась за зиму, что шла на пустой крючок. Молодые мамаши с колясочками, укутанные, в свитерах, в модных курточках, но оголенные внизу так, что было видно, откуда растут ноги, важно, соблюдая некий женский регламент передвижения, оживленно делились друг с другом своими тайнами и секретами. Но это солнце, и этот дувший чуть резковато ветер, проникающий в открытое окно, и даже сверкающая донская водица не радовали Илью. Он рассматривал происходящее за окном как-то отстраненно, хмуро и даже враждебно.

– Я знаю, что делать, – твердил он как заклинание. – Или сейчас, или потом… потом уже ничего не будет. Надо идти самому.


– Ты явился. – Отец Арсена будто ничуть и не удивился. – В неурочный час ты пришел. Но ты пришел. Я готов порвать тебя на куски, но это будет тебе не очень больно. Больно не тогда, когда тебя убивают; больно, когда лишают жизни твоих близких…

Илья стоял перед ним, как двоечник. Арама Рубеновича он видел третий раз в жизни. Два раза до этого, по просьбе Арсена, отвозил его в Сочи и Кисловодск. Тогда в дороге он много смеялся, дружески хлопал Илью по плечу и спрашивал, чего это он пишет статейки про криминал, когда столько в жизни хорошего. Это был такой же невысокий коренастый мужчина, как и его сын, с тяжелым подбородком боксера, развитой мускулатурой и сломанным носом, чуть сваленным влево, который имел характерную горбинку. Волосы у него были кипенно-белые, седина буйно пробивалась на закурчавленной, но еще черной груди. В отличие от сына, на его лице поселилась щедрая для всех улыбка.

Теперь же горе, будто густо посолило его подбородок и щеки, заросшие трехдневной щетиной, и напрочь стерло доброжелательность с его лица. У него был такой же чуть прищуренный взгляд, как у Арсена, заметил про себя Илья.

– Ты завтра на похороны не приходи… не надо! Деньги забери, они мне не нужны, а его уже не вернешь. Я еще не решил, что с тобой сделать. У меня отняли сына, но это не значит, что я должен осиротить твоих родителей. И Лейла, моя внучка, ходит заниматься к твоему дедушке. Но я так думаю: приди ты чуть раньше, венки бы стояли и у твоей квартиры.

Илья потоптался на месте.

– Он был мне другом. Никакие слова соболезнования… – он споткнулся на слове. – Эти деньги за автомобиль, который я…

Слова его повисли в гнетущей тишине.

– Я же тебе ясно сказал, – еле сдерживаясь прошептал наконец отец Арсена, – эти монеты мне не нужны… – У него еще больше сузились глаза; оттуда из-за прищура, смолянистого и непонятного, будто кольнуло Илью чем-то острым. – Убери их. Илья стоял не двигаясь.

– Ты мужчина, я это оценил. Давай иди… Тебя никто не тронет, раз ты пришел сам. Когда понадобишься, за тобой придут.

Будто бетонная плита свалилась с плеч Ильи, когда он очутился на улице.

Девяносто девятая с тонированными стеклами, когда Илья побрел по направлению к Майской, резко газанула и, чуть не сбив его, умчалась прочь.

Кто это? У Ильи опять задрожали пальцы, он уронил только что прикуренную сигарету в лужу, стоял и испуганно оглядывался. Ему показалось, что все машины, прохожие, люди, выглядывающие из окон, – все так или иначе враждебны к нему.

«Эй, хватит, у тебя мания преследования. Всё хорошо. Просто это какой-то придурок. Ты сделал это. Ты сам пришел. Сам!»

У дома его уже ждали. В следственном комитете он увидел того же хмурого капитана с распухшим носом и слезящимися глазами.

– Ты что, сотовый выключил?

– Нет. Я его просто потерял, – соврал Илья.

– А! Ну да, бывает. – Капитан загадочно улыбнулся. – Ты вот что, деятель. Насколько я информирован, ты в газетке своей сраной пишешь о криминале. Наверное, тебе лучше узнать это от меня. Бармена Ивана Петухова убили.

Илья побледнел.

– Ты сядь. – Капитан комкал мокрый платок. – Тех троих хорошо видели вы двое, он и ты. Усекаешь?

Капитан подвинул стул к поникшему парню.

– Дело дрянь, я тебе так скажу. Не высовывайся без дела на улицу, не надо.

Илья хватал воздух, как рыба, которую вытащили из воды. Он ничего не мог произнести.

– Скажи, чем помимо своих двух ресторанчиков занимался Арсен?

– Не знаю.

– Так и не знаешь? Вы же были друзьями. Тут, мне кажется, дело не в его разбитом «Лексусе», за который он взял аванс. Как думаешь? Может, вспомнишь чего?

Илья замотал головой:

– Нет… Мы только тусили вместе.

– Что делали?

– С девочками развлекались, рестораны и всё такое…

– С этого места поподробнее. «Всё такое» – это случаем не наркотики?

Илья побледнел.

– Дайте воды.

– Так что было? – Голос капитана стал жестким и злым. – Отвечай. Ты меня не зли!

– Нет, – Илья сжал кулаки. – Рестораны, сауны, девочки были… Больше ничего. Можно стакан воды?

– Послушай, парень, как ты понимаешь, простого совпадения тут быть не может. Позавчера на тот свет отправили Арсена, сегодня утром бармена – собачку выгуливал в роще. Ты лучше колись.

В комнату вошел человек в штатском, сел напротив Ильи за стол и, наклонив голову набок, желто – зелеными, будто стеклянными глазами стал молча его разглядывать.

Капитан мерил шагами кабинет позади допрашиваемого. Гнетущая пауза затянулась. Наконец молчаливый гость с кошачьими глазами, вытащив из внутреннего кармана пачку фотографий, кинул их на противоположную сторону стола, ближе к Илье:

– Посмотри, той троицы тут нет?

– Я их и не рассмотрел, как следует, – промямлил Илья.

– Ты это потом им расскажешь, если успеешь… Они-то тебя хорошо запомнили. – Гость улыбнулся, обнажив лошадиные зубы, чем сразу испортил свою кинематографическую внешность.

На фотографиях были сплошь сыны гор, но знакомых лиц Илья что-то не нашел.

– Ладно. Ты, если что вспомнишь, позвони. Или сюда бегом, к капитану. Дело-то твое, по-видимому, дрянь.

Он встал, потянулся. Стрельнув на прощание зелеными стрелами по углам комнаты, не спеша собрал разложенные веером фотографии. Аккуратненько убирая их во внутренний карман пиджака, чуть завозился с этим процессом, и Илья увидел, что под мышкой у него прилепилась кобура с пистолетом. Гость перехватил взгляд парня, улыбнулся опять своей лошадиной улыбкой и вышел.

– Из города никуда без моего ведома… Пока ты проходишь как свидетель. Пока… Сиди тихо как мышь, пока я не разберусь. Только ты их и можешь опознать. – Капитан уселся на насиженное только что гостем место. Хлюпнул носом.

Илья поежился и вышел вон.


С городского таксофона Илья позвонил Кате.

– Ты одна?

– Да – да, мой предупредил, что будет завтра в десять вечера. Он стал под погрузку в Таганроге, так что смело приезжай. Телефон я тебе купила.

– Сейчас буду. – Илья облегченно вздохнул и повесил трубку.

Через пятнадцать минут на такси он примчался к ней.

– Теперь самое время, помнишь о моей просьбе? Надо перекантоваться на даче.

Катя его по-матерински обняла.

– Осунулся, – она поцеловала его в лоб, как покойника.

Илья отстранился от нее.

– Ты не представляешь, как всё закрутилось.

У них давно было заведенное правило: не требовать друг у друга отчетов о другой жизни, что происходит у них отдельно, не задевая их роман. Нельзя было задавать вопросов до тех пор, пока противоположная сторона сама не решит, рассказать ли ей что-то из того, что происходило за линией их совместно прожитых мгновений. Сейчас это время настало. Он неожиданно для себя рассказал всё, что произошло за это время: как они устроили гонки на машинах, как он «сделал» их всех, решив чуть – чуть похулиганить. Как, не справившись, агрономовской «маздой» буквально смял крутейший «Лексус» Арсена. И весь калейдоскоп случившихся затем событий был доложен любовнице в хронологической последовательности, без запятых и двоеточий и даже внутреннего волнения.

Илья заметил: чем больше он рассказывает, тем больше успокаивается. Вдруг откуда-то взялась какая-то отстраненность от тех событий, о которых он рассказывал застывшей от ужаса Катерине. Будто это происходило совсем не с ним. Ему даже казалось, что он рассказывает ей какой-то едва начавшийся телевизионный сериал и ему теперь просто интересно, чем же всё это закончится.

Когда в шесть вечера Илья вызвал к дому такси, он вспомнил, что не сделал самого главного: не отдал деньги, которые одалживал у своей спасительницы.

Катерина расчувствовалась, сентиментально промокнула платочком капнувшую слезку:

– Мне же плакать нельзя. Прости. Если честно, то я уже распрощалась с ними, с деньгами. Главное, я отменила тут одну важную сделку. Я тогда подумала: за такого мальчика надо платить соответственно, а теперь вижу – ты стоишь намного больше.

Сам того не ожидая, он ласково, совершенно не в тему, что-то пробурчал ей в ответ о весне, новых эмоциях и настоящем чувстве. У них никогда не было таких разговоров прежде.

Они вышли на огромную лоджию. Был апрельский вечер, слышался звон колоколов из храма на Портовой. Свежий ветерок приносил дурманящий запах зацветшей по всему городу вишни.

Илья обнял ее за плечи, эту маленькую хрупкую женщину. Спина ее подрагивала; руки, как всегда влажные от переизбытка кремов, нашли его торс, она прижалась еще ближе, и они так стояли вдвоем.

Когда Илья садился в такси, он посмотрел на ее окна: он знал, что она стоит там и смотрит вниз.

Единственное, чего он не заметил, – как за ним тут же увязалась старенькая, но довольно резвая «восьмерка». На хвосте у него сидели ребята из седьмого отдела.

Об этой связи не знал никто. Ему было стыдно признаться в этом друзьям и тем более родным. Это была его самая большая тайна; даже уже случалось так, что он упоминал в разговорах ее имя, но интерес друзей никогда не был удовлетворен. Она была по-настоящему его первой учительницей; то, что узнал он с ней, ставило его вровень с профессорами интимной близости. Таких молодых павианов обычно не бросают, бросают они.

Мать первая заметила эту томную ленивость молодого самца, который с прищуром смотрит на женщин. Но на вопросы о девушке сын нехотя цедил сквозь зубы, что еще погуляет маленько. Потом, вкусив от пуза, он потерял к немолодой кудеснице животный интерес, стал появляться всё реже, и она тогда притянула его деньгами. Он ненавидел себя, когда звонил ей и назначал очередную встречу. Сначала просил взаймы, потом так… уже не обещая вернуть. Она давала ему эти проклятые деньги, целовала его, прижималась к нему, заглядывала в глаза. А он просил выключать везде свет, потому что только темнота могла скрыть истинный ее возраст. На ощупь не было всё так очевидно.

И мгла иногда скрывала его брезгливую усмешку; когда она заканчивала, он наслаждался властью над ней и тут же презирал себя. «Тварь продажная! Жиголо!» – ругал он себя. Но он уже не мог без ее финансовых вливаний. Денег не хватало на его почти еженедельные «кадрили».

Мать практически перекрыла источник финансирования; двадцать – тридцать тысяч, которые были у него на карточке, не удовлетворяли его возросшие аппетиты. Катерина же опять дарила ему финансовую свободу. Но тем самым он от нее зависел. И этим она вызывала иногда его тихую ярость. Уезжая от нее, он клялся себе, что больше к ней не вернется, и смотрел при этом на ее окна, как провожающий смотрит на самолет, зная, что там внутри сидит человек, с которым он больше не встретится. Никогда.

Сейчас было не так. Он смотрел на ее окна с теплотой и сожалением. Она не зажигала свет, но он знал, что она там, смотрит на него. И в первый раз ему захотелось почему-то вернуться. Он даже попросил таксиста остановиться.

«Побегу и поцелую ее… Нет! – решил он через секунду, замотав головой, – это будет выглядеть как прощание».

– Поехали! – он повернулся к удивленному бомбиле.

– Поехали, коль не шутишь, – озадаченно покрутил тот ус и включил первую скорость.


Когда он открыл дверь в парадное, то заметил тень, метнувшуюся наверх. Может, особо стеснительные влюбленные, Вика из третьей квартиры и Прохор из пятой, решил он и бодренько побежал по лестничным маршам. Вдруг кто-то сзади набросил ему что-то на голову, и тут же жесточайший удар в район солнечного сплетения лишил его не то что способности связно произносить какие-то слова, а самой возможности дышать. Электрический ток из грудной клетки пронзил его конечности, выгнул тело в дугу. Кто-то быстро обшарил его, вытащил из кармана уже не такой увесистый кирпичик – упакованные в полиэтилен евро… Аккуратно обшарили все карманы, связку ключей не взяли. Сотовый тоже не стали брать, а просто раздавили каблуком. На прощание второй из нападавших размахнулся, целясь, видимо, по почкам, но нога запуталась в тряпке, которая была накинута на голову Ильи, и только скользнула по ребрам несчастного. Но и этого было достаточно. Удар изогнул тело казачьей шашкой в другую сторону. Нападавшие тихо растворились в тишине подъезда, так и не представившись.

Минут десять Илья приходил в себя, сидя на ступеньках; перед глазами летали белые снежинки. Выковыряв из почившего айфона чудом оказавшуюся в живых «симку», он доковылял до дверей и, тихо поохивая, пробрался в свою комнату.

– Илья, это ты?

– Да, мама, я вернулся, – выдавил он из себя. И провалился в небытие.

Вечером следующего дня пришли Владик, Агроном и Пистолет.

– Старик, почему у тебя телефон постоянно в отключке?

– Так надо! – Илья кривился: ужасно болела спина и правый бок.

– На похоронах было человек триста. – Пистолет примостил свой толстый зад на кресло, вертя в руках дорогую зиповскую за жигалку.

– Похоронили на аллее Славы. Полгорода встало в пробке – давненько я такого не видел. – Агроном хмурился и переглядывался с Владом. – За моей тачкой вчера увязались одни, подрезали, на Днепровском догнали – спрашивают, где ты. Почему, мол, на твоей машине разъезжаю. Я говорю: «Братаны, он мою тачку угробил, свою отдал взамен». Те ствол достают: «Если врешь – завалим». Реально, пацаны, мне страшно стало.

– Рожи у них какие? – Илья цедил слова отдельно и не торопясь.

– В смысле… бандитские рожи.

– Русские или…

– Да вроде наши… Номера я вчера Пистолету передал…

– Пробил я эти номера… Из Батайска они, на деда какого-то оформлен «краузер». – Пистолет чуть приподнялся из уютного кресла. – Валить тебе надо, Илюша. Чем быстрее, тем лучше. На время.

– Сам знаю. – Илья проковылял к окну. – Хреново мне, пацаны. Давайте так… Я не хочу, чтобы вам досталось то, что мне принадлежит. Вы как-то дистанцируйтесь от меня… Я вас сам найду.

## Безвыходное положение

> Разум не знает безысходности.

> Марсель Пруст

Каждый звонок, каждый шорох, скрип тормозов на Пушкинской, громкий неожиданный смех – всё заставляло сжиматься его сердце от страха.

Илья время от времени тихонько выглядывал из-за занавески в окно. Угол обзора был небольшой: он видел только противоположную сторону Пушкинской и приткнувшуюся к нему часть переулка Газетного, целый день под завязку набитую машинами. Наконец он обратил внимание на припаркованную тонированную девяносто девятую баклажанного цвета. Уж больно она напоминала машину, которая чуть не сбила его у дома Арсена. Иногда пара пунцовых точек гуляла по салону машины: явно кто-то находился там и курил. Выход из подъ езда просматривался идеально, незамеченным никто бы выйти не смог.

Тогда Илья вспомнил еще недавно, в восьмом – девятом классе, применявшиеся им ночные исчезновения из квартиры. Его комната выходила в колодец двора; тут с балкона, имея ловкость и сильные руки, практически не рискуя, можно было подтянуться и по козырьку, нависшему над балконом, через слуховое окно на чердаке попасть на крышу. Всё было излазано довольно основательно: здесь с Пистолетом, Агрономом и Владом они учились курить; тут, раздобыв старенький бинокль, они подсматривали за Жанкой, которая купалась в ванной. С балкона комнаты Ильи ванная Жанны не просматривалась, да и можно было попасться, а из слухового оконца – в самый раз.

Жанна была старше лет на пять, и была, по мнению пацанов очень даже ничего. Она стала как-то роднее и ближе. Первая платоническая любовь Ильи, на период отрочества. Он видел, как она готовилась к сессии, как лениво завтракала, как одевалась, как раздевалась; он видел всё, что происходило с ней. Он даже видел книги, которые она читала. И он изнывал, если не удавалось обезьянкой вскарабкаться по балкону наверх, пробраться к заветному запыленному, в вечной паутине, слуховому оконцу и приникнуть к окуляру.

Это продолжалось весь восьмой класс и почти до четвертой четверти девятого. Когда у Жанки случилась любовь, она изменила ему. Это была катастрофа. Она, конечно, не знала, что изменяет: ведь ей было невдомек, что она является божеством и идолом для пятнадцатилетнего мальчика. Не зная этого, она привела к себе какого-то прыщавого, с длинными волосами. Кусая губы, Илья был третьим в ее комнате. Они не знали о присутствии его и вытворяли такое, что обычно делают молодые, здоровые, не очень-то отягощенные моралью люди, тем более в отсутствие родителей. Он не мог ей этого простить, не мог простить мучительной смерти своего чистого, святого чувства к ней…

Его чувство оказалась униженным, растоптанным, рас плющенным. Он же ее любил, он же ее боготворил… Встречая ее на улице, дрожал как осиновый лист, не смея глянуть ей прямо в глаза. Были мгновения, когда он даже хотел сознаться в своей любви к ней. А она с каким-то прыщавым изменила ему. Ему!

Он тогда даже заплакал от злости, хотел запустить камень в ее теперь уже ненавистное окно. Но сдержался. Потом он порвал все стихи, которые писал по ночам от безысходной любви к ней. В общем, много чего было связано с этим чердаком и этим слуховым оконцем.

По чердаку можно было попасть в третий подъезд, который выходил на переулок Газетный. А можно было, выбравшись на крышу и спустившись по пожарной лестнице, оказаться на крыше следующего дома и дворами выйти почти к переулку Семашко. Всё было здесь хожено и перехожено, но все эти пути были давно заброшены, вряд ли кто-нибудь забирался сюда за последние пять лет. И вот пришлось всё повторить.

Препятствие возникло из-за того, что все выходы с чердака в подъезды были закрыты; пришлось использовать пожарную лестниц у.

Илья вышел из подъезда совсем другого дома и сделал круг, пройдя по Максима Горького, потом по Семашко, спустился по переулку Малому и опять вышел на Газетный, только теперь со стороны Большой Садовой. Машина стояла на том же месте. Илья прислонился к стене дома вполоборота, натянув капюшон куртки почти до носа. Это была та же самая машина, без сомнения.

Надо валить из города. Чем быстрее, тем лучше. Добром это никак не закончится. Только сейчас он почувствовал противную дрожь в ногах.

Он набрал телефон Катерины.

– Я в Москве, на вернисаже итальянской живописи.

– Как насчет дачи?

– Буду послезавтра. Потерпишь? Как у тебя дела?

– Ну, раз говорю про дачу…

– Хочешь, я брошу…

– Не надо, – перебил ее Илья. – Потерплю. Ладно, я еще позвоню.

Он увидел, что из машины вылезли двое, и тут же заметил, что из его подъезда вышел среднего роста спортивный парень в кожаной куртке; он явно шел по направлению к ним. Илья согнулся, втянул, как черепаха, голову в капюшон. Сердце колотилось. Он шел не по тротуару, а среди машин, которые как будто навечно застряли здесь в полуденной пробке. Чутье его не обмануло: парень подошел к тем двоим, а Илья стоял всего в двух метрах от них.

– Его дома нет, – донеслись до его ушей слова того, кто вышел из подъезда.

– Точно?

– Точнее не бывает.

Они не обращали внимания на фигуру чуть прихрамывающего парня, который натянул капюшон на голову и заглядывает в салоны автомобилей, изнывающих в «пробке». Мало ли сумасшедших бродит по улицам весеннего Ростова-на-Дону.

Возвратившись домой тем же путем, каким покинул его полчаса назад, Илья увидел бабушку. Та возилась на кухне, напевая вполголоса третью арию Далилы из оперы Сен-Санса. Это была невоплощенная мечта Адели Александровны – спеть сию арию в опере «Самсон и Далила», которую она, по ее словам, исполнила бы с блеском, не хуже Марии Каллас, на главной оперной сцене страны. Но, по ее намекам, недоброжелатели, коих было так же много, как и поклонников, плели такие интриги, что в конечном итоге она попала в неприятную ситуацию – «trouble», – понизив голос, добавляла она, и даже на время потеряла голос; собственно, из-за этого и покинула Москву, вернувшись в пыльный Ростов. Если историю своего бегства из столицы она пыталась рассказать кому-нибудь, обычно из малознакомых, дед всегда морщился и дергал ее за рукав платья. Тут была какая-то тайна, одна на двоих.

– Обедать будешь? – обрадовалась она приходу внука. – Не слышала, когда ушел. Не слышала, когда вернулся. У тебя всё нормально?

– Почти.

– Ладно, милый мой. Будешь голубцы? – Она потрепала угрюмого внука по заросшей рыжеватой щетиной щеке. – Я тут напугалась: свет отключили. Звоню Клавдии Ивановне из семнадцатой – у нее тоже света нет. Петровым в двенадцатую квартиру – есть, а у нас нет. Не знаю, что и делать… Тут стук в дверь. Оказывается, электрик прозванивает все розетки в доме.

– Что делает? – Илья чуть не поперхнулся. Вилка застряла в теле голубца.

– Ну, я не знаю, как это называется. В общем, такой интеллигентный молодой человек. Проверил все наши розетки. Я расписалась в квитанции, что проверка произведена, сопротивление нормальное.

– Сопротивление, говоришь…

– Через минуту свет опять включили. – Она поставила перед ним стакан с чаем. – Тебе лимончик нарезать?

Илья вскочил.

– Спасибо, бабушка. Без лимона.


Его не очень грела мысль обращаться за помощью к отцу, но сейчас был не тот случай: он загнан в угол. Сию минуту ему вдруг захотелось его поддержки, совета; он чувствовал, что без отца не справится с ситуацией. Рассказать всё матери – это значит слезы, истерика. Он бы рассказал деду, но у того и так было уже два инфаркта. Бабушка вообще могла хлопнуться в обморок.

Оставался только один близкий человек, который был способен повлиять на ситуацию. Илья понимал, что над ним нависла смертельная опасность. Те, что экспроприировали у него деньги в подъезде, и те, что караулят его в машине, – разные ребята. И зачем его ждут не дождутся, становится ясным в свете того, как закончил свой небольшой жизненный путь бармен Ваня, давший показания. Конечно, можно было бы позвонить в полицию, этому хмурому капитану, но где гарантия, что информация каким-то образом не дойдет до этих ребят, что пасут его? Илья свет не включал, хотя его спальня находилась на противоположной стороне Пушкинской и выходила в квадрат домового колодца. Дед и бабушка были предупреждены, что его нет дома. Осторожно выглянув в сумерки, он увидел, что девяносто девятая по-прежнему стоит на своем месте.

«А может, это менты, – вдруг осенило его, – и я у них вроде наживки? Вроде червячка на крючке: вдруг какая рыба клюнет. Может, все же позвонить капитану, прояснить, спросить напрямик: “Ваши ребята? Я их вычислил, грубо работают». И что тогда? Наверняка кто-то сливает информацию налево. Нет, нужно валить из этого города – чем быстрее, тем лучше».

Включив комп, он вышел в скайп; тут же поползла информация, кто его домогался, кому он нужен. В основном по редакционным делам, а также вопли, что он давно не заглядывал в соцсети.

Отец вышел на связь не сразу. Наконец на экране показалось его лицо, несколько помятое.

– Ты смотрел на часы?

– Прости, отец, что-то я и вправду запамятовал…

– Что-то случилось? – отец потер переносицу. – Или так, поболтать? Молодец, конечно, что вспомнил.

Этот чуть ироничный тон отца по отношению к нему всегда выводил Илью из равновесия, но тут он стиснул зубы: сам виноват. И сразу же внутренний голос саркастически заметил: «Давно ты не был таким самокритичным, обычно виноваты другие».

Отец поморщился.

– Раз уж разбудил, потерпи чуток: я себе кофейку сварю. Ты, надеюсь, не против? Помнишь, как когда – то: ты у себя крепкий чай с лимоном, а я у себя кофе? Лады?

– Лады.

Пока отец делал себе кофе, к компу подошел Вагон. Здоровенный сибирский кот получил свое прозвище потому, что с малолетства доставлял кучу проблем и забот. Мало того, что он хулиганил и пакостил, так еще и болел и частенько смывался из квартиры по своим мужским делам. После этого он появлялся весь покалеченный, но по его важному виду было понятно, что это победитель, а не побежденный.

Поначалу Вагон носил кличку Кузя, на которую почти не реагировал. Кто-то из отцовских друзей пошутил, что с Кузей отец возится как с писаной торбой и тот доставляет ему проблем вагон и маленькую тележку. Кот, до этого слушавший гостя вполне мирно, вдруг бросился на него и довольно сильно укусил за руку. Так и приклеилась кличка – Вагон и маленькая тележка. Маленькая тележка куда-то укатилась, а Вагон остался. С течением времени он стал толстым котярой со свирепой физиономией, которого боялись все коты в округе. Был он любопытен и разговорчив. Мурлыкал, ежели кто-то с ним начинал вежливо разговаривать. Не любил фамильярности, но гладить себя позволял. Впрочем, до тех пор, пока ему это нравилось. Вот он и впрыгнув на стол, заглянул в комп.

– Привет, Вагон! – Илья улыбнулся. Кот в ответ мурлыкнул. – Ага, тоже пришел наши мужские разговоры послушать?

Появился отец с дымящейся чашкой кофе.

– Ну, выкладывай, что у тебя за проблемы?

Когда Илья описывал все события последних дней, у отца лицо мрачнело всё больше и больше. Кофе так и стоял нетронутый. Отец не перебивал сына, только иногда сжимал в пальцах карандаш так, что он вскорости, не вынеся издевательства, переломился пополам.

Закончив свое повествование, Илья вздохнул с видимым облегчением и потер виски: голова разболелась в одночасье.

– Если всё, что ты мне рассказал, правда, эпизод с аварией ну никак не тянет на два трупа. Тут что-то очень серьезное. Можешь еще что-то добавить?

Илья покачал головой.

– Очень скверная история… Пока они развернутся… – Отец наконец отпил уже остывший кофе. – Ты не под подпиской?

Илья отрицательно мотнул головой:

– Формально нет.

– Наверное, тебе лучше приехать ко мне во Владивосток. Я с матерью поговорю. Вот стариков надо бы тоже отправить, от греха подальше, – размышлял он вслух. – Потом посмотрел на него изучающее. – Скажи, ты мне точно всё рассказал?

– Как на духу.

Отец помолчал.

– Вот что, давай… Я подумаю… Утро вечера мудренее.

– Да! – хлопнул себя по лбу Илья. – У меня другой телефон, тот я заблокировал. На всякий случай.

– Вот это правильно. – Отец аккуратно записал новый номер. – Ладно, – он улыбнулся, но улыбка получилась вымученной… – Не переживай. Не бывает, конечно, безвыходных ситуаций. Помнишь, как я тебя учил? Если препятствие нельзя обойти, его надо постараться перепрыгнуть.

– Слушай, батя, ты прости меня за то, что…

– Давай кисель попьем позже! – оборвал он жестко. – Завтра я тебя наберу, – и отключился.

Илья сидел перед выключенным компьютером с закрытыми глазами, головная боль не проходила. Не раздеваясь, он улегся в постель. И тут до него дошло: первый раз отец не заорал на него, не стал читать нотации и презрительно щурить глаза. Первый раз он его выслушал до конца, не перебивая, и, главное, без всяких условий собирался помочь.


Утром на пороге стояли двое в штатском; не очень церемонясь, они прошли в комнату Ильи. За их спиной стояли мать, дед и бабушка. Дед держался за сердце.

Один из пришельцев, в сером пиджаке, белоголовый как лунь, пытался успокоить всех:

– Вы же в курсе, он идет как свидетель. Ничего такого, чтобы вы волновались. Просто сделал дело с утра и целый день свободен.

В коридоре прокуратуры он столкнулся с Пистолетом и Агрономом; видно было, что их тоже подняли раненько с кровати. Они были какие-то обмякшие и совсем не гламурные.

Илью встречал тот же капитан, а в углу сидел папаша Пистолета, попыхивая трубкой. Он демонстративно отвернулся от Ильи. Капитан улыбался и листал какую-то папку.

– Пока как свидетель. Усекаешь? Пока. Ежели будешь чистосердечно, как на исповеди…

Илья кивнул головой.

– Кажется, я уже в прошлый раз всё…

– Не перебивай! – вдруг заорал капитан. – Зачем ты гонял машину Оганесяна в Москву? И главное, к кому?

Илья попытался взять себя в руки.

– Как бы вам это объяснить… Раза три или четыре Арсен просил меня поехать в столицу, показать тачку покупателям в Москве, солидным людям.

– Как это происходило? – Следак придвинулся поближе, так, что Илья ощутил, как от него несло одеколоном «Пети». – Поподробнее, паря, давай, не стесняйся.

– Сделка почему-то срывалась… после того как машину…

– Машину вы показывали…

– Короче, Арсен просил показать тачку покупателям. Я пригонял ее в Москву, в автосервисе они ее осматривали…

– А вы? Где были вы?

– Ну, обычно в баре… Напротив…

– Так, а дальше?

– Обещали подумать, говорили, что аппарат хороший, но хозяин дорого просит за тачку. Передавали Арсену конверт…

– Конверт?

– Ну да… В конверте была всегда пятитысячная купюра.

– Конверт был запечатан?

– Да. Я один раз… не удержался, вскрыл конверт… – Илья наклонил голову. – Странно, конечно, всё это было. Почему они ему передавали пять тысяч? Второй раз, когда поехал, опять на просвет конверт посмотрел, любопытно стало, – там тоже лежала пятитысячная купюра. Я еще подумал: что-то тут не так. А потом махнул рукой: что я-то заморачиваюсь? Не мои это проблемы. На такой тачке прокатиться в Москву и обратно – одно удовольствие. А тут еще с бабами… Потом Арсен обязательно накрывал поляну и за беспокойство давал десять – пятнадцать штук. Я первый раз даже отказался, но он почему-то сильно разозлился и сказал, чтобы деньги взял.

– А ребята? – Следак наконец перестал пытать Илью запахом французского одеколона и отодвинулся.

– Они тоже катались, кажется, два раза в Питер, один раз в Казань и в Нижний… Но в основном он просил меня. – Илья побледнел, и по спине у него ручейками пошел пот. Похоже, он понял, куда клонит следователь.

– Тоже показать машину?

Илья кивнул головой.

– Адрес сервисного салона помнишь?

– Нет. Но могу вспомнить, как ехал.

– Пиши координаты.

Илья, напрягая память, стал описывать район, крупные магистрали и улицы, которые находились вблизи автомастерской. Увы, точного адреса он не помнил.

Майор сел за стол напротив вдруг поникшего Ильи. Еще не были предъявлены никакие факты, но уже было ясно, на что направлены эти на первый взгляд нелепые вопросы следака, и зловещность выводов казалась уже очевидной.

Он и сам с друзьями поначалу задавал Арсену этот вопрос: почему так упорно он хочет продать машину на стороне? Объяснял он им так, что подавал объявление на АВТО. ru и ему нет никакой разницы, кто даст бабло за его «лялю», а так как «Лексус LX» – полный фарш, то и просит он очень много. Просил он и вправду какие-то умопомрачительные суммы, скидки покупателям не делал, и при этом его ничуть не расстраивало то, что сделки постоянно срывались.

Потом этот идиотский случай. Арсен был в ярости, как никогда: ведь все эти кульбиты и, главное, убийство его машины – всё произошло у него на глазах. Таким его никогда не видели.

Капитан уселся рядом с Ильей.

– Слушай, вы сорвали операцию федералов, которую они готовили полгода. И так получается, ты последний свидетель… Как ты думаешь, кто за тебя заступится?

Когда Илья с пропуском направился к двери, капитан его окликнул:

– Сечин, а ты не будешь писать заяву, что на тебя напали в подъезде вчера поздно ночью?

Илья оглянулся:

– А смысл?

– У тебя ничего не пропало? – Капитан зло ухмылялся.

Илья покачал головой:

– Нет, товарищ капитан, телефон вот только разбили. Но я уже купил новый.

Когда Илья, Агроном и Пистолет вышли из прокуратуры, солнце уже стояло в зените. Папаша Пистолета усадил всю троицу в служебный «мерседес». Сам сел за руль.

– Идиот! Машина Арсена, оказывается, была с двойным дном. – Обращался он к сидящему рядом Илье. – Вы были почтальонами: ты, мой балбес и Агроном. Усекаешь? Мало того, что Арсена вели федералы. Они же осуществляли его прикрытие. Через транзитную точку проходило до полутонны героина и амфетамина. Им нужны были поставщики, распространители и производители. Мало того, что вы сорвали операцию, вас еще и использовали… И то, что вы были баранами и ничего не знали, надо доказать. Вы, как дешевые проститутки, без мозгов купились за червонец, подставили свою задницу. Но я думаю, что тебе в первую очередь не позволят доказать, что ты ни при чем. Лучше тебя убрать и списать всё на тебя. Этого захотят и те, кто тебя прикрывал, и те, кто тебя использовал, и, наверное, те, кто это разрабатывал. Им же надо отчитаться о проделанной работе. Мой тебе совет: исчезни из города, из страны месяца на четыре-пять. Лучше на полгода… И не обольщайся насчет себя… Факт и чески тем, что ты загубил посылочный ящик на колесах, ты подписываешь себе обвинительный приговор. Линяй, растворяйся, и чем быстрее, тем лучше. Своего мерзавца я отправлю в армию. И ты, Сережа, уезжай, – обратился он к Агроному. – Или, может, с моим в войска?

– Да нет, спасибо, Вячеслав Анатольевич. Я в глушь, в Саратов, к тетке.

Полковник посмотрел на Илью уже чуть теплее:

– И знай: я думаю, они захотят избавиться от тебя так, чтобы тебя не нашли ни живым, ни мертвым. Может, это люди из полиции, – прости, Господи! – тут он степенно, с достоинством, перекрестился и повернулся опять к Илье. – А может, еще кто – то, кого ты видел. Допуск к материалам дела строго ограничен. Даже я мало что знаю. Видишь ли, ты их не опознал. А они тебя опознали уж точно… И, ребята, не дай вам Бог, если вы об этом деле начнете трепаться!

## Ангелы и грешники

> Быстрая вошка первая попадает на гребешок.

> Народная пословица.

Утром первый звонок был от Катерины.

– Я прилетела, не выдержала! – Она дышала в трубку так, будто долго бежала. – Давай я быстро разберу чемодан и за тобой заскочу.

– Не раньше чем в двенадцать. – Илья глянул на часы: было девять утра. – Только жди меня не у дома, а на Красноармейской.

Второй звонок был от отца.

– Загранпаспорт у тебя в порядке?

– Да. – Илья окончательно проснулся.

– Попробую тебя отправить в небольшое путешествие. Тут неразбериха может сыграть нам на руку. Ну, если всё получится. Ты вот что, записывай, что сейчас срочно надо: ксерокопии российского паспорта, заграничного паспорта и диплома. Пока всё. И срочно отправляй ксерокопии по электронке. Я жду.

Через пятнадцать минут пришла эсэмэска: почта получена.

Мать вошла без стука.

– Ты не спишь? Подлец! Опять я последняя узнаю всё, что происходит, от твоего отца. С матерью посоветоваться у тебя не хватает смелости.


Все – таки ангел – хранитель, что курировал этого засранца по имени Илья, не дремал.

Два старых (не в смысле поживших, а в смысле давно знавших и друживших между собой) кунака сидели в забегаловке на окраине Владивостока. Под водочку хорошо шло заливное с мало сольными огурчиками, ждать третьего другана было не так скучно. Из сырых окон задувало – апрель был холодный, над портом висели лохматые тучи, в бухте полно белых барашков. Собственно, ждали третьего, которым гордились; ожидали терпеливо и с неким даже пиететом, так как тот выбился в большие начальники и с ним они теперь виделись от случая к случаю, что нисколько не мешало их панибратству и дружбе. Наконец, когда он появился, из графинчика с запотевшими боками в три пузатенькие рюмки была разлита водочка – за встречу. Трепались ни о чем: о житье – бытье, о детях, бабах и трудностях на работе. Но так, поверхностно.

Николай Робертович грустил, что международную регату, которая должна стартовать через три недели в Сочи, он проводит дистанционно. Из Владика курировать непросто из-за разницы во времени и удаленности. И, честно говоря, ему было очень жаль, что самому не пришлось на начальном этапе присутствовать на паруснике «Надежда», который шел под флагом Владивостокского государственного морского университета.

Иногда случайно оброненная фраза решает всё дело в чью-то пользу. Один из друзей, который носил черные усы, имел кругленький животик и чуть жабьи, но доброй жабы, глаза, причмокнув и не покривившись от принятой внутрь жидкости, хохотнул, услышав о нарисовавшейся проблеме у приятеля с отпрыском.

– А я как раз вчера тут извелся, как вывернуться из положения. Как он умудрился лодыжку сломать, паршивец, корреспондент хренов? Тут гонка на носу, до старта две недели, а там международная регата, приемы и всё такое… Так что весьма кстати. Только это надо сделать красиво. Давай из нашего ведомства сочиним письмецо в газету, где работает твой меньшак. Так, мол, и так, давно следим за успехами, хотели бы… ну и так далее. – Он подливал водочки, сглатывая слюну, и почти влюбленными глазами смотрел на своих друзей.

Второй, солидный капитан второго ранга, с красными, будто ошпаренным руками, вопросительно глянул на остальных. Те кивнули: чего тянуть? Сразу же налили по третьей. Опрокинули.

– В общем, что касается университета, я дам команду, все приказы будут. Там, в Ростове, пускай медкомиссию пройдет и главное – получит удостоверение личности моряка.

Проректор по конвенционной и морской подготовке Николай Робертович Ченцов посмотрел на друзей: мол, за мной не заржавеет, вы же знаете, теперь ход за вами.

Капитан второго ранга встрепенулся:

– Я позвоню в Ростов. Есть у меня один старинный корешок, который поможет прокурировать парня. Он и знать не будет, да ему и не надо. Без чинушных проволочек всё пройдет. Только смотри, чтобы всё было нормально.

Вот что значит старинные друзья: была проблема – и нет проблемы. В том, что Россия – страна широких возможностей, никто не сомневался: если что-то быстро надо, могут и не медлить. Даже бывает так, что бюрократическая волокита, ойкнув перед напором аргументов «надо», убегает прочь.


Через два дня Полина Евгеньевна, что-то шепча про должностные преступления, в очередной раз без стука ворвалась к сыну в комнату.

– Флюорографию прошел, могу и кровь за тебя сдать. Ты же сейчас страдаешь! А вот мазок придется сдавать самому, уж извини. И еще психиатр лично хочет с тобой познакомиться. Невзирая на то, что он мой подчиненный. Предупреждаю, ты ему рожи не корчи и язык не показывай, а то он принципиальный, подпись не поставит.

– Что я, совсем идиот? – нахмурился Илья.

– Ладно, ладно, я во всем виновата; глупость не порок, а несчастье – так твой прадедушка говорил. Всю жизнь я узелки твои развязываю, которые ты мне подсовываешь…

Она уходила, оставляя сына в подавленном состоянии. Он пытался вспомнить, когда видел свою мать улыбающейся. И не мог.


Если у человека где-то чиряк и сидеть ему больно, то он постоянно ходит.

После того как документы на получение удостоверения личности моряка были сданы в Азово-Донское пароходство, прошло пять дней. Чиряк в виде проблем болел всё сильнее и сильнее. Илья носился по комнате, как загнанный зверь, попавший в клетку. После домашнего совещания дед с бабкой собрали чемоданы и уехали в Дом творчества композиторов в Репино. Бабушка так и не нашла свою любимую брошь, которая, стараниями внука, лежала в ломбарде.

Матери отец посоветовал взять билеты в Испанию.

Наружку не сняли. Илья уже точно знал, кто шел за ним. Даже страх чуть притупился: ну ходят и ходят…

Документы были готовы, билеты куплены на мать и на Илью. Регистрация подходила к концу. Дежурившие ребята довели объект, в лице матери, до аэропорта. Этого недоноска не было и в помине. Ребята забегали.

Толстозадый опер с одышкой докладывал в отдел:

– Этот крысенок в аэропорту не появился. Мать, как ни в чем не бывало, сдала багаж, прошла паспортный контроль и улетела.

– Ну как, она сильно нервничала? – спросили наружку.

– Да нет…

– Прохлопали, отбой.

Кажется, все были этому рады. Почему-то никто никуда никого не вызывал на ковер. Не было разборок – почему упустили, куда делся. Мало того, вызвали начальника следственного отдела; сказали, что дело забирают в Москву и чтобы они тут не парились.

Подполковник хотел было спросить о перспективах, но его тут же пресекли. Мол, тебе же сказали – забираем, раз обосрались…

Подполковник на всякий случай документы давно отксерокопировал, а папку с дубликатами положил в свой секретный сейф, тоже на всякий случай. Подполковник был тертый калач, за что и носил кличку Вован-Хитрован.

Перед тем как исчезнуть из Ростова, Илья заскочил в редакцию, написать заявление о творческом отпуске и попрощаться. Татьяна Владимировна, когда они уже расставались на пороге кабинета, попросила его спуститься в редакционный подвал, где его ждали, и при этом отвела в сторону глаза. Это был большой, довольно уютный подвал со сводчатыми старинными кирпичными потолками и огромным, в пол-стены камином; здесь обычно в неформальных беседах проходили встречи корреспондентов с будущими героями газетных публикаций, а также различные праздничные посиделки сотрудников газеты.

На диване Илью поджидал мужчина лет сорока пяти, черноволосый, хорошо выбритый, в сером, чуть помятом, устаревшего покроя костюме. Был он невысок ростом, непрезентабельной внешности; если встретить его на улице, то он не вызвал бы к себе никакого интереса из-за своей безликости. Это если не заглядывать в его глаза. А глаза у него были серые, стальные, и если чей-то взгляд пересекался с его взглядом, то хотелось побыстрее отвести свой, так как возникало ощущение, что на тебя смотрят глаза змеи. При появлении Ильи гость мгновенно поднялся с дивана и, вытащив «корочку», протянул ее Илье. ОКРО – та структура, которая захотела последней попрощаться с собственным корреспондентом на паруснике «Надежда» перед его уходом в плавание.

– Владимир Гургенович, – представился он. – Мы внимательнейшим образом ознакомились с вашим делом. Несомненно, вы очень ценный для нас человек. Ситуация вовсе не проигрышная для вас. А то, что вы контактировали с МВД и прокуратурой, в части разработки резонансных дел на Дону и в части публикаций статей, натолкнуло нас на мысль, что операция под кодовым названием «Паруса «Надежды»» очень перспективная в отношении реализации. Вам практически ничего делать не придется. Вас будут вести. От вашего согласия или несогласия будет зависеть, пригласят ли вас люди отца Арсена на разговор. Если вы откажетесь, то вы просто пассажиром пересечете два океана. А если… тогда вам придется практически в одиночку… – он не договорил.

Илья в изнеможении бросился на диван.

– Я могу подумать?

– Можете. Пять минут.

– А эти, которые следят за мной?

– А, это так положено… Не обращайте внимания. Тут большая шахматная партия. Поверьте, я бы не стал с вами откровенничать, если бы не рекомендации Татьяны Владимировны и еще нескольких товарищей.

Илья молчал.

– Хорошо, – гость повернулся к нему спиной, собираясь уйти, – не буду давить. Только для информации: кое-кто полетел в Испанию, будут находиться рядом с вашей матерью. И это не люди клана Оганесянов.

Илья вскочил с дивана:

– Что вы сказали?

– Я сказал, что в этой истории задействованы не только наркодельцы, а кто-то из МВД, и даже из областных структур на уровне замов губернатора. И тут получается, что на тебя указали, что ты сможешь реализоваться… А мать оказалась заложницей, хотя этого она пока и не понимает. Она не выедет из Марбельи, пока это дело не закончится.

– При чем здесь моя мать? – У Ильи дрожали руки.

– Ты не понимаешь, дружок, что происходит. Мать совсем конечно ни при чем, но на тебя поставили, как на человека, который был близок с Арсеном, вхож в дом к Оганесянам и вдобавок должник их до гроба. Ведь они считают, что ты стал невольным виновником смерти Арсена. И нужные люди только и ждут, чтобы палец старшего Оганесяна указал на тебя, чтобы следующий контракт не прошел мимо. Там все это выстраивалось годами. То, что не сделал Арсен, или кто-то еще, кого мы не знаем, предстоит, по всей видимости, сделать тебе. Потом тебя, скорее всего, уберут, за ненадобностью.

– Уберут?

– Уберут, сольют, убьют. Это не важно. Это потом. Если мы не вступим в игру. Но мы-то обязательно вступим. И раскрутим этот клубок до конца. А насчет Полины Евгеньевны не переживай: пока ты будешь в игре, волос не упадет с ее головы, а когда всё закончится – ее реабилитируют, дело против нее закроют.