# Год колючей проволоки

Александр Николаевич Афанасьев

Ошиблись древние пророки! В 2012 году конец света не случился, и счастливое человечество (точнее, лучшая его часть) продолжало наслаждаться прелестями мирной жизни. Правда, война на Ближнем Востоке не прекращалась ни на минуту – темные афганцы никак не желали осознавать необходимость демократии и придумывали все новые способы уничтожения своих освободителей, кровавый иранский режим упорно не хотел рушиться под тяжестью своих преступлений, да и в целом крестовый поход против терроризма несколько затягивался. А тут еще и Турция внезапно решила восстановить Османскую империю, и Россия вдруг вспомнила о том, что когда-то была сверхдержавой. Но США – светоч мировой демократии – доблестно продолжали противостоять новым вызовам, посылая своих солдат в разные концы неспокойного мира и не замечая мину замедленного действия у собственного порога…

> Нельзя позволить ядовитым змеям устроить гнездо у тебя в саду даже при наличии молчаливого договора о том, что они вместо ваших будут кусать соседских детей. В конце концов они вернутся и покусают вас и ваших детей.

> Генерал Дэвид Петреус

> На протяжении XX века война не прекращалась ни на миг. Ожидая эпоху всеобщего благоденствия, на самом деле мы вступили в эпоху войн. Впрочем, XXI век сулит нам еще более страшные испытания. Палестина, Афганистан, Ирак, Сомали, Чечня – все это примеры нового типа войны.

> Непрекращающейся войны.

> Размышления о современной войне. Автор

## Пролог. Год, следующий за концом света

Две тысячи тринадцатый год от Рождества Христова потом назовут годом колючей проволоки. Счастливо избегнув конца света, предсказанного индейцами майя в конце 2012 года – может, у них просто воображение закончилось, а может, они видели в этой жизни что-то, что не видим мы, – человечество бросилось покупать колючую проволоку. В этом году силы стабилизации в Афганистане решили испробовать новую тактику конфликта, основанную на изоляции районов, контролируемых моджахеддинами, талибами, и воспрещении свободного перемещения в районы, контролируемые властями. Для изоляции применялись самые разные средства – от ракет «Хеллфайр» с «Предаторов» до колючей проволоки, которой опутали, а где и не в один ряд, дороги, кишлаки, города. Афганистан был не единственной страной в мире, где колючая проволока была востребована. Люди, избегнув конца света, научились бояться собратьев своих.

Год колючей проволоки…

## 23 мая 2015 года. Бывшая Украина. Киев, проспект Степана Бандеры. Американская зона оккупации. Майор Советской Армии в отставке, 173 ООСпН Владимир Тахиров. Ветеран боевых действий в Демократической Республике Афганистан

> Вне зоны доступа

> Мы не опознаны.

> Вне зоны доступа.

> Мы дышим воздухом.

> Вне зоны доступа.

> Вполне осознанно.

> Вне зоны доступа.

> Мы…

> Город 312

Вне зоны доступа мы…

Майор Владимир Тахиров, уволенный из рядов вооруженных сил в девяносто седьмом году за то, что написал рапорт на имя министра обороны, где указал несколько схем расхищения военного имущества своими сослуживцами, а до этого изгнанный из рядов спецназа за то, что ударил полковника, в пьяном угаре посылавшего на смерть его и его пацанов, проснулся, как и обычно, – с первыми лучами солнца, с рассветом.

Он проснулся так, как просыпаются дикие звери – просто открыл глаза и замер, вслушиваясь в тишину, в едва слышный шелест штор у открытого окна, в легкое, сонное дыхание женщины рядом с ним, в шум ранних машин на проспекте. Он прислушивался, принюхивался, стараясь уловить хоть самый малый намек на то, что дело плохо, – легкий шорох, посторонний запах, отсутствие шума под окнами, которое могло говорить о том, что улица перекрыта, приближающийся шум вертолетных лопастей – у американцев в последнее время появились малошумные транспортные машины, можно не заметить, пока поздно не будет. Но ничего этого не было – только едва слышный шум за окном да дыхание. Майор полежал так еще какое-то время, потом аккуратно поднялся на руках, стараясь не разбудить спящую рядом женщину, – и ловко выпрыгнул на ковер. Почти бесшумно пошел в ванную, по пути не забыл проверить, закрыта ли дверь.

Дверь была закрыта.

Намыливаясь под душем, майор понял, что стареет. После вчерашнего, когда ему немало пришлось лазать по чердакам и подвалам, мышцы так и не восстановились, остатки молочной кислоты были в них и поныне, причиняя боль.

Да… Не мальчик.

Мальчишками они были тогда, в Афганистане – удивительно, но в СССР даже в спецназе были срочники! Он попал в спецотряд, потому что на него обратили внимание в военкомате: идеальный немецкий, потому что мать учительница немецкого в средней школе, и посредственный английский, потому что немецкий он изучал дома, в порядке факультатива, так сказать. Плюс – взрослый норматив «кандидата в мастера» по биатлону. Надо сказать, что в спецназ тогда подбирали по несколько другим критериям, нежели сейчас. Ценились не габариты и спортивные достижения по рукопашному бою – а знание языков и спортивные успехи по дисциплинам, требующим длительного и упорного приложения сил – бег на стайерские дистанции, лыжи, биатлон – вообще великолепно. А два языка – это просто находка, потому что два иностранных языка являлись минимумом для солдата советского спецназа, а за два года службы можно выучить и третий – и тогда получится вообще полиглот, будет, чем похвастаться на смотре. Да вот только не дали ему французский поучить…

После курса молодого бойца их сразу перекинули в Чирчик. Одна из самых страшных школ доподготовки в Советской Армии, с постоянным голодом, с марш-бросками под палящим солнцем, с обмороками от солнечных ударов, со стесанными до костей пятками. Во время длительных марш-бросков под палящим солнцем и с полной выкладкой в этой спецшколе умирали люди. Упражнения были самыми разными. Провинившихся расстреливали – давали лопату и заставляли копать себе могилу в каменистой земле. Когда могила была готова – стреляли холостыми…

Первым комбатом у них был Ялдаш Шарипов, по национальности узбек, кличка Бай. Командир жесткий, но правильный, побывавший в Афганистане и учивший тому, что действительно было нужно там. И даже больше – например, каждый вечер он ставил каждой из рот задачу украсть что-либо у другой роты – что-то из документации, дневального, иногда ставилась задача украсть знамя отряда. В итоге – в ночное время вместо сна все дежурили, а если кому-то все же получалось потерять что-то, пропустить воров, то провинившихся ждал марш-бросок под палящим солнцем в полной боевой выкладке. В основном отряд состоял из призывников с Кавказа и Средней Азии, но Тахирова, на четверть русского, на четверть узбека, наполовину немца, в отряд взяли, благо он был таким же, как и все, чернявым и смуглым. Потом ему и дали кличку Узбек, словно в насмешку, за четверть его узбекской крови, но кличка прилипла, и больше Тахирова по-другому никто и не звал.

Потом Тахиров не раз с благодарностью вспоминал майора Шарипова. Пусть и тридцать с лишним лет прошло, и ему самому уже – пятьдесят, но уроки Шарипова до сих пор ценны и действенны…

В Афганистане они стояли под Кандагаром – оперативная зона Юг, один из самых страшных участков. Пустыня и плоскогорья, для караванов – сущее раздолье. От Кандагара к пакистанской границе ведет «американка», отличная, построенная то ли британцами, то ли американцами дорога, а там совсем рядом – порт Карачи, через который в Пакистан прибывают оружие и подкрепления для моджахедов. И даже если начнется вторжение – оно начнется именно отсюда, потому что здесь – самый короткий и не прикрытый горами путь для удара.

И они здесь стояли. Неделями пропадали в пустыне, брали караваны. Выстроили вокруг Кандагара многоэшелонированную систему обороны, на которой сложили немало голов духи. Патрулировали на вертолетах…

Когда распался СССР – перед Тахировым, как и перед всеми другими офицерами, встал выбор – что делать дальше? Кому присягать? На этот вопрос не так-то просто ответить, как кажется. Их вывели после войны в Азербайджан, сам он был на четверть русским, на четверть узбеком и наполовину немцем, имевшим право выехать в теперь объединенную Германию. А родился он в Киеве, на Украине – или в Украине, как сейчас принято говорить. Нормально? Вот и реши тут…

Решил – как и многие другие, присягнул России. Знать бы тогда…

Иногда он долго думал. Над тем, как прошла его жизнь, с кем и как он воевал, и самое главное – ради чего? Ради чего они воевали, если результатом – вот это?! Что же они сделали не так, ведь они воевали честно и храбро, и ни один не дрогнул и не побежал?

Из спецназа его турнули в девяносто шестом – в те дни они стояли в Грозном, крупные силы боевиков ворвались в город. Первым делом захватили вокзал, буквально смяв его защитников – там боевикам кто-то оставил подарок – вагон гранатометов и огнеметов. Тогда он, уже будучи майором, не взял грех на душу, отказался исполнять приказ – покидать укрепленные позиции и идти на деблокирование окруженных неподалеку чеченских ментов – без связи с ними, без бронетехники, без поддержки, безо всего – просто сказал открытым текстом по рации, что остается на позициях и никуда не пойдет. А в ответ на визгливый крик непонятно откуда взявшегося на частоте «командующего» – просто послал его по известному адресу.

Тогда они выстояли. Оружия и патронов было достаточно – у них в комендатуре комендант запасливо приберег по двадцать БК на ствол, была и жратва. Не было воды – ночами, когда немного затихало, самые отчаянные ползли за несколько десятков метров к канаве и черпали там грязную, вонючую воду, а потом ползли обратно. Ее было немного, этой драгоценной влаги, хватало только раненым – но они тогда выстояли. И он выстоял, – когда отдавший идиотский приказ полковник орал на него, он еще терпел. Но когда он схватил его за погон, пытаясь сорвать, – он сделал шаг вперед и резко, как в пацанской драке, ударил коленом в пах – так что не ожидавшего этого полковника просто вывернуло наизнанку, и весь тот обильный обед под водочку, который он скушал на Северном, извергся наружу…

Иногда он сравнивал – эту войну и ту. Эта была какой-то не такой, чистенькой… и одновременно подлой. Там, в Грозном, они воевали, и воевали до этого в зеленке, они схватывались с врагом на равных, убивали и умирали. Их врагом были бородачи – молодые, нечесаные, заросшие бородами дурнопахнущие фанатики, которые так привыкли грабить, что больше ничего и не видели, кроме этого. Их врагами были офицеры – такие же офицеры той же самой Советской Армии, как и они сами – иногда по связи они выходили друг на друга, расспрашивали, где и кто служил, вспоминали. Ходили слухи, что где-то ходили и на нейтралке вместе пили водку, стараясь забыться, уйти и не видеть всю эту грязь и мерзость, в которую их втаптывала родная страна. Были и волчата – совсем еще неподросшие пацаны, взявшиеся за автомат; в Чечне был культ оружия, культ силы, там мать никогда не приедет в отряд забирать своего сына, как бы плохо ни воевал его командир – а плохо воевали к тому времени почти все, опытных повыбили. И вот эти волчата, только и знавшие «Аллах Акбар!» – смело бросались вперед, паля из автомата, они готовы были умереть, но забрать на тот свет с собой одного-другого ненавистного им русиста, они больше всего зверствовали над захваченными в плен молодыми русскими солдатами, вымещая на них свой щенячий, глубоко спрятанный в душе страх. Эти были будущим… если те волки были настоящим, они были все же людьми, хоть волей судьбы и брошенные по ту сторону баррикад – то эти были будущим, жестоким и кровавым будущим. С ними же не сядешь на нейтралке с бутылкой, не вспомнишь старые дела – эти будут зубами рвать, и не только военных, – всех, кто им попадется под руку…

Но та война – с разорванным трассерами небом, с мельканием серых теней в оконном проеме, с болотно-зеленым светом в ночном прицеле, со сбивчивым бухтением-хрипом по рации, со стоном раненых на вот уже третий день как обложенном со всех сторон блоке – та война была для него близкой, простой и понятной, такой, какой и должна быть война. И вторая война, которую он уже пропустил, была понятной – просто первый раз их предали, второй раз – нет, и они победили. Добили гадину.

А эта…

Тихая и жестокая, с множеством смыслов, которые невозможно понять, с отсутствием видимого сопротивления, с правильными словами и мерзкими делами. Американцы и поляки сами старались не воевать – они послали на самые грязные дела людей из дивизии Бандеры, дивизии Шухевича или вспомогательной полиции. На улицах Киева было относительно тихо, если не считать блок-постов, да и их было немного, но это было только видимостью. Надо было помнить, что за тобой постоянно следят, что, может быть, именно за тобой следит объектив камеры беспилотного летательного аппарата или самолета разведки и управления, висящего над городом. Киев стал городом тихой, сочащейся из всех щелей злобы и ненависти – где одна половина города ненавидела другую, и одни считали других пособниками оккупантов, а другие первых – азиатским быдлом. В этом теперь был весь Киев – некогда древний, элегантный, раскинувшийся по обеим берегам Днепра город с каштанами, с Крещатиком, с мостами и с пляжами, очаровательными девушками. Когда началось – Киев почти не пострадал, по нему не наносили ударов, в отличие от Одессы, Севастополя, Донецка или Харькова – но как-то так получалось, что он пострадал при этом больше всех. Оккупантам удалось убить душу Киева, превратив его из того, что было – в город взаимной тихой ненависти, в город, где живут глубоко чужие и даже чуждые друг другу люди.

Вот за это Тахиров оккупантов простить и не мог.

Хотя иногда и задумывался – а может, это не американцы с поляками, может, это они сами убили свой родной город, точно так же, как убили до этого родную страну. Может быть, и так… нельзя безнаказанно убивать родной город и родную страну… и нет им прощения за то, что они сделали. Каждый выгребает по делам его.

Приняв десятиминутный ледяной душ, он оделся – привычка, терпеть не мог быть неодетым, потому что могло получиться так, что в любой момент придется спасаться, – прошел на кухню, поставил на газ сковородку. Газ, как ни странно, был – Россия продолжала поставлять его. Может быть, так и лучше.

Когда на масле зашкворчали разбитые яйца, на кухню вошла она. Он бы не хотел этого сейчас, потому что чувствовал себя виноватым перед ней и не знал, что ей сказать. Получалось так, что он ее использовал и бросил – да не только бросил, но еще и подставил. Это было подло… и никакой оперативной необходимостью тут не отговоришься…

– Уходишь? – спросила она

– Да… – коротко ответил он, смотря, как на сковородке застывает бело-желтый узор.

– Надолго?

– Не знаю…

Она пододвинула колченогую, оставшуюся на этой сверхсовременной кухне еще с давних времен табуретку, села так, чтобы смотреть ему в глаза. Она была выше его на голову, при этом училась на три класса младше… в школе над ними постоянно насмехались из-за этого, и смотреть ему в глаза было сложно, тем более что он этого не хотел.

– Зачем все это?

Он не ответил.

– Ах, да… Восточный мужчина… Я совсем забыла. Когда надо – пришел, когда надо – ушел. Извини…

– Ничего… – тяжело сказал он, чувствуя, как давит в груди.

– Может, хватит?

– Что ты предлагаешь?

– Давай уедем! Куда-нибудь… ты же немец, тебя в Германии примут. Куда угодно уедем, я с тобой поеду.

– А это – что?

– Да черт с ним! Черт с ней с квартирой, со всем…

– Я не про это…

– А про что?

– Про то, что за окном.

Она отвернулась.

– Опять…

Он ничего не ответил, просто нечего было.

– Что тебе нужно? Что тебе нужно от жизни, Вова?! Ты как одинокий волк, тебе это все не надоело? За кого ты воюешь, посмотри! Посмотри – вот им ничего не нужно. Им ничего от тебя не нужно, понимаешь, и жертвы твоей – им от тебя тоже не нужно. Если тебя убьют, то просто растворят в кислоте, и ничего от тебя не останется на земле, ты это понимаешь!? И от меня – тоже ничего не останется! Ты воюешь за свои мифы, за тени прошлого, за призраков! За историю, которая поросла быльем! Давай уедем!

Он ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел перед собой – и очнулся, вернулся в этот мир только тогда, когда в кухне отчетливо запахло горелым…

– Вот что… Давай уедем. Только не в Германии, в Ростов… Не хочу в Германию.

– Правда?

– Правда.

– Правда-правда?

Он не принял ее игривого тона.

– Слушай внимательно и запоминай. Продай все, что можешь продать за день. Потом – перебирайся через границу, это можно сделать. Не бери с собой никакого оружия, не надевай никаких золотых украшений, просто держи их с собой. Оденься похуже, чтобы не привлекать к себе внимания. В Ростове, как приедешь, придешь по адресу: Задонская, девятнадцать, спросишь Витьку Хребта. Запомнила – Задонская, девятнадцать, Витька Хребет. Он знает, что делать, мое имя можешь даже не упоминать.

– А ты?

– Мне нужен один день. Потом я приеду. На самом деле – хватит. Последняя гастроль.

– А сейчас – нельзя?

– Нет, лягушка-путешественница, нельзя. У меня сегодня дело. И его откладывать нельзя.

– Но ты точно приедешь?

Он улыбнулся.

– Точно. Теперь мне есть, ради чего возвращаться…


Когда он уходил – она стояла у окна в подъезде, проводила его взглядом, пока он не вышел в арку, ведущую на проспект Степана Бандеры. Потом вернулась домой, порылась в одном из ящиков стола, вытащила старый аппарат сотовой связи – она говорила, что телефон сломан, хотя это было не так. Вставила аккумуляторную батарею. Потом набрала номер, который помнила наизусть, – номер сотового своего куратора в департаменте по борьбе с терроризмом киевской полиции безопасности. Подождала, пока не минет десять гудков, – обычная мера предосторожности. Потом щелчок дал понять, что ее слушают.

– Мария Ковалевская, – отчетливо произнесла она.

Трубка какое-то время молчала – к ней был подключен голосовой анализатор, и она перебирала записанные в памяти профили, устанавливая личность позвонившего.

– Я слушаю вас, – наконец отозвался куратор.

– Узбек только что ушел от меня. Он готовит террористический акт, сегодня. Приглашал меня в Ростов, говорил, что отойдет от дел.

– Место и время?

– Не знаю. Я не рискнула расспрашивать.

– Хорошо. Сообщение принято, вам перезвонят.

В трубке забились гудки отбоя…


Майор Владимир Тахиров, он же Узбек, совершил ошибку – одну, но в его положении крайне грубую и недопустимую. Он приехал в родной город, где родился и вырос, он обзавелся подлинным аусвайсом и служебным удостоверением сотрудника полиции порядка. Он был никем, тенью в этом городе, одной из многих. Но вместо того, чтобы просто снять квартиру, он пришел к той, которую знал еще со школьных времен, пришел – и ему даже в голову не пришло поинтересоваться, а чем она живет, и как сумела сохранить свою довольно дорогую квартиру в центре и свое дело. Просто в его понимании детство и юность были чем-то святым, неосязаемым и святым, чем-то светлым, кардинально отличающимся от того, что было сейчас вокруг. Ведь совсем без светлого, без хорошего жить нельзя, он и воевал-то за то, чтобы вернуть тот самый, правильный и в чем-то наивный мир своего детства и юности.

Так он попал в сеть, сплетенную в Киеве полицией безопасности. Эта сеть была плотной, и в ней были самые разные люди – ведь в Киеве давно уже не было места правде, добру, верности, в нем выживал только тот, который имел прикрытие, крышу – от полиции, от государства, от американцев, наконец, от диаспоры. Узбек потерял осторожность, утратил бдительность – и сегодняшняя акция должна была провалиться. Вот только на той стороне играли такие же негодяи, какой была и Любовь Щичко, одинокая женщина и коммерсант из Киева, торгующая продуктами питания, она же осведомитель полиции безопасности, оперативный псевдоним Мария Ковалевская, псевдоним прикрытия соответствует настоящему имени, личный номер 011139124, статус – вполне надежна…

## Что такое один украинец? Партизан. Что такое два украинца? Партизанский отряд. Что такое три украинца? Партизанский отряд с предателем…

Генерал войск полиции (обращение «пан куринный» упорно не приживалось, умники произносили его исключительно как пан куриный, издеваясь над украинским языком и достоинством украинского офицера) Олесь Стыцюра был довольно молодым для своей должности – сорок один год – выходцем из Львова. Он хорошо знал русский, польский и английский языки – потому что в молодости был гастарбайтером в Европе, пока лавочку не прикрыли. Потом – делать было нечего – он устроился в полицию, довольно быстро дослужился до майора – просто он знал, где хапнуть, и всегда делился с начальством – а оно ценило молодого и пронырливого полицейского. Когда он только начинал, у власти в стране были еще «оранжевые» – и поэтому он записался в националисты, стал адептом фашиствующего Олега Лежебока. Когда же на улицах Львова появились бронеколонны освободителей – он одним из первых прибежал в ратушу, где расположилась польская комендатура, рассказал о предках, погибших при оккупации страны Красной Армией, и выразил самое горячее желание служить в миротворческих силах или где-нибудь еще, где он будет нужен. Поляки довольно быстро пробили его по базе – а база была, большинство националистических движений на Украине финансировались из фондов, за которыми стояли польская, британская и американская разведки, – выяснили, что майор Стыцюра действительно националист со стажем. Прямо в ратуше его повысили до полковника и сделали заместителем начальника львовской полиции порядка – начальником все же был поляк. Такие люди были нужны в новой Украине.

Потом он сделал еще один шаг наверх – по программе обмена его отправили на шестимесячные курсы переподготовки полицейских не куда-нибудь, а в академию ФБР в Квантико, штат Виргиния. Тамошние преподаватели – а Стыцюра учился лучше других исключительно потому, что лучше остальных понимал язык, – все же разглядели его сущность и сделали отметку в личном деле «склонен к противоправному поведению, для работы в органах правопорядка не годен». Но других полицейских для полиции нового украинского государства брать было неоткуда, да и в Киеве на постах было немало людей, кто помнил Стыцюру как любезного молодого человека, всегда готового поддержать материально начальство. По возвращении ему присвоили звание генерала полиции и назначили сразу на должность заместителя начальника Киевского управления полиции безопасности – начальника департамента по борьбе с терроризмом. Должность не то чтобы очень хлебная, да еще и проблемная, но чтобы быть назначенным на другую – надо «занести», а достаточного количества денег у Стыцюры не было. Начальство на то и рассчитывало – ничего, парень сообразительный, накопит и занесет. Он копил…

Когда генерал Стыцюра – по должности ему полагался бронированный «Субурбан» и эскорт из двух бронемашин – прибыл в управление, расположенное на Львовской и окруженное со всех сторон блокпостами – навстречу ему прямо в вестибюле кинулся один из его офицеров, Николай (Мыкола) Беленко, которого он сам лично знал еще по Львову и сам тащил из грязи как верного и преданного человека.

– Пан генерал!

– Ну что…

У Стыцюры болела голова – полночи он провел в борделе. Этот бордель был открыт в бывшем дворце пионеров, и просто так с улицы в него было не зайти. Это был своего рода офицерский бордель, и карточка-пропуск туда означала, что ты приближен к самым верхам миротворческих сил и гражданского корпуса реконструкции, такой карточкой те из украинцев, у которых она была, гордились. От обычных борделей этот отличался уровнем – все пристойно, дамы в платьях, а не в белье, шампанское, музыка, приятная обстановка в нумерах, но самое главное – контингент. Сюда всегда стояла очередь на трудоустройство, потому что работы в Киеве было мало, а красивых девушек – много, и все они хотели подзаработать. Отсюда – если хорошо будешь работать – была прямая дорога либо за границу, либо, если очень повезет, можно и подцепить кого-нибудь. Клиентурой здесь в основном были мужчины среднего и старше среднего возраста, в основном американцы, у поляков свои «лежбища» были, и эти американцы, задолбанные политкорректностью, запуганные возможностью исков о харассменте, измотанные семьями и местными американскими дамами, которые не очень-то заботились о своем внешнем виде и требовали принимать их такими, какие они есть, – так вот, эти американские мужчины были просто в шоке от красоты и энтузиазма в постели местных дам. Многие спускали в борделях большую часть своего немалого жалования, а кто-то и решался на развод…

Что же касается генерала Стыцюры, то, постоянно посещая бордель, он преследовал сразу три цели. Первая – это быть на виду, крутиться в обществе американцев, совершенствовать английский, заводить контакты – короче, делать все, чтобы тебя запомнили. Это может в будущем очень сильно пригодиться – некоторые из местных, которые начинали в Ираке и проявили себя лояльными и сообразительными парнями, получили грин-кард и теперь служат здесь, в миротворческих силах. Возможно, это поможет при назначении на новую должность, возможно… Да многое здесь возможно, война – это всегда окно возможностей, как модно сейчас говорить – только не зевай!

Второе – бордель был не только местом, где можно было удовлетворить свои сексуальные потребности, здесь можно было и неплохо заработать. Постепенно бордель превратился в своего рода мужской клуб по интересам – например, вчера ему удались сразу две сделки. С Веславом, польским полковником из миротворцев, он договорился о продаже крупной партии спиртного, которое перехватили его расторопные подчиненные и чисто теоретически должны были вылить или переработать на охлаждающую жидкость. Второе – он встретился с Генри из корпуса реконструкции и договорился об отправке в Штаты очередной партии детей. Здесь было много детей, потерявшихся, отставших или потерявших родителей, бездомных… и при этом это были белые, довольно здоровые, не отягощенные плохой наследственностью дети. Сам Стыцюра удивился, когда узнал, что американцам нужны дети, да еще по таким ценам, – если бы ему не назвали цену за одного ребенка, он бы сам назвал цену ниже раз в пять, потому что в его понимании от детей одни проблемы. Иногда американцам нужны были просто дети, чаще всего – мальчики, иногда – дети с определенной группой крови, иногда они забирали образец биоматериала от ребенка и через некоторое время говорили – подойдет или нет. Полиция безопасности постоянно держала в особых лагерях какой-то фонд детей; если они не подходили американцам – их просто вышвыривали за ворота, если подходили – продавали. Стыцюра не мог понять, зачем нужны были именно мальчики, вот румынам и полякам, например, нужны несовершеннолетние девочки, это понятно для чего – а мальчики? П…ров, что ли, ублажать? Впрочем, это их дело, платят – и платят…

Третья причина, почему Стыцюра ходил в бордель, – это комплексы и уязвленное самолюбие. Когда он работал гастарбайтером, он видел немало роскошных женщин, которые проходили мимо него, кривя нос. Когда он работал полицейским в Львове – ему перепадало от уличных проституток, но все это было не то. И лишь здесь, когда красивая женщина покорно вставала перед ним на колени, он ощущал себя удовлетворенным и полностью довольным жизнью. Черт, только ради этого стоило жить…

Но голова все-таки болела. Не стоило вчера смешивать – сначала он тяпнул виски, а потом шампанским отлакировал…

– Пан генерал, сообщение по красной категории.

– Пошли в кабинет.

Охрана из какой-то польской частной военной компании – черные очки, короткие рукава, как у израильтян, короткие автоматы «Берил», на восемьдесят процентов слизанные с «АК», но очень удобные, остались в вестибюле. В этом здании генералу Стыцюре теоретически опасаться было нечего.

В отличие от всех остальных офицеров такого ранга, у которых в приемной сидела молоденькая студентка из Академии безопасности, которую можно было использовать… во всех смыслах, у генерала Стыцюры в приемной сидел мужчина еще старше его. Все дело было в том, что за удовлетворением своих половых потребностей генерал ходил во Дворец пионеров, а вот иметь в приемной шпионку не хотелось, пусть даже эту шпионку можно с удовольствием попользовать на столе по три раза на дню. В приемной у генерала сидел Демьян, родом из Львова, полицейский, который, пользуясь бардаком во время освобождения, изнасиловал и убил маленькую девочку и остался безнаказанным. Для генерала это было самое важное, потому что генерал знал, и Демьян знал, что генерал знает, – и таким образом генерал Стыцюра был хоть как-то защищен от «художественного стука» своего ближайшего сотрудника. Ну и платил он, конечно, ему… в том числе из собственного кармана. А то, что Демьян был наглым, нераспорядительным и варил хреновый кофе… так нет в мире совершенства, нету…

– Меня ни для кого нет, – заявил генерал, открывая дверь кабинета, – и ни с кем меня не соединяй двадцать минут. Через тридцать минут – начальникам отделов на оперативку.

– Угу… – ответил Демьян, все внимание которого поглощала «косынка» на компьютере.

В кабинете генерал бросил свой портфель на стол, плюхнулся на свое место.

– Говори, что там у тебя за красный код…

– Спецсообщение по Узбеку, пан генерал. Он планирует террористический акт. Сегодня у нас – спецмероприятие, прибывает Долан.

– Когда?

– Самолет в Борисполе садится ровно в час по местному, еще успеем прикрыть…

В голове мутилось. Генерал достал из нижнего ящика стола «аварийную» бутылку «Боржоми» и присосался к ней. Хорошо, что есть теперь «Боржоми», этот… как его там… торговать больше нечем, так он вином да боржомом торгует…

– Что за Узбек?..

– Узбек, пан генерал… вот объективка на него…

Положив на стол бумагу, подчиненный сразу понял, что совершил ошибку, – генералу было явно не до чтения, тем более серьезных вещей. Подхватив бумагу, Микола стал читать:

– Узбек, он же Тахиров Владимир Алиевич, шестьдесят пятого года рождения, уроженец Киева, отец умер во втором году, мать в пятом. Офицер Российской армии в отставке, уволен из рядов вооруженных сил в звании майора. Проходил службу в сто семьдесят третьем батальоне спецназа в Демократической Республике Афганистан, потом – в двадцать второй бригаде спецназа в Ичкерии. Награды – орден «Красная Звезда», медали «За отвагу» и «За боевые заслуги», орден Мужества. За Афганистан представлялся к званию «Герой Советского Союза», но награды не получил. После увольнения из рядов вооруженных сил занялся коммерцией, открыл частную транспортную компанию, довел парк до шести машин, потом все продал. Заброшен в Украину с целью организации подрывных и террористических действий, убийств высокопоставленных лиц. Военно-учетная специальность – разведчик. Русский фашист и империалист, входит в «Союз ветеранов», организацию, признанную террористической по индексу подрывных и террористических организаций Госдепартамента США. Проходит по спискам чрезвычайной опасности, владеет всеми видами оружия, умеет организовывать диверсии, ставить и снимать фугасы, использовать тяжелое оружие, такое, как огнеметы и ручные зенитные комплексы. Имеет значительный боевой опыт. Аналитики считают, что при задержании будет отбиваться до последнего, может покончить с собой подрывом гранаты. Взять его живым будет почти невозможно.

– И не надо, – отреагировал генерал, – не надо живым, а то мало ли… Ты мне скажи – мы через кого его ведем?

– Щичко Любовь Михайловна, сорок шесть лет, уроженка Киева, любовница Узбека и наш осведомитель.

– Как же мы его подцепили?

– Никак. Это его старая любовь с давних лет. Сам к ней пришел, придурок.

Генерал кивнул головой – и впрямь придурок.

– А эта… Щичко, она на идеологии работает?

– Никак нет, – улыбнулся Мыкола, – какая там идеология… У нее дело было, еще до освобождения, потом она стала гуманитаркой приторговывать, с поляками у нее были дела – конфискат через нее налево пускали. Потом на нее эти полицаи наехали… вы же знаете, пан генерал, они совсем никаких краев не видят, на ходу подметки рвут. Она и пришла – мол, защитите… Мы с нее расписку взяли, потом с полицаями встретились, объяснили им, что к чему, – они отстали, поняли, чем пахнет. Так она в разряде спящих была, давала кое-какую информашку, водяру левую через нее можно было слить. А потом объявилась – друг к ней старый пожаловал. Мы его пробили…

Генерал перелистал рабочий календарь – все верно. Сегодня – визит. Заместитель госсекретаря по делам Восточной Европы Стэнли Долан прибывает на два дня, встречать его будет руководитель гражданской администрации Украины Поль Регнер. Несмотря на то, что в Украине существовало временное правительство – по-настоящему Украиной управляли именно Регнер и его люди, и если есть на свете места с максимальной концентрацией миллионеров, так это здание, где разместилась гражданская администрация Украины – бывшая резиденция местного президента на Банковой. Только лох мог работать там и не быть миллионером.

Хорошо. А ему-то что от этого? Ну, допустим – он предотвратит – и что? Ему-то что от этого? Какой навар?

– Мы получили что-то от этой оперативной разработки?

– Так точно, пан генерал. Вскрыто пять предателей, в том числе один – убежденный кацап. Благодаря Щичко мы вышли не только на особо опасного террориста, но и на сеть, которую он тут создал.

Хорошо… Допустим, они его возьмут, не допустят теракта, а то, что кацап нацелился именно на визит, в этом нет вопросов. А дальше что? Их просто похлопают по плечу – хорошие парни…

А вот если они возьмут кацапа уже ПОСЛЕ теракта – тут дело другое. Громкое дело – покушение на заместителя госсекретаря США! Русский террорист! И получится у кацапа убить его или нет – неважно. Самое главное, что это будет громкое дело, и оно почти сразу будет раскрыто. Им, генералом Стыцюрой! Тут можно и на орден рассчитывать, и на премию, и даже на высокий пост – уже не начальника департамента, а самого главы полиции безопасности. Американцы умные люди, они любят и умеют поощрять верных им людей – тем более что нынешний глава, генерал Франтишек Барза, совсем спился…

К тому же, если гражданской администрации немного напомнить, что они находятся не в стране Эльдорадо с золотыми слитками под ногами, а в зоне боевых действий, – это тоже будет неплохо. Все дело было в том, что гражданская администрация, корпус реконструкции проворачивали делишки, а платить за безопасность не считали нужным. Они думали, что если нанять какую-никакую частную охранную компанию, типа XE security, которая их охраняла, – этого будет достаточно…

Ан нет, дорогие вы мои! Вы на нашей земле, падлы! И если вы делаете здесь дела – платите нам, а то так и будете подыхать один за другим!

– Ты провел это по отчетности?

– Никак нет, – понятливо улыбнулся Мыкола.

– Молодец…

Генерал напряженно думал – где они могут проколоться…

– Куда поступило сообщение?

– На мою мобилу. Личную.

Ага, значит, звонок в общем файле, откуда его уже не вычистишь, или… почти не вычистишь – не зафиксирован. Американцы могли, конечно, и телефон на прослушку поставить, но это вряд ли. Обычный человек – еще куда ни шло, но полицейский… У полицейского телефон просто так не прослушаешь, нужно обращаться в компанию, а в компании давно наши люди…

– Сделаем вот что. Выгоняй всех… я тебе цидульку сейчас напишу. Возьми фото Тахирова и еще пять-шесть других, раздай. На Тахирова конкретно не ориентируй – просто получена информация о возможности террористической атаки. Ничего необычного в этом нет, прокатит. Живым Тахирова не брать.

Мыкола снова понятливо улыбнулся.

– Понял…

– Задействуй снайперов. Объект особо опасен. Теперь. Как пройдет – вечером наведайся к этой… к агенту своему. Она как… ничего себе?

– Для меня стара, но так… ничего.

– Нормально. Сделай тогда… будто кацапы убили за предательство. Можешь трахнуть – не возражаю. Но делай все тихо. И личное дело ее почисти…

Генерал поднялся из-за стола, подошел к вскочившему подчиненному, похлопал покровительственно по плечу.

– Молодец. Хорошо работаешь. Иди…


Американцы все-таки кое-чего не поняли. И поляки – тоже. Поляки-то понятно, зачем сюда пришли – за землей, за Крэсами Всходними[1], за вековой мечтой о Речи Посполитой. А вот американцы… можете смеяться, но они сюда пришли не для того, чтобы унизить, растоптать и уничтожить Россию или помочь местным бандеровцам и своим союзникам-полякам против пророссийски настроенных украинцев и открытых русских, живущих на Украине. Можете мне не верить, но они пришли сюда не за этим. А пришли они для того, чтобы помочь хорошим парням справиться с плохими парнями, создать собственное государство и зажить, как все. Да, конечно, были и геополитические мотивы, не следует воспринимать американцев как наивных и бескорыстных людей, но основной-то посыл был именно в этом. Американцы до сих пор были сильными, но наивными подростками на сцене мировой политики, с типично подростковым максимализмом и подростковыми реакциями, а страны, существующие в несколько раз дольше, просто не могли это понять и постоянно искали в действиях США некий дурной умысел.

Но американцы в очередной раз просчитались – и здесь, на Украине, они просчитались куда страшнее, чем они просчитались в Ираке или Афганистане. Они пришли сюда, чтобы помочь хорошим парням, но дело было в том, что хороших парней здесь не было ни по одну из сторон баррикад. Местные, пусть даже истые, лояльные украинские националисты, свидомиты и бандеровцы, прошедшие огонь, воду и медные трубы постсоветского хаоса и четверть века украинского политикума, были не просто гнилыми – они были гнилыми до основания, до глубины, до самого донышка. Любой грешник, греша, понимает, что творит грех и в душе страдает от этого, а вот эти считали грех чем-то нормальным, само собой разумеющимся и обыденным. Для этих людей убить, предать, совершить очередной в длинном списке акт жестокости было настолько обычным, что они даже и не задумывались над тем, что они творят. Просто они так жили раньше, их так научила жизнь – предай, пока не предали тебя, если кто-то повернулся к тебе спиной – сунь ему нож в спину, не дожидаясь, пока сунут тебе. Затопчи, если кто-то упал, потому что, если он поднимется – то затопчет тебя вместе с остальными. Американцы, выросшие в нормальном государстве и нормальном, сохранившем какие-то ориентиры обществе, просто не могли понять этого уровня распущенности и зла, сталкиваясь с этим напрямую, они не могли найти иного объяснения происходящему, кроме не совсем здоровой психики.

Это были свидомые[2].

И генерал Олесь Стыцюра был самым обычным представителем свидомых. Когда встал вопрос – он просто предал поставивших его на должность американцев. Не задумываясь.

Узбек прошел аркой дома, не оглядываясь, не пытаясь поймать последний взгляд из окна той, что приютила его в огромном, полупустом и теперь чужом для него городе. Он знал – нельзя оборачиваться, надо смотреть только вперед…

На бывшем проспекте Миколи Бажана было довольно многолюдно, люди, те, кто продолжал жить в этом городе, спешили на работу, кто-то – в магазин, кто-то – еще куда по делам. Тротуар был теперь отгорожен небольшим, но крепким, посаженным на вбитые в землю стальные арматурины бетонным заборчиком примерно по пояс среднего человека – это для того, чтобы можно было укрыться при обстреле, и для того, чтобы никто не направил заминированную машину на толпу людей или на какое-нибудь учреждение. На стенах были большие белые проплешины – так краской замазывали лозунги сопротивленцев, вон там, например, после вчерашней ночи появился обычный для этих стен лозунг «Никто не уйдет!» – а сегодня его уже замазали. Город Киев и часть Киевской области были единственным местом в Украине, за безопасность которого отвечали американцы, – и они подходили к делу солидно. В потоке машин – привычные тяжелобронированные «Хаммеры», непривычно смотрящиеся в зеленом, а не светло-песчаном камуфляже. Транспортные колонны международных сил, обычные автомашины – бензин теперь был дорогой, и машин было немного, все старались передвигаться пешком. Многие оконные стекла оклеены специальной пленкой – чтобы не разлетались при взрыве. Американские солдаты, встречающиеся в толпе и выделяющиеся по оружию и камуфляжу, – рослые, в основном негры. Белых было мало, их использовали там, где нужны были именно белые, неотличимые от местных.

Люди молчаливые, идут в основном, смотря под ноги, быстрым шагом. На стенах – пропагандистские плакаты, призывающие вместе строить новое будущее Украины, и приказы оккупационной, тьфу – временной администрации. Кое-где – незашпаклеванные следы от пуль.

Вот когда вставали на Майдан – хоть один думал, что будет это? Хоть один мог это предвидеть? А ведь вставали…

Майор не был ни сторонником, ни противником тех, кто был на Майдане. Он просто знал, что город его – оккупирован врагом. И делал то, что считал нужным.

В кармане у него был аусвайс, свежий, непросроченный, и удостоверение сотрудника полиции порядка, тоже свежее и настоящее, выданное одним из патриотов, устроившимся на работу в полицию порядка. В английском языке было такое выражение every day hero, ежедневные герои. Вот такие люди и были ежедневными героями – они легализовывались, получали работу в госструктурах, в комитетах по реконструкции, получали заработную плату и подлинные документы. И вредили, каждый день вредили – тихо, незаметно, методично и осознанно. Выдавали явным подпольщикам подлинные документы, предупреждали о засадах и облавах, запускали вирусы в базы данных, уничтожали архивы, искажали передаваемую информацию. Все – и американцы, и поляки, и румыны – понимали, что они медленно вязнут в этой войне, с неумеренным энтузиазмом и жестокостью одних и тихим, методичным сопротивлением других. Но сделать уже ничего не могли.

По проспекту Бандеры он подошел ближе к транспортной развязке на съезде с Южного моста, достал из кармана сигарету, закурил. Огляделся по сторонам – чуть дальше стоял мотоцикл, на нем сидела парочка. Дама прикрылась шлемом с глухим, светонепроницаемым забралом, лицо парня было открыто. Клок белобрысых волос падал ему на глаза, вылезая из-под шлема, парень тоже курил. Значит – все в норме…

Майор глубоко вдохнул чистый, прохладный воздух, который ветерок нес с Днепра, задержал дыхание – и выдохнул. Потом еще раз.

Готов…

Два клинка, выкованных по собственному эскизу и сильно похожих на кинжалы британских коммандос типа Фэрберн-Сайкс, только с обмотанными шнуром рукоятями, ждали своей минуты в пристегнутых к рукавам ножнах. Больше у него никакого оружия не было.

Он взглянул на часы. Почти пора, еще минут двадцать, не больше… Дальше по дороге стоял пушечный БТР эсэсовцев, готовый в любой момент перекрыть движение, пропуская конвой…


Рядовой сичевых стрельцов (СС) по имени Иван Бенюх был, в общем-то, неплохим в душе человеком, было бы несправедливостью называть его карателем или палачом собственного народа, он никогда не стремился им быть и никогда себя не рассматривал в этом качестве. Просто он был пацаном из Тернопольской области – вот и все.

Тернопольская область и до освобождения[3] была проблемной. Только в Советском Союзе работы хватало для всех. Возьмем типовой городок Западной Украины – до развала СССР в нем была какая-никакая швейная фабрика, или фабрика резинотехнических изделий, или ремонтная фабрика для автомобилей или сельхозтехники, или игрушки какие-никакие выпускали. Где-то – механический или машиностроительный заводик, в СССР половина заводов так называлась. Плюс, конечно же, питание – хлебозавод, мясокомбинат, молокозавод, часто еще и консервный завод или ликеро-водочный – большинство из того, что производилось колхозами и совхозами района, тут же и перерабатывалось. Иногда небольшие заводики были и в колхозах-миллионерах. Да, да, были и такие колхозы, и было их немало – не все колхозы были убыточны, как потом кричали, иные жили и процветали. Еще обычно в районе – в райцентре или в одном из колхозов – был кирпичный заводик или завод ЖБИ[4], – но это только если сырье рядом бывало. Строиться-то тоже надо. И получалось в итоге так, что работы какой-никакой, но честной, хватало на всех, и даже рабочих рук не хватало.

Потом, как развалился СССР, – работы не стало как-то разом. Это было удивительно, но это было так: вот как-то все работало, и вдруг раз – и перестало работать. Предприятия позакрывались, и даже не потому, что их продукция не выдерживала конкуренции с польской и китайской продукцией, просто директора становились их хозяевами, и если где-то они относились к делу по-хозяйски, то где-то – просто разворовывали, распродавали то, что можно было продать, и исчезали в неизвестном направлении. Удивительно, но ни в одном маленьком городишке ни один человек, видя, что лишают работы его и его детей, лишают их будущего, не попытался куда-то выйти, заявить протест, помитинговать. Причем часто лишали те же директора, которые в этом же городе жили, которых все знали и даже уважали. Это в четвертом году, когда автобусами собирали на Майдан и платили по пятьдесят долларов сразу, все пошли. Пятьдесят долларов ведь – реальные деньги, тут многие зарплату меньше получают, а делов-то всего – постоять да поорать на площади: «Ющенко» да «Кучма, геть». Это тебе не работу собственную отстаивать да будущее своих детей, ведь тут разбираться в чем-то надо да на себя ответственность какую-то брать. А тут – Кучма, геть – и все тут. Как Кучма геть – так сразу счастье наступит.

Как заводы разворовали, колхозы развалили, работы не стало – жить стали по-разному. Кто-то в челноки подался, китайский шмурдяк[5] привозить да продавать. Кто-то на натуральное хозяйство перешел. У кого голова работает – в люди выбился, бизнесом занялся, их за это ненавидели. Кто-то политиканствовать пошел – чем хуже были дела в стране, тем громче произносились речи с трибун. Ну а большинство – в заробитчане подались, кому повезло: документы выправил да язык как-нибудь знает – тот в Европу. Кому не повезло – в Россию.

Потом, кстати, выяснилось, что повезло-то как раз тем, кто в Россию. Хохлы в основном сконцентрировались в торговле да в стройке. Особенно в стройке: в русских городах, особенно в Москве, строили много, требовалось много дешевой рабочей силы. Чернорабочие – киргизы, таджики, узбеки, а вот квалифицированную работу им уже не доверишь, тупые, как ослы, и языка не понимают. Поэтому в Москве даже классический тип строительной бригады сложился: бригадир – русский, он же с заказчиками договаривается, прораб и мастера по сложным специальностям – хохлы, а чернорабочие – с Кавказа или Средней Азии. Хохлы на этих работах получали достаточно, у хорошего спеца тысячи по две баксов в месяц выходило, это даже для России хорошие деньги, а для Западной Украины – космические. Многие заробитчане, годами в России работая, окацапились – кое-кто туда переехал сразу, а кое-кто, как началось освобождение, – в беженцы подался. Думали – беженцев Европа принимать будет – да только Европе беженцы с Украины и на… были не нужны, вот и побежали в Россию, тем более что в тот год Россия много принимала народу. Пусть на чужбину, пусть в России хохлов по понятным причинам теперь не любили, но это лучше, чем на родине…

Иван Бенюх родился в бывшем нормальном – а теперь захудалом, развалившемся колхозе. Кто-то оттуда уехал, а кто не уехал – вели натуральное хозяйство и пили горькую. Отец Ивана умер, когда ему было восемь лет – отравился некачественным самогоном, куда добрая душа для крепости добавила толченый димедрол. Мать, издерганная запоями отца, нищетой и горбатым, тяжелым крестьянским бытом, постоянно била и его, и двух его сестер. В школу они ходили, но преподавали им плохо, потому что по-русски преподавать запрещалось, а на украинском преподавать никто не умел, да и дети плохо понимали. Старшая сестра, окончив восемь классов, подалась в Москву, на заработки – понятно, кем. Младшая жила с ними, и выбор у нее был небольшой – либо остаться здесь и выйти замуж за еще одного запойного алкоголика, либо тоже в Москву, на заработки…

Освобождение Иван помнил плохо. Киев, с его политическими дрязгами, с миллионерами с депутатскими мандатами, со всем безумием финансовых афер и с Савиком Шустером, программу которого один умный человек назвал «убийством страны в прямом эфире» – был страшно далек от маленькой западноукраинской деревушки. Все общение столицы с народом ограничивалось выборами, когда на них обращали внимание, да местным «головой», который усиленно набивал свой карман взятками. Жили здесь в основном натуральным хозяйством да переводами заробитчан – даже цена на водку мало интересовала местных жителей.

Пили самогон…

Какой-то проблеск надежды был после выборов четвертого года, после Майдана – тогда к власти пришли вроде как свои, львовские да тернопольские. Только придя к власти, они разом забыли то, о чем обещали на Майдане тогда, и начали набивать карманы, делая это еще наглее, чем прежняя власть. Политиканствуя, они стали уже героями анекдотов, а публично выливаемая друг на друга грязь вкупе с обвинениями в предательстве Майдана не породили к ним ничего, кроме презрения. А это самое страшное, потому что страна, в которой народ презирает власть, существовать не может. Дееспособная власть может вызывать самые разные чувства – ненависть, страх, любовь, энтузиазм, – но только не презрение.

Когда в Киеве началось – народ оживился. Жили все уже в предел плохо, банкротились банки, останавливались производства, хотя это опять-таки не касалось жителей мелкой тернопольской деревушки, ибо сбережений не было ни у кого и на производстве почти никто не работал. А оживились все, потому что думали, что опять потребуется их вмешательство, и опять будут ездить по району автобусы, и все уже настроились просить не по пятьдесят долларов, а по сто. Жизнь дорожала, и даже доллар терял в своей стоимости, что уж было говорить про бедную гривну…

Но их вмешательство не потребовалось. Власти Украины, напуганные начинающимися беспорядками, по образцу, а может, и по совету России, приняли жесткие меры, в Киеве, на взлобке Крещатика, на Банковской, пролилась первая кровь. А потом понеслось… львовский путч оуновцев, крымский кризис, малороссийский мятеж. Страна расползалась на куски, как льдина, несомая к неизбежному концу быстрыми талыми водами. В прогалы между стремительно расходящимися друг от друга кусками некогда целой льдины, в холодную весеннюю воду падали люди. Падало много, и что самое страшное – никто даже не пытался их спасти, наоборот, сталкивали новых, чтобы освободить место на льдине и остаться на ней одному…

День освобождения – день, от которого начиналась история отсчета новой Украины, он помнил хорошо. В тот день было сумрачно, туманно, какой-то странный холодный туман лег на землю, и этот туман не проходил, хотя часы уже пробили полдень. С самого утра над головой гудело, и они не понимали, что это, а потом приехал дядя Митяй, непривычно трезвый и бледный, и сказал, что от Львова по шоссе идут танки. Много танков. Дело было, в общем-то, привычным, дядя Митяй пил не меньше других, благо пенсию по инвалидности получал, которую в последнее время все больше задерживали. Тут не то что до танков – до зеленых чертей и розовых свинок допивались, потому подумали, что у дяди Митяя начала белая горячка, и его начали лечить, как водится, самогоном. Но танки от этого не пропали – на следующее утро они проснулись и увидели в селе несколько незнакомых машин, с синими флагами со звездой и бело-черно-синими полосами. Это были эстонцы… небольшой вспомогательный контингент, который решили поместить там, где не ожидалось особых проблем, и пока бронебригада поляков прорывалась вперед – эстонцы остались здесь. Они обосновались в старом двухэтажном здании школы, заявив, что уроков не будет, выставили посты и вывесили над школой свой флаг. Местные сначала боялись подходить, потом подошли, но эстонский солдат на посту выставил угрожающе автомат и начал кричать по-русски, чтобы они не подходили к периметру – русский язык все еще оставался универсальным на всей территории бывшей империи. Потом какая-то группа, в которой был переводчик на украинский с английского, пошла по домам: в каждом доме переписывали жителей, снимали отпечатки пальцев, давали немного консервов и пятилитровую бутыль какой-то воды. С общением тут тоже были проблемы: эстонцы кое-как выражали свои мысли на английском, переводчик еще хуже переводил эти мысли на украинский, но русским, который знали все, не решался воспользоваться никто. Потом, кстати, местные узнали, что все солдаты худо-бедно говорят по-русски, но только когда рядом нет начальства, а так за любое слово по-русски их штрафуют. Вместе с консервами (просроченными) и водой им давали листовки, в которых на украинском (с ошибками) и на английском говорилось, что солдаты пришли сюда для того, чтобы не допустить кровопролития, помочь им продвинуться по пути демократии и войти в европейское содружество наций. Удивительно, но эстонцы отказывались выпить спиртное, хотя в некоторых домах им его предлагали. В их доме один из эстонцев подозрительно жадно смотрел на его младшую сестру и что-то сказал, но главный среди эстонцев резко ответил ему, и на этом все кончилось.

Оккупация их области свершилась быстро и почти без жертв – в одной из деревень седой, полусумасшедший ветеран еще той, давней войны, увидев миротворцев, выбежал из дома с ружьем и выпалил в них: один из солдат был тяжело ранен, а старика скосили очередью с БТР. Видимо, безумный старик принял миротворцев за гитлеровцев. Это был один из последних оставшихся в живых ветеранов той, почти уже всеми забытой войны…

Потом, через несколько дней, дошли слухи, что поляков сильно потрепали в Днепропетровске, пропустили в город и открыли огонь по бронеколоннам. Переправиться через Днепр они смогли с большим трудом, а по линии Павлоград – Лозовая и дальше их остановили, и сейчас там идут бои. Притихли и эстонцы, если раньше они выходили в село, чтобы договориться с женщинами, – женщин они любили, в отличие от спиртного, – то теперь они закрылись в школе и не выходили оттуда. А через день в село приехала большая делегация, их собрали перед развалинами бывшего сельского клуба, и какой-то пожилой дядька в красивом камуфляже долго агитировал их через мегафон вступать в украинскую армию, потому что кацапы пошли в наступление и только они, представители славного украинского народа с большим опытом противостояния русскому империализму, могут спасти ридну неньку Украину от русского вторжения. Получасовая речь, подготовленная обосновавшимися в Киеве американскими специалистами по психологической войне, на самом деле могла уместиться в несколько слов, только их поняли жители этой маленькой деревеньки, и только они имели значение – зарплата будет в долларах.

Записался и Иван. А что в деревне сидеть? Сестра уже выросла… вон, с эстонцами гуляет, а мать, как обычно, прикладывается… каждый день. Тут хоть зарплату хорошую обещают и автомат…

Все кончилось быстро – он только успел пройти краткий двухнедельный курс подготовки, где проникся лютой ненавистью к полякам: польский капрал, который их учил, за любую провинность любил сбивать их с ног, вставать сверху и мочиться на них. Неизвестно, как бы пошло это дело дальше и против кого бы повернули оружие обученные таким образом «хохлы», но тут американцы вмешались по-серьезному. Он помнил, как они шли по четвертой дороге на Донецк, и то тут, то там виделись столбы дыма от горящих боевых машин, а над колонной постоянно пролетали самолеты, избавлявшиеся от своего смертоносного груза где-то вдалеке. В боях он успел поучаствовать совсем немного, их специально не гнали вперед, даже притормаживали, чтобы дать беженцам и прочим «нежелательным элементам» уйти в Россию вместе с остатками русской группировки вторжения и некоторыми частями бывшей украинской армии. Он убил только двух человек при зачистке Луганска… и еще своими глазами видел неуловимого снайпера, который три дня терроризировал целый полк миротворцев. Ликвидировала его спешно вызванная из Киева американская антиснайперская группа, им досталось только посмотреть. Труп снайпера, его снаряжение и оружие – все забрали американцы.

Потом его, конечно бы, выкинули из армии спешно, набранных «охочих»[6] старались не оставлять, в новую армию вербовали бывших ментов, оуновцев, желательно с боевым опытом, отставных военных, если те соглашались, а с двумя неделями обучения никто не был нужен. Но Ивану повезло – он встретил земелю… из той же самой деревни, из которой он происходил сам, и земеля этот был младшим офицером, имел возможности. Вот он за него словечко и замолвил.

По окончании учебного центра – уже трехмесячного – Ивана в числе прочих распределили в Киев, направление считалось «козырным», потому что Киев держали американцы, а у них можно было много чему научиться, а если повезет, то и грин-карту получить. Но американцы были необщительными, неразговорчивыми, да еще и с языком у Ивана были проблемы. В общем грин-карта в этой жизни ему точно не светила.

Да, еще и обманули его. Зарплату им платили не в долларах, а в гривнах, к которым в этом году уже пришлось пририсовать ноль.

Сегодня было самое обычное для Киева мероприятие – участие в оцеплении. Создание периметра безопасности – вот как это правильно называется. У них было много пикапов и несколько бронетранспортеров, в том числе пушечных – их ставили на самые важные участки. Их БТР достался им от кацапов, на него вместо разбитого двигателя от «КамАЗа» на ремонтном предприятии поставили более мощный и экономичный «Ивеко», а кроме того – поставили кондиционер, летом он был предметом зависти для всех, у кого его не было. БТР был вооружен русской тридцатимиллиметровой пушкой, которую никогда не использовали в городе, но снаряды для нее были. Еще был пулемет – более полезная штука, один раз им пришлось воспользоваться, когда машина на чекпойнте пошла на таран. Думали, террорист, оказался какой-то придурок бухой с бабой… туда им и дорога, в общем.

В Киеве Ивану нравились две вещи. Первая – это женщины. Женщины здесь были совершенно особенные, от них пахло духами и дезодорантом, а не по́том и навозом, они были высокими и стройными, а не коренастыми, измотанными работой, вечно злыми, как у них в селе. Конечно, денег хватало не на многое… но раза три в месяц можно было себе позволить… Тем более что гривны дольше хранить смысла не было – они обесценивались. Второе – это наркотики. Трава… за которой сейчас пошел Марек, он же Мартин, их сослуживец, он знал, где достать в городе. Кокаин… кокаин для него был слишком дорог, это для больших людей. Колеса… иногда удавалось раздобыть, и это был большой праздник, но первейшим делом для солдата была марихуана…

В люк БТР, который между колесами, постучали: Иван, который был ближе всего к нему, посмотрел на сержанта.

– Открой, – сказал сержант, – наверное, это Марек.

Но это был не Марек. Вместо него там был какой-то мужик – среднего роста, в гражданском, в легкой куртке, с проседью в волосах…

– Что надо?

Вместо ответа мужик ткнул ему в лицо удостоверение и полез внутрь.

– Полиция…

Неужели Марек с травой…

Сержант недоуменно посмотрел на него.

– В чем дело?

Капитан показал удостоверение и ему.

– Усиление от полицейского управления. План «Цепь», верно?

«Цепью» назывался типовой план по обеспечению безопасности при визитах высокопоставленных делегаций.

– Нас не предупреждали о том, что будет кто-то из полиции.

– Еще бы вас предупредили, для того контроль и есть. Кстати, вас должно быть восемь человек – а вас семь. Где еще один?

Только бы придурок Марек не сунулся в десант с кульком травы наперевес и радостным криком… он ведь может…

– Пан, э…

– Пан капитан.

– Любезный пан капитан, он отошел… по большому делу.

Капитан взглянул на часы.

– По большому делу надо ходить в казарме, а не во время обеспечения. Если не появится через десять минут – запишу нарушение…

В то время, как неизвестный полицейский капитан смотрел на часы, – в аэропорту Борисполь, используемом сейчас и как военный, и как гражданский объект, – заходил на посадку самолет «С-137» ВВС США, в просторном, хоть и устаревшем салоне которого летели всего лишь несколько человек – в том числе заместитель директора ЦРУ США и заместитель государственного секретаря США по вопросам Восточной Европы Стэнли Долан II.

На самом деле – никаким II он не был, и даже первым он тоже не был, потому что к числу потомков первых поселенцев не относился, Гарвард и Йель не оканчивал и мультимиллионером не был. Он всего лишь был сыном польского эмигранта, который на родине был диссидентом, а в США стал санитаром в больнице. Так он и умер, не добившись успеха, не покорив Америку, но успел передать сыну лютую ненависть ко всему русскому и к России. Сын же добился немалого и намеревался добиться еще большего – радикалы в партии рассматривали его как приемлемого кандидата на пост госсекретаря США в следующей администрации.

Станислав Долинский родился в одном из захудалых районов Нью-Йорка, потому что его родители не могли себе позволить иного жилья. С самого детства его били. Вокруг жили большей частью негры, а для негра белый – как красная тряпка для быка. Тем более такой белый – высокий, нескладный очкарик, говорящий по-английски со странным, шепелявым акцентом и ненавидящий баскетбол.

Долгие годы жизни во враждебном окружении кое-чему научили Стэна (Станислава) – по крайней мере, в муниципальной школе его уже никто не бил. Как-то так получалось, что одни его противники били других, а Стэн оставался целым и даже верховодил целой шайкой отъявленных хулиганов-негров. К совершеннолетию ни один из них не был судим, даже как несовершеннолетний, и в этом была заслуга Стэна. В настоящее время многие из той нью-йоркской компании добились кое-чего в жизни – один был судьей, второй – полковником морской пехоты, третий – помощником одного из самых авторитетных сенаторов США. Все они помнили Стэна и то, что он для них сделал, – а Стэн помнил их.

В политику он пошел сознательно – рано понял, что в Америке есть никем не признаваемые квоты по меньшинствам, и это касается не только женщин, черных и латиносов. В республиканской партии существовало сильное польское лобби, они были за редким исключением бо́льшими американцами, чем сами американцы. Стэн примкнул к ним с юношеских лет, он разносил плакаты партии и дежурил как волонтер на участках, он собирал пожертвования и агитировал за кандидатов. Стоит ли удивляться тому, что в партии его заметили. Нужного образования – юридического – у него не было, но он был потомком эмигранта из Восточной Европы, знал польский язык и имел собственное, громогласно провозглашаемое мнение по всему, что происходило в тех краях. Его заметили и выдвинули, когда Польша заменила Германию на месте самого верного и самого сильного союзника США в Европе, готового поддержать в чем угодно. Сначала Стэн работал три года в посольстве США в Варшаве, потом его перевели в госдепартамент – и как раз вовремя: демократы бы его никогда не назначили. Отсидевшись при демократах, при перевыборах Стэн вытащил джекпот и был назначен заместителем государственного секретаря по делам Восточной Европы. И вот здесь-то Стэн Долан развернулся во всю ширь…

Еще отец его учил – главное – Польша! А во всем виноваты – русские. Русские виноваты в том, что Речи Посполитой больше нет. И пока есть русские – ее и не будет. Именно на Польшу Господь возложил великую цивилизаторскую миссию – окультурить восток, и именно Речи Посполитой должны отойти в будущем все земли до Урала, а если повезет – то и за ним. Только польские аристократы, шляхта могут окультурить эти дикие земли. Странно, но отец, работая в больнице санитаром, искренне считал себя аристократом до самой своей смерти. Аристократом считал себя и Стэн Долан.

С самого начала Стэн Долан начал продвигать идею нападения на Россию. Сейчас, когда стало понятно, что на Украине увязли, и не ради американских интересов, – в этом привычно обвинили ЦРУ. И никто не поверил дежурным оправданиям разведчиков, а стоило бы. Потому что именно Долинский и польская группа влияния в Госдепартаменте, министерстве обороны и Конгрессе серьезно исказили информацию, предоставленную разведкой. Разведчики, как обычно избегая ответственности, в ответ на запрос по украинской ситуации, с каждым днем обостряющейся, представили меморандум на восемьсот восемьдесят страниц, в котором при желании можно было найти все, что угодно. Но именно Долан выдернул из него только те части, которые говорили о необходимости вооруженного вмешательства в конфликт на стороне Польши и за удар по русским частям миротворцев. Хотя… положа руку на сердце, какие там, ко всем чертям, миротворцы – миротворцев там и не было никогда. Просто на первом этапе конфликта Россия и Польша схлестнулись, как бывало уже не раз, и за земли, за которые схлестывались тоже – не раз, просто не прикрывая это миротворческими лозунгами. И Украина – раскололась, как была расколота до этого, на прорусскую и пропольскую части, отличные друг от друга настолько, что было бы смешно называть их единым украинским народом. А потом американцы вмешались и поставили жирную точку, вот только слишком много чернил пролили. Красных… И точка превратилась в запятую…

Сейчас Стэн Долан был уже пятые сутки в дороге – мадам президент, недовольная происходящими событиями, отправила его в турне по Восточной Европе. Все дело было в том, что миротворческая операция на Украине, вместо того чтобы укрепить европейское единство на платформе, угодной и выгодной США, фактически расколола Европу. Старая Европа во главе с Германией, Францией и примкнувшей к ним Италией осудила действия миротворцев на Украине, отказалась давать какие-либо воинские контингенты либо участвовать финансово в операции по реконструкции. Тем самым они переложили все финансовое бремя и всю ответственность на «младоевропейцев» во главе с Польшей, а фактически на США, потому что финансовые дела у младоевропейцев шли совсем не блестяще. В составе младоевропейцев единства не было никакого – Венгрия, например, не только не приняла участие в миротворческой операции, не только встала на сторону Германии, а соответственно и России, но и воткнула миротворцам нож в спину, потребовав от Румынии передать ей Трансильванию. Вообще вся миротворческая коалиция, призванная умиротворять огромную, размером в треть США, страну держалась только на Польше и Румынии, причем Румыния была занята еще и интеграцией бывших своих земель, отнятых у нее Сталиным и названных «Молдавия». Свои контингенты прислали Латвия, Литва, Эстония, Хорватия и Словакия. Чехия отказалась присылать военных, но помогла врачами и гражданскими строителями. Хорватия не могла действовать в полную силу, а другие страны, выделившиеся из состава бывшей Югославии, и вовсе поопасались отправлять куда-то свои войска, потому что их и так было мало, а на оставшиеся без защиты страны могли в любой момент напасть либо косовские мусульмане-экстремисты, либо сербские славянские фашисты, которые были ничем не лучше русских фашистов. Участие в миротворческой операции, изрядно затянувшееся, подорвало финансовые дела Польши настолько, что Германия обещала на ближайшей сессии стран – членов еврозоны поставить вопрос либо о передаче финансовых дел Польши под контроль внешних управляющих, читай банкиров из Берлина, либо исключить Польшу из еврозоны за непрекращающийся рост дефицита бюджета. И то и другое закончилось бы катастрофой, потому что, придя управлять польскими финансами, немцы первым делом бы обрезали все статьи расходов по интеграции Украины.

Перед выездом в Европу Стэнли Долан обежал весь Вашингтон, чтобы ехать не с пустыми руками. Он встретился с группой финансистов, которые пообещали надавить на Германию, чтобы та не делала резких движений, – в противном случае угрожая предпринять спекулятивную атаку на евро. Он побывал в Пентагоне и договорился о поставке Польше еще тридцати старых танков «Абрамс», пятидесяти бронемашин морской пехоты LAV старых моделей, более двухсот единиц другой различной техники и двадцати вертолетов «Хью-Кобра». Все это добро было законсервировано в ожидании третьей мировой войны и теперь потихоньку расходовалось на поддержку самых разных «друзей». Техника была давно оплачена «дядей Сэмом» и сейчас стояла без дела, поэтому ее ему выделили легко, с тем условием, что Польша вывезет ее к себе за свой счет, но предупредили, что кубышка скоро исчерпается. Проблема была еще и в том, что сейчас на вооружении Польши, например, было аж три типа основных танков – собственный «РТ-91 Тварды» разной степени модернизации, германский «Леопард 2А4», выделенный Польше еще во времена оные, когда Европа была единой, и американские «М1 Абрамс», тоже разной степени модернизации. Вся эта техника была принципиально разной по конструкции (так, например, на «Абрамсе» двигатель – турбина, а на «Леопарде» – дизель), требовала для ее обслуживания различных запасных частей и расходных материалов, требовала специалистов, обученных как обслуживанию, так и боевому применению этой техники: механик-водитель, например, не мог без переучивания пересесть на «Абрамс» с «Леопарда». Все это добавляло еще больше проблем в и без того сложную ситуацию.

# Примечания

1

Крэсы Всходние – так назывались территории, которые поляки отвоевали у нас после Первой мировой войны, и которые мы возвратили в тридцать девятом – Западная Украина и Западная Белоруссия.

2

Свидомые, свидомость – одно из базовых понятий украинской государственности. Сознательные, ненавидящие Россию.

3

Освобождение – так называлась миротворческая операция Объединенных сил. Под освобождением, конечно же, понималось освобождение от русских оккупантов.

4

Железобетонных изделий.

5

Шмурдяк – из сленга челноков. Означает низкокачественные вещи, которые в Китае продаются на вес.

6

Добровольцы (укр.).