Эшли Шумахер
Мгновения Амелии

Для Эдварда. Ты просто лучший.

– Что же мы будем делать? – спросила Эмелина, наблюдая за зловеще темнеющими грозовыми тучами.

– Будем делать то, что в наших силах, – ответила Эйнсли, – выжидать.

© Евсей В., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Все могут поделиться историей о том, как впервые прочитали «Орманские хроники». Вот и моя.

Когда отец ушел из семьи, стоял солнечный день. Помню, все казалось странным, потому что в книгах трагические события случаются среди грома и молний, которые только ухудшают происходящее. Однако отцу было наплевать на идеальную, безоблачную жизнь и на то, что он забрал единственную машину, оставив нас горевать.

Уже тогда я представляла нас на острове. Диваны в гостиной превратились в груду неровных морских камней. Фигура отца с демонстративно скрещенными на груди руками – в осыпающийся заброшенный маяк, равнодушно противостоящий разъяренным волнам моей мамы.

Сквозь жалюзи я видела сидящую в обшарпанном зеленом фургоне причину случившегося. Женщину – нет, девушку, которая и на десять лет не была старше меня. Ее цветущее двадцатиоднолетнее притяжение портила привычка нервно грызть ноготь на указательном пальце каждый раз, когда наши глаза встречались над приборной панелью.

Я смутно помнила ее. Девушка из группы поддержки с воскресных футбольных матчей колледжа, на которые отец таскал меня последние три месяца.

Сломанная пластина жалюзи опустилась на место с легким трепетом, когда мама умоляла отца остаться. Внутри меня все беспощадно сжалось, и из головы вылетели мысли об острове, маяке и прочем.

– Ради Амелии, – просила мама, и по ее щекам текла тушь. Я думала, что такое бывает только в кино. – Ты не можешь ее оставить, Уилли. Она же твоя дочь. Скажи ему, Амелия! – Она грубо повернула меня за плечо к папе. – Скажи. Ему.

Я не могла оторвать от них взгляда. Самостоятельно покрашенные рыжие волосы мамы торчали во все стороны. Отец пытался выглядеть несгибаемым и отстраненным, но воротник на его рубашке поло был испачкан автозагаром, от которого бледная кожа стала оранжевой.

Я отвернулась обратно к окну.

– Пусть уходит, – бросила я, – мне-то какая разница?

Пролетев мимо меня, мама задела керамический горшок с суккулентом, который я посадила в начальной школе; и не знаю, случайно или специально сбросила его со стола.

Когда зеленый фургон все-таки попятился от дома, подскакивая на неровной подъездной дорожке, мама удалилась в спальню и захлопнула дверь. Я немного постояла, прислушиваясь к воде, капающей из кухонного крана в такт ее рыданиям, а потом покинула дом, перешла дорогу, миновала несколько кварталов, пока не оказалась у книжного магазина Downtown Books.

Я приходила сюда только с подарочным сертификатом, так как цена на штрихкоде книг была мне не по карману, в отличие от подержанных экземпляров с желтым ценником в другом магазине. Я тратила заработанные в качестве няни деньги на новые школьные принадлежности и иногда на горячий обед, чтобы не жевать привычный сэндвич с сыром и горчицей, но не на товары из этого книжного.

Однако в тот день я заглядывала внутрь через витрину, сколько хотела. Даже подумала, что могла бы остаться на весь вечер и наблюдать за тем, как покупатели, словно раскачивающиеся на горизонте корабли, прохаживаются между низких стеллажей. Не нужно будет идти в дом без отца, но с матерью, не нужно будет убирать разбитый горшок и разбросанные по полу листья суккулента.

В отражении стекла я выглядела испуганной, а бледная кожа и голубые глаза стали незаметны на фоне ярко-желтой футболки с Гарри Поттером. От длинных волос, цветом что-то между светлым и темным, толку тоже не было. Я задумалась, могут ли эмоции высосать из человека живые цвета. Могут ли ненависть и потрясение придать телу бледность.

Не знаю, как долго бы я так стояла, не появись Дженна Уильямс.

Стеклянная дверь приоткрылась, она высунула наружу голову и спросила:

– Ты Амелия, да? Не стой там. Выглядит устрашающе. Что ты вообще делаешь? Заходи, если хочешь посмотреть.

– Я не знаю, – проговорила я.

От потрясения мне показалось, что ей следует сделать реверанс. Дженна Уильямс – с пятого класса отличница, всегда одета с иголочки, первая из наших ровесниц начала пользоваться подводкой и талантливая теннисистка. В девятом классе она являлась едва ли не королевской особой, хотя ходила без свиты. Дженна общалась с несколькими девушками из теннисного клуба, но никому так и не удалось приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки. От этого она считалась обаятельнее девчонок, которые привечали своих обожателей и подлиз. И пусть Дженна всегда держалась дружелюбно, она выглядела сверхновой звездой в галактике, и все это понимали, даже учителя.

Мы со времен детского сада учились в одном классе, однако я удивилась, что ей известно мое имя.

Возможно, на мои следующие слова повлияла ее репутация.

– Мой отец сегодня ушел из дома.

Она вздохнула, и я обратила внимание, как удачно красные губы оттеняют загорелую кожу.

– Ушел в смысле насовсем? – поинтересовалась она. – Фигово. Хочешь поговорить об этом?

Если бы сидящий по другую сторону улицы у роскошного ресторана каменный лев раскрыл пасть и задал тот же вопрос, я бы удивилась меньше.

– Нет, спасибо, – все же ответила я.

– Хорошо, – сказала Дженна, – книг и так много, а времени мало.

– Я не знаю, – нервничая, проговорила я. Будь она звездой в галактике, я бы была космонавтом, который потерял связь с кораблем и парит сквозь пространство до того момента, пока не закончится запас кислорода.

– В мире нет ничего, что не могла бы излечить хорошая книга, – добавила она. – Давай, выбери парочку. Я заплачу.

А потом в ярко освещенном магазине мы осматривали каждую полочку, будто именно так и проводим все пятничные вечера. Будто она не являлась сверхновой звездой, а я – брошенной дочерью. И, несмотря на то, что я постоянно вспоминала материнский плач и представляла звук, с которым зубы черлидерши сгрызают ноготь, мне было хорошо. Или я просто смирилась.

Когда мы принесли на кассу одну мою и четыре книги Дженны, продавщица улыбнулась моему выбору. «Лес между морем и небом» – первая книга «Орманских хроник», написанная Н. Е. Эндсли.

– Очень хорошая книга, – восхитилась женщина. На ее носу покоилась пара очков для чтения, а другая – на голове. – Автор примерно вашего возраста. Лет шестнадцать. Впечатляет, да? Потом обязательно расскажи мне, как тебе история.

Я прочитала томик зараз, сидя под ярким светом кремовой лампы на прикроватном столике Дженны. Она не просто пригласила меня переночевать, а строго приказала. Когда мы вышли из книжного, Уильямсы на своей красивой машине отвезли меня в их прекрасный дом; и казалось, я всегда там жила и буду жить.

– Дженна никогда раньше не приглашала друзей в гости, – радостно пророкотал ее папа.

От магазина до дома ехать было недолго, и все время миссис Уильямс не отрывала от меня улыбающийся взгляд в зеркале заднего вида.

Я попросила у Дженны мобильный, чтобы сообщить, где нахожусь, но мама никак не отреагировала на мои слова. Я сказала ей адрес Уильямсов и номер телефона Дженны и попросила перезвонить. Этого она так и не сделала.

Когда меня высадили у дома на следующее утро, я боялась, что мама будет в ярости, но она даже не вышла из комнаты. Если бы не едкий запах разогретой в микроволновке пасты быстрого приготовления, я бы и не поняла, что она дома.

Но история уже завладела моим сердцем, и зажатая под мышкой книга буквально умоляла, чтобы ее перечитали; чтобы я забыла о текущем кране, пустующей подъездной дорожке, футбольных матчах и перенеслась в мир, наполненный более сложными и фантастичными проблемами, чем мои.

«Уходи, уходи», – словно шептала книга.

И я с удовольствием перенеслась в сказку.

Книга повествовала о двух сестрах, Эмелине и Эйнсли, которые обнаруживают тайное королевство, граничащее с нашим миром и полное старинных пророчеств и шепчущих лесов. Эмелина всегда была тихой и кроткой, но стоит только капле ее крови пролиться на лесную землю, девушку провозглашают правительницей королевства по «Древнему своду законов», отчего невероятная зависть завладевает общительной и инициативной Эйнсли.

Ситуация усугубляется, когда та узнает, что в Ормании на протяжении веков именноей, а не Эмелине, пророчили престол. Борьба между сестрами нарастает, а на кону теперь покой целого мира.

Но как только напряжение готово вырваться наружу, девочки оказываются в современном мире с телевизорами, кондиционерами и зелеными фургонами, которые никогда не возвращаются. Оказывается, «Древний свод законов» не жалует иноземцев, которые навсегда остаются в Ормании – даже предреченных.

В конце книги Эмелина и Эйнсли сидят на застланном ковром полу в своей комнате и с яростью и замешательством смотрят друг на друга, не понимая, как и почему их изгнали из Ормании и удастся ли им когда-нибудь вернуться обратно.

Спустя несколько месяцев в аномально холодный декабрьский вечер в Техасе я дала книгу Дженне. Тогда же она объявила, что ее родители начали, не раздумывая, готовиться к ужинам на четверых.

– Добро пожаловать в семью, – невозмутимо проговорила она, будто это не было лучшей новостью на свете. – Теперь в свободное время и тебе придется терпеть избитые шутки папы и жалобы мамы на работу, поедая пересоленную жареную картошку и овощное рагу.

После того как мое возбуждение перешло в приподнятое настроение от того, что меня затянуло в полноценную семью, смешанное с отчаянием от того, что в собственной семье по мне не скучают, я достала из рюкзака «Лес между морем и небом» и положила книгу на подушку возле Дженны.

– Прочти, – предложила я, – она идеальна.

– Ничто не идеально, – возразила Дженна.

– Кроме этой книги.

Дженна еще долго читала после того, как я притворилась, что заснула. В туманной тишине я волновалась, что история ее не заденет так сильно, как меня. Что тогда будет с нами? Вдруг книга покажется ей слишком наивной? Вдругя покажусь ей слишком наивной, отчего она передумает со мной дружить?

Но кому мне оставалось доверять, как не Дженне.

– Эйнсли, – провозгласила она утром, стоило мне открыть глаза, – я поддерживаю Эйнсли. А ты?

– Эмелину, – улыбнулась я, садясь на кровати и подбирая с ночной рубашки расплющенное зернышко попкорна, оставшееся после вечернего марафона по просмотру фильмов. Дженна уже помылась и оделась – ее кудрявые волосы были забраны в аккуратный пучок.

– Ты это говоришь, чтобы не соглашаться или, правда, так считаешь? – поинтересовалась она.

Я закатила глаза.

– Эйнсли так бы и сказала.

Мы целое утро потратили на дебаты об особенностях Ормании, придумывая теории о том, как девушки вернутся обратно – если у них получится, – и строили предположения о второй части.

Тогда мы еще не осознавали, что такая слава ждет «Орманские хроники». Сидя по-турецки на незаправленной кровати Дженны, мы и представить себе не могли, что книга и ее продолжение станут мировыми бестселлерами, которые переведут на те языки, о которых я даже не слышала. У Ормании образовался фандом[1], который – к удивлению критиков, но не читателей – словно вьющаяся лента пронизывал океаны, народы и религии.

Дженна оказалась права: в мире нет ничего, что не могла бы излечить хорошая книга.

А «Орманские хроники»?

Они лучше всех.

Глава 1

Живи я в книге, история начиналась бы именно так, у длинного ряда из столов регистрации на «Калифорнийском детском книжном фестивале». Я попала сюда, и сердце мое переполняло чувство, очень похожее на надежду.

А если бы Дженна выступала редактором книги (что неизбежно, ведь она захотела бы, чтобы я ничего не упустила), то непременно бы возразила. Заявила бы, что повествование нужно начинать с нашей первой встречи или событий шестидневной давности. Тогда окончание старшей школы Кресента привело нас к слезливым объятиям ее родителей и отчужденным похлопываниям по спине моей мамы. Но на этот раз я решила не прислушиваться к совету Дженны и начать рассказ именно здесь, стоя посреди атриума и подняв взгляд на огромный яркий плакат, растянутый над столами.

На нем стройными рядами расположены изображения по крайней мере дюжины авторов, а при виде портрета в центре у меня от восторга начинают дрожать пальцы. На самом большом снимке внимание привлекает Н. Е. Эндсли с острыми скулами и темными густыми волосами, которые уложены раза в два изящней, чем у мальчиков из бойз-бендов.

Тот факт, что его первая книга так хорошо продавалась и без излишне привлекательной фотографии автора на обложке, только доказывает наличие писательского таланта.

Автор «Орманских хроник» – написано под его серьезным лицом. Всем известно, что вскоре выходит последняя книга. Те из нас, кто отдали целое состояние – или это сделали родители лучшей подруги в качестве подарка на окончание школы – будут толпиться в помещении, ожидая особого объявления. Хотя бы в виде даты выпуска книги и – надеемся – короткого отрывка.

От ликования в груди ощущается острая боль, но мне некогда переживать из-за этого. По всей вероятности, мир больше никогда не будет таким волнующим. Я затаиваю немного горькую радость, потому что Дженна размашистым шагом уже направилась к одному из столов и теперь получает наши браслеты.

– Дженна Уильямс, – объявляет она мужчине в голубом поло за столом, когда я приближаюсь, – и Амелия Гриффин. У нас ВИП-билеты с проходом на встречу с Н. Е. Эндсли.

Мужчина перебирает кипу уложенных бумаг и отдает нам браслеты с выбитой на тонкой резинке надписью «ВИП». Не глядя, я просовываю руку в один, но Дженна, рассматривая, поднимает свой.

– Он бракованный, – сообщает она. – Можно мне другой?

На долю секунды мужчина выглядит загнанным в тупик и, кажется, в его глазах мелькают бесконечные шкафы для бумаг. Так что я стягиваю с запястья браслет и меняюсь им с подругой до того, как она начнет ругаться и произнесет свою обычную речь о качестве обслуживания.

– Все в порядке, – говорю я, – мне все равно.

– А не должно быть, – закатывая глаза, вставляет Дженна, и, к счастью, мы без нотаций уходим к длинным рядам палаток и столов, заставленных сувенирами и книгами.

Когда за ужином в конце февраля Уильямсы спросили нас о подарке на выпускной, Дженна даже не подняла на них взгляд от тарелки с энчиладами[2].

– Через неделю после выпуска пройдет книжный фестиваль, – начала она. – Всего пара дней. Можем успеть до отъезда в Ирландию.

Изумившись, я резко повернула к ней голову.

– Ты снова копалась в моем компьютере? Как ты узнала о фестивале?

Дженна закатила глаза.

– Как будто только тебе приходят оповещения обо всем, связанном с Н. Е. Эндсли.

Я ни капельки не сомневалась, что такой выбор подруга сделала ради меня. Позже, когда поездка, наполненная моими визгами о встрече с писателем, закончилась у моего дома, я наклонилась, чтобы обнять ее на прощание, и прошептала:

– Ты не любишь интернет-оповещения.

– Что? – спокойно переспросила она.

– Ты не любишь интернет-оповещения и всевозможные рассылки, потому что они тратят твое время и засоряют компьютер.

Дженна выглянула в окно, чтобы спрятать улыбку.

– Когда я такое говорила?

– Никогда, – ухмыльнулась я, – просто я знаю об этом. И когда же тыкопалась в моем компьютере?

Возмущенная, она повернулась ко мне.

– Давно говорила тебе, что нужно блокировать компьютер, когда отходишь от него в библиотеке!

– Да, – невозмутимо ответила я, – не хотелось бы, чтобы всякий сброд увидел мою историю поисков книжных фестивалей и…

– И поиск мемов с ламами, когда нужно учиться?

– Не осуждай. – Толкнув в плечо, я еще раз обменялась с ней неловким объятием в машине. – Кроме того, если бы я его заблокировала, то на выпускной ты попросила бы что-то более материальное. Типа обложек на учебники или… понятия не имею что, но не самую лучшую вещь в мире.

– Не думаю, что в колледже понадобятся обложки, Амелия. – Она произнесла это спокойно, но в голосе звучала улыбка.

– Какая разница. Ты все равно поняла меня.

Я уткнулась носом в ее волосы. Подруга пахла шампунем и своими фруктовыми, слишком сладкими духами.

– Дженна, спасибо, – прошептала я, и к горлу неожиданно подступил комок.

– Мне тоже там понравится, – прошептала она в ответ. – И не за что. С выпускным! Обнимашки уже закончились?

– Почти. Твои духи вот-вот меня убьют.

Те же духи возвращают меня на фестиваль, к пульсирующему клубку книжных червей, облепляющих нас со всех сторон, что немного унимает мой восторг.

– Только посмотри. – Едва поспевая за быстрой походкой подруги, я подношу к ее лицу браслет. – Смотри! Это означает, что через три часа нам удастся увидеть Н. Е. Эндсли.Эндсли, Дженна.

Та, не тронутая моей попыткой отвлечь, даже не останавливается.

– Амелия, – произносит она с раздражением и любовью, которая сейчас ощущается сильнее обычного, – перед встречей пройдут и другие мероприятия; так что нам следует насладиться этими панелями и палатками, ладно?

– Как скажешь, Джен-джен, – шепчу я, думая, что из-за шума подруга не расслышит кличку, которую ей дал ее первый и последний парень.

– Не называй меня так, – резко поворачивается ко мне Дженна, и копна ее темных кудряшек вмиг бросается мне в глаза. Она щурится, но в уголках ее губ затаилась улыбка.

– Да брось, Джен-джен. Взбодрись. Это идеальное имя для подружки… или пуделя.

– Отвали, – смеется она.

Дженна подводит нас к палатке с разноцветными футболками, на которых напечатаны запоминающиеся надписи о чтении: «Я ПЕРЕЧИТАЛ СВОЙ ОТБОЙ» или «Я КНИЖНЫЙ ДРАКОН, А НЕ ЧЕРВЬ». Большинство из них можно купить в виде плакатов, так что я тяну подругу к пластиковым тубусам в глубине палатки.

– Вот поэтому парни и бесполезны, – бормочет Дженна. – Они отвлекают от учебы и придумывают тупые прозвища, о которых потом не дают позабыть твои так называемые друзья.

– Выше нос, Джен-джен, – подбадриваю я, выбирая один из множества тубусов с плакатами. – Как тебе этот для нашей комнаты в общежитии?

В верхней части изображены мультяшные люди, у которых не получается встать на лыжи, скейтборд и серф, а расположенная ниже фраза гласит: «Если с первого раза что-то не получается, лучше прочитайте книгу».

– Едва ли он поспособствует продуктивному учебному процессу, – отвечает Дженна. – К тому же мне не нравятся намеки на то, что нельзя быть одновременно и любителем книг и спортсменом.

– Ворчунья. – Тубус с легким «бум» встречается с ее плечом.

– Дитя.

Дженна отбирает плакат и слегка ударяет меня по макушке, затем отправляется к кассе и передает через стойку кредитку своего отца.

– Тебе не нужно было его покупать, – протестую я.

Она пожимает плечами.

– Цитирую отца: «Это ваш подарок на выпускной. Шикуйте. Но ни слова маме».

– Бедная мама, – выдыхаю я, – когда придет выписка по кредитке, ей захочется задушить тебя. Однако ты уже будешь в далекой Ирландии, собирая растения и занудствуя.

– Образцы, – поправляет меня Дженна.

– Какая разница. – Я уступаю дорогу женщине в длинной юбке, толкающей тележку с книгами так, будто это спортивная машина. – Она пожелает отчитать тебя, как и ты любишь делать, а ты и не сможешь при этом присутствовать.

– Просто переведу стрелки, так что тираду обрушат на тебя.

Мы отходим к узкому пустому пространству между палаток, чтобы Дженна смогла открыть расписание фестиваля на телефоне.

Неожиданно я осознаю, что это наша взрослая и совершенно самостоятельная поездка в Калифорнию. Мы с подругой сами решаем, какие мероприятия посетить, где пообедать, какие сувениры купить. Я подспудно ожидаю, что нас примут за несовершеннолетних без сопровождения, уведут отсюда и позвонят родителям. Только вот нам уже по восемнадцать лет. Осенью мы начнем учебу в Мизуле. Мы взрослые. Ну, относительно.

Это открытие радует, но и немного пугает меня, поэтому я хочу запомнить время, когда подруга возглавляла нашу первую самостоятельную дальнюю поездку. Пока Дженна листает страницы, я с трудом достаю из рюкзака цифровой фотоаппарат и снимаю крышку с объектива. Смотрю сквозь видоискатель, делаю одну фотографию – здесь я решаю – и отпускаю камеру, свисающую с моей шеи на ремне.

– Если запишемся, то успеем к залу С на лекцию «Просто поверхностная рана: о жестокости в фэнтези», – ухмыляясь, говорю я. – Поняла? Запишемся?

Мой смех отзывается эхом в пустом пространстве, а Дженна только хрюкает и продолжает поиски. Спустя неделю попеременного изучения письма о поступлении и маниакального перечитывания двух частей «Орманских хроник», я почти наизусть выучила расписание.

Мысли уже забегают вперед, предвкушая встречу с автором, а разум перебирает каждую известную мне мелочь об истории и писателе.

Первая книга,«Лес между морем и небом», об открытии Ормании и борьбе за власть между Эйнсли и Эмелиной, а вторая – «Столкновение королев» – о том, как они собирают армии, чтобы бороться за престол. Там также имеются фрагменты, где сестры улаживают дела друг с другом и родителями в современном мире, потому что «Древний свод законов» не позволяет им остаться в Ормании. Хоть они и правят своими орманскими королевствами, в нашем мире им все еще приходится выполнять домашние задания и убирать с ковра крошки от печенья «Oreo». Забавно наблюдать за героинями, которые пытаются существовать в таких разных условиях.

Все считают, что сюжет третьей книги будет разворачиваться в Ормании, я же этого не хочу. Мне нравится представлять, что девочки живут в одном мире со мной и имеют те же заботы, например, сходив в туалет по-маленькому, у Эмелины заканчивается бумага. Она, как и я, решает насущные проблемы, но проскальзывает обратно в Орманию, чтобы занять престол в качестве истинной королевы.

От подобных историй невозможно заснуть вечером, и как только я погружаюсь в них с головой, то уверяюсь, что в реальности существуют секреты, до которых мне просто пока не удалось добраться. Во время чтения подобных книг мне кажется, что поверх любимого свитера я надеваю доспехи – ловкая, но грозная; тоскующая, но безрассудно смелая.

А Н. Е. Эндсли, в свою очередь, – удивительно одаренный молодой писатель. Он всего на год старше нас с Дженной. И несколько недель назад социальные сети взорвались новостями о его девятнадцатом дне рождения, а на некоторых популярных сайтах вышли статьи о его невероятно блистательном успехе.

Уже в тринадцать лет он начал писать рассказы, в шестнадцать опубликовал первую книгу, вторая же вышла годом позже. Предполагалось, что третью, и последнюю, издадут в этом году, но дату выпуска перенесли на неопределенное время.

Никому не известно, по какой причине. Хотя ходят слухи.

Одни считают, что у него писательский ступор, и он не может понять, как закончить ставшую невероятно популярной эпопею.

Другие заходят дальше, обвиняя во всем фандом и обзывая его банальным и назойливым. Так что на творчество Эндсли возложены огромные надежды и оказывается неимоверное давление.

Последние уверены, что по непонятным причинам он не допишет книгу и уже до двадцати пяти лет станет затворником, а сюжет закончится на второй части.

Надеюсь, это неправда, но опять же, у меня нет поводов надеяться. Как, собственно, и у всех остальных. Эндсли редко дает интервью. И все, что знает о нем орманский фандом, строится на слухах или утечках информации.

Однажды я не могла заснуть и провалилась в интернет-пучину, читая комментарии людей, которые случайно встретили Эндсли в Нью-Йорке, где он живет. Одна девушка увидела его в библиотеке и подошла с просьбой подписать вторую книгу, которую, к счастью, имела с собой. Эндсли отказался. Но когда тот удалился, к ней подошел другой парень. Он извинился за поведение Эндсли, попросил ее адрес, пообещав прислать подписанную книгу, снова извинился за грубого писателя и исчез в толпе.

В свежем посте девушка подтвердила, что получила книгу.

Кто знает, правда ли это. Возможно, лучше самой решить, когда увижу его в лицо.

– А как насчет лекции «На кухне поваров хватает»? – интересуется Дженна, вырывая меня из мыслей. – Выступают Джун Тернер и другие авторы антологии о феминизме в старшей школе. Ну, та книга, которую я дала тебе на прошлой неделе, а ты не прочитала?

– Откуда ты знаешь, что я не прочитала? – спрашиваю я.

– Потому что отдала в идеальном состоянии. Ни одного пятнышка на станицах.

– Хочешь сказать, что я порчу книги?

Дженна одаривает меня взглядом, который миссис Уильямс бросает на мистера Уильямса, когда тот во время еженедельных визитов в супермаркет украдкой кладет в тележку лишнюю пачку расфасованных маффинов, утверждая, что они «для его девочек». Только вот в ее глазах светится любовь, и я готова расплакаться.

Поэтому захожусь смехом.

– Ладно. Я не помешана на чистоте. Можешь осудить. Но ты права, я не прочитала, но только потому, что…

– Перечитывала книги Эндсли, – перебивает Дженна, – знаю.

Я беру ее под руку и снова тащу в толпу.

– Тогда лекция о феминизме, Джен-джен. Лучше поторопиться, если хотим устроиться впереди. Я ведь знаю, что ты захочешь сесть именно там.

Дженна машинально закатывает глаза, а я продолжаю ее держать.

Трудно идти, когда со всех сторон нас окружает столько народу, но она не отпускает мою руку. В нашей дружбе именно Дженна ответственна за принятие серьезных и не слишком решений. А я – за создание веселой атмосферы, несмотря на ее многочисленные гримасы.

Сегодня перед нами стоит простая задача, и, хотя подруга не признается вслух, я понимаю, что ее сердце бьется так же быстро, как и мое, отсчитывая время до приближения к Ормании и ее создателю.

После уморительной лекции о феминизме она планирует успеть посетить еще одну, а потом занять очередь на встречу с Эндсли, но я не желаю рисковать, чтобы в итоге заполучить ужасные места. И мне не приходится долго ныть, чтобы уговорить Дженну.

– Ладно, – соглашается она, закатывая глаза, – но придется ждать больше часа. Не хочу слышать всякую ерунду типа «она лезет не на свое место», поэтому если тебе нужно сходить в туалет – иди сейчас.

– Но я покамест не хочу.

– Пока. Начинай говорить правильно, ведь однажды станешь преподавателем английского.

Пришла моя очередь закатывать глаза. Прошлой весной Дженна заставила меня пройти дорогой тест по профессиональной ориентации, который обещал быть точным, надежным и бла-бла-бла. В итоге появилось слово «преподаватель».

– Прекрасно, – заявила она, – сможешь преподавать английский.

За два часа подруга составила план моей жизни на десять лет вперед, а в таблице мои красноватые ячейки выстроились рядом с ее фиолетовыми.

В общем документе мы уже зачеркнули первый пункт – поступить в один колледж, тем самым отметив его выполнение. Следующий – подготовительные университетские занятия в местном двухгодичном колледже – выделен только в моем, красноватом секторе. Ведь пока Дженна в Ирландии, мне придется писать конспекты. «Подробные конспекты, Амелия!» Семинар будет длиться всего лишь день, но на нем нам должны рассказать о новых методах изучения материала и способах закончить колледж с достоинством и здоровой психикой. Дженна настаивает, что этот курс необходим.

– Ладно, схожу, – отвечаю я на замечание о туалете, но продолжаю думать о глупом подготовительном занятии. – Подержишь рюкзак?

Дженна мучительно выдыхает.

– Мне и так тяжело. Сяду здесь и подожду тебя.

Она указывает на пустующий кусочек ковролина возле огороженного коридора, из высоких окон которого открывается вид на океан. С веревки свисает табличка «ВХОД ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ФЕСТИВАЛЯ ЗАПРЕЩЕН». Банка газировки и наполовину съеденное пирожное по другую сторону ограждения свидетельствуют о волонтере, который покинул свой пост.

– Я быстро, – уверяю подругу. – Встретимся здесь.

Дженна прислоняет наши рюкзаки к стене, разминает плечи и потирает шею, а я, едва не спотыкаясь, несусь в туалет.

В первой попавшейся на пути уборной очередь тянется от двери до середины прилегающей к ней стены. Я подумываю воспользоваться мужским туалетом (почему там никогда нет очередей?), но решаю попытать удачу на первом этаже, вдруг там окажется свободно.

Однако там народа раза в два больше. Глупо снова подниматься наверх. Поэтому я двадцать минут провожу в очереди, переваливаясь с пятки на носок, затем рекордно быстро мою руки и спешу обратно к Дженне и очереди на встречу сН. Е. Эндсли.

Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет из груди, так что я не реагирую, когда оступаюсь на последней ступеньке и падаю под ноги какому-то парню.

Это брюнет со светлой кожей, на которой солнце оставило легкий загар. Когда наши взгляды встречаются, его глаза излучают теплоту и беспокойство. Будь оно человеком, так выглядело бы печенье с шоколадной крошкой. Очень испуганное печенье. Он так сильно морщит лоб, что от одного вида этой гримасы у меня начинает болеть голова. Если бы я не стремилась вернуться к Дженне и увидеть Н. Е. Эндсли, то, скорее всего, не наплевала бы на то, насколько он мил; на ремешок на шее, подтверждающий его статус участника фестиваля; на причины, из-за которых хмурится его лоб.

– Прости, пожалуйста, – извиняется парень, – не заметил тебя.

– Ничего страшного, – отвечаю, хватаясь за его локоть, чтобы подняться на ноги. – Сама виновата. Не смотрела под ноги.

Пока я оглядываюсь вокруг в поисках Дженны, парень проносится мимо меня вниз по лестнице. Его пластиковый бейджик подлетает и ударяется о плечо, словно галстук Кларка Кента.

Сначала мне кажется, что подруга ушла, но она только переместилась на другую сторону коридора. Находясь спиной ко мне, она не замечает моего приближения. Что-то в ее позе напоминает мне о Гэтсби, с отчаянием смотрящем на зеленый огонек на краю причала, и от этой мысли мне становится не по себе.

– Я вернулась, – объявляю. Вздрогнув от испуга, она резко поворачивается ко мне. – Что такое? – хмурюсь я.

Дженна моргает один раз, потом второй и ерзает на месте.

– Ничего. Просто задумалась. Считаешь, мне хватит одного чемодана в Ирландию?

Я кошусь на нее, пытаясь сопоставить мою ответственную подругу с этим настороженным созданием. Она отряхивает с ног невидимые пылинки.

– Говори, Уильямс. Что такое?

На долю секунды создается впечатление, что ее гложет чувство вины, но, как только подруга открывает рот, я осознаю, что неправильно поняла ее тревогу.

Ее лицо выражает не стыд, а жалость.

– Амелия… когда ты ушла, пошел слух. Одна женщина с рацией прошла мимо, и я подслушала… – Она склоняет голову к коридору. – А через пару минут вышла другая с группой волонтеров. Уже скоро должны объявить.

Желудок скручивается в узел.

– Объявить. Что?

Дженна вздрагивает от моего грубого голоса.

– Амелия, давай будем…

– Дамы и господа, – раздается над головами из колонок, и шум в зале моментально затихает, – я Линда Ланкастер, организатор мероприятий на КДКФ. Вследствие непредвиденных обстоятельств Н. Е. Эндсли не сможет присутствовать на сегодняшнем празднике. Приносим искренние извинения за такой неожиданный поворот событий. Мы вернем деньги всем, кто заплатил за встречу, или вы можете пожертвовать их на благотворительность в нашу партнерскую организацию. Если у вас появятся вопросы, обращайтесь к нашим представителям и волонтерам в вестибюле. Спасибо.

Раскатистый гул недовольства и разочарования обрушивается на одетых в рубашки поло волонтеров. Я смотрю вдаль, остановив взгляд на палатке, в которой продаются матерчатые обложки для книг, но едва ли обращаю на нее внимание.

– Амелия, – осторожно, будто крадется к раненому зверю, – Амелия, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Не могу. Сейчас я не в силах вынести попытки утешить меня.

– Это ошибка. Да?

– Амелия, это не ошибка.

– Может, перестанешь произносить мое имя таким тоном? Я не собираюсь… – вскидываю руки над головой, – типа выходить из себя.

– Знаю.

– Я зла.

– Понимаю.

– А ты нет?

По выражению ее лица догадываюсь, что что-то здесь не так, но Дженна не отвечает. Почему она так беспечна? Эндсли должен был стать главным событием этого фестиваля и моеголета. Воспоминания о том, что мы с ним дышали одним воздухом, должны были помочь мне пережить лето без подруги, пока она будет находиться в Ирландии.

Теперь же меня задушат мысли об одиночестве. Следующие два месяца я проведу за просмотром повтора телеигры «Колесо фортуны», которую постоянно смотрит мама, чтобы разгадать тупую головоломку. Дженна же будет наслаждаться «Экскурсией по Ирландии», которую многие бы посчитали за отдых, а она – за ботаническую экспедицию.

Да, я в любом случае занималась бы тем же самым, но от предложенной Уильямсами поездки с Дженной в Ирландию я отказалась по единственной причине – это уже слишком. Последние четыре года они приглашали меня на ужины, пикники по выходным и даже оплатили этот фестиваль. Поездка за границу переходила ту невидимую черту, по которой я ходила с десятого класса вместе с ними и их на первый взгляд безграничной зарплатой юристов. Однажды в разговоре с Дженной я упомянула об этой черте. Она фыркнула и не обратила на мое замечание никакого внимания. Но эта черта существует, даже если подруга ее не чувствует.

Она материальна так же, как и настойчивость Дженны в том, что мне нужно получить реальное образование, а не заниматься фотографией, о чем я однажды заикнулась. Она материальна так же, как и резкие всхлипы моей ровесницы, которая зажала в руках потертую книгу «Столкновение королев» и утопает лицом в рубашке отца.

Это уже чересчур.

– Есть еще несколько лекций, – начинает Дженна, но неожиданно пугается, когда я круто разворачиваюсь в ее сторону. Слезы, которые я отчаянно пыталась сдержать, стекают по щекам.

Она шагает вперед и, похоже, собирается первой раскрыть объятия, что случается очень редко. Однако все же замирает до того, как наши тела соприкоснутся.

– Возможно, нам стоит вернуться в отель и отдохнуть, – предлагает подруга. – Съесть ужасно дорогое мороженое из мини-холодильника.

От того, что уйти предложила именно она, мне становится легче. Не могу смириться с тем фактом, что мы останемся здесь, бродя с одной лекции на другую, а мое сердце так и не успокоится.

Направляясь к автоматическим стеклянным дверям выставочного центра, я выбрасываю свой бракованный браслет в мусорное ведро.

Глава 2

На следующий день долгую дорогу в аэропорт мы проводим в звенящей тишине. Я прошу водителя такси открыть окна, потому что здесь, в отличие от родного Техаса, прохладный воздух. Изо всех сил пытаюсь насладиться им, ощутить что-то чудесное в пронизывающих насквозь лучах солнца, но настроения на все это нет.

Дженна неожиданно принимается закрывать свое окно, призывая меня последовать ее примеру, ведь мои барабанные перепонки может разорвать от давления воздуха. Я вспоминаю пословицу «Цыплят по осени считают» и задумываюсь, как можно найти в этом мире что-то чудесное, если ожидаемый результат невозможно предвидеть.

Собираюсь возразить подруге, но она останавливает меня.

– Не злись.

– Уже поздно.

– Я видела Н. Е. Эндсли, – вырывается у Дженны.

За четыре года дружбы наши споры (в основном о том, откуда появилась шутка, понятная только нам двоим) можно пересчитать по пальцам, а доссор дело не доходило никогда. В прошлом году Дженна призывала меня пойти на бал выпускников с группой одиноких девушек, но я отказалась, и тогда напряженная перепалка почти переросла в скандал.

Если медленно закипающая лава, которая подступает к моему горлу, говорит о чем-то, то первый конфликт между нами станет битвой, которая завершит все войны.

– Но на фестивале сказали, что встречу пришлось отменить. – Несмотря на отчаянные попытки, у меня не получается произнести это ровно, спокойно и по-взрослому. – Сказали, что он не смог присутствовать.

– Знаю, – вздыхает Дженна, – я встретила его до того, как он ушел.

– А, ну ты заметила его издалека, – решаю я. – Видела, как он садится в свою машину, типа такого, да?

Видимо, подруга не в силах сказать реплику без вздоха, потому что проделывает это снова, прежде чем начать.

– Нет. Я встретилась с Н. Е. Эндсли. Разговаривала с ним, пока ты была в туалете.

Мне не удается держать язык за зубами, пока разум переваривает эту невероятную новость.

– Это какая-то шутка, да? Ты просто шутишь, – повышаю я голос.

– Амелия, пожалуйста, не волнуйся. Хорошо? – выдыхает Дженна. В тоне проскальзывают характерные нотки, с которыми ее мама выступает в зале суда: натянутое спокойствие человека, который отказывается терять самообладание перед истеричными клиентками, их мужьями или – как в нашем случае – фанатками.

Пытаюсь взять себя в руки.

– Где ты его встретила?

Сквозь пульсирующий шум в ушах я едва слышу ее. Это предательство высшей степени, целенаправленное сокрытие правды о моей величайшей мечте: встрече с автором «Орманских хроник».

Водитель бросает на нас взгляд в зеркало заднего вида. Уверена, что за ужином он расскажет своей второй половинке о двух ненормальных подростках, которые шепотом выясняли отношения.

– Помнишь ограждение, у которого я стояла? – Дженна снова стряхивает невидимые пылинки. – Видимо, за ним находилась комната отдыха для авторов. Я услышала, что кто-то подавился, и решила помочь. Прошла мимо таблички «ВХОД ДЛЯ УЧАСТНИКОВ ФЕСТИВАЛЯ ЗАПРЕЩЕН»… и там оказался он.

–Он, – с горечью повторяю я, – он. Как ты можешь так просто говорить? Дженна, там оказался не просто он, а Н. Е. Эндсли.

– Я знаю, Амелия. Но он простой парень, понимаешь?

Теперь в ее голосе звучит материнская жалость; я понимаю, что веду себя нечестно, но не могу сдержать подступающую ярость.

– Нет, я не понимаю, что он простой парень, потому что не была там. Помнишь?

Подруга молчит. Тишину нарушает рев спортивной ярко-желтой машины, проносящейся мимо нас неизвестно откуда.

– Он мерил шагами комнату, дергал себя за волосы и что-то бормотал, – объясняет она. – Наверное, это была паническая атака. Не знаю. Никогда не видела ничего подобного, – уже практически шепчет Дженна, будто боится громко говорить.

Я ничего не отвечаю.

– Амелия, он нуждался в помощи, – пытается она заполнить тишину, от злости повышая голос. – Все, что оставалось в моих силах – это успокоить его. Как бы я его бросила? «Эй, секундочку. Дай найду подругу. Она обожает твои книги. А ты попридержи свои мысли и нервный срыв. Спасибо».

– Ты могла бы… – почти кричу, ненавидя себя за слегка пробивающийся техасский акцент и неразумность, – ты могла бы сходить за мной. Я могла бы помочь!

За долю секунды в голове проносятся все прекрасные качества подруги: доброта; молчаливое, но неистовое сочувствие; яростное желание быть правой. Я мечтаю заткнуться. И сказать Дженне, что понимаю ее, успокоить ноющую и разочарованную частичку своего сердца.

– Ох, Амелия. Ты ведешь себя неразумно, – отвечает она.

Мой разум заново захлестывает злость.

– Ах так, – почти кричу я. Водитель кашляет, но мы не обращаем на него внимание. – Из-за него мы приехали на фестиваль, хотя тыи твоя мама говорили, что до отъезда в Ирландию остается совсем ничего. Мы хотели встретиться с ним и получить автограф, а мне это не удалось сделать, потому что ты ему что-то наговорила, – я показываю кавычки в воздухе, – для успокоения, отчего стало только хуже, и он уехал.

– Пока ты в таком состоянии, я не собираюсь с тобой разговаривать, – объявляет Дженна, повышая голос, чтобы перебить мою гневную речь.

– Ты знаешь, насколько для меня важны эти книги, – не задумываясь, выпаливаю я. – Знаешь, через что они помогли мне пройти!

Дженна вздрагивает, вспоминая о том, как нашла меня у Downtown Books. Брошенную, словно щенка. О многочисленных случаях, когда ее родители брали на себя ответственность за двух дочерей вместо одной, потому что мои предки не утруждали себя посещением церемоний награждения или второсортных рождественских постановок в старшей школе.

– Да, но никто не догадывается, через чтоон прошел из-за этих книг. Амелия, несмотря на то, насколько мы восхищаемся человеком или его работами, нечестно требовать от него так много. Ему было нужно выбраться оттуда. Эндсли казался загнанным в ловушку и потерянным, а я… сказала ему, чтобы он позаботился о себе.

В наступившую тишину вкрадываются легкий гул автомобиля, свет от светофора и щелкающий звук поворотника. Интересно, действительно ли перед бурей наступает затишье?

– Я рассказала ему о тебе, – наконец сообщает Дженна.

– Не хочу ничего слышать, – перебиваю я. Сердце сжимается от того, что внутри засело другое чувство, не связанное с нашим спором про Н. Е. Эндсли. – Не хочу ничего слышать об этом. Ты отправила домой хедлайнера[3] фестиваля только потому, что он нервничал. Это я понимаю, но все же разочарована, и больше ничего не хочу слышать. Пожалуйста.

Я икаю на слове «пожалуйста». Как убого. Как я убога. Но мне наплевать.

Мы молчим всю оставшуюся поездку, пока проходим через металлоискатели и бок о бок сидим в ожидании посадки. Не разговариваем, когда стюардесса приносит Дженне минеральную воду, а мне – колу.

Пока самолет заходит на посадку, я все-таки спрашиваю ее, почему же она не открылась мне сразу, почему выжидала.

– Если бы я рассказала раньше, это что-то бы изменило? – почти констатирует она; однако у меня не осталось эмоциональных сил, чтобы возразить ей, что это не ответ.

Я плакала перед подругой тысячу раз, она же передо мной только однажды.

Нам было почти пятнадцать, дружба только зарождалась, но уже тогда я отлично понимала, что в ее душе накрепко засела привязанность к их коту, Муту, хотя для посторонних это было не так очевидно. Дженна устраивала целое представление, ворча о том, как сильно он линяет или рвет ее одеяло острыми когтями, но если вечером кот не лежал в изножье ее кровати, она самостоятельно его приносила.

– Он будет орать под дверью, – поясняла она. А думая, что я не вижу, с любовью гладила Мута за ушами.

В один морозный день кот проскользнул мимо ног мистера Уильямса и стремглав умчался в незнакомую ему местность. Вечером мне нужно было возвращаться домой, но никто и не думал беспокоиться о пропавшем животном.

– Вернется, – заверил мистер Уильямс, – всегда возвращается.

Но Мут так и не пришел. Ни той ночью, ни следующей.

Подруга не признавалась, что беспокоится, но на третий день вместо упорной работы над эссе по «Ромео и Джульетте» она не сводила хмурого взора с окна.

– Дженна.

– Да? – Она не взглянула на меня, по всей видимости, не осознавая собственных действий.

– Давай пройдемся, – предложила я, – на улице хорошо.

Отвлекаясь, Дженна перевела на меня взгляд.

– Там всего десять градусов, – пожаловалась она, но все равно стала натягивать через голову свитер.

Через несколько минут прогулки мы перестали притворяться и включили фонарик на телефоне Дженны, чтобы осмотреть пространство под деревьями и машинами в надежде увидеть в его свете сияющие зеленые глаза пухлого и седеющего кота.

По чудесному – или дьявольскому – стечению обстоятельств час спустя возле куста в соседнем парке мы нашли потрепанный ошейник Мута с помятым серебряным колокольчиком, который больше не звенел. Даже в полумраке я заметила струйки крови и пучки кошачьей шерсти на нем.

– Койоты, – установила Дженна.

Я сдерживала слезы, глядя на жалкий истрепанный аксессуар.

– Мне так жаль, – прошептала я.

– Он был уже стар, – произнесла Дженна ничего не выражающим голосом. А затем процитировала строчку из стихотворения Фроста, которое на прошлой неделе мы читали на уроке английского: – Вечного золота нет.

Тогда я нарушила наше правило и объявила, что останусь у нее с ночевкой, хотя утром нужно было идти в школу. Дженна запротестовала, утверждая, что в порядке, но мне удалось ее уговорить.

Посреди ночи я проснулась от звука открывающегося окна, через которое холодный воздух потянул за собой уютную атмосферу комнаты Дженны.

– Что ты делаешь? – спросила я, сонно садясь на кровати.

В окне виднелась ее фигура; она выглянула на улицу, и плюшевый халат обтянул ее вытянутую спину.

– Мне показалось, что он мяукает, – ответила Дженна.

Я подошла к ней.

– Мне жаль.

Она не шевелилась. Я подняла на подругу взгляд.

По ее щекам стремительным потоком стекали слезы, напоминая крошечные брильянты, сияющие в приглушенных лучах света.

Боясь, что она оттолкнет меня, я неуверенно обвила ее плечи рукой. На ум приходили сотни разных фраз, но в итоге я обратилась к «Орманским хроникам».

– Помнишь речушку? Ту, которая течет в парке на другой стороне улицы? – Дженна кивнула. – Возможно, она течет в Орманию, – продолжила я. – И, возможно, старенький пухлый кот поможет Эмелине и Эйнсли не тосковать по этому миру.

Дженна молчала, а я начала ощущать себя дурочкой.

– Муту будет хорошо в Ормании, да? – обратилась она ко мне. – А повар в «Обители сирен» раскормит его так, что он не сможет ходить.

Испытывая облегчение, я рассмеялась сильнее обычного.

– Да, или Мут больше понравится Эмелине, но сам захочет жить с Эйнсли, отчего Эм разозлится.

– Скорее всего.

Уголки губ Дженны дрогнули, и она склонила голову на мое плечо, вытирая слезы со щек. Холодный воздух пощипывал кожу на моем лице, но я не смела двинуться с места, боясь нарушить атмосферу.

Пусть Дженна никогда не плачет, но она не я.

Усилием воли останавливаю накатывающиеся слезы и подавляю злость, ведь до ее отъезда в Ирландию остался всего один день.

Двадцать четыре часа, чтобы разобрать чемодан (а в случае с Дженной – заново собрать) и сгладить каждую шероховатость в наших отношениях, которую я создала с того момента, как подруга рассказала мне о Н. Е. Эндсли.

Мы на удивление слаженно работаем, укладывая купленные Дженной книги на полки и раз за разом пытаясь утрамбовать многочисленные принадлежности юного ботаника в два чемодана, которые она собирается взять с собой. Она разворачивает наш постер, встречается со мной взглядом над незаправленной кроватью, на которой разбросаны сложенные носки, и улыбается, поднимая его над головой, будто предлагая посмотреть.

Я вяло киваю.Ага.

Она скручивает плакат обратно в тубус и, вздохнув, кладет поверх моей сумки, чтобы я забрала его домой.

«Прости» – вот что означает ее вздох, но я нарочно игнорирую его и продолжаю сворачивать ее майки в малюсенькие цилиндры.

Два раза она интересуется, не забуду ли я посетить подготовительный семинар. Я уверяю ее в готовности сходить, но все же не сомневаюсь, что его проводят люди, которые на протяжении восьми часов наслаждаются звуком собственного голоса, проходящего через микрофон. Дженна заставляет меня поклясться на мизинчиках. Эту уловку я придумала в десятом классе в надежде убедиться, что она действительно слушает меня, а не витает в облаках. Когда она вытягивает руку и наши пальцы слегка соприкасаются, мои губы едва не растягиваются в улыбке.

– Записывай все внимательно, – поучает Дженна, – а когда я вернусь, расскажешь все самое интересное.

Порываюсь заметить, что самым интересным станет поданный обед и прощание, но удерживаю рот на замке.

На следующий день подруга уезжает, а между нами все еще ощущается некое напряжение. Никто из нас не желает вспоминать произошедшее на книжном фестивале и ссору, которая словно вампир, продолжающий дремать под крышкой незаколоченного гроба; так что мы это не обсуждаем.

Если Уильямсы и заметили нашу необщительность на пути в аэропорт, то решили просто промолчать. Возможно, они считают, что мы устали после поездки в Калифорнию, ведь подруга не рассказала им про нашу драму, связанную с Эндсли.

Обняв Дженну, немного ослабляю хватку, передавая эстафету прощаниям и наполняющим мою душу беспокойству и негодованию.

– Ты мой должник, – шепчу ей на ухо. – Ну, из-за Эндсли. Поэтому, чтобы загладить вину, привези мне горца в килте.

Она фыркает, но не разжимает объятия.

– Я еду в Ирландию, а не Шотландию.

– Я знаю, но до нее на пароме всего пара часов, так ведь? Уверена, что денек ты сможешь выделить.

Дженна крепче стискивает меня, а я, следуя примеру подруги, слегка поглаживаю ее по спине. Сейчас моя шутка про поездку в Шотландию выступает завуалированным эквивалентом прощения. Что ни говори, прошло всего два дня с того момента, когда я должна была находиться в одном помещении с Н. Е. Эндсли.

– Ладно, – соглашается Дженна, и в ее теплом голосе слышится смех, – но если мне встретятся магические менгиры, которые перенесут меня во времени, то я не буду даже пытаться вернуться обратно.

– Ладно, – разрешаю я, – библиотека в твоем распоряжении.

– Хорошо.

И подруга начинает хохотать. Этот искрящийся смех можно услышать очень редко и исключительно по особой причине. Рядом проходит мужчина и, услышав ее, спотыкается о свой чемодан.

– Ладно, – заканчиваю я, – иди, пока меня не вырвало от твоих дурацких духов.

И миг спустя Дженна исчезает.

Глава 3

Меньше чем через неделю я понимаю, что книги врут, потому что мне звонит мама Дженны. Ее дочь мертва.

– Авария, – поясняет она. – Столкновение с машиной, которая рванула на красный свет.

– Как? – спрашиваю я, в панике и еще не осознавая случившегося.

– Не знаю, – отвечает она.

– Но она же в Ирландии.

Была. И вот спустя долю секунды Дженнабыла, а не есть.

Ее мама, не переводя дыхание, продолжает рассказывать. Таким особым адвокатским, деловым тоном она обычно говорит с клиентами по телефону или с мистером Уильямсом, когда тот в День благодарения разрезает индейку на слишком толстые куски.

– Амелия, ты произнесешь речь? Ну, на похоронах?

Безусловно, я соглашаюсь. Однако в день погребения встаю перед скорбящими, которые только что спели псалом, восхваляющий Дженну и ее «воссоединение с Создателем», и теряю над собой контроль. Мысли заполняют воспоминания о связанных с ней событиях, отчего я заливаю слезами все вокруг: трибуну, противные цветочные композиции, ее гроб.

Если бы происходящее требовалось запечатлеть на пленку, я бы вытянула из-под ее идиотского гроба крадущиеся тени. Тащила бы их, пока они не окутают угрюмые лица среди церковных скамей. И тогда бы в лучах света на снимке остались только я за тумбой и останки Дженны. «Частично выжившая» – вот как называлась бы эта фотография.

Только вот воображение отвлекает совсем ненадолго. В обращенных на меня взглядах отражаются жалость и душевная боль. Перед глазами проносятся наши совместные годы: очереди за писательскими автографами; проведенные за учебниками вечера, когда одна из нас слишком долго откладывала работу над исследовательскими проектами; уйма потраченного на совместное чтение времени. Память об этом и дурацких картинках, прикрепленных на стену в ее комнате, застывает комом в горле, а затем болезненно сжимает сердце.

В итоге пастор подходит ко мне, похлопывает по спине и уводит от микрофона, только вот мои всхлипы слышны и без искусственного усиления.

«Так нельзя, – думаю я. – Жизнь не повинуется сценарию, как же это нечестно… к такому я не готова».

Пока другие дети ожидали сову с письмом о приеме в Хогвартс или что шкаф откроет портал в фантастическую страну с говорящими животными и каменными столами, я предчувствовала неизбежность. Благодаря книгам я поняла лишь одно: жизнь может быть справедливой и несправедливой, честной и нечестной. Стоило отцу уйти из семьи, и мне показалось, что мир рухнул. Потом меня нашла Дженна, и судьба снова совершила невероятный кульбит, подарив мне столько тепла и радости.

Я ждала появления серьезных проблем, которые во всех романах начинаются в детстве, но всегда –всегда – исчезают в подростковом возрасте, уступая место долгой и счастливой жизни. Последнее несчастье должно было произойти до выпускного. Ведь плохое происходит либо в старшей школе, либо после сорока, когда у тебя появляются муж или жена, шесть детей, а на плечи давит копившееся десятилетиями разочарование.

Книги лгут. Жизнь не заканчивается, когда тебе исполняется восемнадцать или когда ты решаешь, что с тебя достаточно.

Жизни не бывает достаточно. И тебе не перестает грозить опасность.

Дженна считала, что ее книги должны быть свежими, чистыми и нетронутыми никем, кроме нее. Я же предпочитаю уже прочитанные томики, каждая страница которых хранит отдельную историю. Мне нравится представлять их в виде солдатиков, которые до того, как попасть ко мне, отслужили где-то еще. В истории положено переноситься, занимать ими душу и жить в них. Возможно, именно поэтому я часто одалживаю книги, в отличие от подруги, которая редко расставалась со своими.

Только вот теперь ее нет. Дженны не стало, и ее родители отписали мне ее библиотеку.

– Она бы хотела, чтобы ты сохранила их, – со слезами на глазах произносит мистер Уильямс. Через пару дней после того, как гроб с телом их дочери опустили в землю, они с женой решили навестить меня.

В мамином доме они появляются всего лишь во второй или третий раз и, сидя на краю моей односпальной кровати, выглядят смущенными.

Мистер Уильямс уговаривает меня провести оставшееся лето с ними, но я возражаю.

– Тебе не… тебе не нужно будет спать в кровати Дженны, – уговаривет он. – Мы поможем тебе всем, что в наших силах. Психотерапевты, репетиторы – все, что тебе понадобится; все, что ты захочешь.

– Я знаю, – отвечаю, потирая виски в надежде, что исчезнет головная боль, – знаю.

– Марк, – вступает мама Дженны резким и слегка осуждающим тоном, – она не хочет находиться в нашем доме.

Миссис Уильямс права. Мне становится трудно дышать от одной мысли, что со всех сторон меня будут окружать длинные коридоры их дома, украшенные не только фотографиями Дженны, но и моими.

Вот мы в пижамах с глиняными масками на лицах. Здесь мы улыбаемся на фоне океана, а в углу снимка виднеется подушечка мизинца мистера Уильямса. А тут Дженна оглядывается через плечо, сияя умопомрачительной улыбкой, которую скрывала от посторонних. От этой улыбки у нее буквально светилось лицо, а вокруг глаз появлялись крошечные морщинки.

Именно этот снимок ее папа увеличил для похоронной службы. Во время поминок в их доме Кейли Ланкастер ткнула пальцем на подставку с перевязанным лентой портретом и прошептала своему парню:

– Совсем на себя не похожа.

Я едва сдержалась, чтобы «случайно» не выбить из ее рук тарелку с кубиками сыра и фруктов.

Отмахиваюсь от воспоминаний и пытаюсь отдать библиотеку Дженны ее родителям, убедить их вернуть книги из шести огромных коробок на полки, но они и слышать об этом не хотят.

Когда они уезжают, я много времени провожу за разбором коллекции и порчей сорок девятой страницы каждого издания: рву ее надвое и небрежно приклеиваю обратно скотчем. Первый моток я достаю из кухонного ящика со всяким барахлом, но он оказывается двусторонним. Бормоча себе под нос, я использую его примерно на двадцати томах. Другие даже не пытаюсь подлатать.

Дженна любила читать отрывки – ее правило сорок девятой страницы.

– Лучший способ понять авторский стиль и не забежать слишком далеко, рискуя прочитать спойлер, – говорила она.

Не знаю, зачем я это делаю. Возможно, надеюсь, что она вернется и отчитает меня за порчу ее имущества. Или пытаюсь стереть ее и сделать книги своими, чтобы забыть о существовании перфекционистки Дженны и ее идеальных книг.

Или, возможно, я сошла с ума от горя и не осознаю, что творю.

Позже вечером в окно барабанит летний дождь, смывая даже самые грустные мысли, и я решаю продолжить чтение романа, за который взялась еще до выпускного. Пытаюсь раз за разом. Потом беру «Хроники» и снова пытаюсь читать. Однако глаза отказываются собирать буквы в предложения, а предложения – в абзацы.

Я перечитываю одно предложение раз по пять и окончательно сдаюсь. Захлопываю книгу и, зажмурившись, откидываюсь на кровать.

Моя жизнь разделилась надвое. Надо и после. Раньше я считала себя заядлым читателем. Для меня это занятие было сродни видеоиграм, а не фильмам: непосредственный опыт, который оставлял на мне физический и эмоциональный след.

Я оказывалась на странице и бродила по описываемой земле в стороне от населяющих ее персонажей. Стягивала кольцо с Фродо и подушечками пальцев трогала выгравированную на нем надпись на эльфийском языке. В тайнике под водопадом украдкой пила молоко детей из товарного вагона, каталась на метле Гарри, пока он учился с Гермионой, и играла с кошками Беннетов, пока Элизабет с сестрами танцевали в Незерфилде. Я бродила по лесам Ормании, и мои следы размером превосходили следы Эмелины, но не дотягивали до Эйнсли. Я приваливалась к холодному каменному маяку, который встретил девушек по прибытии, и вдыхала соленый морской воздух.

Я буквально жила литературой. Так долго питалась и дышала ею, что воспринимала это как должное. Я решила, что даже если Дженны не будет рядом, книги всегда помогут мне встать на ноги, ведь однажды они это уже сделали.

И вот теперь подруги нет, а слова так и остаются ровным строем букв. Страницы не поднимаются, чтобы встретить меня как старого друга, а персонажи – всего лишь марионетки, которые двигаются на невидимых ниточках.

Если бы я делала автопортрет, то не стала бы наводить фокус на свое скрюченное на кровати тело, разбросанные подушки и помятые простыни. Я бы взяла книги Дженны и замотала их скотчем так туго, чтобы от давления сморщились обложки. Я бы вырвала последние два листа из своих книг, ведь именно так я себя чувствую без Дженны. Она не узнает, что будет дальше: колледж, карьера, парни и прочее. Будущее не кажется мне важным, потому что во всех моих мечтах мы были вдвоем – сестры по выбору, а не по родству.

На перевязанные книги я бы бросила вырванные страницы и дала название «Время не залечивает раны». Или навела бы объектив на измятые края выдернутых страниц, поименовав снимок «Амелия, в кратком изложении».

В уши продолжают скатываться слезы, пока мне не удается заснуть, а во сне через нескончаемые болота за мной гонится невиданное чудовище с клыками. В руке я держу памятку, поясняющую, как одержать над ним победу, но так как разучилась читать, продолжаю бежать, бежать и бежать.

Глава 4

Дженны нет, ведь ее похоронили десять дней назад. Дженны нет, когда в техасский июньский зной я хожу в свитере – похоже, теперь это мое негласное правило – потому что не перестаю дрожать. Дженны нет, когда я подсчитываю мелочь из копилки в форме поросенка и заказываю пиццу по интернету, чтобы не пришлось общаться с людьми, чьи радостные голоса не запятнаны скорбью. Дженны нет, когда я останавливаюсь у витрины Downtown Books и уверяю себя, что могу стоять здесь, сколько захочу.

Ее нет.

Когда я всматриваюсь в книжный магазин, в кармане вибрирует телефон, и на прекрасный, но пугающий момент мое сердце выпрыгивает из груди. Должно быть, подруга попросит меня не быть устрашающей.

Но Дженны нет. Звонит ее отец, что очень хорошо, но в то же время и ужасно.

Думаю нажать на отбой, хотя это кажется вдвойне отвратительным, ведь я состою в семейном чате, куда мы с Дженной в основном отправляли странные снимки утят, а миссис Уильямс напоминала нам о поступлении в колледж и подаче документов на стипендию.

Большой палец зависает между кнопками «ответить» и «отклонить», и тут на экране загорается номер книжного магазина. Зачем им звонить мне? Неужели им известно, что я стою у входа, как золотистый ретривер в ожидании хозяина?

Даже сейчас мои мысли возвращаются к Дженне. Окружающие рвались поговорить со мной, выразить соболезнования; их голоса превратились для меня в жуткую какофонию, но я притворялась, что понимаю каждого. Меня будто клеем приклеили к ее гробу, так сильно я не хотела расставаться с подругой. Я уверила себя, что охраняю ее и буду присматривать за ней до последнего.

Усилием воли выбрасываю воспоминания из головы. В панике я скидываю звонок мистера Уильямса и, отойдя в сторону, чтобы меня не заметил звонящий, отвечаю на вызов из книжного магазина.

Приходится прочистить голос, который хрипит после почти суточного молчания.

– Да?

– Амелия? Здравствуй, это Бекки из Downtown Books. Сегодня мы получили посылку на твое имя. Просто сообщаю!

– Посылку? Я ничего не заказывала.

– Не в нашем магазине. Все очень странно… ее, похоже, переправили из Мичигана. Книжный «У Вэл», может, знаешь?

Я отрицательно качаю головой, но, понимая, что на том конце меня не видят, спрашиваю:

– А что за книга?

– Не знаю, – отвечает Бекки. – Она завернута, и так как наши заказы приходят в других упаковках, я не стала ее вскрывать. Посылка адресована тебе. По крайней мере, ты единственная Амелия Гриффин в нашей базе.

– Я ничего не заказывала, – повторяю я, и тут же в голове возникает навязчивая мысль, что это подарок от Дженны.

– Странно, – удивляется Бекки, – бывает же такое! Хочешь, я открою за тебя и посмотрю, что внутри?

– Нет, – вырывается у меня, и я оглядываюсь через плечо на магазин. – Нет, я заберу. Я неподалеку.

– Замечательно! Оставлю ее на кассе. До скорого.

Проверив время на телефоне, я выжидаю десять минут, чтобы пройти двадцать метров до магазина.

За это время размышляю над загадочными тайнами и в итоге останавливаюсь на невероятном исходе: в действительности моя подруга не мертва, ее похитили пираты. Потом они сымитировали ее смерть, потому что до ее родителей так и не дошли требования выкупа, ведь мистер Уильямс, не глядя, удаляет все электронные письма. И вместо того чтобы убить Дженну, бандиты отправили ее на одном из своих суденышек в Мичиган. Его ведь можно принять за остров, окруженный водой, а в Великих озерах, наверное, полно пиратских кораблей. Теперь же, отправив книгу, она пытается связаться со мной.

И тут же в качестве опровержения этой идеи в голове всплывают картинки, на которых Дженна лежит в гробу: темные волосы контрастируют с белоснежной шелковой подкладкой, а ее любимые серебристые колготки спрятаны от посторонних. Воспоминание застает меня врасплох, отчего я притворно кашляю, чтобы скрыть подступивший к горлу всхлип.

Когда Бекки появляется у кассы и шмякает передо мной коричневую квадратную посылку, мне удается держать себя в руках.

– Открывай, – умоляет она, – мне так интересно!

К счастью, вибрирует мой телефон, и высветившаяся на экране фотография мистера Уильямса спасает меня от назойливого любопытства.

– Мне нужно ответить. – И я ни капельки не лгу. Если второй раз подряд не отвечу, он сразу начнет беспокоиться и думать о самом плохом. – Уверена, что там нет ничего особенно. Спасибо, Бекки.

Зажимаю под мышкой посылку, телефон прикладываю к уху и уношусь из магазина со скоростью торнадо.

– Здравствуйте, мистер У… Марк, – говорю я. На похоронах родители Дженны заставили меня наконец обращаться к ним без мистера и миссис.

– Амелия, – начинает Марк приятным радостным голосом, – как ты?

Меня сбивает с толку его тон, но я не подаю виду.

– Наверное, хорошо.

– Звоню, чтобы удостовериться. Ты ведь придешь сегодня на ужин? Будет твое любимое жареное куриное филе.

– Да, жду не дождусь, – отвечаю, с трудом вынимая из-под мышки посылку и зажимая ее двумя руками. Над адресом книжного магазина неряшливым и неразборчивым почерком выведено: «Принадлежит Амелии Гриффин».

– Заеду за тобой около пяти, хорошо?

– Отлично, – мне уже не терпится прервать звонок и приступить к изучению посылки, – спасибо.

– Амелия? – Голос Марка теряет нотки радости. – Мы всегда придем на помощь, помнишь? Просто дай знать.

Мысли о подарке улетучиваются, а их место занимает воспоминание об ужине на прошлой неделе. Теперь мы с Уильямсами собираемся вместе два раза в неделю.

Мне катастрофически не хватает того, в чем – вернее, ком – я нуждаюсь.

– Спасибо, Марк, – повторяю я.

– Ведь… сейчас тяжело, дорогая. Трудно проходить через то, что ты сейчас проживаешь. Не забывай есть, ладно? Кушай хорошо, Амелия. Не забывай, ладно?

– Конечно, – соглашаюсь я, – увидимся вечером.

Благодаря этой посылке я впервые с похорон Дженны хотя бы немного отвлеклась. Заставляя себя прислушаться к совету, обещаю изучить каждый ее миллиметр, как только схожу в продуктовый и куплю нам с мамой что-нибудь на обед.

Я готовлю спагетти с консервированным томатным соусом (кроме этого еще могу приготовить жареный сыр), при этом воду солю до такой степени, что и море позавидует. С нетерпением жду, когда она закипит, потому что мне нужно уйти в свою комнату, закрыть дверь и поразмыслить над тысячей возможных вариантов содержимого посылки.

Мне жизненно необходимо снова выбраться из этого мира.

Когда я ставлю тарелку на столик рядом с мягким креслом, мама даже не поднимает глаз. Мне приходится освободить место, отодвинув поднос и пустую бутылку вина. Она смотрит ток-шоу, где ведущие выбирают человека из зрительного зала, и он за подарочные сертификаты участвует в тупых играх.

Мама снова ищет работу: с заправочной станции уволили большинство работников, потому что ее выкупила какая-то крупная сеть. Она сидит дома почти со дня смерти Дженны, а меня это бесит. Потому что телевизор не выключается.

– Я приготовила поесть, – говорю ей. Мама кивает, а телезрители заходятся истерическим смехом. – Если тебе что-то нужно – я в комнате.

Сидя по-турецки, я заглатываю спагетти, не сводя взгляда с лежащей передо мной посылки, и продолжаю уверять себя, что как только закончу есть, смогу в нее заглянуть. Я прикладываю все усилия, чтобы насладиться предвкушением и продлить каждую секунду времени, когда мое внимание отвлекается от смерти Дженны.

Только вот вскоре из-за желания позабыть подругу мной овладевает чувство вины, и я открываю посылку, не съедая и половины порции.

Я даже не пытаюсь заглушить трепетный вздох.

Роскошный экземпляр «Леса между морем и небом» в переплете из темно-зеленой кожи с орманской печатью. Собираюсь открыть книгу, чтобы рассмотреть спрятанное под обложкой, и замечаю внизу страницы надпись «101 из 100». Еще до дня выпуска весь интернет гудел об ограниченных тиражах, где в каждый том включены четыре полностраничные иллюстрации, нарисованные самим Эндсли, и новая цветная карта Ормании. Да и кожа настоящая. Не помню точную цену, но стоили они сотни долларов.

А у меня 101-й экземпляр.

Дженна. Должно быть, это она. Наверное, заказала его в качестве извинения, но мне все же хочется в этом удостовериться.

В результате быстрого поискового запроса на экране высвечивается номер магазина «У Вэл» в Локбруке, штат Мичиган. Рядом с контактной информацией всплывают невероятные фотографии города: виды озер и парусных судов, закатов и маяка на вершине холма, напоминающего мне об Ормании.

Это знак.

Я набираю номер со страницы, но сразу же бросаю трубку. О чем мне спрашивать? «Приветики, это Амелия. Вы случайно не знаете, кто отправил мне сто первый экземпляр «Леса между морем и небом»? Потому что я хочу знать, вдруг это была моя погибшая подруга. Ах да, со дня ее смерти я не могу читать. У вас нет лекарства от проблем с чтением? И еще – этот экземпляр вообще-то не должен существовать».

Откладываю телефон в сторону и пролистываю книгу. В нос проникает щекочущий, ярко выраженный запах кожи. Я ищу любую пометку или зацепку, которая укажет на подругу. Однако после внимательного двухразового прочтения каждой страницы поиски оказываются безрезультатными, и я открываю иллюстрированную карту, впиваясь взглядом в каждую деталь.

Вот в форме восьмерки растянулась Ормания, на севере которой расположились роскошные леса – источник магических сил острова; эта местность обременена властным и беспощадным морем, которое не перестанет пытаться поглотить остров вместе с его жителями. На самой северной точке расположился монарший замок Ормании – «Обитель сирен». А вот и сами сирены, размером меньше моего мизинца, готовятся заманить моряков в каменистые глубины океана.

Я снова звоню и на этот раз не вешаю трубку. Один гудок – три удара моего сердца.

– «У Вэл». Алекс у телефона.

От слишком приятного голоса я прихожу в замешательство. Следовало заранее придумать, что говорить. С трудом мне удается перенять частичку властности Дженны, и та придает моему голосу ложную уверенность.

– Привет, Алекс. Сегодня я получила книгу, на которой был указан адрес вашего магазина. И мне хотелось бы узнать, кто ее отправил.

На другом конце линии слышно, как Алекс что-то печатает и кликает мышкой.

– Конечно, – отзывается он, – на какое имя?

– Амелия Гриффин. – Щелчки прекращаются. Проходит десять секунд, и я не выдерживаю. – Алло? Алекс?

Даже через расстояние улавливаю, когда парень возвращает ко мне внимание.

– Да. Извините. Боюсь, что произошла ошибка, – сообщает он поспешно. – В нашей базе нет упоминаний об Амелии Гриффин. Я могу помочь вам чем-то еще?

Задумай я создать скульптуру, изображающую голос этого Алекса, то мне бы понадобилась колючая проволока. Много проволоки.

– Странно, – произношу я, – очень странно. Мне передали посылку в местном книжном магазине. Будто бы ее отправили туда специально для меня. Можете посмотреть по магазину?

– Мы не отправляем книги в другие книжные. Вы уверены, что на ней наш адрес?

– На посылке приклеен круглый стикер – «У Вэл», Локбрук, Мичиган. Это ваш магазин?

Снова наступает тишина, затем слышится бормотание, которое у меня не выходит разобрать.

– Алло? – зову я. Возможно, дело в плохой связи или непонимании парнем всей важности ситуации. – Это лимитированное издание «Леса между морем и небом», – поясняю я. – Первая книга «Орманских хроник». Сто первый экземпляр из ста, как указано на нем, но такого не может быть, правда? Посмотрите, пожалуйста, Дженну Уильямс? Возможно, она есть в вашей базе?

Я слышу, как он печатает.

– Извините, но в системе нет упоминания о Дженне Уильямс. – Теперь в его голосе проскальзывают нотки сожаления. – Я могу помочь вам чем-то еще?

– Нет… думаю, нет.

– Извините, что ничем не помог, – бросает Алекс до того, как я успеваю задать ему еще вопрос. – Спасибо за звонок.

Щелк.

Мне всегда нравились истории, в которых реальность раскрашивали оттенками сказочных событий: поток сильного ветра или магический скачок, например. Меня приводила в восторг мысль о том, что в обыкновенной спальне нас могут настигнуть приключения и позвать в поход на поиски лучшей жизни.

Дженна понимала это как никто другой.

Оконное стекло сотрясается от раскатов грома, отчего я не перестаю ощущать связь происходящего с подругой. Она руководит всем из места, куда люди отправляются после смерти.

Отправить мне в виде «Орманских хроник» пошаговую инструкцию, как справиться со скорбью – это так похоже на Дженну.

На мой прошлый день рождения она, используя подсказки из моих любимых книг, устроила настоящий квест. Пройдя его, я оказалась перед своим любимым рестораном. Когда я открыла дверь, внутри за нашим обычным столиком сидели Уильямсы, а улыбка Дженны сияла в свете свечей, зажженных на купленном в пекарне торте. Ее папа пошутил, что если бы я дольше разгадывала подсказки, то на торте осталось бы больше воска, чем сахара.

– Что ты загадала? – спросила Дженна тем вечером. Мы сидели на барных стульях на кухне, доедая остатки торта со сливочным кремом и попивая молоко из одного стакана.

– Нельзя рассказывать, – ответила я, – иначе не сбудется.

– Разве мы не стары для такого? – Я покачала головой, допивая молоко. – Тогда скажи, что ты не пожелала, – улыбнулась она.

Я опустила стакан, и он слегка звякнул о мраморную столешницу.

– Я не пожелала всегда не проводить день рождения без тебя. Это уж точно.

– Нужно тройное отрицание, – рассмеялась Дженна, но я уловила ее радость. – Амелия, придется подтянуть грамматику, если…

– Если я собираюсь быть преподавателем, – закончила я, – знаю.

Я перевела взгляд за плечо подруги, пытаясь выглядеть задумчивой и серьезной.

– О чем теперь твои мысли? – поинтересовалась она.

– Да так, – низким голосом проговорила я. – Просто… думаешь не поздно отказаться от именинного желания? Возможно, я бы смогла обменять тебя на что-то менее раздражающее.

От воспоминаний на душе становится пусто, будто части моего тела размывает и я перестаю быть настоящей. Так что я перелистываю страницы своего невозможного сто первого экземпляра и пытаюсь перечитать любимые сцены, но глаза отказываются сочетать слова с их значениями. Я переключаюсь на просмотр форумов и статей в интернете, но так и не нахожу доказательства существования дополнительного тиража. Эта книга вообще реальна?

Не важно, что я не в силах ее прочитать. Мне просто необходимо разузнать, почему этот экземпляр напечатан и как Дженна отправила его мне из мичиганского магазина, в базе которого нет упоминаний ни об одной из нас. А также зачем.

Глава 5

Мне приходит сообщение от Марка с улыбающимся смайликом в конце. Он приехал. Я оборачиваю сто первый экземпляр в чистое полотенце для рук, которое достала из сушилки, и осторожно кладу его в холщовую сумку, а из головы не выходит эта радостно-глупая физиономия.

«Радостная физиономия». Даже с зажатыми у тела «Орманскими хрониками», которые так и нашептывают мне о забвении и чудесах, я не могу представить себя использующей смайлики. Не существует эмодзи, который выразил бы «смерть моей лучшей подруги».

Марк и Триша пытаются создать обыденную, даже немного радостную атмосферу, что меня выводит из себя. А потом я прохожу мимо сидящей в кресле перед телевизором мамы. Наверное, можно найти столько же способов справиться со скорбью, сколько существует смайликов.

Я сажусь в машину и даже через рубашку ощущаю тепло мягкой кожи под задницей и поясницей. Должно быть, Марк включил обогрев сидений, как только вышел с работы. Со вздохом я позволяю теплу окутать себя.

– Вы же знаете, что на улице больше двадцати пяти градусов?

Он слегка улыбается, отъезжая назад, и колеса машины подпрыгивают на нашей разбитой подъездной дорожке.

Я издаю сухой притворный смешок, который со дня похорон пришел на смену моему неудержимому смеху.

– Ага, как и у всех техасцев, с вашим кондиционером можно задубеть, – говорю я. – Спасибо за подогрев.

– Не стоит благодарности.

Дворники злобно скрипят под потоком дождя, когда Марк увозит нас из паршивого района в центр Далласа, где за коваными металлическими заборами аккуратными рядами расположились настоящие особняки.

Впервые побывав в их доме, я поняла, что он кардинально отличается от моего. В первую очередь тем, что под его крышей живут два родителя, любящих друг друга так же сильно, как и свою дочь.

А так как для меня он стал вторым домом, то я исследовала каждый его уголок. Он оформлен в хорватском стиле, поэтому как внутри, так и снаружи преобладают каменные стены, которые миссис Уильямс –Триша, называть ее Триша– украсила великолепными картинами.

Моя любимая написана Винсентом Ван Гогом. Вообще-то в доме висит ее репродукция, а оригинал находится в музее Форт-Уэрта в часе езды отсюда. На ней изображены яркие дома, расположенные на улице в рыболовной деревушке у Средиземного моря. Ван Гог не пожалел красок: даже на копии невооруженным глазом можно разглядеть слипшиеся куски масла и толстые мазки на крышах домов. Кажется, его разум не справлялся с обилием информации, поэтому он пытался перенести увиденное на холст как можно быстрее. Картина необычная, ведь сочетание привлекающих внимание цветов заставляет испытывать тоску и надежду, невольно наталкивая на размышления. Хоть это полотно и написано масляными красками, я невольно ощущаю, что так и не стану хорошим фотографом, потому что не смогу передать чувств с таким поразительным мастерством и искренностью.

Сегодня мы ужинаем куриным филе, поданным на фарфоровых тарелках. Избегая взглядов Триши и Марка, я рассматриваю картину. Триша пользуется ножом и вилкой, а мы с Марком едим руками.

Мы нарочито не обращаем внимания на пустующий рядом со мной стул Дженны. Никто вслух не говорит о лишних столовых приборах, которые Триша, должно быть, случайно поставила; однако я продолжаю коситься на них и предаваться воспоминаниям. Внутри меня начинает зиять пустота, а тело – болеть.

Память окончательно взяла надо мной верх. Тарелка стала изящней, посреди нее появилась идеально сложенная полотняная салфетка. На отполированном деревянном столе заблестели серебряные приборы. С минуты на минуту мы должны были встретиться с мистером и миссис Уильямс, но в тот момент мы с подругой находились в роскошном ресторане.

Я вдохнула воздух, пропитанный густым ароматом острых овощей, масла и вина. Заметила прибитую на стене перед кухней крупную оленью голову. Будучи совсем не к месту, она главенствовала в великолепном заведении в латинском стиле. В Техасе вообще любят вешать чучела, независимо от стиля интерьера.

Я отвела взгляд от животного только тогда, когда Дженна положила на стол свой телефон и, качая головой, посмотрела на меня.

– Они в пробке на другом конце города. Говорят, чтобы начинали без них.

– Что? Но ведь твоя мама хотела побывать здесь, – возмутилась я. – Идем, вернемся вместе с ними.

– Амелия, мы уже пришли, – запротестовала она, – почему бы не остаться?

Это оказалось ужасной идеей.

Мы не смогли произнести название даже самого дешевого блюда в меню, а стоило оно пятьдесят долларов. Даже Дженна, которая без стеснения распоряжалась родительской кредиткой, без энтузиазма отнеслась к ценам.

– Может, возьмем что-то на двоих? – предложила я.

Подруга согласилась, но ни одна из нас так и не догадалась, что означает усмешка официантки. До тех пор, пока девушка не вернулась к нам с самой крошечной тарелкой на свете, на которой было выложено тонкое и непонятно как приготовленное мясо, а также другой, слегка большей по размеру тарелкой с… картошкой фри.

– Слава богу, есть картошка, – выдохнула я, быстро закидывая ее в рот, чтобы не обжечь пальцы. – Прикольный вкус, но в целом ничего!

– Амелия, – прошипела Дженна, бросая взгляд на очень состоятельную пару, которая смотрела на нас, как на мышей, суетливо бегающих по тарелкам, – это бананы. Возьми нож и вилку.

Я закатила глаза.

– Дженна, – передразнила я, – этокартошка фри. Ешь ее руками.

Я потянулась за кусочком, чтобы продемонстрировать ей, и в этот момент подруга нечаянно ткнула вилкой мне в руку. Слегка распахнув глаза от страха, она попыталась не засмеяться надо мной.

– Послушай, Бамби, почему бы тебе не позаботиться… ну, – я немного сдвинула вилкой мясную пластинку, – об этой штуке, а я возьму на себя картошку?

Меньше пяти минут ушло на то, чтобы съесть ничтожное количество еды. Закончив, мы долго переглядывались, пока желудок Дженны не издал громкое урчание.

– Может, это просто закуска? – с надеждой предположила я, но официантка, мечтающая избавиться от поедателя банана руками и ее подруги, подала нам чек. – Вот и ответ, – пробормотала я.

Мы позвонили миссис Уильямс от поста парковщика рядом с рестораном и попытались поведать о случившемся, перекрикивая друг друга.

– Мам, никогда там есть не будем. Серьезно, – засмеялась Дженна в трубку. – Папе бы пришлось заказать как минимум пять главных блюд.

– Заберите нас у книжного, – выкрикнула я. Подруга попыталась оттолкнуть меня, не переставая весело хихикать. – И привезите чизбургеры! – добавила я.

Тем вечером, сидя в Whataburger, ее родители от души посмеялись благодаря нашему рассказу о коротком походе на ужин.

Однако сейчас с Марком и Тришей только я; стоит мне выдохнуть, как комнату снова наполняет запах жареного куриного филе, а перед пустым стулом опять образуется пустая тарелка.

Нужно продолжать жить, и мы делаем вид, что все хорошо. Обсуждаем дождливую погоду, читаемые мной книги (которые я выдумываю), а когда Марк заговаривает о Мизуле, я едва удерживаюсь, чтобы не вздрогнуть.

– Скоро ты окажешься на сборах первокурсников, – гордо начинает он и продолжает с меньшим энтузиазмом: – Дорогая, я понимаю, что этого не было в твоих планах, но надеюсь, ты не свернешь с намеченного пути. Ты… ты должна жить за двоих… за себя и Дженну.

Он хлюпает носом, а его жена опускает вилку и промакивает губы белой салфеткой, на ткани которой отпечатывается след от красновато-фиолетовой помады.

Я не свожу взгляд с Марка, когда Триша заговаривает:

– Не забудь о подготовительном занятии, которое состоится через пару недель. Амелия, лучше быть максимально готовой к грядущим изменениям в жизни.

Я словно наяву ощущаю, как вокруг лодыжек защелкиваются кандалы, убивая надежду жить по-своему. Мненельзяразочаровать ее родителей, не выполнив намеченный Дженной план, я ведь должна чтить ее память. А это возможно только при выполнении программы-минимум: подготовительный курс, Мизула, работа преподавателем в колледже. И не важно, что я сама не буду понимать – и не понимаю – чего хочу.

У меня нет выбора.

Я дала обещание на мизинце.

Улыбнувшись Марку и Трише, я распрямляю плечи и притворяюсь заинтересованной беседой о Мизуле и будущем. Ни за что не причиню им боль и не предам дружбу с их дочерью. И не сверну с пути, который Дженна выбрала для нас, для меня.

С лица сползает улыбка, а разум бунтует в последний раз.

Глупая идея. Не исключено, что я даже не сумею претворить ее в жизнь. Однако когда на столе появляется приготовленный Марком банановый пудинг, я прочищаю горло.

– Итак, – нерешительно начинаю, и с каждым произносимым словом задумка выглядит все более нелепой, – я хочу съездить в Мичиган. Так что на следующей неделе, скорее всего, пропущу совместные ужины.

Я не поднимаю глаз от ложки, но от меня не ускользает их обеспокоенное переглядывание. Проглатываю кусок пудинга, пытаясь набраться сил от пустующего места Дженны.

– Ничего серьезного, – бросаю я. – Я понимаю, что ехать до Мичигана долго, но у меня есть книга, и…

– Мичиган? – перебивает меня Триша. – Какая такая надобность туда ехать?

– Мне пришла книга, которую я не заказывала, – отвечаю, сожалея о том, что заранее не подготовила речь.

Как-то странно ни с того ни с сего объявить родителям погибшей подруги: «Мне кажется, что с помощью нашей любимой книги ваша дочь пытается связаться со мной из другого мира, или ее удерживают в плену пираты». Если подумать, это будет выглядеть даже не сумасшествием, а бредом.

– В Google я нашла магазин, откуда ее отправили. Он находится в прикольном городке на севере Мичигана. Там есть парусные лодки, кондитерские магазины и…

– И просто ты хочешь уехать, – вклинивается Марк. – Хоть ненадолго выбраться отсюда.

После его слов я чувствую себя виноватой, ведь в них есть доля правды. Где-то в глубине души я желаю убежать куда глаза глядят, в место, на которое Дженна не наложила отпечаток, которое не пахнет ею и не напоминает о ней.

А еще мне интересно узнать, связана ли каким-то образом моя подруга с мистическим сто первым экземпляром. Надеюсь, эта информация ответит на вопросы, которые я пока не в силах даже сформулировать.

Как можно хотеть отделаться от воспоминаний о человеке, но в то же время стремиться к ним?

– Как ты туда доберешься? – спрашивает Марк.

– Думала взять в аренду машину. Так дешевле всего.

Всем неожиданно становится наплевать на пудинг, отчего в звенящей тишине я практически слышу, как вянут бананы.

– Поезжай.

Не знаю даже, кого больше поразило решение Триши – меня или Марка.

– Триша, даже не надейся, что она поедет одна.

– Ей восемнадцать, Марк, осенью она отправится в колледж. Рано или поздно ей придется самостоятельно решать проблемы. Она очень способная девушка. Ничего с ней не случится. Нужно отпустить ее.

Триша бросает на мужа странный взгляд, но Марк, должно быть, его понимает. Резко втянув воздух ноздрями, прямо как Дженна, он поворачивается ко мне.

– Тебе нельзя так далеко добираться самой. Я не позволю. Куплю тебе билет на самолет. И, Амелия, ради бога, не забывай нам писать.

Голова идет кругом, мое едва сформировавшееся возмущение превращается в настоящий протест, который подруга не сможет контролировать.

– Правда, не стоит, – возражаю ее родителям, – я могу арендовать машину.

Решаю умолчать, что на бензин и аренду потрачу каждый цент из подаренных на день рождения денег и зарплаты няни.

–Нет, – впервые на моей памяти голос мужчины звучит так властно, – никаких дальних поездок. Никаких машин. Никогда.

– Марк, – шепчет Триша и поднимает руку, чтобы погладить его по плечу, – все хорошо.

Мы вспоминаем снимки разбитой арендованной машины. Сидевшая на переднем пассажирском сиденье Дженна погибла моментально, остальных трех пассажиров отвезли в больницу, где они полностью восстановились.

Могу поспорить: Марк уверен, что со мной произойдет такое же ужасное происшествие и у него не останется человека, которого нужно любить до безумия, кому можно звонить во время длинного обеденного перерыва или для кого включать обогрев сидений. Но я понятия не имею, о чем думает Триша.

– Я полечу, если вам будет спокойней, – соглашаюсь я. – Однако мне все равно придется взять машину в аренду, чтобы передвигаться по городу; но я полечу, если вы этого хотите. Мне… нужно посмотреть на это место. Мне нужно уехать.

Мне нужновыбраться.

Марк заливается слезами.

– Дженна хотела бы… – произносит он, – она хотела бы, чтобы ты насладилась летом по… по максимуму.

Триша успокаивающе поглаживает его по спине и обращается ко мне:

– При условии, что ты вернешься к подготовительному курсу, не вижу никаких проблем с поездкой.

А я молчу, что лучше бы мне объяснили, как дальше жить без лучшей подруги. Вот это я бы записала.

Перед тем как Марк отвезет меня домой, я поднимаюсь в комнату Дженны, чтобы сообщить ей о поездке в Мичиган. Непривычно видеть пустующие полки и одежду, наполовину убранную в коробки с выведенной почерком Триши пометкой «благотворительность». Другая половина – официальные платья на школьные торжества, свадьбы и похороны – одиноко висит в шкафу. Интересно, Триша решила их оставить или просто не в силах упаковывать в коробки оставшиеся от дочери вещи.

Прошло еще слишком мало времени.

Вот окно, рядом с которым Дженна оплакивала Мута, а вот кровать, у которой я впервые перенеслась в Орманию. Вот ковер, который прячет пятно от колы – мы были настолько поглощены чтением, что не услышали, как упал стакан, а жидкость впиталась в напольное покрытие.

Возможно, частичка подруги затаилась среди этих предметов. И тогда я не совсем одинока.

– Я уезжаю, – шепчу робко. – Отправлюсь в Мичиган. По большей части из-за твоей книги. Наверное, тебе это покажется глупым, но… тебя здесь нет, чтобы доказывать мне это, так что я все равно уеду, хорошо? Клянусь на «Хрониках», что вернусь и исполню все, что ты запланировала. Подготовительный курс, Мизула… все.

Окно в ее комнате дребезжит от легкого ветерка, а листья на ветвях дерева отбрасывают на пол дрожащие тени. Надеюсь, что это чудесный и разумный ветер, который в отсутствие Дженны пришел мне на помощь.

Надеюсь, он останется.

Тем же вечером я встаю перед телевизором и объявляю маме, что собираюсь на неделю в Мичиган, и Марк позаботится о билете. Та лишь наклоняет голову в мою сторону, держа между пальцами сигарету.

– Знаешь, где чемодан? – спрашивает она. Отец забрал его, когда уходил от нас, но я все равно киваю. – Отлично. Тогда напиши, куда собралась. Эм, а теперь подвинься? Самый лучший момент.

Она решает, что я путешествую с родителями Дженны, и мне не хочется ее поправлять. Позже, укладывая в спортивную сумку свитера, футболки и сто первый экземпляр «Леса между морем и небом», я слышу ее смех, доносящийся из гостиной.

Немного помедлив, беру с комода чехол с камерой, на складке которого скопилось кольцо из пыли. Я не прикасалась к нему со времен фестиваля, не было желания, хотя разум и пытался делать мысленные снимки.

У меня и мысли не возникает, что я хороша в фотографии. Придуманный мной способ запечатления увиденного слишком причудлив, чтобы сравниться с профессиональным уровнем. Я не занимаю призовые места в соревнованиях, однако получаю от них истинное удовольствие. Начав фотографировать в прошлом году, я установила себе правило: зараз делать только один снимок предмета. Во многих просмотренных мной видео на YouTube это не приветствуется, а новичкам советуют делать как можно больше кадров, чтобы затем выбрать самые лучшие.

Только вот я не желаю идеальных работ. Я стремлюсь, чтобы они былинастоящими. Хочется запечатлеть момент, когда я заметила что-то в окружающем мире и посчитала нужным сохранить это на годы в его искривленном и несовершенном великолепии. Я надеюсь застать себя врасплох, а единственный известный мне способ этого добиться – навести объектив и щелкнуть то, что вижу перед собой.

Единожды.

Эта поездка станет фотографией. Один щелчок, один шанс, чтобы выяснить, как и зачем подруга отправила мне книгу, чтобы оставить позади ощущение потери. Только так я смогу двигаться дальше и исполнить все, что она планировала для нас, и все, что ее родители ожидают от меня.

Ведь этого хотела Дженна.

Глава 6

– Развернитесь. Развернитесь, когда будет возможно.

Трудно не воспринимать орущий GPS-навигатор, который шел вместе с арендованной машиной, в качестве плохого предзнаменования, ведь куда бы ни повернула, он утверждает, что я еду в неправильном направлении.

Наверное, Дженна посмеялась бы надо мной или одарила своим коронным раздраженным взглядом.

Каким-то образом я постоянно пропускаю неуловимый поворот с шоссе на Локбрук. Это даже немного напоминает мне «Хроники»: Эмелине и Эйнсли приходится несколько раз миновать лесные врата, ведь деревья откроют путь только тогда, когда число попыток будет соблюдено.

Судя по всему, так и есть, ну или неисправна система навигации, потому что, стоит мне свернуть на дорогу, по которой проезжала десять минут назад, раздается счастливый голос:

– Через двадцать миль поверните налево к пункту назначения.

Не исключено, что все дело в природном равновесии, и это расплата за удачу в аэропорту. Там невероятно просто понять, куда направиться, потому чтовезде развешаны указатели. Хотя по нервному поведению Марка я бы так не подумала.

Когда они с Тришей высадили меня из автомобиля, он раз пять попросил позвонить им, если у меня возникнут трудности с выходом на посадку.

– Марк, Амелия и Дженна самостоятельно летали в Калифорнию, – попыталась успокоить его Триша.

– Да, но Дженны здесь нет, – возразил он.

После этой фразы все уставились себе под ноги, Марк заплакал, а Триша сжала пальцами переносицу. Потом она поцеловала меня в щеку и долго не выпускала из объятий. Какое-то время спустя родители Дженны наконец отпустили меня в аэропорт.

– Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь, – шепнула Триша мне на ухо.

Я бы непременно поинтересовалась, чего, по ее мнению, ищу, но она и подумать не может, что это секретное послание от ее дочери.

Призадумавшись, я не замечаю, когда широкий проспект перетекает в улочку, извивающуюся между группами похожих на коттеджи домов и закрывающимися на ночь причудливыми магазинными витринами. У обочин дороги здесь высажены деревья. Небо приобретает сияющий розовый цвет, и только сейчас строения не заслоняют мне вид на озеро Мичиган, которое терпеливо ожидало, когда же я отдам должное его великолепию.

Оно до боли прекрасно и напоминает картину Ван Гога.

Я застываю в восхищении, а волны, омывающие тонкую полоску берега, буквально притягивают к себе мой взгляд. Забавно, ведь это всего лишь озеро, даже не море, и в его глубинах не найти ни дельфинов, ни скатов.

Только вот отсюда этого не понять. А потому я все равно представляю морских существ и размышляю о том, что, несмотря на происходящее со мной, где-то в сотне миль отсюда плавают киты.

Китам все равно, найду ли я загадочного отправителя посылки, продолжу ли читать книги, они просто продолжают плавать.

– Вы прибыли в пункт назначения.

Занимаю последнее свободное место на небольшой прямоугольной парковке возле книжного магазина. Я не сразу нахожу его за кронами деревьев, потому что здание больше похоже на трехэтажный особняк из серого камня с темно-красной черепицей. Большинство окон светятся, одни из них украшены просвечивающимися занавесями, а другие – витражами.

Роскошна даже дверь – массивная и бордовая. А когда я открываю ее за железную ручку, раздается звон колокольчика.

Такого я не ожидала.

Меня окутывает желтое свечение, которое, казалось, возможно только в фильмах, и я снова хочу верить в сказки. Хочу верить, что у всего в этом мире есть предназначение, даже если оно ужасно. Что в сказках рассказывают правду и после горя и отчаяния можно найти счастье.

Я впервые встречаю такой завораживающий интерьер. Беспорядочный, наполненный музыкой, пахнущий булочками с корицей, теплый и безумно притягательный книжный магазин.

Где-то оглушительно поют киты. Все стены первого этажа заполнены стеллажами, вытянувшимися от паркетного пола до сводчатого потолка, а мимо полок скользит лестница.

Сердце поет от ощущения душевности и экзотичности этого места, горло спирает от чего-то среднего между жаждой и благоговением. После смерти подруги мне не удалось прочитать ни одного произведения, но сейчас тело так и тянется к книге, установленной для ознакомления на столике, когда очередной поток ветра врывается из-за моей спины в магазин и переворачивает ее листы.

Дженна привела меня сюда. Я это чувствую.

Окидываю все вокруг нетерпеливым взглядом. Слева, за пестрым дверным ковриком, находится комната, похожая на любимую семейную гостиную с расставленными тут и там разномастными диванами и бархатными креслами. Посреди помещения скромно расположился настоящий камин с фотографиями в рамках на полке. Воздух наполнен низким гулом, исходящим от клиентов, с удовольствием устроившихся среди уютной мебели. Каждый из них в руках держит книгу, одни жестикулируют, держа бокал вина, а другие лениво пролистывают страницы своего экземпляра. Клуб любителей книг. Они словно сирены, слоняющиеся без дела у скалистых орманских берегов. У меня на глазах группа собеседников разражается смехом от каких-то слов пожилого мужчины в странной клетчатой рубашке. От этой картины на душе разливается сказочное тепло, отчего мне кажется, что наступило Рождество и я пью горячий чай.

Я мысленно делаю снимок, такой же четкий, как и распечатанная копия, и остро ощущаю оставшийся в машине фотоаппарат, будто теперь он недостающая часть моего тела. По-домашнему уютный книжный магазин. Немного банально, но идеально и вызывает тоску по родине.

Дзынь. Обращаю внимание на стоящую справа от меня женщину за деревянным прилавком с кассовым аппаратом. Ее ярко-рыжие волосы и бледная кожа сияют в свете простой лампы, превращая ее в сказочную героиню. По виду не скажешь, стара она или молода. Продавщица увлеченно разговаривает с маленьким мальчиком, который поднялся на носочки, чтобы заплатить за покупки монетами из банки. Ощутив на себе мой взгляд, она обрывается на полуслове и обращается ко мне.

– Весь вечер будешь дверь подпирать? Мы не собираемся выхолодить весь Мичиган. – Ее голос звучит одновременно властно и раздраженно, отчего даже абсолютные незнакомцы чувствуют себя как дома. У Дженны был такой же.

Смутившись, я поворачиваюсь к двери, но тут из-за спины сначала слышится цокот когтей, а затем огромная пушистая глыба со всей силы врезается в мои ноги и толкает меня вперед. Я абсолютно неграциозно падаю, едва не ударяясь лицом о землю, в результате чего страдают ладони и моя гордость, а коленки точно покроются синяками от удара о дверную раму.

– Уолли! – ругается женщина. – Плохая собака! Фу!

Нависая сверху, животное обнюхивает меня, а потом облизывает правое ухо, щекоча тонкой шерстью мне шею.

Даже не пытаюсь представить, как уместить в кадре этого огромного зверя. Он слишком большой. Разве что… он очень напоминает мне крупного пса, которого в старину после охоты с королем можно было увидеть перед солидным камином.

Я лежу, не шевелясь, пока он облизывает мое левое ухо и радостно лает.

– Ох, простите. – Распластавшуюся, меня за локти поднимают чьи-то руки. – Когда он голоден, то невыносим и особенно непокорен. Но совершенно безобиден; только почему-то думает, что в два раза меньше своего размера. С тобой все в порядке?

Дурдом заканчивается, и я наконец-то поднимаю взгляд на лицо своего спасителя. Едва не ахаю, моментально узнавая в нем парня с фестиваля, в которого влетела на вершине лестницы, когда бежала к Дженне.

Только вот он определенно меня не узнает, выжидательно сощурив большие глаза.

– Все в порядке, спасибо, – бормочу я.

– Уверена? Он тяжелый, – продолжает парень строгим тоном и смотрит на пса, который, нисколько не растерявшись, поднимает вверх морду с высунутым языком.

Что-то в его голосе кажется мне знакомым. Когда же я осознаю, где его слышала, то судорожно роюсь в памяти в поисках имени парня, который помогал мне по телефону.

– Ты Алекс? – спрашиваю я.

Его улыбка слегка тускнеет, и он озадаченно наклоняет голову.

– Да. Мы где-то встречались?

От разговора меня отвлекает скрежет когтей, и я перевожу взгляд в ту сторону. Зверь запрыгивает передними лапами на прилавок рядом с продавщицей, а из его пасти на кучу бумаг тянется длинная нить слюны.

– Не сейчас, Уолли, – бросает она. Пытаясь оттащить собаку за ошейник на пол, женщина даже не смотрит на него. В результате растопыренные передние лапы опрокидывают банку с закладками, и пес принимается зубами поднимать ламинированную бумагу.

Этот парень сказал, что в базе нет данных о Дженне. Ощущаю себя словно в сбывшемся сне.

– Я Амелия, – представляюсь, протягивая ему руку.

Он отвечает на рукопожатие, выглядя при этом слегка растерянным.

– Амелия?

– О, точно. Прости. Амелия Гриффин. Я звонила насчет ограниченного тиража«Леса между морем и небом».

Мой голос звучит слишком взволнованно, даже немного отчаянно. Мы оба понимаем, что я надеюсь услышать от него что-то отличное от прошлых новостей. Он крепче сжимает мою руку, растягивая губы в улыбке, которая, впрочем, не касается его глаз.

– Да, я помню, – осторожно, словно полевая мышь, старающаяся не привлекать внимание ястреба, произносит он. – Прости, что не смог помочь. Ты приехала из… откуда бы то ни было… чтобы посмотреть на магазин?

– Даллас, – сообщаю я. – Да, типа того. Полагаю, больше ты ничего не знаешь о тираже, да?

Он пожимает плечами.

– Прости. Хотел бы помочь.

Я выдыхаю.

– Да, тоже.

Мы продолжаем стоять, испытывая неловкость. Наверное, он думает, что я какой-то сталкер. А я размышляю о том, что зря приехала сюда. Может быть, разумный ветер – всего лишь придворный шут волшебной погоды. Чем дольше длится молчание между нами, тем сильнее тает моя уверенность в том, что сюда меня привело запоздалое желание Дженны.

– Ну раз уж ты здесь, чтобы посмотреть, то можешь и повеселиться, – немного оживляется Алекс, указывая на женщину за кассой. – Вот Валери, моя мама и хозяйка этого прекрасного заведения, полного собак. Она поможет, если у тебя возникнут вопросы.

– Лучше бы мы завели кошку, как во всех нормальных книжных магазинах, – обращается ко мне Валери. Она не вышла из-за кассы, отчего мы разговариваем, стоя странным, вытянутым треугольником. – Хотя у нас не было особого выбора.

Алекс бросает на нее взгляд, который я не понимаю. Тем временем ко мне подходит Уолли с зажатыми в зубах обслюнявленными пластиковыми закладками. Я не вынимаю их из пасти, поэтому пес бросает подарок мне на ноги и с расстроенным видом укладывается на пол, печально выдыхая из-за отсутствия интереса с моей стороны.

– Ладно, мне нужно вернуться на работу в кафе. – Кажется, Алекс испытывает облегчение от того, что беседа со мной окончена. – Приятно было познакомиться. Хорошего отдыха в Локбруке.

Часть меня настаивает на том, чтобы прямо сейчас потребовать ответы. Однако другая часть, более спокойная – Дженны? – уговаривает подождать.

Дремлющий кусочек моей души начинает шевелиться при мысли о том, чтобы пройтись по помещению, так что я создаю собственный волшебный ветер и позволяю ему нести себя навстречу новым впечатлениям.

Это не просто книжный магазин, это место, где люди проводят время. На первом этаже оборудован специальный уголок для студентов и писателей, хотя я не представляю, как можно хоть что-то делать под непрекращающийся гул, являющийся визитной карточкой заведения. У установленного под лестницей пианино расположены низкие полки, заставленные любимыми книгами покупателей. Оттуда выступают учетные карточки и листы бумаги с надписями «ПРОЧИТАЙ ЭТУ КНИГУ ИЛИ ДРУГУЮ», или «Из-за этой книги я прогулял урок физкультуры (простите, тренер Г.)», или «Валери заставила меня ее прочитать, и я этому очень рада».

Чтобы подняться выше по лестнице, мне приходится обойти пианино, куда перешла, оставив свой пост, строгая Валери и теперь занимается с плачущей ученицей.

На втором этаже находится кафе, прилегающее к кухне, которая каждую неделю используется для кулинарных мастер-классов. По словам Алекса, иногда его мать платит авторам кулинарных книг, чтобы те побыли временными поварами. Стоя за баром в темно-зеленом фартуке, парень рассказывает мне, что эти люди проводят занятия или наготавливают кучу еды, которую потом можно продать в кафе вместе с книгами. Я узнаю все это, когда прихожу за сэндвичем.

Кажется, Алекс рад говорить о чем угодно, кроме мистического сто первого экземпляра. Я часто ощущаю на себе его пристальный взгляд, но не понимаю, в чем причина.

Книги на втором этаже бессистемно распределены по семи разделенным длинным коридором и отличным друг от друга комнатам. Каждая оформлена в стиле, отвечающем жанру произведений. В комнате детективов на стенах нарисованы любопытные вытянутые тени. Викторианская комната под завязку забита любовными и историческими романами, а еще здесь есть буржуйка. В детской комнате под потолком висят воздушные шары из папье-маше. Комната приключений и научной фантастики похожа на кабинет Индианы Джонса, если бы он находился в космосе. В комнате путешествий полно не только путеводителей, но и любимых классических произведений, разложенных по векам написания. Комната научно-популярной литературы так же разношерстна, как и сами представленные в ней произведения: от распечатанных статей о способах глубоководной рыбалки до фотографий с автографами комедийных актрис, прикрепленных к любой поверхности, не занятой книгами. Последняя комната в конце коридора так забита людьми, что я даже не пытаюсь пробраться внутрь.

Даже в сравнении с невероятно высокими полками на первом этаже, здесь находится основная масса книг, бессистемно разложенных Валери и ее сотрудниками.

До меня доносятся слова девушки, адресованные подруге:

– Они всегда спорят, ставить «Принцессу-невесту» в викторианскую комнату или приключенческую.

– Как здесь вообще что-то можно найти? – скептически интересуется ее собеседница.

– Сюда приходят не за чем-то определенным. В «У Вэл» появляются с надеждой, что книга сама найдет тебя.

От ее слов у меня ускоряется пульс, но подруга девушки издает рвотный звук, и они вдвоем разражаются смехом. Это напоминает мне о Дженне, отчего сердце до боли сжимается, и я решаю поторопиться.

Слишком просто чувствовать свое старое «я» – фанатичный книжный червь, которого не волновало, какую историю проглотить следующей. Пару раз я выбираю томик и подавляю желание отнести его на кассу. Я больше не могу читать, поэтому нет смысла покупать то, что все равно не пригодится. Только вот от старых привычек сложно избавиться. Я провожу рукой по корешкам книг, но затем вспоминаю, что дома лежит целая куча порванных, и отворачиваюсь.

Мы с подругой часто пытались угадать характер людей, глядя на то, как они ходят по книжным магазинам. До ужаса практичная Дженна утверждала, что существует только два типа: Прогуливающиеся и Целеустремленные. Я бы согласилась с ней, если бы не их гибриды: люди, у которых нет ни цели, ни желания побродить; они курсируют между полок, сверяясь со своими списками литературы, хотя в то же время разрешают себе влюбиться в книгу с красивым названием или обложкой.

– Тогда три, – заявила Дженна во время нашего первого спора о классификации.

Я не стала заморачиваться и возражать, хотя уверена, что все типы не сосчитать. Во всяком случае, так должно быть, потому что я попадаю в категорию «бывший читатель с дырой в груди размером с Техас, слоняющийся по книжному магазину, который, похоже, настроен превратить каждого в Прогуливающегося».

Среди аромата кофе и свежей типографской краски меня настигает мерзкое осознание – Дженны больше нет со мной. Кажется, черная пустота высасывает весь воздух из комнаты и моих легких.

В комнате путешествий у меня едва не случается паническая атака от недостатка кислорода. Совершенно неожиданно свет на секунду потухает, а потом снова возвращает яркое освещение, будто в театре указали на конец антракта.

Делаю резкий вдох, вспоминая, кто я такая, куда и зачем приехала. Я Амелия Гриффин. Я в Мичигане с целью раскрыть причину, по которой моя погибшая лучшая подруга отправила мне несуществующую книгу. Я добьюсь своей цели, и не важно, буду дышать при этом или нет.

Преисполнившись решимости и – что странно – облегчения, которое появляется от отступившей волны скорби, к которой, к сожалению, уже привыкла, я обещаю себе вернуться сюда завтра и провести более тщательное расследование. А начать мне следует с Алекса.

– Итак, отнесите, пожалуйста, все стаканы и кружки обратно в кафе. У вас есть последняя возможность купить книги, если вы хотите сделать это сегодня, – кричит Валери с первого этажа. Уолли присоединяется к ней лаем. – Александр, соберешь оставшихся на верхних этажах людей? Уолтер, во имя всего святого, сегодняхватало забот и без твоего воя!

Спускаюсь вниз, давая дорогу нескольким клиентам, которые буквально наступали мне на пятки. Когда оказываюсь на первом этаже, Валери спорит с оставшимися членами книжного клуба.

– Ох, да брось, Вэл, – говорит мужчина в клетчатой рубашке, – мы только принялись за обсуждение. – И это последнее слово он произносит с нарочитой важностью, словно пытается высмеять величественность Валери.

– Джон, ваша компания читает одну книгу уже два месяца только потому, что ты хватаешься за вино и не успеваешь дойти до сюжета.Вон!

Добродушно ворча, группа людей направляется в глубь магазина. Валери поворачивается ко мне и открывает рот, чтобы заговорить, но ее перебивает сходящий с лестницы Алекс.

– Ты все еще здесь? – В его голосе проскальзывают легкие нотки недовольства, но в нем скрыто нечто еще, что я не могу распознать.

– Александр! Веди себя прилично!

Я наконец-то могу разглядеть Валери без препятствий в виде прилавка и пианино. На ней длинная юбка и блузка с рюшами, которая сияет от навешанных поверх ожерелий. В ушах блестят два больших бриллианта, по размеру не уступающих обручальному кольцу на ее левой руке. Выглядит женщина так, будто собралась на праздничный вечер или кинопремьеру. Она словно воплощение изящества и утонченности, отчего я в своих джинсах и рубашке моментально чувствую себя неподобающе одетой.

– Мам, она…

– Добрая фея или Мориарти, меня не волнует, кто она. Александр, не смей так разговаривать с гостями, понял?

– Но…

– Носы задирают только всезнайки, – отрезает Валери. – Извинись.

Прежде чем посмотреть на меня, Алекс закатывает глаза.

– Ладно, извини меня. Но если ты все еще здесь из-за книги, то я уже тебе говорил: отсюда ее не отправляли.

– А что за книга, Александр? – Валери протягивает его имя, как слово из песни: А-лек-сандр.

Наш разговор похож на качающуюся вышку, которая вот-вот упадет. И тут мой заторможенный разум начинает разбирать подсказки. Алексу точно что-то известно о сто первом экземпляре, причем он не только не говорит мне об этом, но и не хочет, чтобы это узнала его мать.

– Да так, – отмахивается он и поворачивается ко мне. – Извиняюсь за Уолли… и за инцидент с книгой.

Уставшая с дороги и опасающаяся показаться парню слишком назойливой, я встряхиваю головой, чтобы прогнать оседающий в мыслях туман.

– Хорошо. Я поняла. Ты не знаешь, откуда мне пришла книга. Прости за расспросы, – произношу я с намеком, чтовсе понимаю, но не буду устраивать сцен и допытываться перед его мамой. – Можешь показать, где находится отель? Останусь здесь на пару дней.

– В городе они будут заполнены туристами, – сообщает Алекс.

– Ничего страшного, можешь остановиться здесь, – предлагает Валери. – На третьем этаже у нас личные апартаменты. Это самое малое, что я могу для тебя сделать после случившегося с Уол- ли и… – она одаривает испепеляющим взглядом Алекса, – поведения моего сына.

– Но, мам…

– Никаких «но», Александр. И вообще, где тот парень? Я знаю, что он не покормил Уолтера, а забрал ли он возврат с почты?

Парень притихает. Я наблюдаю за происходящим, ощущая себя не в своей тарелке из-за новой темы разговора. Алекс медленно закрывает глаза, и прежде чем ответить, выдыхает воздух сквозь сжатые губы.

– Нет, я забрал.

Он бросает на меня испуганный взгляд, а Валери напрягается всем телом.

– Значит, он отказался идти на почту, да? – Ее тон моментально меняется с голоса великодушной королевы до главнокомандующего. – И ты просто закрыл кафе, чтобы за него сходить на почту?

– Меня не было всего минуту. Никто и не заметил… – начинает парень, но быстро замолкает.

– Алекс, дело не в посылке. Тот мальчик должен понять, что может спрятаться от окружающего мира, своих книг и проблем, но никогда не спрячется от Валери Страутсбург.

Когда она опускает руку на перила лестницы, Алекс раздраженно стонет.

– Мам, твои колени. Вспомни, что доктор Кроун говорил о лифте.

Развернувшись, она бросает такой взгляд, от которого даже я съеживаюсь, но Алекс только удивленно вскидывает руки.

– Ладно, – говорит он, – но помни, что с ним должен жить я, а не ты.

Когда его мать поднимается до середины лестницы, Алекс поворачивается в мою сторону и вздыхает с выражением смирения на лице.

– Мой сосед. Мы с ним живем в доме на этой улице. Ему не дается общение с людьми. А мама… ну, пытается это исправить.

– Он тоже работает в книжном?

Алекс бросает на меня тяжелый взгляд, будто вот-вот выгонит из магазина, но раз это не в его силах, то парню придется против воли смириться с моим присутствием.

– Нет. Он писатель.

– Почему ты об этом так говоришь? Он пишет постыдные статьи в газету или что?

– Нет, – осторожно отвечает Алекс. – Ты его сразу узнаешь. Без обид, но мы с тобой не знакомы, поэтому умоляю, не пиши о нем в сетях типа твиттера или чем там пользуются. Он…

Мы с Алексом смотрим на второй этаж, откуда доносятся топот и громкие голоса.

– Эндсли, – шепотом поясняет Алекс, когда к нам приближаются голоса, – Н. Е. Эндсли. Нолан. Также не спрашивай его об ограниченном тираже. Пожалуйста. У него и без того куча проблем.

Я ощущаю, как подкашиваются ноги, и для этого не нуждаюсь в дуновении волшебного ветра или бегущего на меня Уолли.

Конечно же.

– Н. Е. Эндсли, – недоверчиво тяну я, – наверху? Здесь? Я думала, он живет в Нью-Йорке.

– Жил, – поправляет Алекс, и в этот момент предмет обсуждения с топотом спускается по лестнице. Где он был? Как я могла его не заметить, бродя по второму этажу? Пес и хозяйка магазина следуют за ним по пятам.

– И еще, – говорит Валери, – твоя дурная собака испугала бедную девушку, когда она зашла в магазин.

Эндсли совершенно не обращает на нее внимания, мне даже на секунду кажется, что он оглох. Хоть отчитывают и кого-то другого, все же я едва подавляю желание спрятаться за Алекса, который взволнованно переводит взгляд с друга на меня, оценивая мою реакцию.

Валери гораздо ниже Эндсли, но, как только они спускаются с лестницы и оказываются бок о бок, она будто заполняет собой пространство. Парень, наклонив голову, стоит с засунутыми в карманы толстовки руками. Эта поза без слов рассказывает, что его легко обидеть.

Где-то вдали разумный ветер сдавленно смеется, нет, ухохатывается. Инструкция Дженны привела меня туда, где я хотела оказаться всего несколько глав назад – рядом с автором «Орманских хроник». Вот сам Н. Е. Эндсли, не в Нью-Йорке, а в захолустном мичиганском городке, о существовании которого я бы и не подозревала, если бы мне не пришла посылка от погибшей лучшей подруги.

– Не выполняешь обязанности, – продолжает Валери, когда я выныриваю из водоворота мыслей, – и не думаешь о других. Я сыта по горло, Нолан Эндсли. По. Горло.

С каждым словом ее рука поднимается все выше и выше, пока не достигает головы парня; она хватает с его темных как ночь волос поношенную красную кепку и хлопает ей Эндсли по плечу. Вокруг них с лаем наматывает круги Уолли, и теперь, когда нас остается всего пятеро в магазине, обстановка выглядит более суматошной, нежели когда он кишел людьми. Алекс вздыхает и направляется к матери, я же пытаюсь слиться с прилавком.

– Пусть я и наслаждаюсь зрелищем, – заявляет Алекс, – все же утром у меня миллион дел, чтобы подготовиться к благотворительной ярмарке. Мам, можно я его уже заберу домой?

Валери и Алекс обмениваются многозначительными взглядами, и он показывает глазами в мою сторону, будто говоря: «Не перед ней».

Женщина что-то обдумывает, снова внимательно взирая на Эндсли, который смотрит себе под ноги, и согласно кивает.

– Ладно. Но сначала Нолан. Сегодня есть улучшения?

Н. Е. Эндсли смелей меня. Он достает из кармана несколько сложенных листов и, не глядя, кладет их в раскрытую руку Валери. Та решает не обращать внимания на его отношение.

– Завтра жду от тебя большего, – просто произносит она и отпускает парня.

Эндсли резко разворачивается на пятках, проходит мимо меня и Алекса к большой деревянной двери, открывает замок и рывком распахивает ее, отчего мне кажется, что она слетит с петель. Не оборачиваясь, он бросает:

– Алекс. Уолтер.

В The New York Times его называли загадочным. В The Washington Post – неоднозначным. Это было ещедо того, как он перестал давать интервью и появляться на публике, что произошло вскоре после публикации первой книги.

Будь мои мысли заняты только чудесной встречей со знаменитым отшельником Н. Е. Эндсли, я бы описала его как затворника и неприветливого человека. Скорее всего, я бы заговорила и объяснила ему, как нас с подругой сплотили его книги, его слова.

Только умолчала бы, что все мои мысли возвращаются к Дженне, несмотря на то, как далеко я уезжаю или каких людей встречаю.

Дженны здесь нет.

Команде подчинился только Уолли и теперь, учащенно дыша, радостно виляет хвостом в дверном проеме у облаченных в дорогие джинсы ног Эндсли. Кажется, Алекс разрывается в принятии решения: последовать за другом или остаться, чтобы урезонить возмущенную Валери.

– Пошли, Алекс, – нетерпеливо зовет Эндсли и раздраженно поворачивается к нам. Встречается со мной взглядом, и только тогда замечает мое присутствие. Я заставляю себя не отводить глаза – голубые к голубым – и его слегка распахиваются.

Он не так красив, как Алекс, и никто не примет их за братьев, хотя цвет волос у парней почти одинаковый. Кудри Эндсли спускаются от ушей до выреза футболки. У него очень светлое лицо – кожа, глаза и губы. Я видела его на многих стилизированных портретах, в том числе на небольшой фотографии автора на задней обложке книги. Однако реальность оказывается немного иной, в какой-то мере даже отрезвляя меня.

У него слегка искривленный вправо нос. Скулы – острые и отбрасывающие тень на профессиональных снимках – без специального освещения не выглядят так, будто могут порезать. Его плечи не такие широкие и мускулистые, какими представлены на последних «Орманских хрониках». Вместо этого слегка ссутуленные и превращают великого Н. Е. Эндсли в простого смертного.

Он пристально смотрит на меня, я же впервые за несколько недель поддерживаю такой долгий зрительный контакт. Щеки краснеют, будто внутри меня что-то набухает и разрывается. Злость, которую я испытывала с фестиваля, улетучивается и оставляет меня с единственным желанием: узнать, помнит ли он Дженну.

– Она встретила тебя, – вырывается у меня, и я делаю неуверенный шаг вперед. Когда осознаю, что никто ничего не понимает, добавляю: – Дженна. Моя подруга. Она встретила тебя на КДКФ. Cказала, что тебе… – я замолкаю, подбирая подходящее слово, – было не по себе.

Н. Е. Эндсли не нарушает наше странно возникшее противостояние. Кажется, мы оба признали друг друга, но это невозможно, потому что я никогда не попадалась ему на глаза.

Парень приоткрывает рот и приближается на крошечные полшага, а мне кажется, что он хочет что-то сказать. На протяжении нескольких неприятных секунд он, слегка раскрыв рот, продолжает таращиться на меня и, наконец, поворачивается к Алексу.

– Жду у машины, – бросает он и исчезает в черной как смоль ночи.

Когда я встречаю нового человека, то всегда представляю, что внутри него скрыт целый мир. Большинство людей одинаковы: нескончаемые ряды оживленных спален, на стенах которых прибиты фотографии детей, и куча бумажной работы, от которойкогда-то нужно отделаться. Мне же нравится другой тип. Это люди, которых я люблю фотографировать – именно поэтому я изо всех сил пытаюсь уместить в один снимок целую вселенную.

Внутри Дженны прятался торговый центр, который работал, как хорошо смазанный механизм. На его фуд-корте никогда не было мусора и вопящих в колясках детей. Люди целенаправленно двигались от магазина к магазину, чтобы выполнить определенное задание, а иногда образовывались площадки для игр, куда приходили повеселиться все, независимо от возраста.

Люди бросали пакеты с протеиновыми батончиками и витаминами и качались на качелях. Детишки бросали на пол новую школьную одежду и галдели на турниках или катались на горках. Старушки отбрасывали свои трости и по очереди катали друг друга на каруселях. Но не успевала площадка появиться, как сразу же исчезала, а покупатели возвращались к обычным делам.

Такой была Дженна.

Но Эндсли другой. Мне он представляется мерцающей фотографией, которая не становится четкой. Я вижу темные леса, которые и не пугают, и не приветствуют. Жаркие влажные ночи, пойманные в ловушку среди деревьев и их ветвей; волки, которые могут быть, а могут и не быть дружелюбными; и ничего не обещающие потоки черной воды. Все это похоже на идеальное, но невероятно пугающее убежище.

Вот я и встретилась с Н. Е. Эндсли – автором бестселлеров, затворником, загадкой. Не на фестивале, а здесь. Где бы это ни было.

Разумный ветер.

Глава 7

– Я поговорю с ним, обязательно поговорю.

Алекс извиняется перед мамой по крайней мере три раза и бросает на меня умоляющий взгляд, затем с Уолли по покрытой гравием дорожке выходит за Эндсли в темноту.

Валери снова настаивает на том, чтобы я переночевала у нее в гостевой комнате. Я слишком боюсь обидеть ее и слишком устала для споров, хотя мы только недавно познакомились. А ведь она может оказаться эквивалентом старой ведьмы из пряничного домика, которая заманивает внутрь наивных книжных червей обещаниями чаепития и нескончаемых историй, прежде чем зажарить их в духовке.

Успокаиваю себя тем, что определенно не помещусь в стандартную духовку.

Валери заново закрывает большую деревянную дверь на входе в магазин и ворчит себе под нос о том, что Алекс не вышел из компьютерной системы.

– Во имя святого, я не технический маг.

Она нажимает несколько кнопок на стене, которые приглушают свет на всех лампах в магазине.

Интересно, что бы сделала Дженна. В поиске ответа я копаюсь в воспоминаниях. После нехватки воздуха в комнате путешествий от подобных манипуляций создается ощущение, что я босиком бегу по гравию. Не найдя ничего отдаленно похожего на ночевку в книжном магазине незнакомки, я возвращаюсь к помощи фантазии и изо всех сил пытаюсь превратить окружающую меня пустоту в Дженну. Только вот это не работает, так что пока Валери закрывает магазин, я позволяю своим мыслям остановиться и начинаю считать китов, выплывающих сквозь водоросли в виде затемненных книжных полок.

– Итак, – произносит женщина, выходя из-за прилавка и отпугивая китов, – полагаю, пришло время для знакомства. Я Валери Страутсбург. Заведую магазином, обучаю игре на фортепиано и, дорогая, не терплю глупые выходки, поэтому старайся сводить их количество на нет. Ты же не склонна к глупостям, да?

На лице Валери появляется ухмылка, а бровь изгибается. Слегка приподнимаю уголки губ и киваю, подавляя желание задать целый ряд вопросов о Н. Е. Эндсли, книге и Алексе.

– Хорошо, – говорит Валери. – Дорогая, теперь ты должна сообщить мне свое имя и намерения.

Что я люблю – любила – в книгах, так это удачные совпадения, несмотря на ужасное положение героев или непреодолимые конфликты. Не обязательно должен быть счастливый конец, достаточно неизбежного и честного. Если было больно, то из-за личностного роста. Если были потери, то взамен предлагалось что-то лучше и важней.

Теперь я стою на первом этаже книжного магазина, который медленно погружается в сон, рядом с женщиной в блестящем наряде и драгоценностях, будто сошла со страницы книги с картинками, и это не упоминая соседство с автором «Орманских хроник». Я ощущаю, как из пепла последних недель восстает намек на предстоящее приключение, и задумываюсь, может быть, великодушный ветер все же существует. Но стоит мне спросить себя, почему он не спас Дженну, как из тела мгновенно испаряются магические силы.

– Амелия, – представляюсь я. – Амелия Гриффин.

– Красивое имя, – замечает Валери. – Амелия, что тебя привело в Локбрук?

Она говорит величественно, что кажется естественным для нее, а у других людей выглядело бы фальшиво.

– Краткосрочная поездка, чтобы проветрить голову, – наконец выдавливаю я.

– Видимо, у тебя предостаточно мыслей, раз они привели тебя сюда аж из… Техаса, да? Ну да ладно. Ты поймешь, какой Локбрук очаровательный городок, хотя признаю, этим вечером приветственная комиссия не слишком хорошо тебя встретила. Хочешь взять что-нибудь почитать?

Внутренним взором переношусь на второй этаж, к дальней комнате, которую я так и не посетила. А когда возвращаю глаза на Валери, она улыбается.

– У тебя жаждущий взгляд, – замечает она.

– Это было раньше, – признаюсь я. – Ну, я читала. Теперь я… не так много читаю.

Это не ложь, но и не полная правда.

Валери бросает на меня долгий взгляд, который совершенно не отличается от взгляда моей мамы в почти идеальные времена, до развода. Тогда она могла посмотреть мне в глаза и за считаные секунды определить, что меня беспокоит.

Теперь же во взгляде мамы нет ничего, кроме телевизионных помех.

Я опасаюсь, что Валери наделена такой же силой: она достанет мои путаные мысли о Дженне, мистической книге и будущем, а мне придется пристально разбираться в них.

– Как хочешь. Думаю, что пора ложиться спать, – говорит она, не оправдывая моих опасений.

Только из-за этой небольшой милости решаю пронести любовь к этой женщине до конца своих дней.

Валери интересуется, нужно ли мне забрать сумки, но я отвечаю, что чересчур устала, чтобы сегодня идти к машине. Я слишком истощена, даже чтобы подняться по огромной лестнице, но хозяйка проходит мимо нее в дальний левый угол магазина. Там находится лифт, который я и не заметила. В нем не пахнет, как в обычном лифте. Его наполняет цветочный аромат и чистая разливающаяся из спрятанных колонок фортепианная музыка. Рядом с кнопкой третьего этажа приклеен значок «Частная собственность», а рядом с ним на стикере от руки написано «Заходите на свой страх и риск. На страже дементоры».

Мы быстро поднимаемся наверх, но я все же успеваю разглядеть многочисленные флаеры, приклеенные к стенам. Встречи с авторами, кулинарное караоке, соревнования по игре на фортепиано и летняя благотворительная ярмарка по сбору средств для библиотеки начальной школы. Все анонсы на яркой и разноцветной фотобумаге; везде местом проведения указана «Мера прозы», но в отличие от них ярмарка пройдет «У Вэл».

– «Мера прозы»? – спрашиваю я.

Валери отстраненно кивает, вытирая стекла очков о кружевной платок, который я даже не заметила, как она достала.

– Дорогая, так официально называется магазин. Хотя все называют его просто «У Вэл».

Еще один камешек врезается в мою ступню. Дженна обожала места с причудливыми или несколькими названиями. Это был один из редких случаев, когда мы менялись местами: такое мне казалось бесполезным, а ей – очаровательным. Неужели это еще одна причина, по которой она притянула меня к магазину, который использует неофициальное название для официальных почтовых наклеек?

В лифте раздается звонок, и двери открываются в небольшой коридор, где в голубом горшке стоит искусственное плетущееся растение. Там же лежит коврик с изображением куриц, клюющих надпись «Дом милый дом», а на стене прикреплена крошечная фотография тачки в рамочке. Из-под рубашки Валери достает длинную цепь с ключами и одним из них открывает дверь.

Мы оказываемся в небольшой зоне отдыха, где расставлена сочетающаяся по стилю мебель и кофейный столик. Только вот она выглядит менее уютной, чем притягательная гостиная магазина. Комната напоминает номер отеля, только потолок слегка скошен; но я никогда не видела номер в отеле с личным лифтом.

Валери стягивает кольца со всех пальцев, с изяществом прима-балерины снимает через голову ожерелья, укладывает все на несколько ярких подносов на высоком столе и показывает мне гостевую спальню. Внутри имеются огромная двуспальная кровать шириной в четыре постера, плотные темно-синие шторы и большой шкаф. Ванной комнаты нет, и выступающая у прикроватного столика раковина так и мозолит глаза.

– Так вышло, – поясняет Валери, проследив мой взгляд. – Но во всей странности я нахожу ее очаровательной. Можно почистить зубы, не выходя из комнаты, но боюсь, что на этом все. Здесь нет телевизора, и на верхнем этаже только одна ванная комната. Уверяю, что утром не собираюсь час или три, например.

Час илитри? Надеюсь, я смогу так долго терпеть.

– Дорогая, я шучу, – смеется она над моим выражением лица. – Дверь в ванную напротив твоей комнаты, так что не заблудишься. В основном я стараюсь рано просыпаться, поэтому не помешаю твоему мытью головы.

Валери снова повторяет, что если я захочу перекусить или попить ночью, то в моем распоряжении кафе снизу. Магазин открывается, когда ей захочется, а хочется ей обычно около восьми часов. От моей благодарности она отмахивается рукой, на которой осталось последнее кольцо – обручальное – и закрывает за собой дверь.

Отправляю короткое сообщения Уильямсам о том, что заселилась в отель – безобидная ложь, от которой я даже не чувствую вину, и меня настигает беспокойный сон, полный раздумий о Дженне, Н. Е. Эндсли и сто первом экземпляре.

Мне удается поспать несколько часов до того, как начинают клубиться отчаяние и страх, а из-под половиц тянутся жирные пальцы, чтобы поиграть локонами моих волос. Я слышала, что скорбь сравнима с приливами и отливами. Однако их, в отличие от эмоций, можно предугадать. Я пытаюсь представить плавающих китов и себя в маленькой лодке, наблюдающей, как они плавно движутся вокруг меня. Но все же ощущаю, как сжимается сердце, а грудь наполняет боль, поэтому я выпутываюсь из-под окутавшего мои ноги одеяла и выхожу в темный коридор жилища Валери. Прежде чем успеваю осознать, я уже стою посреди лифта со светящейся кнопкой второго этажа.

Если Валери проснется и начнет расспрашивать, то я отвечу, что хотела пить. Она притворится, что поверила, но мы бы обе будем знать о моей лжи. Даже тогда она не станет спрашивать, все ли со мной в порядке, и не попросит рассказать, что меня волнует, отчего я благодарю всевышнего китов за взрослых, которые не допытываются.

Флаеры расплываются перед глазами, когда я понимаю, что и сама должна быть одной из них. Взрослой. Мне пора самой принимать жизненно важные решения, быть самодостаточной ичем-то большим. Вероятно, иметь зрелые взгляды, хотя я знакома со многими взрослыми без них.

Ощущаю себя старой, как изорванный парус на лодке, которая едва выбралась из шторма. Внутри меня все разрывается от потери Дженны или, возможно, осознания того, что однажды умрут любимые мной люди. Похороны должны проводиться для действительно близких родственников, а не для друзей с зеленого острова. Не для друзей, чьи жизни только начались.

Почему-то мне кажется, что я слишком молода, чтобы окончить школу, слишком не подготовлена для предстоящей жизни. Неужели наполняющий меня страх перед колледжем объясняется отсутствием рядом со мной подруги или это все же изначальное нежелание учиться на преподавателя английского?

Я вспоминаю, как Дженна бормотала себе под нос, собирая воедино заметки на одной из своих таблиц. В этом учебном заведении не было учебного плана по фармакогнозии. Дженна выбрала узкое направление, которое предполагает создание лекарств из растений. В этом учебном заведении аспирантам было практически невозможно устроиться на работу преподавателем.

– Нет, нет, нет,нет.

Я не подняла взгляд с домашней работы по математике, чтобы посмотреть на крайне печальные причитания Дженны.

– Что такое? – безэмоционально поинтересовалась я. Доказательство геометрических теорем и так задавало мне жару, а издаваемый ею шум совсем не помогал.

– Не говори в таком тоне, – заявила Дженна. – Это важно как для меня, так и для тебя.

– И что жеэто такое? – спросила я.

– Нашебудущее, Амелия. Наше будущее. Или ты не хочешь поступать в один колледж?

Я опустила карандаш и выпрямила ноги, подвинувшись к подруге так, чтобы сесть вровень с ней. Она развернула ко мне ноутбук и драматичным жестом закрыла глаза, я же принялась рассматривать экран.

– Сельскохозяйственный и технический университет во Флориде, Вашингтонский университет, Аляскинский университет… что это такое?

– Варианты университетов для нас, – пояснила Дженна, все еще прикрывая глаза рукой, а в голосе проскальзывало недоумение моей непонятливостью.

Я пробежалась пальцами по сенсорной панели. Рядом с каждым заведением покоился целый список параметров по десятибалльной шкале: потенциал учебного плана по фармакогнозии, потенциал учебного плана по английскому языку, этнокультурная многоликость, культурная жизнь в пределах кампуса, культурная жизнь за пределами кампуса, близость к основному аэропорту, соотнесение совместной работы преподавателя и ученика, количество необходимых кредитов.

На этом список не заканчивался, а подруга уже внесла данные по двенадцати университетам в виде оценок в верхних ячейках таблицы.

– Дженна, это смешно. Так ты не решишь, куда мы поступим.

Она приподняла руку и сощурилась.

– Почему?

– Почему? Да потому что, мисс Чопорность, ты даже не сможешь определить, – я взглянула на экран, – качество местного кофе в балловой системе, даже не попробовав его.

– Еще как могу, – заспорила она. – Отзывы в интернете, слышала о таком? Очень популярная штука.

– Ладно, но почему этот фактор определяет выбор университета?

Ее ладонь снова упала на глаза, и Дженна низко прорычала.

– Амелия, мы будем там по крайней мере четыре года. Разве ты не хочешь удостовериться, что мы будем там счастливы?

Я рассмеялась.

– Да ты шутишь. Ты же не считаешь на самом деле, что какая-то таблица может гарантировать наше счастье, ведь так?

Только вот она считала. Спустя неделю раздраженных отказов и ворчания с ее стороны Дженна заказала информационные буклеты из трех лучше всего подходящих нам учебных заведений из – как я решила ее называть – «Таблицы университетских дуэлянтов». Стоило буклетам прийти, как мы разложили их на обеденном столе, разбросав повсюду глянцевые фотографии кампусов в идеальном освещении, вложения с количеством работников приемной комиссии и отрывные листы с названиями направлений.

– Я даже не знаю, – сказала Дженна спустя, наверное, несколько часов. – Что ты думаешь?

– Есть что-то в этом кампусе, – ответила я, подвигая к ней проспект Монтанского университета. – Снег и холм за административным зданием. А ты видела фотографию одного профессора? Тут вместо ее снимка фото собак в упряжке.

Дженна уставилась на флаер, и уголки ее губ поползли вверх.

– Он тебе нравится, потому что напоминает об Ормании, да?

До этого момента такая мысль даже не приходила мне в голову, но, снова посмотрев на снимок, я кивнула.

– Мне тоже, – прошептала она.

– Тогда давай туда, – улыбнулась я. – На каком месте он в твоем списке дуэлянтов?

– На втором, – сообщила она, – но отстает только на три десятых балла.

– Давай подадим документы, – предложила я, – попытка не пытка. И вдруг мы попадем на наши направления только сюда.

Так и случилось. Подруга назвала это статистической вероятностью, основанной на ее исследовании, а я посчитала знаком того, что мы на верном пути. Ведь нам с Дженной суждено было всегда быть вместе.

А теперь ее нет. Что мне делать со знаком, предназначавшимся для двоих?

Мысли в голове как пчелы, летают целым роем, но когда двери лифта открываются, я отмахиваюсь от них. Через кафе и лабиринт устрашающе пустых столов и диванов меня притягивает дальний коридор, ведущий к комнатам с книгами. Мой путь в темноте слабо освещают три электрических канделябра, а комнаты кажутся совершенно темными. Из окна в конце прохода открывается вид на рощу, отчего я представляю, что, будучи дамой из высшего общества, прохожу по тихим замковым коридорам. На закопченные пальцы скорби наступает благоговейное чувство, которое почти подталкивает меня выглянуть из окна на единорога, осторожно выходящего под лунным светом из своего укрытия в лесу. Или на загадочного ночного налетчика в мантии с капюшоном, скачущего на благородном скакуне по поляне и вскоре исчезающего в лесной темноте. В голове проносится мимолетная мысль: возможно, разум сам будет придумывать истории в отсутствие привычного чтения.

Интересно, скажут ли на подготовительных занятиях, что мечтательность стоит оставить в стороне? Я не в силах заставить себя прочитать даже одну страницу новой книги, а мысль о том, что стану роботом, зацикленным на учебе, причиняет почти физическую боль. Я отбрасываю эту картинку куда подальше. Мне нельзя идти на попятную. Я дала обещание на мизинце и не нарушу его, даже если рядом нет Дженны, чтобы устроить мне разнос.

Должно быть, мое воображение заслоняет все вокруг, потому что изначально я не замечаю приглушенного света с правой стороны. Из комнаты, которую я так и не исследовала. Я замедляю шаг, тело напрягается, будто ему известно что-то неведомое мне.

На верхней части каждой изогнутой книжной полки и в хаотичном порядке на стенах покоятся светящиеся электрические фонари с мерцающими лампочками. Создается впечатление, что это помещение с книгами самое большое в магазине. Оно практически идеально круглое, а на полу лежит большой ковер, стилизованный под компас. В слабом свете фонарей я различаю неожиданную фреску на стене, отчего моментально прихожу в себя. Отчаяние и любопытство слетают с меня моментально, я почти убеждена, что слышала их стук о пол.

Это иллюстрация первой значительной сцены из «Орманских хроник», когда Эмелина и Эйнсли случайно заплывают на каноэ в другое королевство. Они не понимают, что покинули свой мир, пока не замечают, как из тумана появляется утес с расположенным на его вершине замком с маяком и легкая рябь на поверхности реки под их украденным каноэ неожиданно превращается в огромные морские волны.

Эта комната покинула пределы моей фантазии, будто кто-то отбросил на меня тень, пока я исследовала каждый миллиметр книг и делала краткие заметки о любимых мелочах. Меня неудержимо тянет к фреске, и трудно убедить себя, что это всего лишь картина, а не секретный портал в мир, который я жажду обнаружить.

Жаждала обнаружить.

Интересно, связан ли с этим Эндсли. Возможно, он знает о комнате, но относится к ней с осуждением. Он уж точно не любитель внимания.

Я подхожу к маяку, но не могу дотянуться до него, даже привстав на носочки. Все существо наполняет порывистая нужда хотя бы попытаться. Вот Дженна была гораздо выше меня. И будь она здесь, я бы попросила ее прикоснуться к маяку за нас двоих; подруга бы заявила, что это глупо, или спросила бы, зачем это делать, но я бы ее уломала. Дженна закатила бы глаза и вытянула ладонь к стене, задержавшись на лишнюю секунду, потому что и сама так хотела прикоснуться к фреске.

Я растянулась вдоль стены, прижав руку к нарисованному камню, как вдруг раздается кашель.

В кресле, зажатом меж двух книжных шкафов, сидит Н. Е. Эндсли. Я отскакиваю, когда он поднимается на ноги, а фонари на полках легко колышутся, будто от дуновения ветра.

В детстве отец читал мне на ночь одну и ту же книгу. Она называлась «Лесная девочка». В ней было мало слов, но повсюду были иллюстрации в приятных синих, серых и зеленых оттенках, создающие неясно вырисовывающиеся замки и высокие призрачные деревья, которые парили над головой маленькой принцессы с золотистыми волосами. Я обожала эту книгу, но потом ее потеряли во время одного из переездов, когда отца по работе перевели из Вашингтона в Канзас, а потом в Техас.

Спустя годы, когда мы с подругой бродили по магазину с подержанными книгами (она знала, что я души в них не чаю), я ни с того ни с сего отправилась к разделу с детскими книгами. Старые друзья распрямили страницы и вытянули обложки в мою сторону, и я нежно погладила их корешки. Взгляд остановился на выставленной среди иллюстрированных детских библий книге, покинутой и потертой. Я оживилась, найдя историю, которая убаюкивала меня в детстве. «Лесная девочка» скромно стояла на полке в ожидании своего часа, а яркие картинки окутали тоской по прошлому, любовью и сожалением из-за проведенного врознь времени.

Это наиболее точно описывает мои ощущения, когда я, в одиночестве стоя рядом с Н. Е. Эндсли, оказалась далеко от хорошо продуманных планов, Дженны и здравого смысла.

С моих губ срываются непродуманные и незапланированные слова.

– Дженна любила твои книги, – говорю, поднимая голову, чтобы взглянуть в его глаза. – Она сказала тебе об этом, когда вы говорили?

Он долго таращится на меня, даже начинает казаться, что вот-вот развернется и исчезнет, не сказав ни слова, будто призрачный принц, возвращающийся в свой тихий замок.

Или я дура, или он совершенно не помнит встречу с моей подругой, поэтому и не может ничего сказать.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечает он.

И голос его звучит надменно и величественно, как у всезнайки. Его тональность совершенно не похожа на приятный контральто Валери, которая одним словом смогла бы добиться большего, чем большинство монархов с помощью целых предложений.

Нет, Н. Е. Эндсли использует интонации, чтобы принизить собеседника, но часть меня, высунув высоко из воды голову, отказывается уменьшаться в размерах.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем, – вступаю я. – Моя подруга встретила тебя на фестивале, который ты покинул. Она помогла тебе. – Даже при тусклом освещении я замечаю, как он вздрагивает. – Видишь! – тычу я в него пальцем, практически упирая его в грудь. – Видишь? Ты помнишь.

– Нет, – настаивает он, но в тоне проскальзывает паника, – я понятия не имею, о чем ты говоришь и кто ты такая.

Парень повышает голос, я же его понижаю, не в испуге, а в отчаянии. Все внутри внезапно требует, чтобы Н. Е. Эндсли признал существование Дженны Уильямс. Я ничего не хотела в жизни так сильно.

– Почему ты мне не расскажешь? – тихо спрашиваю дрожащим голосом. Ненавижу себя за то, что теряю самообладание, но мне никак не удастся остановить приближающуюся волну скорби.

Он обеспокоенно делает шаг навстречу. Будто набросившись, он сможет избежать разговора.

– Зачем тебе это знать?

– Потому что она умерла, – поясняю я. На последнем слове у меня вырываются рыдания и по щекам катятся слезы. – Она мертва, и я хочу узнать, о чем вы беседовали, потому что она умерла через неделю после фестиваля. Мы обе любили твои книги, и я… просто хочу знать.

У меня не остается сил, чтобы беспокоиться о своем отчаянном и разбитом состоянии. Нет сил, чтобы сравнить грезы о встрече с Н. Е. Эндсли с реальностью, где я нахожусь в одиночестве, без Дженны, в книжном магазине.

Я не удивлена, когда Эндсли резко покидает комнату. Да, слишком много информации. Оцепенев, я стою посреди ковра-компаса, сзади меня Ормания, а вокруг плавают киты. Я представляю их мелькающие среди волн гладкие туши, их пение, в сумерках взывающее друг к другу, и радующихся жизни игривых китят.

Я очень удивлена, когда Эндсли резко вбегает в комнату, держа в руке коробку с одноразовыми салфетками.

– Держи, – протягивает он мне салфетки, будто боится приблизиться, когда я в таком состоянии. Но даже вытянув руки, у меня не выходит дотянуться до него. Он легонько бросает коробку в мою сторону, но та падает на пол между нами, разбавляя грохотом окружающую тишину.

Я подвигаю ее к себе ногой, наклоняюсь, чтобы достать салфетку, и поднимаю на него взгляд. При таком освещении его глаза похожи на грозу, которую ни один фотограф не может заснять.

– Можешь уходить, – неразборчиво бормочу я, с каждой предательской слезой ощущая, как из меня утекают силы. Хочу злиться, мстить, но я полностью подавлена. – Я знаю, что ты ненавидишь людей. Читала твои интервью.

Возможно, я выгляжу настолько жалко, что даже этот автор-затворник, ненавидящий весь мир, пожалел меня. В выражении лица Эндсли что-то изменилось, или я просто страдаю галлюцинациями. Он ненадолго переводит взор с меня на маяк за моей спиной, сжимает челюсти и щурит глаза, прежде чем снова смиренно посмотреть на меня. Вздохнув, делает два больших шага ко мне и грубо дергает меня за руки.

– Сядь. – Еще один приказ от короля, который привык все делать по-своему.

– Что? – пораженно спрашиваю я. – Зачем?

– Я сделаю одну вещь, которую недавно проделали мне. Сядь.

Сбитая с толку, но заинтригованная, я по-турецки сажусь рядом с ним на ковер-компас. Он слегка поворачивается ко мне и протягивает руку.

– Я Эндсли, – произносит он.

Будто Тейлор Свифт представляется на собственном концерте. Абсурдно и смехотворно, но я сдерживаюсь.

– Я знаю, – отвечаю я и пожимаю ему руку, осознавая, что этой же ладонью вытирала сопли. – Амелия.

– Точно. Точно, – бросает парень и, пошарив в кармане, достает раскладушку – толстый телефон, противно выделяющийся в мире тонких дисплеев без кнопок. – Мне не нравятся смартфоны, – поясняет он.

Я киваю и представляю, как свободные киты бороздят сотни миль день за днем, ночь за ночью.

Он набирает четырехзначный пароль и с помощью устаревшей панели со стрелочками находит большую иконку под названия «Цифровые фотографии». На малюсеньком экране появляется зернистая фотография истощенной серой собаки.

– Уолли, – спокойно сообщает Эндсли, показывая мне экран. – На пару недель он стал настоящей легендой Нью-Йорка. Он жил в Центральном парке, но иногда выбегал на улицу, чтобы попытаться добраться до магазина с продуктами на другой стороне. Он прятался от службы по отлову животных. Машина, в которой я ехал, сбила его. Я отвез его к ветеринару – не спрашивай почему – и с тех пор мы неразлучны. Валери считает, что именно поэтому он, будучи голодным, бросается на всех и вся. Наверное, его мозг размером с горошину отождествляет физический дискомфорт с положительным исходом.

Это за гранью реальности. Могущественный Н. Е. Эндсли показывает мне фотографии на телефоне? Горячечный бред – вот что это. Я умираю, и, видимо, только это и способен выдать мой мозг на смертном одре.

«Дженна. Лучше покажи мне Дженну», – думаю я, но Эндсли забирает телефон и нажимает на кнопку еще пару раз. Он показывает мне новый снимок – корявое дерево.

– Это дерево росло на заднем дворе дома, в котором я вырос. Раньше я взбирался на него по маленькой расщелине в форме буквы V, видишь? Я сидел на нем и записывал в блокнот рассказ за рассказом. Шаблонные повести, полные стереотипов, но они мне нравились. Я терпеть не мог находиться в доме. Иногда, правда, достаточно редко, отец даже выносил мне сэндвич, чтобы я смог пообедать на дереве.

Щелк, щелк.

– Здесь нет особой истории, просто мне понравилась эта подставка для ног. Я увидел ее в антикварной лавке и задумался, кто ее вырезал и нарисовал на ней узор и как она оказалась в этом захолустном магазине. Как же глупо, – вырывается у него.

Киты рассеиваются, и их место занимает странный поворот событий. Фотографии полностью овладевают моими мыслями, а Н. Е. Эндсли уменьшается до размеров обычного парня всего лишь на год старше и на пару дюймов выше меня, который сидит на полу в комнате, отделанной под его собственное художественное произведение. Метания разума утихают, и я пытаюсь насладиться каждой минутой этой встречи. Уверена, что она станет последней вследствие моей незамедлительной смерти от галлюцинаций.

Я подвигаюсь чуточку ближе, но у меня не хватает смелости, чтобы прикоснуться к его руке, хотя и предполагаю, что либо один из нас, либо мы оба бестелесны.

Он поднимает на меня взгляд, но ничего не говорит; на экране появляется следующий снимок.

– Это Алекс на Таймс-сквер. Он приезжал ко мне… когда я жил там, в Нью-Йорке.

Алекс сияет, укутанный в шарф и с натянутой на голову шапкой, а на его круглом лице комично выделяются большие хипстерские очки. Я собираюсь отпустить комментарий об очках – сегодня он был не в них – но еще не обрела дар речи. Эндсли всматривается в мое лицо и слабо улыбается.

– Он купил их на улице, – говорит парень. – По большей части, чтобы побесить меня. Все время ходил в них, пока был там.

Он забирает телефон и нажимает на кнопки, вероятно, в поисках новых снимков, чтобы показать мне. Только тут я замечаю, что прекратила рыдать.

Хочу поблагодарить Эндсли, но вместо этого спешно собираю воедино факты о его странной авторской жизни: раскладушка, качественные джинсы, слегка запачканные грязью на коленях, и множество фотографий, которые он бережет.

Я задаюсь вопросом: что, если он просто отвлекает меня от мыслей о подруге? Что, если он не хочет разговаривать о ней?

Чувствуя, что начинаю себя накручивать, быстро произношу:

– Спасибо за фотографии.

Он не отрывает взгляд от телефона.

– Не за что.

В воздухе повисает «пожалуйста», которое он так и не произносит, так что мы продолжаем сидеть в тишине.

Пытаясь изучить всю фреску, я откидываю голову назад, но мне удается разглядеть только верхушку маяка, над которой со шкафа пятном висит фонарь.

Будь здесь Дженна, она бы уже давно раскрепостила и себя, и Эндсли.

– Можно увидеться с тобой завтра? – обращаюсь к маяку, боясь смотреть в глаза парня в случае отказа. – Когда мы оба проснемся?

Мой взгляд останавливается на нарисованных волнах, беспокойно бьющихся об основание неровного холма, на котором установлен маяк. Где-то, не успев возникнуть, умирает совершенно новая стая китов. А все потому что Н. Е. Эндсли – автор моих любимых книг, который, может быть, признает существование Дженны – снова вздыхает и произносит:

– Возможно.

От удивления выпрямляю спину, и мы долго смотрим друг другу в глаза; причем он свои осмотрительно сужает. Его взгляд можно воплотить в серо-синем ужасе шторма, а мой – в голубом океане, поднимающемся ему навстречу.

Я хочу точно решить, где и во сколько мы завтра встретимся, но будет ошибкой давить на Н. Е. Эндсли. Ведь штормы сами себе хозяева.

Он упорно смотрит на меня. Интересно, какие миры он видит в моих глазах?

Догадывается ли он, что иногда в тиши своих мечтаний я представляю себя в Орманских лесах? Что хожу по следам девушек, пока рассказы о них не станут обо мне. Если он это знает, то видит, что мир в моих глазах выглядит как живая библиотека, несмотря на то, что книги перестали со мной общаться.

Эндсли молча встает и случайно ударяет локтем мое колено. В тишине его приглушенные шаги практически не слышны. Но когда он доходит до середины коридора, я обретаю дар речи.

– Так ты расскажешь? – спрашиваю я, вскакивая на ноги. – О Дженне? И, – не могу не удержаться, – может, о «Хрониках»?

Я все еще в комнате, но слышу, как он останавливается на вершине лестницы. Никакого ответа. Ощущаю, с какой мощью собирается шторм, поэтому исправляюсь.

– Ладно, никаких «Хроник». Но… расскажешь, что тебе говорила Дженна?

Выйдя в коридор, я едва различаю его фигуру на лестнице: спина прямая; голова опущена, будто он ищет что-то упавшее; левая рука покоится на перилах; пальцы отстукивают ритм. Эндсли – человек-компьютер, рассчитывающий риски и выгоды. Он молчит, но опять же не отказывает.

– Итак, мы увидимся завтра? – подталкиваю я.

Я перехожу границу. Несмотря на то, что я приближаюсь к лестнице, он не отвечает и не смотрит в мою сторону, а просто с привычной легкостью сбегает по ступеням.

Наблюдаю, как он открывает входную дверь, чтобы уйти, и меня терзает предчувствие, что это последний раз, когда я вживую увидела Н. Е. Эндсли. Не перестаю думать о его встрече с Дженной, его книгах, фотографиях на его телефоне. Я настолько погрязла в своих мыслях, что практически не замечаю его голос, переплетенный со звоном висящих на входной двери колокольчиков.

– Возможно.

Глава 8

Утром меня приветствует кофейный аромат, тянущийся из кафе в гостевую комнату. Желудок давно забыл о вчерашнем сэндвиче и теперь заставляет меня подняться с уютных подушек и сбитых простыней, чтобы позавтракать. Заснула я в одежде: трениках и ботанской рубашке, отчего она измялась больше обычного. Кто-то принес мою сумку из машины и аккуратно положил на нее ключи. Я бросаюсь к ней. Мой драгоценный сто первый экземпляр внутри, завернут в кухонное полотенце и закрыт в огромном защитном чехле. При виде его у меня вырывается облегченный выдох, и я не свожу с него взгляда, пока переодеваюсь в джинсы и чистую футболку.

Когда я спускаюсь в кафе, встречаю сидящих за столом женщин с прижатыми к ним колясками, и мужчину в углу, в одиночестве читающего газету. Ни одного знакомого лица. Я все же немного надеялась, что Эндсли будет ждать меня с кофе и буррито на завтрак, готовый рассказать о Дженне.

– Амелия?

Из-за мраморного прилавка, рядом со стеклянной витриной, наполненной утренними пирожными, появляется чья-то голова. Она принадлежит небритому и грубому пожилому мужчине, чье состарившееся под солнечными лучами лицо покрывают морщины. Он склоняет набок голову.

– Вэл сказала, что ты появишься, – поясняет он, когда я подхожу. Его голос похож на звук, исходящий от старой машины, которая едет по гравийной дороге: грубый и неровный. – Также она просила сказать, что, пока ты спала, она взяла ключи от машины из твоей спальни и сходила за твоей сумкой. Ну, возможно, она просила не упоминать, что была в комнате, пока ты спала; но ты же все равно бы спросила.

– Ничего страшного, – уверяю я, не в силах думать о чем-то, кроме витрины с пирожными. – Сколько стоят слойки?

– Я Ларсон, – продолжает он, будто и не слышал вопроса. – В основном молодежь обращается ко мне как к мистеру Ларсону, но если не будешь жаловаться на крепость кофе, можешь называть меня как угодно. Ваше поколение не представляет, каким должен быть кофе, вы портите его горстями сахара, сливками и всякими искусственными подсластителями.

Я определенно не до конца проснулась, чтобы следить за ходом его мысли. Была бы здесь Дженна, она бы давно в недружелюбной манере пихнула кредитку через прилавок и попросила немедленно обслужить себя, а разговоры оставить на потом.

– Мистер Ларсон, можно мне только слойку и воду? – спрашиваю я.

– С каких это пор кофе должен походить по вкусу на мороженое? И кто на этой божьей земле возомнил, что он должен иметь привкустыквы? – Кажется, его ворчание не прекратится, но, к счастью, он подходит к витрине со щипцами и, не в состоянии расширить их до размера слойки, с трудом пытается захватить ее.

– Знаешь, все эти хлопья, – продолжает он. – Сахар и зефирки. Они вас испортили. Все ваше поколение уверено, что завтрак, как и вся жизнь, должен быть настолько сладким, чтобы аж зубы сводило. Но иногда жизнь горька, так что привыкайте.

Он бросает щипцы, издав раздраженный звук, и резким движением руки кладет слойку на белую керамическую тарелку.

– Виновато государство. Все эти сладости. Вы не перестанете быть покладистыми, пока оно делает вас жирными, ленивыми и зависимыми от системы здравоохранения. Как религия. Или «Нетфликс».

Теперь он наливает мне кофе; бесполезно даже пытаться сказать мужчине, что я его не заказывала.

– Ты ужасно низкая, – решительно бросает он. – Дело в сахаре. Барышня, никаких денег – распоряжение Вэл. Она сказала, что, пока ты здесь, все за счет заведения.

– Спасибо, – благодарю я и тянусь к карману джинсов за мелочью, – но я могу заплатить.

– Барышня, ты слышала, что я сказал? Это распоряжение Валери, а не мое. Уже встречалась с Вэл?

– Да, сэр, встретились вчера вечером, – отвечаю я.

Это же очевидно. Я спала у нее в гостевой комнате.

– Что ж, если ты решила с ней спорить, то последствия сахарной эпидемии хуже, чем я думал.

На этом он, бормоча себе под нос, уходит в маленькую комнату, прилегающую к кафе. Я сажусь подальше от матерей с колясками и опускаю взгляд на кофе. От одного глотка на руках дыбом встают волосы, а глаза наполняются слезами; я закидываю в рот кусочек слойки, надеясь усмирить неожиданный порыв выпрыгнуть из собственного тела. У меня вырывается короткий, но отчаянный кашель, когда пытаюсь избавиться от кислотного привкуса в горле. И тут от основания лестницы до меня доносится ответное «гав».

– Нет, исключено, – бросаю я, но Уолли уже виляет хвостом и игриво прыгает на месте. – Нет, Уолли, даже не думай, – решительно повторяю.

На длинных лапах он мчится через весь ковер к моему расположенному в углу столику и мгновенно бросается мне на плечи. Мокрые лапы нетерпеливо трутся о мою чистую футболку, а язык радостно облизывает мне брови.

– Уолли, прекрати. Прекрати! Слезай.

Колясочная бригада молчит, ее члены, слегка разинув рты, изящно держат в двух руках чашки с кофе и не спускают глаз с меня и Уолли.

Наконец, с помощью взятки в виде кусочка слойки мне удается заставить собаку сесть у ног, но хвост все еще радостно бьется о ножку моего стула. Мистер Ларсон подходит к моему столику с еще одним кофе.

– Спасибо, мистер Ларсон, но у меня его еще много. – И я не хочу вонять, как вареный гудрон.

– Это не тебе. Ежедневное варево для Уолли. Держи, малыш.

Он ставит перед псом чашку, и тот перестает лизать мою штанину и запускает длинный язык в напиток.

– Я думала, что собакам противопоказан кофеин, – замечаю я.

– Мой кофе полезен всем, – объявляет мистер Ларсон, но я не могу понять, гордится он этим или просто защищается. – Каждое утро Уолли его пьет, и до сих пор никаких последствий не наблюдалось. Ну, кроме небольшой оживленности.

Будто доказывая его утверждение, пес навостряет уши, и концы свисающей с них неопрятной шерсти нависают над полупустой чашкой. На секунду он замирает, а потом рвется к лестнице, и ни один фотограф в мире не сможет запечатлеть эту едва различимую серую молнию.

Вскоре снизу доносятся ужасный лай и крики. Голос Валери я узнаю моментально, нападающие и неодобрительные интонации возвышаются над гвалтом. Кроме того, слышится раздраженный, но смеющийся голос Алекса. Я быстро запихиваю в рот остатки слойки и спешу вниз, мечтая встретить Эндсли.

– Амелия, дорогая, ты уже встала. Надеюсь, спала хорошо.

– Спасибо, – отвечаю я и пробегаюсь взглядом по магазину, но его здесь нет.

Натянутая улыбка сползает с лица Алекса, когда тот замечает мои бегающие глаза.

– На неделе он обычно очень занят, – комментирует парень. Никому не нужно объяснять, кто этот «он». – На самом деле он не любит общество. И прошу прощения за его вчерашнее поведение.

Эндсли не стал рассказывать Алексу про наше общение в Орманской комнате.

– Но когда мы снова говорили вечером, он сказал, что мы…

– Снова? – перебивает Валери. – Вы говорили вечером? Даже после знакомства, при котором он был безобразно груб?

– Да. Я отправилась попить и блуждала по коридору. Он сказал, что мы встретимся сегодня…

«Возможно, – вмешивается разум, – он сказал, возможно».

Валери в изумлении поворачивается к Алексу.

– Александр, ты знал об этом?

Тот переводит недоуменный взгляд с меня на Валери и поправляет висящую на плече тяжелую курьерскую сумку.

– Я не знал, что они разговаривали вечером, если ты это имела в виду.

– Конечно же, это. Где он сегодня?

Прикрыв глаза, Алекс запускает пальцы в свои кудри.

– Не знаю, – почти хныкает он. – У меня мало времени, чтобы подготовиться к летней ярмарке…

– Александр, важно, чтобы он по возможности был вовлечен в каждое социальное событие. Ну а теперь, где он?

Они снова обмениваются странными взглядами, и я в который раз ощущаю себя инструментом, который нужен только в определенный момент, а в остальное время о нем забывают.

Я наблюдаю за их безмолвным разговором. Валери слегка вскидывает голову и разворачивает ладонь. «Необычно». Алекс едва заметно дергается и дважды моргает. «Да, но только ты говоришь, что он должен быть занят». Голова заметно поворачивается в мою сторону. «А мы ей доверяем?»

– Сегодня среда. День крепости, правильно? – судя по всему, Валери обращается ко мне, хотя продолжает смотреть на сына. – Александр отведет тебя.

– Нужно разобраться с ярмаркой, – спорит Алекс. Его тон намекает, что он сам может дать ответ о моей порядочности, и это плохо.

– Сегодня ты оформляешь аренду палаток с мистером Сэмпсоном, так ведь? – интересуется Валери.

– Нет, мам. Я должен… – начинает Алекс, но быстро замолкает. Я всерьез задумываюсь, заканчивает ли здесь кто-то предложения.

– Я позвоню мистеру Сэмпсону и узнаю про аренду, – продолжает Валери. – И больше ничего не хочу слышать на эту тему. Не заставляй меня внести тебя в черный список к мистеру Эндсли.

– Но ты только убрала меня из него, – бормочет Алекс, и я наблюдаю, как его лицо изменяется от приятного студента колледжа в обиженного пятилетку.

Против воли мне становится ужасно весело.

– Пошли, – говорит парень, – отведу тебя к Нолану. Уолли! Идем. – Пес украдкой лижет деревянную коробку спичек, лежащую возле камина. – Уолтер! – командует Алекс. – Пошли!

А вот история о том, как я оказалась в ржавом коричневом пикапе с лучшим другом и глупой, но доброй и очень невоспитанной собакой Н. Е. Эндсли.

Во время поездки мы почти не общаемся. Дизельный двигатель ужасно ревет, и, кажется, даже небольшой разговор повредит мои голосовые связки. Уолли должен сидеть в кузове, но просовывает свою огромную морду в заднее стекло, чтобы облизать мои волосы, и в итоге перебирается внутрь. Он удобно устраивается на сиденье между мной и Алексом, радостно и часто дыша, и кладет передние лапы на мою левую ногу.

– Виноват Нолан, – пытается перекричать шум мотора Алекс, – так и не потрудился воспитать его.

В его голосе проскальзывают и упрек, и снисходительное отношение к Эндсли, и я с болью вспоминаю о Дженне.

Ее здесь нет. Будто подкрадывающийся туман ко мне приходит резкое и неожиданное осознание, что всего пару дней назад наступившее утро встретило бы меня как обычно. А сейчас все по-другому. Сегодня я проснулась и позавтракала в книжном магазине, до этого виделась с Н. Е. Эндсли, а теперь к нему на встречу меня доставляет не кто иной, как его лучший друг и хранитель. И только в этот миг я вспомнила, почему изначально выбралась из дома.

Неужели я так просто забыла о подруге? Остаток поездки я глазею из окна на окружающую зелень, пытаясь отыскать смысл. Представляю китов, которые плавают по воздуху между деревьев; орманские леса, причудливым образом переплетающиеся с мичиганским пейзажем. Я притворяюсь, что не существую; Уолли и Алекса тоже нет. Словно мир – один гигантский вымысел, а я всего лишь выверт авторской фантазии, забракованная героиня, которая так и не появится на страницах книги. Странно, но от этого мне становится чуточку легче.

Алекс спокойно проезжает мимо железного забора, который с одной стороны подперт валунами. На табличке написано, что пляж находится в частной собственности, но из-за того, что камни сильно вросли в землю, я решаю, что ворота никогда не закрываются.

Озеро Мичиган с его неторопливо набегающими на берег волнами предстает перед нами по всей красе, растянувшись до самого горизонта. Алекс останавливает машину у узкой разбитой дорожки, ведущей к кромке воды. Когда он заглушает двигатель, пес через окно протискивается обратно в кузов, спрыгивает с него и рвется с места. Не намного медленней, чем после кофейной гонки, он проносится между деревьями и исчезает из виду.

Мои уши все еще пытаются привыкнуть к относительной тишине, когда я слышу вздох Алекса. Подозреваю, что он собрался поведать, где найти Эндсли, но вместо этого парень закрывает глаза, откидывает голову назад и снова вздыхает.

– Он мой лучший друг. – Не знаю, что ответить, поэтому просто молчу. – Он мой лучший друг, и я не хочу, чтобы ему причинили боль.

Перед моими глазами развертывается внутренний мир Алекса. Он добрый, хороший и наивный, без намека на глупость. В его атмосфере круговерть идей, чудес и умных механизмов, которые не умаляют причудливость его старомодной экстравагантности. Там приветствуют всех, и каждому дается не одна возможность попробовать щедрые запасы сахарной ваты. Никто не считается слишком бедным или слишком странным, чтобы быть изгнанным. Алекс необычный и надежный, но не невежественный. Высокие стены, украшенные фресками с изображением улыбающихся детей и воздушных шаров, окружают карнавал – яркий и радостный, но все же за стенами. Они должны уберечь его от зла.

Сейчас он размышляет, являюсь лия этим злом.

Мне не в чем его винить.

Незачем объяснять Алексу, что, независимо от его действий, зло не дремлет. Рассказать бы ему, что я тоже считала себя в безопасности, потому что любила друзей, книги и жизнь сильнее материальных ценностей; но оказывается, даже самые охраняемые вещи могут оторвать от тебя за долю секунды.

– Я никому не желаю причинить боль, – убеждаю, и Алекс долго вглядывается в меня.

– Я почти поверил, – удивленно произносит он. – Не знаю, что вчера произошло, но он с тобой пообщался, а это уже что-то да значит. – Алекс ненадолго замолкает. – Тебе стоит знать, что он никогда не разговаривает. Ни с кем.

– Это я поняла.

– Нет, я серьезно, – суровым, предостерегающим тоном говорит он. – Ни с кем. Хватит пальцев одной руки пересчитать, с кем контактирует.

– Алекс, я понимаю. Я никому не хочу причинить боль.

Парень снова пристально смотрит мне в глаза.

– Ему нужны друзья, а не фанаты.

А вот и главная причина его поведения – страх, что я безмозглая фанатка, которая при первой же возможности стянет с Н. Е. Эндсли свитер и продаст его на eBay. Или, может, они с матерью беспокоятся, что я журналистка под прикрытием и готовлюсь написать эксклюзивную статью. Опускаю взгляд на свою непритязательную футболку и решаю, что они думают о втором.

– Я не причиню ему боль, обещаю.

Алекс не собирается выходить их машины, и я следую его примеру. Издалека доносится резкий лай Уолли.

– Ты напоминаешь мою подругу Дженну, – признаюсь я. Отворачиваюсь от Алекса, опасаясь, что только от звука ее имени совсем упаду духом. – Она была… заботливой. Ей пришлось, потому что, когда я нашлась, меня было некому оберегать. Дженна была… – я замолкаю и делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить, – Дженна была мне как сестра и ближайшая подруга одновременно. Клянусь ее могилой, что не намереваюсь причинить ему боль.

Посмотрев в настороженные глаза Алекса, я горжусь, что не расплакалась.

– Соболезную, – произносит он и спустя пару секунд продолжает: – Придется поплутать по дорожкам к пляжу. Так что я отвезу тебя, хотя пешком было бы быстрее. Проселочные дороги здесь своеобразные. До крепости идти минут десять. Скорее всего, он встретит тебя раньше. Я спросил, хочет ли он увидеться с тобой.

Я рада, что не приду без предупреждения. Осознание этого успокаивает внутреннюю дрожь, в которой я винила кофе мистера Ларсона, но теперь понимаю, что ее вызвала вероятность встречи с Эндсли.

– Алекс, спасибо, – благодарю я.

– Нет, тебе спасибо, Амелия. Он не привык с кем-то общаться. Просто… – Парень выглядит растерянным, будто пытается подобрать слова. – Просто помни, что ты встречаешься с моим другом, к которому нельзя приезжать в гости, и мне бы очень хотелось, чтобы после твоего отъезда он остался прежним. Хорошо?

Сегодня день забвения. Я забыла, что приехала сюда лишь на время, на взятые в долг у Техаса шесть дней. Будущее и возложенная на меня ответственность должны бы утешить, но они почему-то ложатся камнем на грудь.

Я выглядываю из окна пикапа и стараюсь не обращать внимания на радостный лай Уолли вдалеке. Он настойчиво зовет играть, однако я понимаю, что разговор еще не закончен.

– Амелия? – обращается ко мне Алекс, едва я решаю покинуть автомобиль.

– Да? – Он снова не сводит с меня задумчивого взгляда, будто я головоломка, и если удастся подобрать нужную деталь, стану понятной и целостной. – Что? – уточняю, так и не дождавшись ответа.

– Ничего, – отмахивается он, откидываясь на сиденье и заводя двигатель, – ничего такого. Мне нужно заняться ярмаркой. Увидимся позже.

Когда я вылезаю из машины, в его глазах прячется улыбка. Я вяло машу на прощание и спускаюсь по скалистому склону к пляжу. И как только пропадаю из виду, пикап с ревом приходит в движение.

Лай Уолли раздается между деревьев, и мой взгляд тянется к ветвям, которые резкими порывами ветра отбрасывает от воды. Если далекие темные тучи переберутся через озеро к Локбруку, то точно здесь все затопит. Как же странно, что совсем недавно я находилась в Далласе, аккуратно устроившись в своем неаккуратном мирке, а вскоре перенеслась в совершенно другое место. Здесь нет высоких домов, полицейских сирен, запаха тающего под техасским солнцем асфальта и томительных намеков на присутствие Дженны, как в ее доме или в Downtown Books, например.

Вокруг дрейфуют киты, огибая верхушки деревьев, и уверенно уплывают к надвигающемуся урагану, который не способны поколебать ни погода, ни время, ни девчачьи проблемы.

– Амелия?

Я подпрыгиваю, и рука сама собой театрально подлетает к сердцу, как у глупой южной красавицы из фильмов.

– Нолан, – называю его по имени от неожиданности. Хотя такое обращение кажется мне наиболее правильным, да и Алекс с Валери к нему так обращаются, когда она не называет его «тот парень».

Он не поправляет меня.

Нолан подкрался ко мне из-за ограждающих пляж кустов, как один из трех рыцарей из «Орманских хроник» – его собственных произведений. Он становится рядом и прослеживает мой прикованный к деревьям взгляд, и его лицо выражает недоумение.

– Наблюдаешь за птицами?

Не стоит притворяться, что я такая же ярая любительница чтения, какой была раньше. Через несколько дней я снова проснусь в крошечном родительском доме такой же одинокой, каким бывает человек без любимого. Посмотрю на пиццу в холодильнике, решу, что даже для меня она залежалась, и закажу новую. Уберу подальше испорченные книги Дженны, вытряхну мамины пепельницы и начну подготовку к дальнейшей жизни.

Схожу на подготовительные курсы. Не сверну с распланированного подругой пути, испытывая благодарность за такую привилегию, и начхаю на то, что предстоит изучать. Начну слушать девиз своего сердца «Я есть, я живу, я существую».

Но сейчас я буду новой собой, настоящей и искренней. Я морально сломлена, рядом нет подруги, но меня не покинули разум и здоровое любопытство. И я открыто воспользуюсь ими, чтобы выяснить, что Нолан Эндсли помнит о Дженне и известно ли ему о сто первом экземпляре, который я спрятала под подушкой в гостевой комнате Валери. Призвав на помощь все свое очарование, я доберусь до оставшегося кусочка Дженны, чтобы впоследствии поместить его в склеп в своем сердце.

Что мне терять?

Я говорю правду, а не придумываю социально удобный ответ типа «любовалась деревьями» или «задумалась».

– Скорее за китами.

Нолан Эндсли как ни в чем не бывало щурится на меня и переводит взгляд на небо.

– На деревьях? Они летают?

– Иногда, – роняю, приятно удивленная тем, что он подыгрывает, – по большей части я представляю, как они выплывают посреди океана.

Под порывами ветра листва шуршит еще одну симфонию, акцент в которой расставляют тяжелые и отрывистые выдохи Уолли. Он обежал деревья, чтобы усесться возле нас с Ноланом.

Нас с Ноланом.

– Я прихожу сюда раз в неделю и ни разу не представлял плавающих среди деревьев китов, – говорит он, глядя вверх. – Какие они?

Я хмурюсь.

– Обычно косатки, но сегодня точно синие киты.

– Ты знала, что технически косатки не киты? Они относятся к семейству дельфиновых. – Он продолжает вглядываться в кроны, будто мы на самом деле видим одно и то же. Эндсли не улыбается и явно не совсем проникся моей фантазией, хотя и не отталкивает меня.

– Знала, – бросаю я. – А ты вообще-то никогда не видел летающих китов.

– Теперь увидел, – просто отвечает он.

– Теперь увидел, – эхом отзываюсь я.

Украдкой кошусь на него, не желая пялиться в открытую. За пределами книжного магазина он спокойней, менее осторожный и напряженный. Хотя все равно остается штормом, который немного успокоился и вместо урагана и разрушений обещает только ливень. Кажется, что с китами уплывают прошлая ночь, снимки пса, Алекса и деревьев; оставляя нас измененными и неуверенными.

Но мне стоит рассчитывать только на это. Кто знает, захочет ли парень встретиться со мной снова. Так что я заставляю себя нарушить тишину.

– Алекс сказал, что здесь есть крепость.

Он фыркает.

– «Крепость».

– Это не крепость?

Нолан Эндсли не запрограммирован на ответы. Засунув руки в карманы джинсов, он шагает вдоль берега. Под объемным коричневым свитером его тело выглядит крупнее. Уолли послушно следует за ним, а потом неожиданно срывается на своих длинных лапах в галоп.

Создается впечатление, что до конца пути я буду идти позади Нолана, но в какой-то момент он останавливается, давая мне возможность догнать себя. Теперь мы бредем бок о бок, не в такт шурша ботинками по песку.

Мне не хватает прогулок с Дженной до кабинетов в школе, среди книжных полок на фестивалях, в библиотеках и магазинах. Она утверждала, что предпочитает искать произведения в одиночестве, но когда я предлагала составить компанию, никогда не отказывала. И пусть вела себя раздраженно, но так и не смогла изобрести продуктивный метод подбора книги в одиночку. Как и я.

На долю секунды я забываю, что шагаю рядом с известным автором, отчего он превращается в просто парня, сидящего на ковре с фиговым мобильником. На долю секунды заглушаю внутренний голос, настаивающий на том, что я слишком подавлена и жалка, чтобы стать кому-либо другом, и смело беру Нолана под руку.

Он замирает, и мое сердце перестает биться. Еще не начав, я уже все испортила, зайдя слишком далеко. Он не хочет, чтобы к нему прикасались, и уж точно не я.

– Амелия, – произносит он не предупреждающе, а утвердительно.

– Нолан?

Она опускает взгляд на наши переплетенные руки и говорит:

– Ты низкая.

– Это относительно, – заявляю я.

Мы не продолжаем прогулку, но парень и не отнял свою руку. Так что я притворяюсь смелой, будто в силах посмотреть на него и не покраснеть. Однако тело предает меня: чувствую, как щеки заливает неприглядная краснота, но взгляда не отвожу. В его глазах снова вижу темный лес, но в нем появились блестящие искры – заимствованный кусочек орманской магии. Это вселяет в меня надежду.

– Она предупреждала о том, насколько ты настойчива, – сообщает Нолан. И пусть говорит небрежно, будто фраза случайно сорвалась с языка, но я понимаю подтекст. Он определенно помнит разговор с Дженной, и кроме того, они обсуждали меня.

По телу пробегают мурашки. Они общались так долго, что подруга успела поведать о моем упрямстве. Меня наполняет уверенность, будто Дженна тянется ко мне из прошлого, чтобы поддержать мой локоть на изгибе руки Нолана, настаивая, чтобы я осталась рядом с ним и узнала, что еще она рассказала и как незаметно отправила мне книгу. Радостно разрезая озерную гладь, киты поют свои песни.

– Я такая, – выдавливаю наконец, – ну, настойчивая.

Эндсли кивает, будто поверил или еще не сделал выводы. Надеюсь, что он не решит ненавидеть меня.

– Хорошо, – говорит он.

– Хорошо, – повторяю я.

Мы продолжаем путь, и меня нисколько не волнуют попавшие в обувь камешки.

Глава 9

Оказывается, что «крепость» – это оборудованная лодочная станция, расположенная под большим домом из синего кирпича.

– Дом милый дом, – кивает в его сторону Нолан.

– Это твойдом?

Он опускает руку, будто мое удивление каким-то образом его обидело, и вздыхает. Этот парень слишком много вздыхает.

– Это фамильный дом.

– И ты здесь живешь?

– Да.

– С Алексом?

– Да.

– Твоя семья тоже здесь живет?

– Нет, – отрезает он.

Грубый и острый тон до краев наполняет меня любопытством и огорчением, но я не успеваю расспросить его, потому что Уолли с лаем носится между нами и лодочной станцией, как будто наступило Рождество, а он не может дождаться распаковки подарков.

С песка и гальки мы выходим на лестницу, ведущую к крепости размером с мою гостиную. Опасаюсь, что там будет пахнуть грязью и сыростью, как от затхлой морской воды. «Только не море, только не море», – умоляю про себя. Нолан подталкивает дверь, которая со скрипом открывается в уютную комнату, наполненную гулом современных электрических предметов роскоши и сплит-системы.

Несмотря на непримечательную наружность, внутри крепость выглядит как элитная детская комната со страниц журнала по интерьеру. В дальнем углу расположена палатка, вход в которую охраняет огромный плюшевый медведь с полусонной улыбкой, а внутри виднеются сложенные одеяла и диванные подушки. Одно ухо игрушки выглядит влажным и помятым; судя по всему, здесь отметился Уолли. В другом углу до потолка сложены кресла-мешки. Такие можно купить в торговых центрах по цене настоящего предмета мебели. Я страстно желала его. Даже пыталась уговорить подругу приобрести в нашу комнату в общежитии, но она ответила, что это «нелепо и негигиенично». Правда, пару часов спустя она купила мне кресло-мешок из магазина Target, поменьше и подешевле.

Дженны все еще здесь нет. Зато я впервые по-настоящему живу настоящим моментом, где неким якорем выступает мое любопытство по отношению к Нолану и нежелание вспоминать о мире, который ждет моего возвращения.

Я впитываю запах озера, деревьев и мокрых лапищ Уолли. Ощущаю, как ступню натирает камень в обуви. Слышу бьющиеся о длинные сваи бывшей лодочной станции волны. Здесь и сейчас я ссамим Н. Е. Эндсли, и он не пытается казаться другим. А с этим уже можно работать.

Известный на весь мир автор вытаскивает два кресла-мешка на середину пола, покрытого огромным, изготовленным на заказ ковром, что напоминает наимягчайшую траву на всей планете. Я не могу перестать наблюдать за ним: за его движениями, дыханием и просто существованием. Он снимает объемный свитер, и под рукавами рубашки заметно движение мышц. Я смущенно отвожу взгляд. Писатели должны быть бледными и изможденными, а не горячими и накаченными.

Движением руки Нолан приглашает меня присесть. Прежде чем подчиниться, я подвигаю свой мешок чуть-чуть поближе к нему, понимая, что искушаю судьбу. «Шесть дней, всего шесть дней», – отзывается в мыслях.

– Итак, значит, это крепость?

– Это крепость, – подтверждает Нолан. Он, как и я, оглядывается по сторонам, будто пытается увидеть комнату моими глазами. В его взоре, мягко пробегающем по знакомой детской палатке, ковру, посапывающему на лежанке у письменного стола псу и пробковой доске, забитой приколотыми к ней почтовыми бумагами и поздравительными открытками, я замечаю нерешительность.

– Письма от фанатов? – интересуюсь я.

Он угрюмо качает головой.

– Ну, типа того. Письма с благодарностями. От издателя.

– Правда? Так много? – Их там по крайней мере десяток.

– От продаж моей второй книги зависели рождественские премии работников, которые как-то были связаны с деловой частью. Поэтому многие решили, что стоит выразить мне благодарность.

– Невероятно, – восхищаюсь я, подаваясь вперед. Прежде чем успеваю встать и рассмотреть письма, даже прежде, чем это намерение формируется в моей голове, Нолан выбрасывает руку и тянет меня назад.

– Нет, – просит он, – не нужно.

Я улавливаю безмолвный посыл: он не хочет обсуждать свои книги.

– Хорошо, – соглашаюсь и поднимаю ладони в знак притворной покорности, фокусируя взгляд на месте, где он крепко сжимает мою конечность.

– Прости, – бросает он и быстро отстраняется, – прости. Я не привык быть с…

– Девушками? – заканчиваю вместо него.

– Людьми.

Это я должна была знать, хотя не знаю еще очень многого. А на выяснения осталось не так много времени, об этом мне еще в машине напомнил Алекс. Я пытаюсь разрядить обстановку простым вопросом.

– Ты жил в Нью-Йорке, да?

– Да.

– А теперь живешь здесь?

Нолан равнодушно смотрит на меня, в глазах не осталось ни следа от искр, которые я заметила на пляже. Возможно, он, как и Алекс, боится, что я безумная фанатка, задумавшая украсть фрагменты последней части «Хроник».

Возможно, у меня ничего и не выйдет.

– Да, сейчас живу здесь, – отвечает он после долгой паузы. Мое бодрое настроение постепенно сдувается.

– Хорошо, другой вопрос, – пробую я. – Коллекция ручек правда существует? Все говорят, что у тебя есть коллекция ручек и ежедневников, но ни в одном интервью, которые я читала, ты не упоминал о них.

Господи, как же по-фанатски это звучит. Я хочу прервать наступившую тишину, и быстро исправляюсь.

– Прости, прозвучало жутко, – признаю я, – такое бывает. У тебя проблемы с людьми, а у меня, видимо, с поддержанием разговоров. – Я издаю неловкий смешок и пробираюсь сквозь трясину односторонней беседы. – Скучаешь по Нью-Йорку?

Нолан снова обращает на меня пустой взгляд, и внутри меня медленно разгорается злость. Где игривое настроение, которое появилось у него при упоминании китов? Неужели я уже умудрилась сказать что-то дурное или обидное? Но даже если так, разве мне дана всего одна попытка, после которой он закроется, как моллюск в раковине, защищающий самую изящную на свете жемчужину?

Несмотря на великолепие, успех и все прочее «Орманских хроник», он не обязан быть наглецом и скрывать информацию о моей лучшей подруге.

Последняя попытка.

– Нолан, ты поговоришь со мной? О Дженне?

Киты исчезают, пока парень, теребя ковер, не поднимает на меня взгляд и не произносит:

– Я думал, что мы говорили.

Я беспокойно встаю.

– Вот так и пройдет весь день? – повышаю голос, и отчаяние прошлой ночи подбирается обратно. Сквозь маску на лице Нолана проглядывают признаки беспокойства. – Просто толку в этом нет, – продолжаю я. – От этого нет пользы ни тебе, ни мне, да вообще никому.

– Пользы?

– Да, пользы, – отрезаю я. – Я здесь из-за Дженны… из-за тебя. То есть… – усмехаюсь в недоумении и указываю на нас, – ты виделся с ней, теперь здесь я, и ты даже не общаешься со мной. Что она тебе сказала? А ты ей? Я знаю, что ты разговаривал с ней, потому что кто бы еще тебе сказал о моей настойчивости? Она упоминала об отправке мне твоей книги? Просто скажи хоть что-то.

Я стою перед Ноланом Эндсли – волосы торчат в стороны, рубашка перекошена после сидения на кресле-мешке. Меня не волнует, что выгляжу я неряшливо и, скорее всего, нелепо перед человеком, с которым раньше мечтала познакомиться. Внезапно мной завладевает беспричинная ярость. На мир, который отнял Дженну и оставил меня со странной, неожиданной и несостоятельной заменой в виде него – автора моих любимых книг. Я злюсь на себя за то, что не нашла запасных друзей. Если бы она, что более вероятно, устала от моих выходок или, что менее вероятно, погибла в Ирландии, то они бы просто ждали своего часа, чтобы занять место Дженны.

Меня одновременно раздражает и успокаивает, что Н. Е. Эндсли – просто Нолан Эндсли, который не открывает порталы в Орманию; но расстраивает его неспособность поддержать даже самый простой разговор. Сердце переполняет неимоверная грусть, ведь мое представление о нем совершенно не соответствует действительности. Этот парень высокомерен и вечно недоволен, а также не собирается подыграть мне, как это было при наблюдении за китами. Я прихожу в ярость от того, что он не поделится своими воспоминаниями о моей подруге. Я злюсь на Дженну, на Нолана, на лгущие книги и даже на дурацких китов.

– Слушай, буду честна, – обращаюсь к нему, собираясь с силами, чтобы пламенной речью принизить его важность. От резкого звука просыпается Уолли и перебирается к Нолану. – Я вне себя. Ты грубый, угрюмый и нелюдимый. Хоть ты и сочинил одну из лучших историй во всем мире, это не делает тебя особенным или необычно страдающим. – Бровь Нолана взлетает. – Да, не делает, – повторяю я, – уж особенным точно. Все люди особенны, а ты не особенней других. Я знаю, что такого слова не существует, так что даже несмей поднимать на меня бровь. А когда я попросила о встрече с тобой, то думала, что у меня появится возможность узнать тебя получше и выяснить что-то о Дженне, моей лучшей подруге, которая мертва, но тебе-то какая разница? Твой лучший друг жив, а тебя больше всего заботит то, что драгоценная последняя книга не написана из-за твоего идиотского писательского ступора.

Нолан спокойно гладит Уолли. Они склонили головы на одну сторону, будто изучая меня – странную кочующую девушку, сходящую с ума от горя и растерянности и прибывшую на покой в их личное святилище.

– Что-то еще? – лукаво интересуется Нолан.

– Я вне себя, – припечатываю я.

– С этим мы уже разобрались, – замечает он.

Я не отвожу от него взгляда и не верю, что подобные слова слетают с моих собственных губ.

– Знаешь что? У меня нет на это времени. Я ухожу.

– А вот в этом я сомневаюсь, – пожимает он плечами.

Хоть Нолан и повторяет мои мысли, я замираю от ярости, положив ладонь на удивительно расшатанную дверную ручку. Наличие крепости, которая охраняет его драгоценное укрытие на берегу озера, как ничто другое показывает характер Эндсли.

– Почему же? – спрашиваю я.

– Из-за «Орманских хроник». – Он произносит это как ругательство, отчего я не сдерживаюсь и закатываю глаза. – Ведь ты такая же, как все.

«Хотела бы я быть как все, – проносится в голове. – Пока я пререкаюсь с нелюдимым писателем и его нелепой собакой, наши ровесники тайно проносят микроволновки в комнаты общежитий».

– Думай, как хочешь, – бросаю я, – я все равно ухожу.

Внутри теплится надежда, что не успею я ступить на песок, как за спиной откроется дверь, парень догонит меня, начнет вести себя как нормальный человек и выразит сожаление. Когда этого не происходит, я сворачиваю к стоящему в нескольких метрах от меня дереву.

Нолан не приходит.

Стоит мне добраться до ворот, у которых Алекс остановился в первый раз, как я осознаю, что он действительно не пойдет за мной. Он провалил этот маленький тест, отчего я снова начинаю злиться.

Хотя не стоит. Мы не друзья. Ни снимки прошлого вечера, ни киты этого утра – ему ничего не важно. Только вот он обещал рассказать мне о Дженне.Возможно.

Я топаю по пляжу, потому что идти мне больше некуда. Темные грозовые тучи, собирающиеся над озером, отражают мое настроение. Как же приятно видеть, что наконец погода соответствует событиям дня.

Осторожно ступаю по камням и песку, воображая себя могущественной колдуньей, способной по желанию менять погоду. Опускаю взгляд под ноги, и моя одежда развеивается, превращаясь в изумрудную мантию с золотой отделкой. «Чересчур ярко», – проносится в мыслях. Когда цвет меняется на черный, я прищуриваюсь и направляю шаровую молнию на маленькую крепость, приказывая ветру обрушить на лестницу пенящуюся волну.

Подходя к двери, я мечтаю о торнадо, которое доберется до Нолана и его собаки, но останавливаюсь, как только до меня доносится глухой шепот. Парень разговаривает по телефону.

– Знаю, – глухо произносит он, – знаю, Алекс.

Ни секунды не раздумывая над правильностью решения, я крадусь по деревянной лестнице и прикладываю ухо к хлипкой двери.

Судя по всему, он получает нагоняй от друга, потому что только спустя минуту раздается его голос.

– Но я облажался. Она задавала очень много вопросов, а я просто растерялся, потому что не могу рассказать ей о случившемся на фестивале и не упомянуть о… знаю. – Еще одно долгое молчание и вздох. – Знаю. Постараюсь… Алекс, я сказал, что постараюсь. Чего еще ты хочешь? Она скоро уедет, да? Так что это не моя проблема.

Больше ничего не хочу знать. Вот и расплата за подслушивание. Вообще-то мне изначально не стоило возвращаться в крепость.

Во время долгой дороги к книжному магазину я наколдовываю мокрый снег, который не подходит для лепки снеговиков, а только затрудняет транспортное движение и нарушает радостные планы. У меня иссякли силы, так что киты исчезают один за другим.

Почему-то вспоминаю, как через год после ухода из семьи отец приезжал навестить меня.

Я сидела рядом с ним в его подержанной машине. Он не замолкал о том, что она новая; однако на спидометре значилось шестьдесят три тысячи семьдесят пять миль, да и сиденья были изношены.

Он либо не замечал моего молчания, либо просто не потрудился закончить свои нескончаемые разглагольствования о том, насколько теперь великолепна его жизнь, насколько великолепна его подружка Бьянка и как сильно она мне понравится, когда я познакомлюсь с ней на Рождество.

У меня в сумке зазвонил телефон, и я испытала приступ острой благодарности. Потому что звонила Дженна. Мы все спланировали вчера, после того как отец из ниоткуда возник у нашего дома и сказал, что раз он в городе, то завтра хочет поужинать со мной.

Диалог получился быстрым. Дженна говорила достаточно громко, чтобы ее было слышно и без громкой связи. Заявила, что нам нужно переделать часть научного проекта и без моей помощи она не справится.

– Остался один день до сдачи, – добавила она, – приезжай сейчас же, поняла?

– Но у меня планы, – возразила я в надежде, что разочарование в голосе звучит правдоподобно.

– Амелия, от этого зависит твое будущее, – настаивала подруга, и я едва не расхохоталась, потому что она произнесла это тоном своей мамы.

– Ладно, – выдохнула я, – постараюсь побыстрее.

Когда заканчиваю звонок, кажется, отец больше заинтересован чехлом на моем телефоне, чем расстроен из-за несостоявшегося ужина.

Дженна подарила мне его месяц назад, решив, что мой старый чехол обветшал. Это коллаж из сделанных в первый год нашей дружбы фотографий: мы катаемся на гидроциклах на озере; пробуем бенье в Новом Орлеане; Мут свернулся калачиком на мне; селфи с неудачного ракурса, на котором я стою с Уильямсами перед огромной рождественской елкой у местного торгового центра.

– Твоя подруга?

– Ага, – кивнула я.

Он зло посмотрел на меня, а я заметила, что в складки на его шее забились засохшие крупинки автозагара. Загорелся красный сигнал светофора, и папа слишком близко наклонился к чехлу, чтобы рассмотреть его.

– Гидроциклы? Поездки?

Я поняла, о чем он спрашивает, поэтому сердцем и разумом попыталась моментально соорудить стену, которая оградила бы Уильямсов от его скользкой натуры.

– Это был подарок.

Слова обрушились на стену, словно гранаты, и я понадеялась, что они попадут прямиком в его голову.

Но нет. Отец фыркнул, потершись о руль нижней частью своей рубашки поло, не замечая моего резкого голоса.

– Какая подруга, – протянул он. – Пользуйся, пока ладишь с ними, слышишь? Только родственники могут так с тобой обходиться. А ты не их обуза.

После всего, что он сделал, мне глупо злиться. Но я желаю наорать на него, вырвать из замка зажигания связку ключей с ужасным прямоугольным брелоком и надписью «Ты мой любимый Засранец <„3 Б”» и расцарапать борт его идиотской машины.

«Чья же тогда я обуза?– едва не закричала я. – Куда мне податься?»

Отец отвез меня домой, потому что я не хотела, чтобы он увидел дом Дженны; не желала, чтобы даже взглядом опорочил мою безопасную обитель. Не прошло и пяти минут, как за мной заехали Дженна и миссис Уильямс и отвезли меня на ужин, во время которого – уже после подачи салата – я ушла в туалет, потому что не смогла остановить поток слез.

Когда подруга появилась в уборной, я отказалась выходить из кабинки и сказала, что неважно себя чувствую, но скоро приду. Дженна пропустила эти слова мимо ушей, растянулась на полу и проскользнула под дверцей. Одному богу известно, в чем испачкалось ее легкое голубое платье, но мне на это было абсолютно наплевать, когда меня окутал запах ее духов и подруга сжала мое тело в медвежьей хватке.

Я поведала ей о словах отца; о том, как ужасно было слышать, что Бьянка уже беременна; и я должна понимать, что между ним и мамой ничего не выйдет.

Я долго плакала в платье Дженны, она не противилась, и только позже, отстраняясь от меня, заметила:

– Это еще не все.

Я потрясла головой. Слезы лились еще сильнее, когда я рассказывала, как отец посоветовал пользоваться подругой и ее родителями, пока не надоем им. Из горла вырвался безобразный всхлип, который, на удивление, на пару с рассерженным вздохом Дженны разнесся эхом по кабинке.

– Ох, господи, Амелия. Так вот в чем дело? Из-за этого я каталась по грязному полу уборной?

Дженна оторвала туалетную бумагу из диспенсера и небрежно промокнула мои глаза и нос. А вытирая мне лицо, бормотала что-то вроде «смехотворно», «абсурдно» и «настоящая мелодрама».

Едва закончила, подруга посмотрела мне прямо в глаза и объявила:

– Амелия Гриффин, настоящим я утверждаю, что ты будешь моей худшей и самой обременительной обузой на веки вечные. А теперь мы можем пойти поужинать? Пожалуйста?

– Но как? Как ты можешь быть в этом уверенной? – спросила я, едва ворочая языком и из-за этого звуча грустно и даже плаксиво.

Дженна закатила глаза и вытянула руку, отставив мизинец.

– Даю обещание на мизинце, ладно? Хорошо? Хорошо. А теперь заканчивай плакать. Было бы из-за чего реветь. Я подумала, что тебе придется переехать к нему и его ужасным волосам во Флориду. Вот из-за этого стоило бы плакать.

Я беззаботно смеялась на протяжении оставшегося вечера, потому что осознавала, что если и была обузой, то по крайней мере не одинокой.

Когда я захожу в книжный магазин, Валери обучает игре на фортепиано взрослого человека. Спешу взбежать по лестнице и незаметно спрятаться в одолженной комнате, но она выходит из-за инструмента и направляется ко мне.

– Амелия, так быстро вернулась? Где тот парень?

– Все еще в крепости, – отвечаю, стараясь говорить уверенно.

Она смотрит на меня поверх очков, в задумчивости сжимая губы.

– Он нагрубил тебе?

– Нет, – лгу я, не собираясь доносить на него, – нет, он был занят, так что я ушла.

Валери щурится.

– Я уверена, что это выдумка. Ладно, разберусь с ним после занятия. А пока чувствуй себя как дома. Будь я тобой, дорогая, то провела бы остаток дня в магазине. Грядет сильный ураган, и лучше бы тебе в него не попасть.

Я слишком взвинчена, чтобы с помощью воображаемых сил остановить грядущий дождь; слишком устала, чтобы гадать, где же теперь мне место. Так что спешу наверх и растерянно прошу у мистера Ларсона порцию томатного супа и жареного сыра. Присев на потертый диван, я наблюдаю, как стремительно темнеет небо над окружающей магазин рощей и, абсолютная глупость, ощущаю себя слегка виноватой в том, что стала причиной грозы.

Раскат грома сотрясает стены, когда я подношу первую ложку супа ко рту. А когда доедаю сэндвич, пропадает электричество, и магазин пугающе затихает, ведь большинство покупателей убежали в безопасность собственных жилищ.

Я решаю подняться в комнату и поспать под звук дождя, бьющегося о крышу, но клянусь могилой Дженны, слышу доносящийся издалека крик.

– Помогите!

– Валери? – неуверенно зову я. – Мистер Ларсон? Вы слышали это?

Из кафе доносится только позвякивание посуды и глухой голос мистера Ларсона.

– Что слышали?

Поднявшаяся по лестнице на второй этаж Валери пугает меня, вздохнув в непосредственной близости.

– Ничего не слышала, – заявляет она.

– Мне показалось, что кто-то звал на помощь.

– Это всего лишь ураган. Так шутит ветер. Поможешь мне собрать фонарики?

– Конечно, – соглашаюсь я, раздираемая противоречиями.

Я точно слышала крик о помощи, переносимый разумным ветром. Поэтому колеблюсь между удаляющимся телом Валери и лестницей, между реальностью и другим королевством, в котором практически невозможно отличить воображение от действительности.

– Кто-нибудь? –Голос становится громче. Будто он прямо над моим ухом.

Я не поняла, когда умерла Дженна. Не ощутила нарушения природного баланса, у меня не появилось предчувствия, за что я ненавижу себя.

– Помогите!

– Амелия, ты идешь? – зовет Валери.

Не ответив, я просто убегаю.

Несусь вниз по лестнице и миную входную дверь, в хлюпающей грязи с моих ног слетают изношенные балетки, но я не обращаю на это внимания. Если я не ошиблась? Вдруг кому-то нужна помощь?

Я никогда не была спортивной, но сейчас сильные и уверенные ноги переносят меня через две полосы опустевшей дороги к склону холма у пляжа, который утром был переполнен детьми, переходящими вброд мелководье. Меня тянет вперед какой-то внутренний зов, волнение, похожее на смесь интуиции и осознания неизбежного конца, как в главах до финального момента. Зов направляет меня. Где-то вдали за струями дождя и за высокими неспокойными волнами мигает фонарь на маяке.

«Иду! Держись. Я близко!»

Я не открываю рот, но ветру каким-то образом удастся перенести слова в нужное место.

Дождь льет стеной, и когда я добираюсь до края озера, то промокаю насквозь. Волны не теряют своей мощи, которая сейчас сравнима с самыми взволнованными океанами. Сквозь капли дождя я чувствую их брызги. Волны с такой яростью бьются об основание маяка, что я не сомневаюсь: он обрушится в воду. Даже мне, заядлому наблюдателю за китами, не под силу вообразить торчащие на неровной поверхности воды спинные плавники.

Но в нескольких метрах от себя я замечаю Нолана. Он стоит перед вдающимся в маяк узким и каменистым выступом, нагнувшись вперед, будто кричит или его рвет, и волны практически омывают мыски его обуви. Парень закрывает уши сжатыми кулаками, а в зловещем ураганном сумраке кажется, что он тонет на земле.

– Нолан! – выкрикиваю я. – Нолан, что ты творишь?

Он резко поворачивает голову ко мне, и взгляд у него безумный.

– Уолли. – Он указывает на маяк. Я не слышу слова, только читаю по губам. – Я… не могу. Не могу сделать это.

Я щурюсь и в свете ударившей между волнами молнии замечаю пса, прижимающего свое длинное тело к двери маяка.

– Не могу, не могу, не могу, – причитает Нолан. Интересно, осознает ли он, что говорит.

Мысли возвращаются к Дженне, к оправданиям о случайной встрече с Эндсли на фестивале, которые я не хотела слышать. Она сказала, что у него случилась паническая атака, а я не поверила, хотела, чтобы она позвала меня.

Но при взгляде на Нолана, на его глаза, его беспокойство, я понимаю, что не смогла бы оставить его, даже если бы больше никогда не встретилась с Дженной. Мысль пугает, но, кажется, ветер, который сквозь ураган доставил до меня испуганный крик этого парня, теперь доносит фырканье подруги и на великолепную долю секунды ее уверенный голос.

«Амелия, не глупи. Теперь он твоя забота».

– Уолли! – кричу я. – Уолли, иди сюда!

Становится очевидно, что пес предпочтет умереть и наведываться призраком на маяк, чем поможет нам спасти его несчастную задницу. Я издаю стон.

– Отсюда не дотянуться! – кричу Нолану, хватаю его руку и тяну к маяку. – Не отпускай.

Когда я веду его вниз по неровной дорожке, Нолан начинает брыкаться и упирается пятками в песок.

– Не могу, – повторяет он, – не могу.

Я указываю на свои ноги.

– Я потеряла обувь. Одной мне слишком скользко идти. Я могу довести нас, но в качестве якоря мне нужен ты. Пойду первой и возьму его за ошейник, а ты не отпускай меня.

Взгляд Нолана мечется между мной и маяком, как загнанное в угол животное без возможности убежать.

– Я… не могу, – отрешенно бормочет он, – прости. Прости. Господи, прости.Прости, пожалуйста.

Его голос словно разбивается на миллионы острых осколков, парень переводит взгляд на волны, будто они затянут его в пучину и убьют… будто однажды такое произошло, а теперь его снова заставят тонуть. Его глаза застланы пеленой из слез и дождя, но в них виднеется и кое-что другое. Злость. Отчаянная злость. Она появляется только после долгих ночей, проведенных в горе, растерянности и сомнениях в том, как можно было поступить иначе, если бы было возможным спасти кого-то.

Я неожиданно догадываюсь: Нолан Эндсли тоже кого-то потерял. И могу поспорить, что это связано с водой.

Я сжимаю его ладонь, пытаясь привлечь внимание, но парень замер и не сводит глаз с озера, и мы теряем время. Я боюсь, что пес решит самостоятельно передвинуться, отчего его снесет потоком воды.

Нужно идти одной.

Ни в одной из прочитанных мною историй о крутых женщинах, приходящих на помощь, не было низкой, слабой и лишенной магических сил героини. И если подумать, то ни одна из них не рисковала жизнью для спасения дворняжки от гибели в пучине. Они были слишком умны для подобного.

Но я иду на это ради не Уолли. И вовсе не ради Эндсли.

Я иду на это ради парня, который снова сгорбился; который в момент, когда чудилось, что от горя разорвусь на части, показывал мне фотографии, пока паника не утихла.

Я иду на это ради Дженны. Потому что она первой пришла на помощь Нолану, а я должна закончить начатое ею.

Тело вибрирует после еще одного раската грома, а вокруг разносится завывание ветра. Я медленно продвигаюсь к маяку, ничего не говоря Нолану, но когда возникшая волна слегка ударяется об меня, не могу сдержать низкий звук, вырывающийся из гортани. Мне не за что ухватиться, нет возможности собраться с силами, так что остается думать о худшем и ждать, когда все прекратится.

Уолли лает, очевидно, от радости, что кто-то идет его спасать. Когда набегает следующая волна, замерев недалеко от дорожки, я цепляюсь пальцами ног за ее каменистую поверхность.

О мое плечо что-то ударяется, меня охватывает страх быть сброшенной вниз, но затем оно тянется к моей ладони.

Нолан зажмурился так, что веки превратились в щелки; видимо, если он не может полностью видеть ураган, то и тот не видит его.

– Не говори, что будем делать, – просит он сквозь сжатые зубы, – не надо.

По дорожке едва способен пройти один человек, так что с целью удержаться на ногах мы идем друг за другом. Каждый раз, когда нас задевает волна, Нолан вздрагивает, но не отпускает мою руку. Идти гораздо легче, когда рядом его крепкое тело, уравновешивающее мои покачивания.

Выступ не слишком длинный, но, кажется, проходит целая вечность, пока мы ползем по дорожке. Я продолжаю медленно продвигаться вперед, несмотря на то, что острые камни врезаются в мои огрубевшие ступни.

– Почти на месте, – кричу Нолану и осмеливаюсь взглянуть на него. Выражение его лица стало еще обреченнее, а глаза почти закрыты.

Наконец мы добираемся до съежившегося пса, который впервые с нашей встречи без энтузиазма относится к своему окружению. Он гавкает, слегка размахивая опущенным хвостом.

– Пошли, глупыш. – Я выплевываю попавшую в рот соленую воду и хватаю Уолли за ошейник. – Все будет хорошо. Сюда дошли, так что и назад вернемся, – громко обещаю и собаке, и ее хозяину, однако Нолан не отрывает взгляда от берега. – Вернемся, – повторяю, сжимая его ладонь. – Но тебе придется вести нас обратно.

Его дыхание учащается, ноздри раздуваются, а грудь то резко вздымается вверх, то опадает. Об этом он не подумал.

– Есть фотография, – говорю я и молюсь, что он услышит меня и это сработает. – Мы с Дженной в океанариуме, тогда нам было по шестнадцать. Мы улыбаемся, стоя перед аквариумом. Акул только что покормили, так что одна из них проплывает над головой Дженны со свисающей изо рта дохлой рыбой. За ее плечом девочка смотрит прямиком в объектив, указывает на акулу и вопит, но выглядит это так, будто указывает на Дженну. Один из моих любимых снимков.

Темп его дыхания не меняется, но похоже, он концентрирует внимание на мне, а не на волнах.

– Хотела выбрать фотографию, чтобы добавить еще больше воды? – интересуется он.

Будь этот парень кем-то другим или при других обстоятельствах я бы рассмеялась.

– Когда мы вернемся в магазин, можешь возненавидеть меня, – отзываюсь я.

Он кивает, распрямляет плечи и решительно сжимает мою ладонь. Я перехватываю ошейник Уолли, а Нолан начинает медленно,очень медленно вести нас к пляжу.

Я паникую, когда посреди пути на нас налетает волна и у парня подкашиваются ноги. Если он замрет, я точно не смогу его обойти и довести нас до берега. Тогда мы здесь застрянем. Поэтому сквозь шум дождя и завывания ветра я быстро выкрикиваю ему описание случайно всплывшей в памяти фотографии.

– В нашем парке администрация спилила дерево, чтобы освободить место для детской площадки. На одном из них жили белки, которых задело во время вырубки, а после маленький мальчик нашел их тела. Он собрался с пятью друзьями и устроил забастовку против строительства площадки. Никто не обращал на них внимания, кроме одного парня, который соорудил надгробие для белок, и дети испытывали к нему искреннюю благодарность. Однажды я проходила мимо того места, а оно было осыпано арахисом. Вокруг надгробия бегало около десяти белок. Так что на фото кажется, будто я попала на беличьи поминки.

Нолан кричит что-то сквозь ветер и не отрывает взгляд от берега.

– Что? Не слышу, – отвечаю я.

Он поворачивает ко мне голову.

– Еще. – Я задумываюсь, пытаясь вспомнить достойный описания снимок, и Нолан добавляет: – Пожалуйста.

Такое впечатление, что я обмениваю кусочки души на безопасность. И раз ситуация не из простых, то для достижения результата описания должны быть особенно выразительными. А на тщательный отбор времени у меня нет.

– На день рождения отец подарил мне фотоаппарат. Я удивилась, потому что иногда он совершенно забывает о празднике, но подарок действительно хорош, так что я сразу захотела его испробовать. Сфотографировала маму. Она не заметила меня, поэтому на фотографии отрешенно смотрит в раковину. Но выгнутое положение ее спины совпадает со свисающим растением на кухне. Выглядит так, будто она выросла там. Будто всегда будет жить на кухне.

Понятия не имею, что именно он слышит сквозь ураган, а спросить мне не удается. Нам остается полметра до твердой почвы, когда я спотыкаюсь, но в отличие от своего спутника не могу устоять на месте. Ноги срываются в воду, лодыжка больно ударяется об уступ. Отпускаю ошейник Уолли и руку Нолана, чтобы не утащить их за собой, будучи абсолютно уверенной, что смогу самостоятельно добраться до берега.

Несмотря на то что я достаю до дна, волны обрушиваются сверху, застилая глаза и останавливая мою поступь. Вытянув руку, я пытаюсь схватиться за камни на выступе, но пальцы сжимают воздух. Вода попадает в легкие, и я начинаю задыхаться.

Когда между волнами мой взгляд проясняется, я смотрю наверх в надежде увидеть застывшего на дорожке Нолана, но его нет. Он упал, это очевидно. Я топаю ногой о дно, стопа сталкивается с чем-то огромным и шевелящимся.

Внезапно меня хватают за запястья, и Нолан из разъяренных волн подтягивает меня к своей груди, а на ранее испуганном лице сейчас светится решимость.

– Нолан! Я в порядке, – кричу, сомневаясь, не мерещится ли мне это. Однако все тело ниже пояса пронзает боль.

Эндсли молчит и не отпускает меня, оказывается, мне это необходимо. С каждым ударом волны лодыжка болит все сильнее. Когда мы поднимаемся почти на метр от берега, на мою поврежденную ногу падает выбитый камень. Я чувствую, как в горле рождается крик, но не слышу его. Нолан наклоняется, пытаясь схватить меня под коленями и поднять на руки, но следующая волна смывает нас на мелководье.

Возможно, подруга и разумный ветер желают, чтобы я умерла здесь. Сделала последний вдох рядом с любимым автором и его псом и под китовый хор уплыла к Дженне, где бы она ни была. Не исключено, что именно по этой причине меня терзают сомнения насчет будущего… У меня его просто не будет. Закрыв глаза, я представляю, что никогда их больше не открою, и пытаюсь понять это чувство.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фэ́ндом, или фа́ндом – субкультура, состоящая из поклонников (фанатов) чего-либо. Как правило, так называют поклонников определенного произведения культуры, вымышленной вселенной, художественного стиля или хобби.

Вернуться

2

Энчила́да – традиционное блюдо мексиканской кухни. Тонкая лепешка (тортилья) из кукурузной муки, в которую завернута начинка.

Вернуться

3

Хедлайнер – наиболее привлекающий внимание публики участник представления, концерта, фестиваля, имя которого стоит в заголовке афиши, выступающий, как правило, в конце.

Вернуться