Евгений Мельников
Зов из глубины веков

Часть первая

Глава первая

Утреннее солнце, словно осторожничая, медленно выглянуло на сторону окна. Вся моя квартира наполнилась ярким светом, пробивающимся почти под прямым углом через стекла. Какой чудесный вид открывался всегда из окон этой квартирки. Дом, в котором я жил находился в непосредственной близости от городского пруда, поэтому вся близлежащая территория вокруг была совершенно незастроенной и имела естественный природный ландшафт. Я и выбрал этот дом потому, что всегда хотел быть ближе к природе.

Не раз я выбирался поближе к пруду и с затаенным восторгом писал там натуру, находясь наедине с умиротворяющим царством флоры. Я написал так несколько картин, но всеми ими, как всегда был абсолютно недоволен. Мои пейзажи получались слишком серыми и тусклыми, краски теряли свою глубину цвета и не передавали все живое вокруг так же естественно и пестро, как на полотнах настоящих мастеров живописи. Я всегда восхищался ими и глубоко чтил таких мастеров.

Я стоял у окна, размышляя об этом и допивая кружку черного кофе. Соседка снизу Лида, женщина уже в возрасте и очень назойливая дама, в очередной раз выдала мне порцию недовольных жалоб о постоянном шуме из моей квартиры. Но все это, как всегда я пропустил мимо ушей, потому что шум в нашем доме часто исходил отовсюду и из любой квартиры.

Насладившись в полной мере этим новым днем и решив оставить все свои воспоминания в стороне, я начал собираться в дорогу. Я сложил все самые необходимые вещи в свой дорожный рюкзак, осмотрел перед уходом мое скромное жилище и надел любимую летнюю панаму.

До монастыря нужно было добираться достаточно длительное время. Он находился поблизости от крупного областного центра, и от моего городка до него нужно было ехать восемь часов на транзитном автобусе, заезжающим по пути еще в несколько населенных пунктов.

Перед самым отъездом мне захотелось прогуляться по давно знакомым улочкам города, чтобы во время пути мне было не так трудно сидеть долго на одном месте.

Летнее знойное солнце напекало с самого раннего утра, но моя панама надежно защищала голову от перегрева, поэтому я мог без проблем находиться на свежем воздухе несколько часов. Желая растянуть как можно больше эти волнительные переживания в начале путешествия, я и не заметил того, как слишком задержался, пока бродил по аллеям набережной. Едва не опоздав на свой рейс, прибежав второпях на вокзал, дабы водитель не уехал без меня я быстро отыскал свой автобус и без раздумий запрыгнул в него.

К моему удивлению, а также к негодующим возгласам пассажиров наш автобус простоял на автостанции еще около тридцати минут. Сначала наш водитель долго разбирался с пассажиром, у которого были какие-то проблемы с объемным и неподъемным багажом. Когда же этот казус успешно разрешился и водитель к его собственной радости уже собрался ехать, наше громоздкое внушительных размеров транспортное средство начало издавать непонятное кряхтение и дребезжание в своем нутре. Поэтому водитель, нервничая и бурча себе что-то под нос, выходил еще на несколько минут из кабины и осматривал автобус, выясняя причину этих странных звуков.

Наконец, мы отправились. Глядя в окно движущегося автобуса, я с интересом рассматривал непрестанно мелькающие передо мной, сменяющие друг друга планы пригородных селений и красоты нашего края, которые начинали все более растягиваться в бесконечно уходящие дали.

К неожиданности для себя я понял, что меня неотвязно отвлекает от этого любования быстротечными картинами за окном какой-то неприятный запах. Повернув голову к своему соседу, мужчине в годах с густой черной бородой с проседью, я выявил причину моего раздражения. Меня беспокоил, хотя и не сильный, но резкий запах лекарственных средств, исходящий от этого мужчины, словно от аптекарской лавки. Он сидел неподвижно, и почему-то все время улыбался, глядя упорно в одну точку перед собой. Я задумался о том, чтобы пересесть на другое место, где этот запах перестал бы меня отвлекать. Но только я собрался встать, как этот мужчина внезапно со мной заговорил, словно пытаясь скоротать время и поддержать беседу в дороге.

– Вот было время, – с задумчивостью начал говорить мужчина не слишком низким басом. – Когда-то я ездил к сестре поездом. Теперь вот можно на автобусе. Сел и сиди до самого конца.

– Да, – ответил я с учтивостью, – это очень удобно.

В этот момент мужчина повернул свою голову ко мне и удивленно раскрыл глаза. Улыбка, с которой он ехал все это время в одно мгновение стерлась с лица.

– Да где ж оно удобно-то? – спросил мужчина с недовольством.

– Так вы считаете, что это неудобно? – переспросил я в недоумении.

– Конечно! – громко произнес мужчина, доставая из своего внутреннего кармана пиджака носовой платок и вытирая им влажный от пота лоб. – В поезде я мог сходить в туалет, когда мне захочется. Мог нормально поесть за столом. А здесь в автобусе, как сельди в бочке. Жарко, воздух спертый, еще запах какой-то стоит в автобусе неприятный, вентиляторы работают плохо. Никуда не годится!

На мгновение мне показалось, что передо мной сидит совершенно другой человек, а не тот, который сидел рядом со мной всю дорогу. Испытывая большие неудобства и все время улыбаясь, этот мужчина умело скрывал свои подлинные чувства и переживания. Но больше всего меня удивило то, что ему не нравился запах, который исходил от него же самого. От его старого потертого пиджака, в котором он сидел в такую жару, не думая снять его и освежиться. Теперь, глядя на этого обеспокоенного мужчину, я решил, что не буду вставать и уходить, так как мне было бы неудобно уйти сейчас, когда он обо всем этом высказался. Я должен был поддержать его в беседе.

– Тогда почему вы не едете к сестре на поезде, как раньше? – спросил я после небольшой паузы.

– Да бабка все моя, – ответил, вздыхая мужчина. – Говорит, что на автобусе быстрее и дешевле. Отказать ей не могу. Она у меня и так больная вся. Божий одуванчик. Поэтому стараюсь ей не перечить. Чего лишнего скажешь еще, воспротивишься, так помереть может от волнения. Али давление подскачет. Я и не вступаю с ней в споры, не пререкаюсь. А то помрет. Как вот муж у сестры моей, Михаил. Помер недавно. Она же его сама и довела до белого каления! Он и отдал концы. Не выдержало сердце у бедняги.

– Понятно, – ответил я, выслушивая эту речь с большим вниманием. – Здоровье, конечно, это самое важное в жизни.

– А теперь она сама и мучается! Сама навлекла беду на себя и терпит теперь проказы эти доможила. Муж-то помер без покаяния. Грешный был человек. Ох, какой человек был тяжелый. Пил без конца. Сестра за это его и поносила, изводила его. Так и довела до смерти.

– Доможил? – спросил я, не понимая, о чем идет речь.

– Ну да. Дух-хранитель, суседко. Домовой, то бишь, – прояснил мужчина и снова обтер платком свой увлажнившийся лоб.

После этих слов с неловкостью я отвел глаза в сторону, не зная, как продолжать диалог с человеком, который верит в домового, поселившегося в доме его сестры. Наконец, я решил, что буду молча кивать головой в ответ, если мужчина продолжит со мной эту беседу. И он немедля продолжил ее, по всей видимости, считая, что я вполне сносный собеседник.

– Сестра моя, дурная голова, после смерти мужа-то начала ходить с распущенными волосами, как бы назло супругу мертвому. Тут он домовой-то и появился. Сначала ночами стучал в окна ей, предупреждал ее, дескать, чтоб поостереглась, не дурила. Но она никак не реагировала на то. Всегда себе на уме была баба. Уж после этого начал вредить он ей явно. Шуметь ночами стал в подполе. Сестра моя заготовки на зиму там оставляет все время. Так он те банки с соленьями бить начал! Сначала одну банку с огурцами, потом вторую банку, третью. Она с этим поделать не могла ничего, как не старалась. Что только не делала, как только его не успокаивала. То молитвами, но тот молитв не приемлет. Еды оставляла ему на столе, тот не ест ничего. Только и делал, что бил банки у нее с заготовками и не давал никакого покоя. А потом, как-то ночью даже задушить ее задумал. Вот так! Она в тот же момент спрыгнула с койки-то, да как начала его поносить отъявленной бранью, обругала на чем свет стоит, тот и успокоился, притих. Они доможилы-то, видишь, слушают только ругань, только так внять могут и образумиться. Как и муж сестры-то, Михаил, только и понимал ее так. И сестра с той поры сама стала скромнее вести себя, чтоб не беспокоить хозяина, суседко своего. Тот и сам изменился, по хозяйству стал помогать ей, да за скотиной ухаживать.

Улыбнувшись мужчине, я кивнул головой ему в ответ и снова отвел взгляд в сторону, делая вид, что мне было бы гораздо увлекательнее смотреть в окно, чем слушать эти бабушкины сказки. Но мужчина с настойчивостью продолжал свой рассказ.

– Сейчас вот приеду, навещу сестру мою несчастную. Все ж родной человек. Уж три месяца не виделись. Посмотрим, как меня встретят в этот раз. В прошлый раз был, так все худо было еще. Сестра тогда все время, как не приготовит какое-нибудь кушанье, то непременно сделает что-то не съестное. Ровно доможил-то все и портил нарочно. Все, что не приготовит, то отрава точно и есть невозможно. Один раз и меня чуть не потравила. На то и рвало меня после ее пирогов. Вот как действует-то исподтишка суседко обозленный. Вот и посмотрим, как сейчас. Если снова потравят, значит, не успокоила она его. И думать нечего. Значит, непременно заставлю освящать дом, как положено. Как раз там рядом с селом ее монастырь стоит мужской. Совсем не придерживается она церковных обычаев-то.

– Вы серьезно верите в это все? – спросил я с легкой саркастичной усмешкой, не выдержав поток патетической речи мужчины о народных поверьях.

– Конечно, – ответил мужчина с оживленностью, словно его кольнули иголкой. – Все же указывает на это. Разве нет?

– Может, ваша сестра просто потеряла навыки готовки? – предположил я, вздыхая. – Может, банки с заготовками падали от прогнивших досок на полках?

– О чем вы говорите? – с негодованием возразил мужчина. – Сестра всегда умела готовить безупречно. И с роду банки у нее не падали одна за другой с полок. Домовой это проказничает, зараза! Точно говорю. Как пить дать.

– Вы сказали, что домовой начал даже помогать ей по хозяйству.

– Да. Как стала она смиренней, да так, видимо, и договорилась с доможилом. По хозяйству он помогает теперь тем, что порядок поддерживает. А так разруха без того была без конца. Не управлялась сестра со всеми делами. Мало того, что готовить начала дрянную еду, так еще и надои молока сократились.

– Это довольно странно и смешно, – заметил я с некоторой надменностью.

– Ничего смешного в этом нет, – ответил мужчина, рассердившись. – И врагу не пожелаешь такого. Надеюсь, вы не встретите подобного в своей жизни.

– Надеюсь, – произнес я уже с серьезностью, чтобы не задеть чувства мужчины. – Вы говорили про монастырь. Это мужской монастырь, который находится недалеко от областного центра?

– Да. Он самый, – ответил мужчина с равнодушием.

– А вы сами там бывали?

– Я не был там. Я не верующий. Как и моя сестра. Но если у нее в доме будет продолжаться такой беспорядок, то непременно вызову священника, чтобы освятил дом.

– Вы думаете, что после освящения дома все точно встанет на свои места?

– Ну конечно! – ответил мужчина с удивлением, как будто не понимая моих странных вопросов.

– Я вас понял. Вы правы. Для всего в жизни есть свое место.

После этих слов мужчина торопливо снял свой пиджак, и, насупившись, уселся в своем кресле, не говоря больше ни слова. Видимо, он полностью потерял интерес к беседе, когда узнал меня лучше.

По прошествии около шести часов, проехав не малый путь, с нами произошло то, что можно было ожидать уже с самого начала отправления. Предвещавшее уже беду событие с неисправностью двигателя, к несчастью, привело теперь к еще более худшим последствиям. После того, как мы остановились на стоянку и уже собрались ехать дальше, после очередного пугающего грохотания в чреве нашего автобуса, внезапно он намертво заглох. Наш водитель пробовал разобраться с неполадками, провозившись с двигателем около получаса, но, по всей видимости, механические проблемы были очень серьезными и требовали основательного ремонта. Наконец, водитель принял решение обратиться за помощью к диспетчеру, чтобы вызвать другой автобус, который бы довез пассажиров до места назначения.

Некоторые пассажиры решили не дожидаться другого автобуса, который должен был приехать только через три часа. Они отправились своим ходом дальше, добираясь до города самостоятельно.

Так как большая часть пути, в самом деле, была уже проделана, и время было еще не позднее, я так же решил добраться до областного центра сам. Я попрощался со своим угрюмым соседом, который промолчал всю дорогу после нашего непродолжительного разговора, надел панаму, взял рюкзак и выдвинулся в путь.

Оказалось, что идея отправиться своей дорогой была очень правильной. Погода стояла чудная. Летний ветерок, обдувавший и освежавший мое тело, не давал изнывать от палящего солнца, поэтому я с бодрым настроем и быстро шагал вдоль дороги.

Осматриваясь вокруг себя, время от времени я снова и снова изумлялся видам, открывающимся в этих местах. Безграничные долы с плотно разросшимся лесом со всех сторон, являли передо мной девственный молодой лес, нетронутый людьми и их непрестанными попытками воздействия на флору. Здесь не было никаких следов вырубки леса, нигде не было видно и грунтовых, лесных дорог, сворачивающих с главной дороги.

Гигантские облака, нависающие в небесной синеве, просто зачаровали меня и заставили остановиться. Я всмотрелся в равнину по левую сторону от меня, и, увидев в отдалении холмистый кряж, где гряда небольших гор поднималась и уходила дальше за горизонт я решил свернуть туда. Я пробрался по узенькой лазейке между березовыми придорожными рощицами и вышел на зеленый луг.

Я вспомнил о том, как писал свои пейзажи. Это место было идеальным для работы художника. Разумеется, сейчас я не мог заниматься этим, но я мог сделать несколько фотографий своим фотоаппаратом, который был в рюкзаке. Поэтому, ринувшись с нетерпением к этому нетипичному геологическому ландшафту, я очень увлекся фотографированием местности, пытаясь делать художественные фотографии.

Я бродил по этим окрестностям около часа. Все это время я с сосредоточенностью делал снимки возвышающегося взгорья, склоны которого были живописно покрыты обильными зарослями кустарников. Пришлось и изрядно попотеть, когда я чуть не провалился в ложбину, фотографируя соседний пригорок, обнесенный дикорастущими яблонями. Я сильно ушиб ногу, которая сорвалась в узкий незаметный овраг. Поэтому немедля я начал возвращаться к шоссе. Хотя, такие красивые места были редкостью, но надо было двигаться дальше.

Пройдя не самым быстрым шагом по шоссе еще около часа, я начал испытывать изнуряющую усталость. Голень моей правой ноги, которую я повредил сдавливала ноющей болью все сильнее и сильнее.

Уже смеркалось. Я не нашел более разумного решения, как добрести до ближайшей придорожной гостиницы для дальнобойщиков. Я захотел остановиться там на ночь, чтобы отдохнуть и дать желанный покой моей больной ноге. Я никуда не спешил и мог провести некоторое время в гостинице, отправившись в монастырь утром и напрямик.

И вот я снял небольшую комнату и с удобством расположился в ней. Сбросив с себя одежду, я обнаружил, что синяк на голени стал еще больше и потемнел еще сильнее. Приняв душ и промыв как следует ноги, я упал без сил в кровать.

В этот момент у меня обострилось состояние внутренней напряженности, которое все усиливалось после событий прошедшего дня. Я пришел в уныние от того, что моя дорога началась с такого неприятного случая с автобусом и этой травмой ноги. Лежа в кровати и глядя в потолок, я начал предаваться меланхоличным представлениям о своей несчастливой жизни. Мысли об этом давно преследовали меня, поэтому я всегда возвращался к своим душевным стенаниям, этому навязчивому чувству одиночества, когда я снова и снова наедине с собой погружался и уходил в себя.

Глава вторая

Я всегда считал себя человеком, придерживающимся четких жизненных принципов, не допускающих ничего сомнительного и неясного в мою сознательную жизнь. Все, что противоречило обычному здравому смыслу и логике человеческого мышления я без промедления отбрасывал как наивные иллюзии разума человека. Вспоминая теперь годы моего отрочества, в самом деле, я представляю себе юношу, который всем своим существом опирался на чисто материалистическое понимание и объяснение абсолютно всех бытующих вещей в мире.

Во что я верил? Я верил в то, что все люди равны в постижении этого мира, и поэтому не было совершенно никакой необходимости выдумывать другого особенного личного опыта, выходящего за рамки естественного опыта данного каждому человеку.

Однако, что-то поколебалось во мне уже тогда, когда я впервые влюбился в одну миленькую девушку. Надо признаться это событие стало для меня настолько потрясающим, что я никоим образом не мог объяснить рационально всего нахлынувшего на меня эмоционального груза внутренних переживаний. Вероятно, многие люди испытывали подобное на себе и они подтвердят, что такое запоминается на всю жизнь. И возлюбленная или возлюбленный, которые однажды потрясли тебя до глубины души навсегда остаются в твоей памяти.

С этого эпизода моей жизни я начал осознавать, что есть вещи в мире неподконтрольные здравому смыслу, которые могут свалиться как снег на голову и полностью сбить человека с толку. Так же, как дальнейшими поразительными загадками для меня стали непостижимые тайны существования космоса, его трудно представимые бесконечность и непрерывность, так и позднее я направил свой взор к тайнам духовным. Но они оказались для меня еще сложнее и запутаннее. Оказались скрытыми и закрытыми за семью печатями. Меня крайне взволновали все те парадоксальные загадки, которые можно было отнести к духовной жизни человека. Хотя об этом мало кто говорил открыто, дабы не привлекать к себе особо пристального внимания темами, которые недоступны обычному рассудочному пониманию, но мне самому теперь они казались крайне важными. Так я и изменился в корне своем, но мало чего достиг в понимании этих сложных для меня вещей. Возможно, в этой ситуации определенные жизненные обстоятельства препятствовали поиску решений на все мои назревшие вопросы.

Я жил довольно обычной жизнью, как большинство людей. В моем убежище, в моем скромном во всех отношениях жилище я прожил все последнее время, снова и снова окунаясь в поиски главного смысла моей жизни. Что толкало меня к этому поиску с такой непреодолимой силой? Постигнуть этого до конца я не мог. Меня, как и любого другого человека всегда держала в узде суета будничных дней и проблема приспособления в обществе, котором я жил.

Моя квартирка довольно опустела после того, как я избавился от лишнего хлама, который стал угнетать своей невзрачностью, и который я все время перевозил с собой с места на место. Я редко мог с легкостью избавляться от своих старых вещей, так как сильно привязывался к ним. Но, в конце концов, я с твердостью решился на то, что должен был сделать давно. Поэтому я отправил по просторам свалок города и винтажный напольный светильник с оборванной в нескольких местах неказистой бахромой на абажуре, и дешевую подделку под персидский ковер. Старый ковер машинной вязки китайского производства, рисунок которого размылся до полной неразличимости всех мелких деталей. Также я без жалости выбросил и всю мелкую бытовую технику, пришедшую в неисправность, или которая уже являла последние признаки своей нормальной функциональности. Наконец, я освободил шкаф от излишков старой одежды, которая давно износилась от длительного использования.

Теперь я начал дышать свободнее, находясь в квартире, где не было ничего лишнего, кроме самых необходимых вещей, которые я все же хотел оставить, не решаясь от них отделаться. Это, конечно, был мой верный надежный мольберт, мои холсты, картины, которые я писал когда-то.

На более просторное уютное жилье у меня никогда не хватало материальных средств. Но от этого я никогда не унывал и даже был рад жить в тесноте, в таких сложных бытовых условиях. Мне нравилось снимать в аренду маленькие квартирки, которые я мог часто менять, переезжать в новый район города, когда старая квартира мне надоедала своим привычным антуражем. Может, такова была моя сущность свободного художника, как называют людей, занимающихся свободным творчеством и не задумывающихся особо о том, как и где они живут.

Был ли я стеснен такими жизненными обстоятельствами в условиях постоянной нехватки денег? Наверное, был, как и многие другие люди, которые остаются недовольными своей жизнью по тем или иным причинам. Люди, которых можно часто встречать на улице, но по которым, на первый взгляд никогда и нельзя сказать, что им трудно живется. Но все это были обычные повседневные проблемы, и я никогда не жаловался на свою несчастную судьбу. Ведь, живя в этом обществе, люди всегда должны держать голову выше и быть готовыми ко многим жизненным трудностям. Наверное, многие часто слышат от своих родных и близких, друзей или знакомых, что им живется нелегко, что нужно запастись терпением. Такова действительность.

Я мог долгое время заниматься только любимым делом, писать пейзажи и натюрморты, то есть то, к чему был расположен с самого начала моей учебы в художественной академии. Я был довольно заурядным художником, но я принимал этот факт не с серьезным выражением лица и с гнетущим самобичеванием. Я относился к этому с достаточной долей самоиронии. Какой смысл сокрушаться в том, что тебе не дано изменить? Мы принимаем данность такой, какой она есть.

Вообще, я всегда хотел оставаться абсолютным реалистом даже после того, как что-то перевернулось во мне и внутренне я изменился. Мне было двадцать девять лет, и к этому времени я не достиг особо никаких значимых вершин в своей внешней жизни. Закончив академию, я не стал заниматься этой деятельностью профессионально. Почему? Потому что я всегда придерживался принципов, которые мне часто мешали, и с этим я не мог ничего поделать. Даже моя добрая матушка часто говорила мне: «Альберт, ты настолько принципиальный человек, что в будущем это помешает тебе идти на компромиссы и занять достойное место в обществе».

Так оно и произошло. Я был своенравный помпадур, который только и хотел упиваться своей собственной творческой работой, не обращая внимания на других. И это была моя черта, которая мне самому была до ужаса противна.

Я признавал свою ограниченность и скромно довольствовался тем, каким вижу искусство я сам. Но при этом я любил и восхищался искусством великих мастеров. Я мог время от времени жить для себя своим творчеством, воспринимая окружающий меня мир по-своему, через призму моего художественного вкуса. Но иногда я бросал все это, и осознавая свое бессилие или отсутствие каких-либо идей, я проводил дни за днями в рутинной работе или просто в полной бездеятельности.

Для себя у меня было множество оправданий тому, что со мной не так, и почему я не мог ладить с людьми. Я жил вдалеке от родителей, так как жизнь развела нас по разные стороны. Но, возможно, влияние родителей с детства во многом повлияло на меня не в лучшую сторону. И теперь к тридцати годам, почему-то я всем своим существом был против стадного инстинкта, которым жили люди.

Это завышенное самомнение и критичность к людям делали меня довольно несчастным человеком. Разумеется, относясь к другим с предубеждениями, я оставался один при своем мнении, считая себя слишком утонченным и сложным человеком. И как раз в это время все непостижимые духовные тайны человечества привлекали мое внимание все больше и больше.

Никогда не знаешь наверняка, какие жизненные обстоятельства, какая непростая судьба может быть у того или иного незнакомого человека, которого ты встретил первый раз в жизни. Иной раз можно даже делать преждевременные скоропалительные выводы, давать ложные оценки в отношении людей, исходя только от поверхностного впечатления о них. Но можно и сразу делать точные выводы о некоторых людях. К примеру, когда иногда среди жителей моего городка я мог видеть людей, собирающихся у пивных лавок. Конечно, я и сам бывал там не раз. Внутренние неразрешенные проблемы приводили меня к такому развлечению, когда я хотел забыть обо всем этом. Наверное, в той или иной мере делал это каждый человек, если он не был слишком заносчивым снобом и ханжой.

Будучи человеком способным на легкомысленные поступки у меня всегда оставалось пренебрежительное отношение к обитателям этих самых пивных лавок. По уровню общения этих людей, их ярко выраженному сквернословию можно было сразу делать вывод о том, что они не блещут образцовыми моральными качествами. Может, я и был о себе высокого мнения, но всему моему существу всегда было присуще видение себя культурным и воспитанным человеком. Я с презрением относился к пошлости, наглости и тупости, которую можно было часто встретить в такой неблагополучной среде.

Тем не менее, мне было всегда очень любопытно узнать, чем же живут люди разного толка, и иногда было даже интересно играть роль легкомысленного незатейливого проходимца в пивной лавке. Для чего? Чтобы глубже осознать таким образом, частью какой нации я являюсь. Иной раз в этой ситуации, глядя на жизнь некоторых субъектов, видя, какое они занимают положение в обществе, или что природа их обделила духовными богатствами, мне казалось, что сам я даже болезненно совестливый человек. Но все же, если я старался увидеть за маской черствой грубости самую суть человека, который в чем-то испытывал страдания и лишения, который в чем-то был так же несчастный и забитый жизнью, пусть даже он и казался недостойным признания и уважения, но это его страдание я воспринимал очень близко к сердцу. В страданиях, жизненных невзгодах каждый человек ничем не отличается от других, хоть презирай его, хоть нет. С таким осмыслением этой ситуации я стал задумываться о христианском мировоззрении, постигая для себя истину сострадания во всей ее полноте. И такое противоречивое отношение к людям создало во мне непреодолимый моральный конфликт.

Может, так было у всех. Я не знал. Я старался никому не говорить о том, что для меня стала важна религия. Для меня самого этот опыт казался слишком интимным и неоднозначным, так как долгое время я оставался скептичным в вопросах религии, и не был готов к тому, что этот опыт сам по себе возникнет в моей душе. В самом деле, это было очень странным, что сначала я считал религиозные идеи надуманными и бессмысленными, а потом увлекся ими с таким необычайным интересом.

Был ли я, как обычный верующий человек? Скорее всего, нет. В этом и заключалась важная для меня проблема неопределенности, к какому типу людей я отношусь. Я не знал, как я должен был жить с новым багажом моих переживаний, и должен ли я был примыкать к той группе лиц, что принято называть церковной общиной. Любые большие группы людей единомышленников всегда отпугивали меня своей силой коллективного внушения. Но, так или иначе, в глубине души я был погружен в эти религиозные переживания и идеи, и искал какую-то внешнюю поддержку, которая бы помогла мне обрести твердую почву под ногами.

В целом же по моей внешней жизни нельзя было однозначно сказать, что я имею какое-либо отношение к религии или к церкви, вообще. По моему поведению и образу жизни я был больше похож на какого-нибудь хиппи, хотя, нисколько не являлся оным. Большей частью я только играл определенную роль в обществе, которую налагала на меня среда и требовала добросовестно ее исполнять. Здесь не нужно было особо отличаться чем-то от других, много говорить о том, что всеми подтверждалось и так солидарным молчаливым согласием, а именно, быть в меру нравственным и добропорядочным гражданином. В социуме, котором я существовал приоритетным и полезным делом являлось то, что человек должен предпринимать важные шаги по приспособлению к общественной жизни, стараться жить для общего блага, а не заниматься эфемерным поиском смысла жизни, витая где-то в облаках. Но все это было само собой разумеющимся следствием установленных порядков. Таковы были правила игры, и я был вынужден играть по ним, как и многие другие люди, которые не желали сворачивать с проторенной дорожки и становиться белыми воронами.

Все больше и больше я задыхался в людской толпе, лишенной каких-либо устремлений к тому, что я открыл в себе. Что-то слишком рьяно и неистово реагировало во мне на создавшееся положение дел, когда я часто видел вокруг себя слишком приземленных ограниченных людей. В эти моменты мне всегда хотелось уйти в себя и погрузиться в сокровенные переживания собственного внутреннего мира. Только все это на деле оказывалось тщетным, так как мне было довольно сложно оставаться с самим собой длительное время. Как не странно, но на поверхности я сам казался себе достаточно плоским однобоким человеком, и никогда не мог быть выше этого.

Часто я бродил в задумчивости по ночным улочкам города, сокрушаясь от пресловутой разочарованности жизнью, от этих сковывающих и обременяющих меня жизненных коллизий. И, наверное, не я один сталкивался с подобным, когда не найдя выхода из сложной ситуации, человек обращается к легкому дурману опьянения. По крайней мере, я оправдывал свое поведение такими сравнениями. Каждый, кто жил так, становился заложником своей жизненной ситуации, где место для самого возвышенного не могло укрепиться в самом основании его души из-за постоянных будничных нужд и требований. Так и я, приходя домой и запираясь в четырех стенах своей квартирки, размышлял, в чем же смысл такой жизни. В чем смысл тех же религиозных откровений, если мы только и вынуждены жить банальными вещами, бытом, окружающим нас. И эти дилеммы остаются для нас не разрешенными на протяжении жизни, и часто мы не можем рассказать о них другим людям.

Конечно, я не был совсем одинок. Мне часто казалось, что некоторые близкие люди могут стать для меня надежной опорой в жизни. Но все это было совсем не так. Большей частью все это являлось оптимистичным самообманом, и в отношениях с людьми бывает много подводных камней, препятствующих этим отношениям. Кто не разочаровывался в том, когда близкие люди внезапно отдаляются друг от друга? Это касается и друзей и любимых. А сколько ложных запутывающих иллюзий могут возникнуть при новых знакомствах с людьми. И так, к примеру, я часто сближался с разными женщинами, несмотря на все очевидные разногласия во взглядах, лелея надежду на благополучный исход наших отношений. Но все это было напрасно, все рушилось в один миг, как хрупкий карточный домик при появлении малейшего пустякового спорного момента. Пропасть между мужчиной и женщиной все же может быть очень большой и глубокой, и часто падаешь в нее камнем вниз, отчаявшись найти то, что необходимо каждому человеку, а именно, понимания, искренности, настоящей любви и близости.

Каждый раз, после такого очередного промаха я возвращался к своему одиночеству, в тайне оберегая мечту о том, что когда-нибудь встречу ту самую единственную женщину, свою родную душу, с которой проведу остаток жизни. Казалось, что после знакомства с Викторией я начинал обретать полную уверенность в себе. Но на деле мы оказались с ней слишком разными людьми, несмотря на то, что были безмерно рады друг другу, когда только познакомились. Мы встретились, как два одиночества и нам ничего не оставалось, как поверить в то, что это и есть судьба, что нам суждено быть вместе. Но вышло так, что наши отношения свелись к избитым тривиальным последствиям. Можно было бы приукрасить мою порядочность и благородство натуры, но я всегда был человеком в достаточной мере связанным своими пороками, хотя и не любил видеть этого в других людях. В этом ключе я и был привязан к Виктории. Нас связывало лишь влечение плоти и не более того. Это было моей слабой стороной, с которой я ничего не мог поделать. Я мог только свыкнуться с ней и относиться к ней, как к само собой разумеющейся данности. Была ли Виктория моей второй половиной, которая делала меня абсолютно счастливым человеком? С уверенностью можно было сказать, что нет. К сожалению, этому воздушному замку не было места в наших натянутых отношениях.

Теперь мне было очень обидно, что наш союз оказывался жалкой пародией на благополучные отношения. Ведь в самом начале мы могли находить общие темы для разговоров, увлеченно заниматься чем-то вместе, но потом все это свелось лишь к заурядности. Так распорядилась жизнь, что нам не суждено было остаться вместе, когда мы поняли, что нам скучно и неинтересно вместе. Со временем мы даже начали осознавать, что не переносим друг друга во всех смыслах, что все не так, как хотелось бы. Поэтому интимная связь между нами совершенно прекратилась, мы полностью оказались по разные стороны баррикады.

Оглядываясь мысленным взором назад, я вижу, как жизнь часто дает нам безосновательные надежды на лучшее, и каждый раз мы ищем успокаивающие оправдания тому, почему любимые или наши друзья отдалились от нас, или, почему мы сами изменили свое отношение к ним. Накапливая такой отрицательный опыт, со временем мы уже научились видеть, какие люди могут благотворно повлиять на нас, а какие связи не сулят нам ничего хорошего в будущем. Мы уже сразу примечаем, кто расположен к нам с полной открытостью, а кто кажется чужим и далеким от нас, и тогда мы с пессимизмом смотрим на дальнейшую перспективу такого общения.

Но все же, испытывая разочарование за разочарованием, мы также сохраняем веру и в тех, кто еще с нами. Может, мы так и должны жить, пока не встретим настоящего близкого друга, с кем без притворства разделим и горе и радости нашей жизни. Но до тех пор нам часто приходится плыть по течению жизни, а иной раз и против течения, находясь в одиночестве в своем мятежном челноке.

Хотя мы виделись с Тарасом достаточно редко, и у нас не было особо близких дружеских отношений, но это был один из немногих людей, с кем я мог обсудить все то, что на самом деле меня беспокоило, чем я был заинтересован и поглощен всем существом. Тарас всегда был для меня уважаемым собеседником, который имел свою обоснованную точку зрения на многие вопросы и всегда принципиально занимал твердую позицию по всем волнующим нас проблемам. Наиболее существенным в общении с Тарасом для меня было то, что даже серьезные религиозные темы, которые мы с большим энтузиазмом могли обсуждать, принимались нами для рассмотрения без малейших предрассудков о важности религиозных идей и религиозной морали в жизни человека. Для нас обоих религия являлась неотъемлемой частью моральных ценностей человека. Но между нами был и камень преткновения, который мешал нам прийти к единому мнению в некоторых аспектах религиозного мировоззрения.

Я не был приближенным к церковной жизни, как таковой, но Тарас в этом отношении был верным последователем и хранителем традиционного православного вероисповедания, которое подразумевало собой и соответствующее этому мировоззрению радетельное соблюдение всех установленных церковных обычаев и правил. Конечно, это пост, таинства исповеди, причастия, регулярное посещение церковных богослужений. Такая сопричастность Тараса церковной жизни, его бережное отношение к традиционно исповедуемой вере укрепляла в нем моральный дух и делала его полноправным членом церковной общины.

Но для меня самого осмысление религии являлось настолько индивидуальным и во всех смыслах опиралось на личный опыт, что это понимание имело мало общего с взглядом на веру православного верующего человека в самых ключевых моментах. Хотя я сам часто посещал храм, чтобы сблизиться со своей традицией более тесным образом, но для меня религия не являлась обычным следованием человека конфессиональным установкам и правильной праведной жизни. Мне всегда казалось недостаточным осмысление веры только в рамках внешнего института церкви. Мне это виделось только своего рода фасадом такого религиозного мировоззрения. Духовные переживания для меня могли также существовать не только в плоскости самих церковных обрядов, но и в обычной повседневной жизни, когда человек живет этим опытом и без внешней поддержки церкви.

Всем своим существом я был погружен в проблему того, как вера может быть соизмерима с ситуацией, когда для многих людей религия, как таковая остается непонятной и не нужной, как и когда-то для меня в ранние годы моей юности. И ответа на этот вопрос найти я не мог. Другими словами я искал объяснений беспокоящих меня религиозных вопросов вне церкви, а Тарас искал и находил эти ответы в сближении с церковью, где он и видел единственно возможный путь развития духовных сил человека. В этом отношении я не мог принять в Тарасе своего полного единомышленника, но теперь захотел глубже прочувствовать его мировоззрение и мотивы, когда мне выпал случай больше узнать о такой праведной жизни в конкретных условиях и при подходящих обстоятельствах.

Оказавшись совсем недавно в одном популярном публичном месте отдыха, на каменной набережной нашего приречного городка я встретил там Тараса, который только что вернулся из длительной поездки. В тот летний теплый вечер, пройдясь по набережной вместе с ним, я услышал от него крайне занимательную историю. Я знал и без того, что свой образ жизни Тарас также связывал с паломническими поездками по многочисленным святыням, монастырям нашего отечества. И Тарас поведал мне, что в последний раз он снова побывал в одной малоизвестной обители, расположенной в соседней с нами области. Но, как выяснилось он оказался в затруднительном моральном положении, хотя и находился там не слишком длительный срок.

Прибыв туда, как паломник, чтобы приобщиться к духовной жизни насельников монастыря и вдохновиться их подвижническим трудом, он остановился там в местной гостинице. И в тот же день, по его словам, куда бы он ни зашел от паломников и трудников-рабочих монастыря всюду ползли слухи о некоем шамане, живущем поблизости от монастыря и вносящем смуту в жизнь насельников. По непонятным причинам этот шаман был как бельмо на глазу у всех, кто посещал этот монастырь.

Дело обстояло так, что неведомый шаман беспокоил многих, и тех, кто его видел и тех, кто только слышал о нем. Кто-то видел его, плавающим на своей лодке по озеру, раскинувшемуся недалеко от монастыря. Кто-то говорил, что видел его поздним вечером в лесу, проводящим свои непонятные диковинные ритуалы, отличающиеся зловещими впечатлениями. Но никто не мог рассказать что-то вразумительное о таинственном шамане. Никто лично с ним не говорил и никто не знал, как так вышло, что рядом с православным монастырем живет шаман язычник. Тарас только и принял за данность, что все поголовно сошлись на том, что шаман сумасшедший и ничего с ним поделать нельзя, так как с помешанного и спроса нет.

Тарасу, как ревностному приверженцу православия всегда были противны любые язвительные нападки на церковную жизнь, и любая хула, критичное отношение к верующим воспринимались им с болезненным чувством стыда за людей, не приемлющих взглядов верующих и выступающих в роли обвинителей и порицателей. Случай с шаманом же показался ему крайне возмутительным в другом отношении. Тарас не мог поверить, что православный монастырь может быть подвержен какому-то влиянию языческой религии.

В те дни Тарас заболел мигренями и до того расстроился, до того в нем возгорелся гнев по отношению к этому шаману, что он посчитал себя неспособным более оставаться в монастыре. Он собрал свои вещи, и с грешными желчными упреками в сторону шамана вскоре покинул обитель, так как уже не мог там оставаться, проводя время спокойно в молитве.

Сам я воспринял эту историю с большим любопытством. Теперь, когда я уже не работал длительное время в типографии, после увольнения по собственному желанию в эти дни я ничем не занимался, и мне очень захотелось посетить этот монастырь. Несмотря на то, что до этого я сомневался в том, что хочу посещать монастыри, постоянно колеблясь и считая себя ненастоящим верующим человеком, теперь же я решил, что готов к тому, чтобы открыть для себя что-то новое.

Мои религиозные взгляды, снова и снова заявлявшие о себе, требовали глубокого осмысления, поэтому я твердо решил, что отправлюсь в эту обитель. Мне захотелось безотлагательно увидеть своими глазами, чем же живут в действительности люди, которые всецело уходят от мирской жизни и поселяются в отдалении от всех. А случай с шаманом только еще больше укрепил во мне это желание.

Я сразу же сообщил Тарасу, что намерен сам отправиться в монастырь, чтобы, наконец, на собственном опыте испытать то, что испытывает паломник, прибывающий в монастырскую обитель. Тарас воспринял эту новость с удивлением, но он был очень рад за меня, хотя и относился всегда с некоторой скептичностью к моему пониманию самого православия. Но он уважал мои взгляды и ценил нашу с ним дружбу.

После этой встречи я вернулся домой, испытав приятное состояние взволнованности. Мне не терпелось отправиться в монастырь и через несколько дней я уже был готов к отъезду. Решив ненадолго сменить обстановку, меня то и дело охватывало удивительное чувство упоения и предвкушения новых впечатлений, которые всегда пробуждаются у путешественника перед тем, как он отправится в дорогу.

Монастырская жизнь для меня всегда была окутана священной тайной. Она казалась очень самобытной, уклад и обычаи которой скрыты от глаз обывателя. Так же, как и полное принятие церковных догматов, на мой взгляд, оставалось прерогативой людей с особым душевным складом. Я всегда сомневался в том, что лично мне такое мировоззрение поможет обрести себя в полной мере. Я редко посещал церковь, а в монастырях мне даже и не приходилось бывать. Может, я, как часто бывает в современном мире не видел в таком мировоззрении полного выражения всех моих духовных потребностей. Но при этом я полагал все же, что мой опыт глубоко личных переживаний был близок опыту тех людей, которые посвящают всю свою жизнь служению Богу. Священнослужители, монашествующие, по-настоящему верующие люди всегда вызывали во мне искреннее почтение, но при этом я всегда чувствовал, что я не такой, как они.

Я часто размышлял о том, в чем могла быть причина такого внутреннего разногласия. Может, мне не хватало знаний, которые могли бы исчерпывающе растолковать многие сложные вопросы веры. Так или иначе, во мне не было такой усердной истовой веры и полного погружения в религиозное миросозерцание, как это происходит в жизни обычного верующего человека. А жизнь абсолютным аскетизмом, посвященная полному слиянию с образом кающегося в своих грехах и набожного человека, казалась для меня недостижимо идеализированным образцом духовной жизни. Я считал, что самое важное в религии это не молитва, не обряды, не полное принятие церковного воззрения, а сами переживания и мысли, которыми человек наполняется, думая о Боге в каждую минуту своей жизни.

Для меня никогда не было особенно важным молиться перед иконами, посещать церковь во время службы в православные праздники, причащаться и исповедоваться. Но истины христианства, несмотря на это всегда живо откликались в моей душе. Обращая взор внутрь себя, я всегда находил, что христианство воплощало для меня высшее добро и мудрость человечества. Но я был отдален и отрешен от самой церкви, как внешнего установителя вечных истин этой самой веры. Это являлось непримиримым противоречием во мне, так как я считал себя христианином, как и многие другие люди.

Может, если бы во мне не было такого неотступного стремления к правде, не было бы критичности по отношению к себе и другим, то я был бы самым заурядным человеком, которого не волнует никаким образом духовная жизнь во всех ее проявлениях. Может, так я всегда и роптал на Бога, думая о том, что если бы некоторые обстоятельства сложились в лучшую сторону, то в моей жизни все было бы иначе. Это было неизбежным роком в моей жизни, и я должен был принять свою судьбу такой, какая она есть.

Глава третья

Долго ворочаясь в постели, переполненный мыслями, я пытался заснуть, и, наконец, около полуночи незаметно для себя окунулся в мир грез. Проснувшись уже ранним утром, я почувствовал себя лучше, так как моя голень перестала изнывать от боли. Я старался как можно меньше беспокоить ногу, и поэтому пролежал в кровати несколько часов, совершенно не двигаясь. Моя хандра также улетучилась, сознание прояснилось и с позитивным настроением я был готов отправляться в дорогу. Я быстро собрал все свои вещи, позавтракал в гостиничном кафетерии и вышел на главное шоссе, чтобы попробовать остановить попутную машину.

Я стоял у дороги с поднятой рукой минут пятнадцать, но одна грузовая машина все же остановилась. Это был небольшой грузовик с тентованным кузовом.

Быстро и без раздумий я забрался в кабину, мельком взглянув на водителя, мужчину крупного телосложения с суровым выражением лица и приплюснутым большим носом. Молча он тут же поехал, как только я уселся и закрыл дверцу машины. Меня немного смутило то, что этот водитель ничего не спросил о том, куда я направляюсь. Узнав у него, куда он едет сам, я приятно удивился. Оказалось, что он направлялся в тот самый монастырь, куда держал путь и я.

Валентин, как звали водителя грузовика, регулярно отвозил провиант для монастырской кухни. Сейчас в очередной раз он совершал рейс. Валентин тут же переменился и стал очень разговорчивым, когда узнал, что нам с ним по пути.

– Я очень люблю туда ездить, если честно, – говорил с восторженностью Валентин, плавно поворачивая руль машины.

– И часто вы там бываете? – спросил я, кивая головой.

– Бывает, что по три раза в месяц, – ответил Валентин в непринужденной манере разговора. – Отвожу все время крупу, овощи, рыбу. Там же хозяйства у них своего совсем нет. Монастырь небольшой и расположен недалеко от города. Газоснабжение, электрификация, все есть. Поэтому они и от хозяйства своего отказались, какое было. Лучше заказывать им провизию из города оказалось. Сейчас не то, что раньше.

– Да, согласен, – заговорил я, внимая Валентину. – В современном мире многое меняется. А другие монастыри есть в этих краях?

– Другие есть, конечно. Но поблизости только этот. Монастырь, хоть и не такой большой, но это наша отрада здесь. Туда стекаются у нас многие городские люди часто. На праздник православный часто приезжают. Сам бываю. Царит там такая гармония у них, что диву даешься. Обитатели, монахи очень приветливые люди и всегда рады принять. А отца Димитрия я давно уже знаю. Игумена монастыря. Поэтому у нас с ним и договор личный имеется, что я отвожу ему сам продукты.

– Понятно. То есть вы в хороших отношениях с настоятелем?

– Да в хороших. И сам он человек замечательный. Прекрасный человек и мудрый богомолец. Я с ним, как это положено беседовал когда-то откровенно. Исповедовался, как говорят правильно. С тех пор мы с ним поладили очень. Я когда приезжаю туда всегда захожу в собор их, ставлю свечки за здравие и его и за здравие родных. Там можно найти успокоение ненадолго от суеты этой мирской.

– Так значит, вы по-настоящему верующий человек?

– Можно сказать и так. Но много грехов у меня, по правде говоря. Не могу справляться сам со всеми напастями. Больше во мне грешных мыслей, чем правильных мыслей богоугодных. Во Христа верю, конечно. Но не сказать, что живу по учению его во всем. Это не так-то просто. Даже вот монахов взять. Живут все время в молитвенном служении Богу, но и то со страстями своими борются все время.

– А знаете, мне очень близок ваш взгляд. То, о чем вы говорите. Я так же сомневаюсь во многих вещах, что касается вероисповедания.

– А то. Все мы люди одинаковые. Все одними и теми же страстями и сомнениями живем. Греха трудно любому избежать. Но монахам, ясное дело, искушений больше всего посылается.

Задумавшись, я обратил внимание на то, как Валентин умно рассуждает. Удивительное дело, что сначала, когда он показался мне суровым внешне я полагал, что он и внутренне окажется груб и неприятен в разговоре. Как верно подмечено, что по внешности судить человека опрометчиво.

– Да. Вы правы. Абсолютно верно Валентин.

– Сейчас посетите обитель и немного отстранитесь от мирского. Соберетесь с мыслями. Это важное и ответственное дело посещать такие места.

– Надеюсь, что все так и будет.

– Однажды я хотел сам там погостить несколько дней. Пожить в монастыре, остановиться в гостином доме, на службы походить.

– И что?

– Там же не кормят мясом, – с виноватым выражением лица ответил Валентин. – А я не могу без него. Вы посмотрите на меня. Я и пост не умею соблюдать. Я обжора еще тот. Поэтому не остался. Вот так вот.

– Я вас понял, – ответил я с ободряющей улыбкой. Валентин же глубоко вздохнул и достал из кармана пачку сигарет. Закурив, он молча уставился в лобовое стекло.

Мы проехали по шоссе еще около получаса. Валентин остановил машину у поворота на грунтовую дорогу в чащу соснового леса. На самой окраине леса, почти у самой дороги одиноко росло небольшое деревце с синевато-черными ягодами. На лице Валентина засияла улыбка и он засмотрелся на это деревце.

– Моя коринка… Подождите минуту. Я сейчас, – сказал он с какой-то интригующей интонацией и вышел из машины.

Валентин быстрым шагом подошел к этому дереву, которое больше напоминало даже кустарник. Словно на какое-то неведомое создание он взглянул на деревце и осторожно поднес руку к нему, касаясь кончиками пальцев ветвей. После чего он сорвал несколько ягод и вернулся к машине.

– Я посадил! – с гордостью произнес Валентин, залезая в кабину. – Ирга! Попробуйте.

Валентин дал мне несколько ягод и я сразу же попробовал их.

– Вкусно. Неужели вы сами посадили это деревце?

– Да. Посадил как раз тогда, как на исповеди бывал у отца Димитрия в первый раз. Так он на меня благотворно воздействовал. Жена дала семена. Я и посадил. Просто захотелось. Думал не вырастет. А оно вот какое у меня вышло. Красота. Ладно. Это так…

– Вы очень душевный человек Валентин.

– Вот сейчас мы и будем уже подъезжать к монастырю, – проговорил он с радостью.

– Отлично, – ответил я, уставившись вперед и ожидая появления обители.

Валентин завел грузовик и завернул на грунтовую дорогу.

Монастырь, в который мы прибыли, в самом деле, оказался сравнительно небольшим по территориальному обустройству и по общему количеству строений, входящих в архитектурный ансамбль этого духовного центра в области. И было очевидным то, что это место не было исторически значимым крупным объектом религиозной культуры, как некоторые другие известные монастыри. Об истории этого монастыря мне было мало что известно, но я знал, что его строительство приходилось на вторую половину девятнадцатого века. Находясь в провинции, этот монастырь перенес меня в вымышленное сказочное царство посреди леса, где все было благоустроено на свой лад, но в достаточно современном стиле.

Территория обители по всему периметру была отгорожена металлическим забором, покрашенным в коричневый цвет. Как я успел заметить при подъезде к воротам монастыря здесь находились каменные жилые и хозяйственные постройки, которые назывались корпусами. В самом центре внутренней площади располагался белокаменный однокупольный собор, который был виден уже издалека, изящно возвышавшимся куполом напротив дороги, и поэтому хорошо просматривающимся. Колокольня и часовня здесь стояли недалеко у этих южных ворот рядом друг с другом, а в северной стороне монастыря находился еще один небольшой храм, церковь из красного камня. Там же находился братский корпус и гостиничный корпус.

Наша машина стояла у раздвижных железных ворот. После короткого разговора Валентина с человеком, вышедшим из небольшого кирпичного домика у ворот, наш въезд был согласован. Мы заехали на территорию монастыря и остановились у трапезного корпуса. Он находился в непосредственной близости от ворот монастыря.

Валентин поведал мне, что настоятель обычно всегда приходил сам осмотреть привезенные продукты, поэтому я остался здесь, решив подождать игумена монастыря. Чтобы иметь возможность проживать здесь в гостиничном доме по заведенному порядку нужно было всегда договариваться, спрашивать дозволения у игумена.

Пока я осматривался здесь меня настигло странное состояние взволнованности от очень резкого запаха ладана, которым веяло повсюду. Запах в несколько мгновений вселил в меня неотступную неясную тоску. У меня даже промелькнули мысли о том, чтобы уйти, если этот запах, так и будет меня угнетать.

В это время Валентин вышел из подсобного помещения трапезного корпуса вместе с человеком, о котором он мне немного рассказывал, и которого он называл отцом Григорием. Отец Григорий, мужчина крупного телосложения лет пятидесяти, с черной редкой бородой и густыми бровями, был келарем в монастыре и отвечал здесь за хранение продуктов. Келарю нужно было так же ознакомиться с тем, что за провиант доставили в этот раз, поэтому он с Валентином начал рассматривать содержимое кузова грузовика.

Я не стал вслушиваться в их разговор, поэтому отошел в сторону, продолжая осматривать все вокруг. У входа в трапезную я увидел двух молодых людей в повседневной одежде и с белыми фартуками на груди. По всей видимости, они были здесь трудниками и отдыхали от работы на кухне, непринужденно беседуя друг с другом на крыльце.

На скамейке в небольшом скверике, расположенном в западной части монастыря, я заметил еще двух мужчин среднего возраста, похожих на простых мирян паломников. Они громко разговаривали, словно пытаясь в чем-то убедить друг друга. Меня слегка насторожили эти двое, так как они были слишком шумными и нарушали общую тишину этого места.

Вдруг я заметил, как из старого двухэтажного здания в восточной части монастыря спешно вышел монах в черной длинной мантии и большим серебряным крестом на шее, издали замерцавшим бликами от солнца. На голове этого монаха был надет клобук, головной убор цилиндрической формы, обтянутый свисающим черным покрывалом. Такой клобук носили монахи, постриженные в малую схиму.

По непонятной мне причине я снова сильно разволновался при виде одеяния этого монаха, так, что мое сердце забилось учащеннее. Образ монаха, его облачение показались мне такими мрачными, что я представил, как он подойдет ко мне и тут же заговорит назидательным укоряющим тоном о всех моих темных делах.

Я сразу же догадался, что это был игумен, настоятель монастыря отец Димитрий. Он выглядел довольно зрелым мужчиной сухощавого телосложения и имел небольшую остроконечную рыжую бородку. Ему было лет пятьдесят.

Не обращая внимания на меня, отец Димитрий подошел быстрым шагом к Валентину, и, благословляя его, осенил крестным знамением.

– Вот мой хороший приехал, – начал говорить радостно отец Димитрий. – Как доехал? Без происшествий?

– Здравствуйте батюшка Димитрий. Все замечательно. Дорога до монастыря покладистая, спокойная. Грунтовая дорога, но ровная. Без суеты, без приключений доехал, – ответил водитель Валентин, спеша обрадовать игумена хорошими новостями.

– Слава Богу, – продолжил отец Димитрий. – Привезли все, что заказывали?

– Да батюшка. Крупа, овощи, рыба. Все привез.

В этот момент отец Димитрий взглянул на меня. Неожиданно он замер, удерживая на мне свой взгляд, словно увидел перед собой знакомого человека.

– Славно, славно. А это кто с тобой? – спросил отец Димитрий у Валентина, указывая на меня наклоном головы.

– Это со мной попутчик. Хотел погостить у вас.

– Добрый день отец Димитрий. Я хотел остановиться у вас в монастыре на некоторое время, – промолвил я немного смущенно.

– А. Вы, значит, на поселение паломником?

– Да. У вас тут замечательное тихое место. Очень хотелось приобщиться к духовной жизни монастыря.

– А по времени, на сколько хотели бы остаться? – спросил с живостью отец Димитрий. Он казался при этом очень внимательным и учтивым человеком, что очень располагало к нему.

– Я пока точно не решил. На несколько дней, неделю, – ответил я, замешкавшись.

– Ну это вполне возможно осуществить, – сказал уверенно отец Димитрий. – Однако вы нам тоже поможете немного тут взамен, если останетесь на неделю. Согласны?

– Да. Хорошо. Я согласен, – быстро ответил я.

– Ну ладно. Мы с вами попозже поговорим об этом у меня в кабинете, – ответил отец Димитрий торопливо. – Пока я сейчас с Валентином еще здесь разрешу все вопросы. Вы тут пока погуляйте, осмотритесь.

– Спасибо отец Димитрий, – проговорил я, кивнув головой.

– Я же говорил вам, – произнес Валентин, подойдя ко мне, – что батюшка Димитрий с радостью примет вас тут.

– Да. Я очень благодарен вам, – ответил я, пожав крепко руку Валентину. Я поблагодарил его за то, что он подвез меня и отошел в сторону.

Задумчиво я глядел по сторонам и попрекал себя за то, что непрестанно улыбался, когда говорил с отцом Димитрием, пытаясь создать хорошее впечатление о себе. Это было похоже на лицемерие с моей стороны. Но все же я быстро переключился от негативных мыслей на положительные, находясь под впечатлением от прибытия сюда. Я остановился у скверика между двумя рядами клумб-цветников. С восторгом я начал озирать эти чудесные пестрые цветы, названий которых я даже не знал, но которые своими яркими красками под лучами ослепляющего солнца привносили в это место сказочную атмосферу.

Сквер с пешеходными дорожками тянулся и уходил вглубь, заканчиваясь у самого ограждения. Здесь всюду разрослась мелколистная липа, посреди которой в тенистом местечке между деревцами стояло несколько скамеек, где люди могли отдохнуть от изнуряющего солнцепека.

Пока я с удовольствием любовался убранством цветников мне точно молния пришло озарение, что в этой обители мне непременно понравится. Все здесь казалось очень близким по внешней обстановке, по своему благотворному воздействию на меня. А отец Димитрий по своей сути предстал передо мной очень добродушным человеком, который с неподдельной искренностью захотел принять меня и приютить. Я чувствовал, что от него исходит то самое средоточие духовной глубины. Возвышенность его мысли проявлялась очень отчетливо в интонациях его голоса и в спокойном взгляде на людей. Это очень привлекло меня в нем. Я захотел узнать этого человека поближе, так как всегда искал подобные качества в людях, но редко когда встречал.

С такими размышлениями я подошел ближе к клумбе с благоухающими цветами. Тут же я заметил, как возле меня залетала надоедливая пчела. В конце концов, она села мне на плечо и начала нагло ползать по нему. Так как я никогда не любил подобных насекомых, то в этот момент мне сильно захотелось выкрикнуть острое словцо, чтобы спугнуть насекомое. Но я вспомнил, в каком месте нахожусь, и поэтому просто замахал размашисто рукой, чтобы отогнать вредную пчелу. Несмотря на мое отчаянное сопротивление она продолжала кружиться возле меня, так, что мне пришлось ретироваться, резко отпрыгнув от нее в сторону. Пока я так безуспешно метался, пытаясь избавиться от насекомого, то не заметил, как из главного храма вышли два инока. Они проходили недалеко от меня, и увидев их, я сразу же попытался успокоиться, чтобы не привлекать внимания и не вызывать у них отрицательного впечатления о себе. Они не обратили внимание на меня, и, пройдя мимо, сели на скамейку в сквере.

Дурные чувства снова одолели меня в тот момент, когда я наблюдал за ними и смотрел на их одеяние. Один из них был моложе и являлся послушником, так как на нем был надет только подрясник. Второй инок был с камилавкой на голове, уборе похожем на клобук, только без покрывала.

К моему огорчению они вызвали у меня те же тревожные чувства, как и игумен. Их черное мрачное одеяние навязывало мне смутное представление о траурности происходящего. Я убеждал себя, что это просто глупость чураться этой одежды и видеть в ней нечто нехорошее. Но ничего поделать с собой я не мог.

Сидя на скамейке, они с оживленностью вели дискуссию. Невероятное любопытство овладело мной. Я захотел незаметно подкрасться к ним, чтобы подслушать, о чем же они разговаривают. Это казалось так же нелепой затеей, но в то же время я хотел больше узнать, чем же живут здесь люди, о чем они говорят в такой непринужденной беседе между собой. Так или иначе, я обошел стороной место, где они сидели. С укоряющими мыслями, что подслушиваю я незаметно подошел к ним с тыла, делая вид, что осматриваю достопримечательности монастыря.

– Да. Есть такие иноки. Есть Захар. Так было всегда и во все времена, – продолжал речь, насупившийся монах в камилавке, которому было лет сорок.

– Иные могут видеть подвиг духовный только в таком умном делании, – отвечал звонким высоким голосом молодой послушник Захар. – Почему для них самое важное это умное делание молитвы Иисусовой, как механическое повторение молитвенных слов? Ведь главное тут это всем своим существом, всем сердцем погрузиться в молитву. Как по пословице. Семь раз отмерь, один раз отрежь.

– К Богу приходят разными путями Захар, – наставнически продолжал монах в камилавке. – И по характеру есть люди разные и по способностям. Не нужно быть тебе таким радикальным. Нужно стараться каждого понять во всем его своенравии. Так как бывают люди покладистого нрава, а кто-то, наоборот, слишком твердого характера. А есть монахи, кто подходят к молитве Иисусовой больше таким способом, но и они тоже не лишены стремления к покаянию. У каждого свой подход.

– Но таким образом прийти к покаянию очень сложно отец Александр. Ведь это оказывается на деле все слишком…

Тут я не выдержал и быстро отошел. Словно подросток я подслушивал этот разговор, и теперь мне было стыдно за свое ребячество. Подслушивание в этой ситуации выставило меня полным дураком.

В спешке я направился к игуменскому корпусу, чтобы встретиться с отцом Димитрием и разузнать у него в подробностях обо всех деталях моего пребывания здесь.

Зайдя в просторную прихожую настоятельского дома, я прошел по длинному коридору и увидел приоткрытую дверь кабинета, из которого доносились мужские голоса. Я подошел к двери ближе и услышал, как отец Димитрий, строго делая замечания, говорил с келарем отцом Григорием. По услышанным отрывкам фраз я понял, что речь шла о провианте, доставленном в монастырскую кухню. Стоя у дверей, я с досадой уткнулся в стену, осознавая, что опять подслушиваю.

– Поэтому распределите все на кухне, как положено. Чтобы и экономия была и разнообразие в питании. Чтобы я не бегал сам каждую неделю смотреть, как вы там решили кормить нас. Не надо сразу всю крупу расходовать за неделю, – говорил отец Димитрий, критикуя келаря. По голосу его можно было понять, что при необходимости он мог быть очень взыскательным.

– Хорошо. Я это учту отец Димитрий. Вопрос можно сказать решенный, – отвечал торопливо отец Григорий.

– Экономия во всем должна быть! А то быстро все заканчивается у вас. Это никуда не годится.

– Понял все. Будем стараться. Есть у меня такой изъян батюшка. Хочу всегда, чтобы порции больше нормы были. Что ж поделать отец Димитрий. Так кормили меня всегда от роду. Хоть и постная пища, но порции всегда матушка мне делала больше нормы. Вот и запомнил на всю жизнь, как тарелка пшенки с горкой большой всегда была на столе. Стремление это матушки, как-то продолжает действовать и у меня сейчас.

– Пожалуйста, вот постарайся Григорий избегать этого своего стремления. Нужно знать во всем меру.

– Понял батюшка. Понял.

– Вот и ладно. Теперь иди с Богом. На кухне работы полно и так.

– Хорошо. Ухожу отец Димитрий.

– Отец Григорий, – снова позвал игумен келаря. – Как там твой родственник? Не бездельничает?

– Нет. Он без дела не сидит никогда. Я за ним слежу, глаз да глаз. Я вам сразу говорил, что трудолюбивый парень. Так оно и есть.

– Ну вот и славно. Ну иди. Иди.

Отец Григорий вышел из дверей кабинета и увидел меня. Он тут же приветливо улыбнулся и прошел быстрым шагом по коридору, оглянувшись на меня с любопытством.

Я заглянул в дверной проем и постучал в открытую дверь. Отец Димитрий обратил на меня свой взгляд. Он стоял у широкого письменного стола лицом к окну. В левой руке у него был канцелярский нож, которым он пытался разрезать свернутый надвое лист бумаги.

– Вы пришли, – проговорил отец Димитрий, разрезая бумагу. – Осмотрелись у нас тут?

– Да. Осмотрелся. Очень нравится. Все очень чисто и облагорожено, – ответил я с воодушевлением.

Отец Димитрий положил нож с разрезанной бумагой на стол. Словно изучая меня и кивая головой, он мягко улыбнулся. Клобук на голове настоятеля вблизи казался просто огромным. И вместе с его крестом на груди эти атрибуты монаха постриженного в мантию вызывали почтение и трепет к нему.

– Главное это, чтобы вера в вас была сильна, – продолжил отец Димитрий с убеждением. – Чтобы вы искренне пытались найти Бога здесь.

– Я с вами полностью согласен отец Димитрий.

– Вы ищите опору в Боге?

Вопросы игумена прозвучали очень серьезным тоном. Я промолчал несколько секунд, прежде чем решился ответить.

– Понимаете, для меня существует множество неразрешимых вопросов по этой части. Хотя само по себе христианство для меня является высшим проявлением духовной жизни. Да. Это так.

– Это замечательно. Вам нужно исповедаться. Где вы и можете поделиться всеми своими сомнениями. Вы же будете посещать божественную литургию?

– Да. Конечно.

– Подойдите ко мне после службы. На Медовый Спас будет торжественная литургия. Вы сможете причаститься.

– Хорошо. Как скажете отец Димитрий.

После этого игумен прошел важно к столу и сел за него, вежливо указывая мне рукой на стул рядом. Я быстро сел напротив.

– Таков обычай, – поясняя, продолжил отец Димитрий. – Перед причастием всегда необходимо исповедаться.

– О. Я это понимаю. Каждый культурный человек должен знать об этом.

– Валентин успел мне немного рассказать о вас. Вы же должны хорошо знать и Священное Писание?

– В отношении духовного познания я постоянно изучаю Библию. Это так. Но мне еще нравится изучать и философию.

– Вы испытываете сомнения в вере, поэтому и ищите ответы на эти вопросы из разных областей?

– Можно сказать и так, – ответил я, замешкавшись.

– Черпая знания из многих источников, у вас и образовалась каша в голове. Евангелие, Святое Писание это лучшее из всего, что доступно нам для изучения христианства. Если вы православный человек вам нужно изучать и историю христианской церкви, отцов церкви. А философия вам, вообще, вряд ли поможет в этом деле, хоть вы человек и умный, как я вижу.

– Спасибо за совет отец Димитрий.

– Вы можете сами достигнуть того, чем все мы тут живем. Смирения и покаяния, духовно полной жизни. Но этот путь всегда тернист и очень непрост.

– Я пока не знаю, как точно мне ответить вам. Но думаю, я вас понял. Спасибо за ваше благословение.

– Не беспокойтесь. Поживите здесь. Приобщитесь к монашеской жизни. Отведем вам место в гостином доме. У нас там поселились еще несколько паломников. Монастырь у нас маленький, насельников не так много. Поэтому мы всегда рады новым людям.

– Хорошо. Я очень рад слышать это, – ответил я, взглянув прямо в глаза отца Димитрия, выражая ему признательность.

– Давайте ваши документы. Это формальности. Нужно просто записать некоторые ваши данные.

– Да, конечно.

Я достал из кармана свой паспорт и отдал его отцу Димитрию. На его столе все было аккуратно прибрано. Все находилось в чистоте и порядке, как и полагается наместнику монастыря. Письменные принадлежности, документы и книги были рассортированы и бережно разложены на столе, что говорило о присущей отцу Димитрию пунктуальности.

Он быстро записал на листке бумаги мои паспортные данные и вернул мне документ.

– Значит, вас зовут Альберт?

– Альберт, да.

– Какое у вас образование?

– Я заканчивал художественную академию. Уже давно. Но я не пошел по этой стезе. Забросил.

– О. А почему же?

– Так вышло. Не обнаружил в себе задатков. Засомневался в своих способностях и дарованиях, так сказать. Поэтому решил оставить это дело.

Отец Димитрий откинулся назад на спинку стула и задумчиво взглянул на меня.

– А вы самокритичный молодой человек.

– Да. Мне это всегда было свойственно.

– А что вы слышали о нашей обители? Валентин сообщил, что вы здесь впервые.

– Да. Впервые. Но мой друг часто бывает здесь. Он мне многое рассказывал. И я решил тоже побывать. И думаю, что не пожалею.

– Вон оно что. Ясно.

Отец Димитрий достал из ящика стола большую папку с какими-то документами, открыл ее и начал делать записи шариковой ручкой.

– Все же, на какое время вы сюда прибыли?

– Слишком сложные у меня в жизни времена. Может, на пару недель. Пока хотел просто освоиться тут.

– Понимаю. Ну поживите пару недель. Есть у вас еще какие-то вопросы?

– Да. Я хотел бы, чтобы вы рассказали немного о правилах в монастыре. И еще я видел двух иноков у собора. Как мне относиться к ним при встрече?

– Вот здесь как раз написано о правилах поведения в монастыре, – произнес отец Димитрий, протягивая мне листок бумаги из папки. – Ознакомьтесь позже, как заселитесь в гостином доме.

– Благодарю отец Димитрий.

– Теперь давайте я вас провожу до гостиницы. Вечером зайдите ко мне, если будут еще какие-то вопросы. У нас тут не так часто паломники бывают. Только по праздникам в основном. Поэтому всегда оказываем особую честь гостям. Вера в сердцах людей жива, но свет божий этот нужно свято хранить, дабы он не угас от суеты мирской.

Отец Димитрий встал со стула, подошел и дружественно похлопал меня по плечу.

После этой беседы мы направились в гостиничный корпус.

Мы шли молча. Я раздумывал о том, как игумен расспрашивал меня обо всем. Во время разговора он показался мне скрытным и довольно сложным человеком. А его дружеское похлопывание по плечу представлялось мне каким-то особенным знаком уважения.

Все время я следил за тем, как отец Димитрий быстро и размашисто шагал, так, что я даже боялся идти слишком близко к нему. Я продолжал искоса рассматривать его мантию, которая все также беспричинно внушала мне удручающее чувство безутешности. Я так и не мог понять, почему это происходило со мной, а уж говорить с ним на эту тему и вовсе представлялось мне неизгладимым позором.

Гостиничным корпусом в монастыре являлось двухэтажное здание, которое находилось в отдалении от всех других корпусов. Это строение было не слишком большим, но окон и комнат тут было достаточно много.

Сразу же после того, как мы вошли, я увидел в подсобном помещении инока в камилавке, которого видел до этого у собора с послушником. Отец Димитрий поприветствовал его и коротко поговорил с ним о чем-то.

Это был отец Александр, который отвечал за содержание селившихся здесь людей. Он был рясофорным иноком, который готовился к постригу в мантию.

Отец Александр с радушием показал мне мою комнату на втором этаже, где я и обосновался.

Настоятель перед уходом предупредил меня, что покидать стены монастыря без его благословения недопустимо. Он также снова напомнил, что если я хочу причаститься, то сначала должен исповедаться.

В моей комнате было достаточно комфортно, несмотря на то, что она была невелика и в ней имелась только узкая кровать и тумбочка с небольшим столиком. В этой маленькой комнате не было ничего лишнего, в ней не было лишнего пустого пространства, которое с эстетической точки зрения всегда не удовлетворяло меня в любом помещении.

Осмотревшись, я выложил из своего рюкзака все вещи и взглянул в маленькое светлое окошко комнаты. Открыв окно, я глубоко вдохнул воздух, наполненный медовым ароматом. Прямо перед гостиничным корпусом я наблюдал, как в длинный ряд выстроились пышные липы.

Я устало сел на кровать. Моя постель была мягкая и приятная на ощупь. Заложив руки за голову, я лежал и смотрел в потолок. На мгновение я почувствовал то самое желанное состояние умиротворения. Я почувствовал, как мне здесь спокойно, точно это место было неким подобием санатория для духовного исцеления.

Но одно обстоятельство меня все же очень смущало и непреодолимо угнетало. Одежда монахов не давала мне никакого покоя, так как я столбенел и терялся при ее виде.

Хотя сам игумен казался мне мудрым и понимающим человеком, но сказать об этой моей странности на исповеди я ни за что не хотел. Поэтому я решил молчать.

Перед вечерней службой в монастыре я пришел в главный храм, где начали собираться миряне, трудники и братия. Я решил, что после богослужения встречусь с отцом Димитрием и исповедуюсь ему.

В храме я скромно стоял в сторонке от всех у большого подсвечника, в котором находилось множество горящих свечей.

Неожиданно я опять почувствовал тревожный сплин, который накатил на меня с большой силой. Это было наваждением. Я замер, глядя на то, как один монах ходил по храму и кадил. Я понял, что это запах ладана вызывал сдавливающее чувство у меня в груди. Это была непонятная реакция отторжения, когда этот запах становился просто невыносимым. В этом состоянии у меня закружилась голова и я быстро начал идти к притвору храма. К моей досаде, второпях я задел подсвечник со свечами, и рукавом рубашки обронил несколько свечей. Испытывая крайнюю неловкость, я быстро все поднял и поставил на место.

Выбежав лихорадочно из храма, я быстрым шагом направился в гостиничный корпус. Там я быстро заперся в комнате, словно убегая от неведомых преследователей.

Я не знал, что произошло, но все это окончательно ввело меня в полное замешательство. Я отчаянно свалился в кровать, решив заснуть и забыть сегодняшний вечер.

Глава четвертая

Ранним утром сквозь сон я услышал стук в дверь. Высокий голос молодого человека произнес: «Молитвами святыми отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас».

В растерянности я быстро встал и начал надевать брюки, воображая, что я совершил нечто ужасное и меня пришли отчитывать за вчерашний случай в храме. В этот момент стук в дверь снова повторился и снова раздался голос: «Молитвами святыми отец наших, Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас».

Я подбежал к двери и открыл ее. На пороге стоял послушник Захар, которого я видел вместе с отцом Александром у собора. Захар смотрел на меня, широко раскрыв глаза от удивления.

– Аминь, – смущенно выговорил он.

– Что? – в недоумении переспросил я.

– Вы должны были сказать «Аминь» и тогда открыть дверь. Так полагается. Конечно, так принято, когда иноки и монахи входят в чужую келью. Паломникам и гостям можно не следовать этому правилу. Поэтому не заостряйте внимание.

– О. Хорошо. Я понял. Теперь буду знать, – заискивая, произнес я.

– Хотел вам сообщить, – заговорил быстро Захар, – что я по поручению батюшки игумена.

– Да, конечно. Я слушаю.

– Батюшка Димитрий повелел, чтобы вы зашли к нему после утренней службы.

– Ясно. Я обязательно зайду.

– У вас возникли какие-то трудности здесь в монастыре? Вчера на богослужении я видел вас выбегающим из храма.

– А. Нет. Нет. Хотя, да. Есть небольшие проблемы. Но я думаю все наладится.

– Это вы не переживайте, – сказал с задором Захар. – Такое часто бывает с мирянами по приезду. Нужно время, чтобы адаптироваться к жизни в монастыре.

– Да. Надеюсь, я адаптируюсь, – ответил я, вздыхая.

– Батюшка сказал, что вы неординарный образованный человек, – продолжил, улыбаясь, Захар.

– Я? – оторопев, переспросил я. – Не знаю даже, что и сказать. Я вовсе не…

– Сходите к нему, – перебил меня Захар. – Батюшка Димитрий с вами поговорит и решит все ваши проблемы. Вот увидите.

– Хорошо. Очень надеюсь на это.

– Ну ладно. Мне нужно идти.

– Да. До свидания.

Захар торопливо удалился и я закрыл за ним дверь.

Около часа угрюмый я сидел в своей комнате, собираясь духом, чтобы идти к отцу Димитрию. Мне показалось странным то обстоятельство, что он пытается создать обо мне хорошее впечатление у окружающих. Но, в конце концов, я решил, что это обычное доброжелательное отношение к людям и не более того.

После окончания утренней службы я с решительностью направился в игуменский корпус. Зайдя в здание, я подошел к кабинету отца Димитрия и негромко постучал в дверь.

– Входите, входите, – проговорил из-за дверей отец Димитрий.

Я зашел в помещение, глядя внимательно на отца Димитрия, который сидел за своим столом. Он увидел меня и приободрился.

– Ну, как вам у нас? Не передумали оставаться?

– Нет. Конечно, не передумал. Здесь у вас благодатное место. Отдохновение для души.

– Это верно, да. Вы садитесь на стул. Не стойте, – сказал отец Димитрий, указывая мне на стул.

– Спасибо.

– Мне сообщили, что вчера вы во время службы убежали из храма.

– Да. Я прошу извинить меня за этот случай. Со мной произошло что-то непонятное для меня самого. Запах ладана при каждении в храме повлиял на меня не очень хорошо. Закружилась голова. Правда, мне очень неловко даже, но я ничего не смог поделать с этим.

– Такое бывает. Должно пройти. Видимо, у вас аллергическая реакция на ладан. Но убегать так из храма нельзя. Вы обронили свечи.

– Да. Я очень сожалею о случившемся отец Димитрий. Прошу простить меня за этот случай.

– Ладно. Не переживайте. Всякое бывает. Дело житейское. Пока же я хочу вам предложить кое-что. Давайте обсудим это.

– Конечно. Я с удовольствием. О чем идет речь?

– Если вы не знаете, то насельникам монастыря у нас обычно дают какое-нибудь послушание.

– Да. Я знаю.

– Паломникам мы обычно не даем никакого послушания, так как они не остаются здесь надолго. Но я вам хочу предложить вместо этого поучаствовать в богословских беседах. Это предприятие организовано по моей инициативе, и я считаю, что такие беседы-проповеди идут на пользу паломникам и трудникам монастыря. В библиотеке игуменского корпуса я регулярно провожу эти беседы. Если хотите, то приходите тоже. Для вас это будет полезным делом. Вы человек образованный, культурный. Но вот говорите, как и всякий интеллигентный, просвещенный человек, что в монастыре отдохновение для души. Тогда как здесь отнюдь мы все ищем упорного духовного труда, а не отдохновения. Поэтому мы и называемся подвижниками духа. Для нас это монашеский подвиг, поститься и трудиться здесь во имя Господа.

– Я понимаю, – задумчиво ответил я. – Да. Я согласен. Я буду приходить, когда будет нужно. А про отдохновение души я сказал потому, что жизнь в миру всегда наполнена беспокойством отец Димитрий.

– Это вот абсолютно верно, – кивая головой, произнес отец Димитрий.

Я сидел на стуле, сконфуженно улыбаясь и глядя в сторону, но только не в глаза отцу Димитрию. Он казался теперь требовательным наставником, испытывающим меня и дающим важные поручения.

– Я сам учился в духовной семинарии. Хотя жизнь свою посвятил полностью такому духовному подвижничеству, – продолжил отец Димитрий, словно ностальгируя. – Монашескую жизнь невозможно отделить от самих основ, от богословского учения. Многие полагают, что монахом можно стать запросто, не имея даже представлений об исторических положениях догматического богословия. Это, конечно, заблуждение. Поэтому я призываю и всех послушников обучаться непрестанно, и иногда провожу такие вот беседы для паломников, которые хотят укрепить свою веру и больше узнать о самых важных постулатах православия, христианской праведной жизни. Ведь только так открывает себя доподлинно живой истинный Бог, а не в каких-то отвлеченных философских спекуляциях. Вы согласны?

– Я вас понял. В целом я согласен с вами, – зажато промолвил я. – Я непременно приду на ваши богословские проповеди.

– Вот и замечательно, – сказал отец Димитрий с довольным выражением лица. – Может, у вас есть еще какие-то вопросы?

– Да. Мне очень любопытно узнать, если можно.

– О чем же?

– Я хотел спросить у вас о ските, который находится здесь.

– Да. Что именно вас интересует?

– Мой друг, когда был здесь в прошлый раз говорил, что в скиту живут особенные монахи.

– Да. У нас сохранился этот скит. Небольшой участок земли, где стоят несколько старых домов. Мы стараемся придерживаться древней традиции ухода в затвор самых высокочтимых молитвенников схимонахов. Там сейчас живут двое старцев схимников. Батюшка Тимофей иногда посещает монастырь, но предпочитает в основном жить в ските. Батюшка Иосиф в последнее время часто болеет заболеванием ног, но уходить из скита не желает. Так и живут они там, помогая друг другу, если хворают.

– Наверное, это очень сложно жить в таких условиях.

– Все мы с благоговением относимся к нашим старцам и почитаем их. Это их великий духовный подвиг во славу Божью. Такие условия жизни необходимы для молитвенного затвора.

– А где находится этот скит?

– Он в паре километров от монастыря. Но туда мирянам запрещается ходить.

– Я понимаю. А слухи о том, что тут где-то недалеко живет шаман. Это правда?

– Шаман?

– Да. Мой друг, посещавший монастырь, говорил о каком-то знахаре или шамане, который все время доставляет неприятности.

– А. Наверное, вы говорите о том человеке, который живет у озера. Но он не имеет никакого отношения к духовной жизни монастыря. Живет себе и пущай живет. Главное, чтобы он сюда не приходил. Здесь в нашей обители нет и быть не может ничего, связанного с языческой верой.

– Так вы знаете его?

– Он бывал тут один раз. И быстро ушел. Некоторые паломники мне говорили, что видели одного язычника, проводящего свои непонятные ритуалы. Там же у озера. Видимо, он пытался наладить связь с силами природы. Несомненно, такая вера враг православной вере. А почему он вам интересен?

– Просто хотел узнать, как же так вышло, что этот шаман живет тут рядом.

– Да. Но мы не можем запретить ему жить рядом.

– Ясно. Знаете, мне всегда казалось, что шаманизм, хоть и не касается никаким образом христианства, так же имеет дело непосредственно с духовным миром человека.

– Это абсолютно неверно! Смешивать шаманизм и христианство просто неприемлемо.

– Да, но я не смешивал их. Я лишь говорю о том, что и там и там человек имеет дело с божественным. Тем, что неподвластно человеку.

– Это не так! Вы должны слушать меня Альберт. Слушайте, что я вам говорю, – строго произнес отец Димитрий, насупившись.

– Хорошо. Я вас понял, – ответил я, с пониманием кивая головой.

– Христианство никаким образом не может пересекаться с языческой религией. Над природой нет и не может быть никаких демонических сил, что подразумевает шаманизм. Есть только один Бог и Творец всего сущего. И Бог этот и есть единственная в своем роде живая сила нашей веры. В шаманизме же нет ничего, кроме веры в силы и духи природы. А в философии, пытающейся сравнивать все это, нет ничего, кроме спекуляций, оторванных от постижения Бога. Если вам близка православная вера, то вы должны отбросить это ярмо философии. И уж тем более вы должны перестать думать, что шаманизм имеет какое-то сходство с христианством.

– Вы очень категоричны отец Димитрий, но я понял вашу просьбу.

– Хорошо. Тогда сходите в трапезную, а потом приходите в библиотеку. Думаю, наши богословские беседы будут вам на пользу.

– Спасибо. Я приду.

Выходя из игуменского корпуса, я был погружен в свои впечатления о прошедшем разговоре. Я был так разочарован, что в рассеянности запнулся о порог и чуть не упал на землю. Отец Димитрий, который показался мне с самого начала очень благосклонным человеком, теперь предстал передо мной, как взыскательный и активный борец за истинную православную веру. Я понял, что совсем не знаю его.

Окинув взглядом собор монастыря, я захотел снова попасть вовнутрь, и поэтому зашел в притвор храма. Запах ладана, витающий здесь после каждения, резко ударил мне в нос. Это снова вызвало во мне неприятное ощущение и отторжение. Тем не менее, я собрался и сделал над собой усилие, чтобы опять не показаться одиозным для окружающих, выбегая в панике из храма.

В эти минуты здесь было тихо и меня ничего не отвлекало. Увидев на иконостасе крупное изображение Христа, я подошел к иконе и с проницательностью всмотрелся в нее. Глядя на лик Спасителя, в этой безмятежности я почувствовал благодатное чувство сопереживания, которое отзывалось у меня внутри. В один миг передо мной предстала вся жизнь Иисуса, который учил людей и был распят на кресте, пройдя через величайшие муки страдания.

В этот момент я не молился, ни о чем не думал, а просто созерцал божественный образ, вникая в безмолвие и трепет моей души, которая приобщалась к страданию Христа. Для меня этот образ оставался недостижимым идеалом кротости и мудрости, достигнуть которого было возможно только посвятив всю свою жизнь познанию человеческого существа.

Вдруг в моей голове начали возникать неясные образы отца Димитрия, сдерживающие мою волю, словно вериги. Я со всей отчетливостью понял, что не согласен с его взглядами и мне захотелось всем своим существом противостоять ему в этом отношении. И эти залпы негодования, нахлынувшие обвинения в его адрес, не давали мне возможности сохранить душевное спокойствие. Я обнаружил в себе желчь черных мыслей, выведших меня из равновесия. Поэтому я развернулся и вышел из храма.

Для меня всегда было очень сомнительным, если человек становится безусловным приверженцем определенного вероисповедания, а все другое при этом для него низводится и обесценивается.

Несмотря на все это, я решил, что буду прилежно посещать проповеди отца Димитрия, так как я не хотел показывать открыто свое внутреннее противостояние самому игумену монастыря. Поэтому мне стоило закрыть глаза на то, что казалось отталкивающим в его мировоззрении.

Время уже близилось к полудню. Нужно было идти обедать в трапезный корпус.

Прием пищи в монастыре делился традиционно на двухразовое питание, обед и ужин. Мне было непросто привыкнуть к этому режиму питания, тем более еда здесь не отличалась разнообразием блюд и включала в себя в основном овощные салаты с морепродуктами и супы с добавлением рыбы.

Как только я зашел в прихожую трапезной, то тут же почувствовал притягательные ароматы готовящегося лука, свежих трав и овощей. Смесь запахов душистого укропа и рыбного супа просто вскружили мне голову, так как я был очень голодным. Я быстро прошел в столовый зал и увидел, что в помещении собралось достаточно много людей. Как бы старательно насельники монастыря не уходили мыслями в Бога и молитву, но всем хотелось вкусно поесть и набить пустой желудок. Такова природа человека.

Я немедля сел за отдельный стол, где расположились паломники и гости монастыря. Братия уже сидела за своими столами, монахи молились перед приемом пищи, как и полагалось. После молитвенного слова все принялись за трапезу, и я с огромным аппетитом начал есть вкусный рыбный суп, который показался мне самым наваристым супом, какой я только ел за всю жизнь. Съев овощной салат с кальмарами и выпив стакан чая, на сытый желудок теперь я мог полностью расслабиться. Меня потянуло ко сну.

Чтобы как-то оживиться мне захотелось с кем-нибудь поговорить. Оглядываясь по сторонам, но стараясь не вести себя слишком вызывающе за столом, я увидел того самого послушника Захара, который скромно сидел у окна на краю скамьи и доедал свой обед. Я решил, что дождусь его у входа и попробую с ним заговорить.

После окончания общей монашеской молитвы я вышел из помещения трапезной и встал в нескольких метрах от крыльца. С волнением я начал продумывать и прокручивать в голове то, о чем хотел сказать Захару. Вскоре он вышел и быстрым шагом направился в сторону звонницы. Хотя мне было очень неловко, но я начал догонять его и окликнул. Захар оглянулся и остановился.

– Я извиняюсь, – заговорил я быстро. – Хотел спросить у вас.

– Можно и на ты, – с улыбкой заметил Захар.

– Да. Благодарю. Я хотел поговорить, если ты не возражаешь. Потому что я практически никого не знаю здесь. С отцом Димитрием мне не совсем удобно было бы говорить на эту тему. А ты почти моего возраста.

– Хорошо. Я понимаю. И что тебя беспокоит?

– Это, может, прозвучит немного странно. Но я давно принял христианство. То есть внутренне я живу христианским мировоззрением. Живу по христианской морали.

– Это же замечательно. В этом нет ничего странного.

– Да. Но для меня остается неясным то, что ограничение в пище способствует совершенствованию духовной жизни. Как я могу прийти к духовной победе над собой, ограничивая себя лишь постной пищей? Тем, что нужно только для поддержания жизни моего организма, а не души.

– Это ограничение в пище выступает средством. Чтобы человек мог больше сосредоточиться на духовной жизни, чем на телесной.

– Да. Я это вполне осознаю. Вот в этом и дело, что для меня это не кажется таким необходимым средством, так как я и без того могу сосредотачиваться на духовной жизни.

– Но монаху это необходимо, – продолжил с понимающей улыбкой Захар. – Так сложилась наша традиция, которой мы должны придерживаться. А здесь в монастыре, вообще, особый строгий устав. Здесь мы все лишены своего мнения и должны быть абсолютно послушны батюшке игумену и во всем полагаться на него. Если ты должен делать то, что положено, то делай это с полным согласием внутри себя. С мыслями, что твоя воля всецело должна подчиниться воле Бога. Если Богу угодно поститься, то мы должны соблюдать эти правила.

– В этом случае это кажется вполне оправданным, – ответил я, осознав сложность проблемы. – Может, ты посоветуешь мне еще по одной проблеме, которая сильно беспокоит?

– Да. О чем идет речь?

– Иногда у меня возникает чувство страха, когда я оказываюсь среди монахов. Именно, когда я смотрю на их одежду. Может, это странно, но я сам не понимаю, чем это может быть вызвано. И что самое важное страх не дает мне увериться в том, что ничего плохого в этой одежде нет.

Захар в недоумении посмотрел на меня и с задумчивостью отвел взгляд в сторону.

– Честно говоря, я не знаю, что на это ответить. Может быть ты спросишь об этом у батюшки Димитрия? Он на все знает ответы. Даже, когда в монастыре нас преследовали постоянно сатанинские знаки он знал, что делать.

– Сатанинские знаки?

– Да. Когда миряне стали говорить, что видели недалеко от монастыря шамана язычника. Тогда и нас здесь начали преследовать дьявольские лукавства. Несколько раз в трапезной и гостином доме распятия переворачивались. Или кто-то на зло их переворачивал… Чтобы Господь вниз головой висел. Продолжалось это до тех пор, пока батюшка Димитрий на проповеди не изрек, что это все от лукавого и бороться с этим нужно только старательным молитвенным служением.

– Это очень странно. И больше это не повторялось?

– Только несколько раз. Потом не было больше. Поговори с батюшкой Димитрием и все наладится.

– Да. Он предложил мне посещать его беседы-проповеди. Но мне не хочется беспокоить его своими расспросами по этому вопросу.

– Тебе очень понравятся его беседы. Они очень поучительные.

– Спасибо Захар.

– Завтра будет праздничное богослужение. Посети божественную литургию и причастись, – произнес Захар с убеждением.

– Ладно, – ответил я, кивнув головой.

Захар развернулся и направился быстрым шагом дальше.

Во время разговора я заметил, что Захар был немного робким и очень мягким по натуре человеком. Меня поразило то, что полностью отдавая себя богослужению здесь в монастыре, он, в самом деле, отрешался от своих личных устремлений и эгоистичных помышлений. Такая самоотверженность казалась мне чем-то невероятным, и сам я очень сомневался, что мог бы так жить, всецело подчиняя свою волю безусловному авторитету игумена и строго установленному порядку монастыря. Являлось ли, вообще, такое личное безволие идеалом нравственного и духовного совершенства я так же не мог точно себе ответить.

После беседы с Захаром я в задумчивости направился в игуменский корпус, где в библиотеке отец Димитрий должен был проводить богословские беседы. Однако, когда я уже практически оказался на крыльце настоятельского дома, по совершенно заурядному стечению обстоятельств мне очень сильно и безотлагательно захотелось по нужде. Поэтому я без промедления был вынужден возвращаться в гостиничный корпус, и с навязчивым чувством вины и стыда задержался там на длительное время.

Когда я уже ринулся обратно, и, зайдя в игуменский корпус, быстро шел по коридору, ко всем прочим неприятностям я ощутил невыносимую духоту в помещениях, в которых не было ни глотка свежего воздуха. Здесь было так жарко, что мое лицо, лоб обильно увлажнились капельками пота.

Когда я оказался у помещения библиотеки, то выяснилось, что я уже опоздал, люди собрались в зале, слушая речь отца Димитрия. Стоя у дверей и чувствуя себя оплошавшим школьником, я набрался смелости и постучал в дверь. Отец Димитрий взглянул на меня своим взыскательным взором и тут же отвел глаза в раскрытую книгу на столе. На стульях в зале на первых рядах сидели два послушника, а на задних рядах несколько паломников и трудников монастыря. Я быстро прошел по залу и сел на задний ряд стульев.

– Итак, давайте продолжим, – начал говорить назидательным тоном отец Димитрий. – О чем я хотел еще раз напомнить. Я хотел вам еще раз сказать о том, что нравственная сторона святого благовествования оказывает на нас самое исцеляющее воздействие. Если вы будете прилежно изучать Евангелие, вникать в глубину учения нашего Спасителя, то в скором времени осознаете, что вы уже поднимаетесь над душевным состоянием зачарованности себялюбием в область духовного богопознания. Вы поймете, что человек всегда жил и живет в страданиях и скорбях в этом мире полном греха. Так же и отцы церкви предлагают нам неиссякаемый источник познания христианского учения. Скорбь, которая посылается человеку Богом, потому должна приниматься без ропота на Бога, что мы должны быть испытаны им, чтобы мы были достойны божьей благодати!

Отец Димитрий помолчал некоторое время, пристально осмотрев присутствующих.

– Также в христианской церкви ключевую роль имеет и тот аспект, который подразумевает собой непреложное следование догмату. Что есть догмат? Как мы должны понимать это? Вот пример догмата. Бог есть Троица. Бог един в трех своих ипостасях. Одна ипостась Отец, вторая ипостась Сын, третья Святой Дух. Другими словами, догмат есть безусловная неоспоримая истина в христианстве. Давайте рассмотрим догмат, что Бог есть Творец. И мне вспоминается одна история из деяний Никейского Собора. Один философ долго спорил с отцами, пытаясь доказать, что Сын не может быть единосущным Отцу. Спор этот всех утомил, тогда в зал вошел простой старец-пастух и сказал, что может опровергнуть все доводы философа. Он строго посмотрел на философа и сказал ему, что есть один только Бог, Создатель неба и земли, сотворивший все силою Сына и содействием Святого Духа. И Сын Божий воплотился, жил среди людей, умер за нас и воскрес. И не надо отыскивать никаких доказательств того, что постигается только верой. После этого философ принял веру и ответил, что ничего не может противопоставить божественной силе старца-пастуха. Вот так вот гордыня человека спала с него.

После этих слов отца Димитрия у меня резко помутилось в глазах. В зале было так же очень душно и спертый воздух уже казался невыносимым, хотя я находился тут только несколько минут. Почти механически я быстро встал, у меня закружилась голова, так, что я чуть не потерял равновесие. Извиняясь, я осторожно вышел из зала.

Выйдя на улицу, я сделал глубокий вдох. Тут меня осенило, что плохое самочувствие в библиотеке было в меньшей степени связано с духотой в помещении. Дело касалось самого отца Димитрия. Там в библиотеке меня ввело в ступор то, каким я увидел его теперь, очень строгим и догматичным богословом, который явно не хочет принимать никаких иных взглядов, кроме того, что были у него самого. Я понял, что сама отсылка на историю о философе являлась неким намеком или предостережением, уроком для меня. Мне казалось, что отец Димитрий явно пытался указать, что у меня наличествует такая же гордыня, как у философа из той истории.

Я пришел к себе в комнату и рухнул на кровать. На деле оказывалось, что я далеко не такой, как обычный верующий человек здесь в монастыре, довольствующийся спокойно тем, что догмат веры оказывается безусловной неоспоримой истиной.

Я снова представил, как отец Димитрий говорит о создании неба и земли и критикует с неприятием философов. Это все сильнее и сильнее угнетало меня.

Всем своим существом я не мог уразуметь, как можно верить в сотворение Вселенной, этого природного мира, если Христос учил, что Бог есть Любовь.

Размышляя обо всем этом весь оставшийся день, у меня разболелась голова. Эти мысли неотступно навязывались мне до тех пор, пока я внезапно не заснул.

Глава пятая

Проспав весь вечер в своей комнате, я проснулся посреди ночи и больше не смог заснуть, как бы ни старался. Неправильный режим сна привел к тому, что теперь я ощущал себя раздавленным под тяжестью собственных негативных представлений.

Сидя в темноте на кровати и глядя в окно, во мне снова пробудилось непреодолимое чувство одиночества и все та же тягостная безысходность существования, тревожащие меня время от времени.

В течение часа эта тревога усилилась и переросла в какое-то слабовыраженное помутнение сознания. Я лежал в кровати и ворочался, пытаясь заснуть. Но мой разум настойчиво обволакивали причудливые пугающие грезы.

Сначала мне вспомнились события, которые произошли накануне. Запах ладана не давал мне никакого покоя, мое воображение с гротескной живостью стало подавать мне устрашающие картины. Вереница похоронных процессий, бесконечные ряды гробов, обложенные венками и черными лентами, снова и снова возникали в этих образах. Они появлялись попеременно с мельканием неизвестного мне монаха громадного роста, постриженного в мантию. Он ходил взад и вперед и непрестанно усердно кадил, читая молитвы и отпевая усопших. Образ монаха был настолько устрашающим, что мне было нестерпимо смотреть на него без вздрагивания, так как клобук на его голове был больше обычного в два-три раза. Таким образом, мне казалось, что голова у него была, как у человека, страдающего гидроцефалией мозга. Апогеем этих причудливых видений стало то, что я неожиданно очутился на старом кладбище, погосте рядом с церковью, где я блуждал, словно призрак среди обветшалых покосившихся крестов и заброшенных могил с поблекшими и разрушенными от времени памятниками.

Наконец, силой воли я поборол в себе болезненную тягу к этим мрачным картинам моего воображения, которые ассоциировались со скорбью и смертью.

Когда я пришел в себя после этого полусна, то сел на кровати. Образ монаха с огромной головой впечатлил меня очень сильно и даже заставил вспотеть. Вероятно, все это было связано со страхом, который я испытал до этого при виде игумена, а видения только утрировали этот страх.

Вдруг я услышал непонятные шорохи под дверью моей комнаты. Я прислушался к этим продолжающимся звукам и настороженно встал с кровати. Я догадался, что кто-то стоял у дверей и подслушивал. На мгновение по моему телу пробежала дрожь, но я сразу же предположил, что это был кто-то из мирян с нездоровым любопытством.

Я решил открыть дверь, чтобы посмотреть, кто же там был. Пройдя по комнате и открыв скрипучую дверь, к моему удивлению, я никого не обнаружил. В коридоре в это время всегда было очень скверное освещение, от лампочки исходил только очень тусклый свет, что всегда меня слегка раздражало.

Боясь издать лишний шум и глядя внимательно под ноги, медленно я побрел по коридору в туалетную комнату.

К моей большой неожиданности я не смог открыть дверь в уборную, так как кто-то с обратной стороны крепко держал ее рукой. Понимая, в какой абсурдной ситуации оказался, я снова попытался силой открыть дверь, но рука, удерживающая дверь изнутри, снова захлопнула ее. Это привело меня в замешательство. Я совершенно не мог понять, кто там мог прятаться, не издавая ни звука. В негодовании я вскрикнул и спустя пару секунд услышал в ответ какую-то нелепую насмешку. Я не стал больше ничего говорить, а просто развернулся и спешно пошел к себе в комнату.

Укутавшись одеялом в своей постели, я начал прислушиваться к звукам вокруг. И, как не странно, но через минуту я вновь услышал шорохи за дверью. На этот раз я тихо встал и на цыпочках подошел к двери. Я быстро открыл дверь и увидел перед собой, прижавшегося к косяку неказистого мужчину небольшого роста. Это был один из трудников, которого я видел тут ранее. Мужчина стоял и виновато улыбался, открыв рот и показывая свои кривые потемневшие зубы. Вдруг он быстро прислонил ко рту палец, показывая тем самым, чтобы я не издавал шума.

– Что вам надо? – спросил я, глядя с удивлением на мужчину.

– Я хотел вам сказать, что можете не беспокоиться, – ответил мужчина с важностью.

– Что? О чем вы говорите?

– Монахи посовещались и решили, что сами сможете справиться со своими бедами.

– Бедами? С какими бедами?

– Бесами… Они вас не будут трогать и изгонять бесов. Они думали, что вы одержимы. Когда убежали из храма. Помните?

– А. Вы об этом.

– Это значит, что окаянные проказничают. Да.

– Окаянные?

– Угу. Они.

– То есть вы говорите про чертей?

– Про них самых.

Мужчина наклонил ко мне голову:

– Сатанинские отродья уже тут появлялись…

– С вами все хорошо?

– Я буду бдителен. Буду следить за тем, чтобы никто вас не беспокоил.

– Хорошо, – ответил я с ироничной улыбкой. – До свидания.

– Спите спокойно, – добавил мужчина с уверением.

Мужчина развернулся и с пугливой оглядкой пошел по коридору. В этот момент из его кармана брюк выпал и зазвенел столовый нож. Он подобрал его, быстро засунул в карман и ушел.

Я закрыл дверь и упал на кровать с мыслями, что в монастыре можно встретить и совсем странных особ, которые еще диковиннее чем я.

На улице с неимоверной силой разнеслись первые раскаты грома, которые привели в колебание и дребезжание стекла окна. Через несколько минут по жестяному подоконнику интенсивно забарабанил проливной дождь.

Так и не заснув больше, сразу после окончания дождя я быстро вышел из комнаты в коридор гостиницы. Того маленького мужчины не было. Видимо, трудник к этому времени уже утомился ловить окаянных и лег спать. Осмотревшись, я тихо спустился по лестнице вниз и покинул гостиничный корпус.

Уже рассветало. После дождя было очень свежо, и эта прохлада после душной комнаты казалась мне теперь очень желанной. Ворота монастыря запирались на ночь, я решил прогуляться по территории обители и подышать воздухом. Последствия расстройства сна давали о себе знать, все утро у меня сохранялось дурное настроение.

Сегодня в монастыре праздновался Медовый Спас, как назывался этот праздник в народе. Сам же церковный праздник именовался, как день памяти Происхождения честных древ Животворящего Креста. Я готовился к тому, чтобы принять участие в таинстве Евхаристии. И сейчас перед началом литургии я начал сомневаться в том, что готов это сделать, что я могу с чистой совестью спокойно причаститься. Для меня это было делом, требующим особых моральных усилий, так как я должен был исповедаться. Несмотря на то, что я чувствовал, что во мне горит огонь внутренних сокровенных переживаний, в чем-то сближающий меня с церковным мировоззрением, в то же время я осознавал, что мог жить этим и без самого участия в таинствах веры. Но об этом я не хотел говорить отцу Димитрию. Теперь я даже боялся говорить с ним в принципе.

Сидя на скамейке в сквере, я дождался начала праздничного богослужения.

С самого раннего утра миряне стекались в монастырь и направлялись в главный храм, неся с собой мед для освящения, как было заведено по традиции в Медовый Спас.

И сам игумен был уже давно на ногах. Все произошло быстро и неожиданно, когда я встретился с отцом Димитрием и исповедался ему. Я сразу же заговорил с ним о том, что меня беспокоило, о тех терзающих меня переживаниях, приводящих к неразрешимым моральным конфликтам. Я не мог много говорить на исповеди, так как был сильно смущен, и поэтому упомянул только о том меньшем зле, которое было в моей жизни, и которое я считал своим бременем. Про свои идеи о том, что взгляды настоятеля в некоторой степени раздражают меня я умолчал.

Выслушав меня, отец Димитрий ответил так же лаконично, что исповедь и причастие как раз необходимы для того, чтобы я избавился от этой угнетающей меня ноши сомнений и тревог. Отец Димитрий сказал, что во время таинства Евхаристии единение с Христом поможет мне обрести духовную опору в моем страдании.

Испытав облегчение после этой исповеди, я примкнул к группе мирян у входа в собор.

Я зашел в притвор храма одним из последних. Сразу же я попытался отстраниться от сновавших повсюду людей, обставивших столы в храме различными сосудами с медом.

Началась божественная литургия, где должно было совершиться главное таинство Евхаристии, когда верующие под видом хлеба и вина вкушают Тело и Кровь Христовы.

Отец Димитрий сам служил литургию. Он был одет в праздничное яркое облачение. Как и положено, предварительная часть литургии началась с Часов, чтения молитв и пения псалмов. В это время читались молитвы за живых и мертвых, о которых люди написали в записках.

Во время проскомидии, то есть непосредственного начала литургии монахи заготовили особым образом хлеб и вино. Из просфоры, пшеничного квасного хлеба отец Димитрий вырезал середину, и положил эту часть на круглое блюдо-дискос. Затем эту вырезанную часть просфоры, которая так же именовалась Агнцем проткнули снизу, и смешали красное вино с водой.

Таким образом, Агнец являлся самим распятым Спасителем, а эта просфора символизировала хлеб, который разделил он со своими учениками на Тайной вечере. Вино же указывало на то, что из раны Спасителя на Кресте излилась кровь и вода. Хлеб и вино через такой обряд символически претворяются в Тело и Кровь Христовы, во время вкушения которых верующие должны становиться едины с Христом.

Хор на клиросе непрестанно пел псалмы. После этого чтец вышел из алтаря с кадилом, чтобы совершить каждение храма. Хотя каждение и выражало так же благодать Святого Духа, которая должна была всех освящать, но запах ладана все еще вызывал во мне необъяснимое отторжение. Поэтому я находился в смятении и дышал все это время ртом.

Вскоре последовала следующая часть литургии. Литургия оглашенных, на которой отец Димитрий начал гласно прославлять Святую Троицу. После чего был совершен Малый вход, когда игумен и чтец вышли на амвон с напрестольным Евангелием для чтения. Эта часть литургии символизировала проповедь самого Иисуса.

Непосредственно перед причастием на литургии верных начался Великий вход. Дары с жертвенника в чаше-потире перенеслись на престол, а далее на амвон. Отец Димитрий произнес молитвы обо всех православных.

Я обратил внимание, что настоятель в тайне молился продолжительное время, после чего всеми находящимися в храме людьми пелась молитва «Отче наш».

Наконец, отец Димитрий приподнял Святую Чашу с Агнцем и разломил ее на четыре части.

Сначала причащались сам отец Димитрий и другие монахи. Затем открылись Царские врата, то есть двустворчатые двери иконостаса, и отец Димитрий вышел со Святыми Дарами в руках, произнося особую молитву.

Причастники начали подходить к игумену, сложив крестообразно руки на груди и называя свое имя. Отец Димитрий маленькой ложечкой набирал из потира и клал в рот причастникам частицы просфоры с вином. После этого верующие целовали крест, который держал в руке отец Димитрий.

На несколько мгновений, позабыв о себе, всем своим существом я погрузился в объединяющее всех священнодействие. Таинство Евхаристии, в котором участвовал каждый присутствующий в храме.

Я так же подошел к торжественно облаченному игумену и причастился, заприметив его необыкновенный взгляд. Отец Димитрий пристально смотрел на меня с радостью в глазах. Прежняя его строгость во взгляде совершенно пропала.

Когда же литургия закончилась в мои мысли начали закрадываться смутные сомнения. Я с полной серьезностью задумался о том стал ли я един с Христом во время этого таинства, и почувствовал ли я себя полностью причастным Спасителю.

Глава шестая

Я прожил в этом монастыре еще пять дней после последних событий, когда я причастился на божественной литургии.

Ко всему прочему, в тот же день начался Успенский пост. Трапезы в монастыре оказались еще более скромными, что отразилось на моем общем самочувствии. Я начал понимать, что имел в виду водитель Валентин, говоря о своем обжорстве и потребности в мясной пище. Все время моего пребывания здесь я постоянно хотел съесть чего-нибудь мясного. Образы знатно приготовленных кушаний из курицы, свинины и говядины преследовали меня и днем и ночью. Даже сами эти названия видов мяса, мелькая в мыслях, пробуждали во мне варварский аппетит.

Но, несмотря на это, все эти дни я продолжал добросовестно ходить на утреннее и вечернее богослужения, настраивая себя на прилежное следование обычаям монастыря. Я уверял себя, что безропотное подчинение общей братской воле в служении Богу и есть естественная норма монашеской жизни. Если была такова традиция монашества, то я должен был следовать ей, как и все. В этом всегда и был смысл такой жизни в отдалении от мирской суеты. Без устава и четких правил невозможно упорядочить совместную подвижническую жизнь насельников монастыря.

Казалось, что я прекрасно понимал это. Когда же я оставался один в своей комнате гостиничного корпуса, готовясь ко сну, все мои доводы начинали рушиться под воздействием огульной критики и желания съесть кусок мяса. Мой внутренний голос просыпался, когда я собирался спать, и настойчиво он твердил, что все эти внешние лишения только поверхностно касаются непосредственных религиозных чувств и переживаний. Я бросался в крайности, думая о том, что Богу не нужен устав и ограничения в пище, что Богу достаточно того, что человек сострадает другим, страдает вместе с Христом, неся свой крест втайне ото всех. И даже, если я всегда находил в себе безграничное опустошающее чувство близкое к отчаянию, то я верил в то, что где-то есть такой же человек как я, который вопрошает Бога и размышляет так же, не находя ответов. Но при этом такой человек, как и я мог не отдавать себя всецело служению Богу в тихой обители в отдалении от мира.

Я с настойчивым упорством хотел видеть в Евхаристии внешнее подтверждение или имитацию того, что верующие становятся едины с Христом. Я не мог дойти до понимания того, как причастие, этот обряд сам по себе может в живую пробудить жизнь духа во всей своей полноте в реальном жизненном опыте. Этот обряд являлся напоминанием о жизни самого Христа, но мне было сложно представить, что обычный квасной хлеб и вино отражают подлинную суть жизни во Христе. Из-за этого я все время попрекал себя в невежестве, неуважении церковных обычаев, считая себя недостойным находиться в этой обители, среди настоящих подвижников духа.

Просыпаясь ранним утром и находя силы остаться в монастыре еще на некоторое время, прилежно исполняя то, что от меня требуется я снова наступал на одни и те же грабли, сталкиваясь с существующим порядком вещей.

Особенно меня удручало это двойственное отношение к отцу Димитрию. Я все время вспоминал о том, как он проводил первую богословскую беседу, и все время я задавался вопросом, для чего к христианскому учению присовокуплять ветхозаветного Бога Творца. И как я не пытался, но так и не пришел к окончательному выводу, зачем верующему человеку нужен Бог Творец, когда христианский Бог это Любовь.

Я также продолжал ходить в библиотеку в игуменском корпусе, где отец Димитрий проводил эти беседы со мной, несколькими паломниками и трудниками. Каждый раз я был очень учтивым в общении с отцом Димитрием и спокойно воспринимал его назидания, полностью вытеснив из своего ума любые критические замечания в сторону догматического богословия. И это не требовало больших усилий, так как отец Димитрий все же по своей натуре оставался очень добросердечным человеком. Порой он с удивительной горячностью поучал, как важна для людей мораль, проповедуемая Христом и апостолами, словно забывая обо всех чисто богословских теоретических идеях из христианства. И это особенно мне нравилось в нем, как в мудром молитвеннике.

Отец Димитрий говорил мне на одной из этих встреч, что я очень способный и добросовестный молодой человек, и что он был бы рад видеть меня трудником в этом монастыре. В ответ же я только молчаливо кивал головой и улыбался ему. Я видел, как все больше он начинает с особым пиететом относиться ко мне, как бы подспудно приближая меня к жизни в монастыре, к тому, чтобы я остался здесь. С одной стороны меня это очень вдохновляло, хотя я и не горел желанием оставаться в монастыре надолго. Я был рад без излишнего тщеславия, что отец Димитрий меня признает, как человека, который способен к такой жизни в монастыре. С другой стороны, он сам казался чересчур авторитарным и навязчивым по отношению ко мне. Я помнил о том, как он может твердо и беспрекословно стоять на защите своих убеждений, которые касаются догматов веры, и это меня отталкивало от него. Тем более, все монахи монастыря по уставу должны покорно слушаться игумена, должны полностью отрешиться от своих собственных мнений, мыслей и желаний. Обеты же послушания, безбрачия и нестяжания, казались мне совершенно не осуществимыми в жизни мужчины.

Я думал о том, чтобы снова исповедаться отцу Димитрию и рассказать ему об этих переживаниях и мыслях, но боялся, что он никогда не поймет меня. Я предчувствовал, как мне будет перед ним стыдно, так как я не оправдаю его надежд, окажусь недостойным его одобрительного благословения.

Каждый вечер я с тоскою уходил к себе в комнату и начинал думать о том, что в глубине души отчаянно сопротивляюсь отцу Димитрию. Я отчетливо понимал, что не смогу остаться здесь с такими тайными помыслами, и поэтому решил, что попал в замкнутый круг и выход для меня был только один. Уйти в ближайшее время.

Но пока я все же признал, что будет хорошо, если я останусь на предстоящее празднование Преображения Господня.

О праздновании мне рассказал Захар, с которым мне удалось снова увидеться в эти дни. Захар сообщил, что обычно в Яблочный Спас, как называется это празднование в народе, из скита приходит батюшка Тимофей, старец схимник.

В этот день в монастыре обычно собиралось много мирян, и все они приносили с собой яблоки и виноград для их освящения. Каким-то образом с древних времен народный праздник плодородия, когда заканчивался сбор урожая был связан церковью с празднованием Преображения Господня. Поэтому в этот день в знак благодарности Богу в православной традиции люди заполняли храмы яблоками для их благословения. Яблоки стали символом этого праздника.

По пересказу Захара старцу Тимофею было очень любимо это празднование, поэтому он покидал на время затвор, чтобы участвовать в торжественной божественной литургии.

Захар с упоением рассказал мне об этом, вспоминая прошлые празднования. Однако он резко переменился после того, как я в задумчивости предположил, что все библейские описания, касаемые Преображения Господня в Евангелии, как явления чуда, видимо, нужно понимать не в буквальном смысле. После этого Захар насторожился, решительно отбросил мои слова и начал утверждать, что все написанное в Священном Писании нужно понимать в прямом смысле. Потеряв надежду переубедить его, я не стал с ним спорить, и он второпях удалился, по всей видимости, затаив на меня какую-то обиду.

После этого случая я понял, что Захар, несмотря на свое добродушие, так же мог быть очень вспыльчивым и обидчивым, когда речь заходила о вопросах веры, требующих только безусловной веры. Поэтому и вышло так, что даже такой послушник как он, абсолютный образец для подражания оказался настроен против меня. Казалось, что в монастыре у меня больше нет никого, кому я мог бы открыто говорить то, о чем думаю.

Мы беседовали с Захаром накануне праздника. На следующий день я проснулся в скверном настроении, хотя и был такой светлый праздник.

Утро было очень теплым, солнце напекало уже спозаранку. Тем не менее, меня раздражала даже чудесная погода.

Собравшись идти в храм на праздничное богослужение, я заприметил у ворот монастыря большое скопление людей и машин. Люди повсюду сновали с корзинами полными яблок. У самого собора так же выставляли большие коробки с яблоками и другими фруктами для освящения.

Тут же у входа в храм я заметил отца Александра. Он пытался решить какие-то важные вопросы, беседуя с двумя мирянами. Оглядевшись, я понял, что в монастыре собрались преимущественно женщины, одетые в светлую одежду, с повязанными на голове белыми платками. Белый цвет так же символизировал этот светлый праздник.

Из игуменского корпуса в это время быстрым шагом вышел и игумен в сопровождении нескольких иноков. На отце Димитрии в этот раз была светлая риза, но на его голове, так же оставался черный клобук, который показался мне слишком вычурным в этом образе.

Отец Димитрий подошел к собравшимся у собора людям и кратко побеседовал с ними, уточнив, что освящение плодов по традиции будет проходить после божественной литургии. После этого люди начали заносить и в сам храм корзины с фруктами.

Тут я увидел медленно вышедшего из игуменского корпуса, изгорбившегося, небольшого роста старичка, которого сопровождали еще двое послушников. Это и был тот самый старец Тимофей, принявший великую схиму или великий ангельский образ. Я догадался об этом сразу, увидев облачение этого почтенного старца, которому было лет девяносто. Головной покров старца Тимофея отличался от клобука монахов постриженных в мантию и от камилавок рясофорных иноков. На голове у батюшки Тимофея был надет куколь, остроконечный черный капюшон, на котором были изображены кресты, а также серафимы, то есть ангелы. Батюшка Тимофей был в яркой мантии, поверх которой был надет четырехугольный плат-накидка. Этот плат надевают только схимонахи.

Старца тут же обступили миряне. Он все время улыбался и с благожелательностью приветствовал всех людей. Было заметно, что батюшка Тимофей, имея солидный возраст, передвигался очень медленно и его движения казались очень осторожными. Глядя на него, у меня возникло чувство сострадания к его старости и немощности.

В это время маленький озорной мальчик подбежал к старцу Тимофею и начал дергать его за одежду, прося исполнить непонятное желание. Какая-то женщина быстро подбежала к ним и отвела мальчика в сторону, погрозив ему пальцем.

В звоннице грянул колокольный звон, оповещая о начале богослужения. Все толпою потянулись в храм. Старец Тимофей так же направился к белокаменному собору, который в этот день и сам весь светился в лучах солнца. У входа батюшка Тимофей осенил себя крестным знамением и зашел в притвор.

Храм был празднично облагорожен и убран в этот день. На аналое у иконостаса находилось белоснежное покрывало, а рядом на клиросе в таких же белоснежных стихарях, готовясь к богослужению, стояли певчие.

Литургию служил, как и в прошлый раз сам отец Димитрий. Перед началом торжественного богослужения он провел небольшую проповедь о том, что знаменует собой празднуемый день.

Литургия началась. Батюшка Тимофей, сутулясь, стоял вблизи иконостаса и непрестанно улыбался своей мягкой, умиротворенной улыбкой, глядя на отца Димитрия.

Под конец литургии все начали причащаться. Одним из самых первых к отцу Димитрию, едва передвигаясь, подошел мужчина лет пятидесяти, у которого, по всей видимости, случился инсульт. Его правая сторона тела была частично парализована. Мужчину сопровождала женщина и помогала ему идти, придерживая за руку. После причащения этот мужчина целеустремленно направился к старцу Тимофею. Подойдя к нему, он пал на колени и громко взмолился, прося у батюшки помощи в исцелении. Батюшка Тимофей с заботой погладил мужчину по голове, наклонился и что-то сказал ему на ухо. После этого старец осенил его крестным знамением. Двое послушников, которые находились рядом со старцем подняли мужчину и отвели в сторону.

После завершения причастия началось освящение плодов. Отец Димитрий встал у столов с яблоками, чтобы начать каждение. Он кадил достаточно долго, распространяя во все стороны благоухающий фимиам. После этого он обильно окропил весь урожай святой водой. Брызги, разлетающиеся всюду, падали на фрукты и на лица людей, которые стояли у столов и с восторгом наблюдали за происходящим. После этого все начали выходить их храма, чтобы продолжить освящение фруктов на улице.

Когда яблоки и виноград, разложенные у стен храма, так же были освящены люди растеклись по территории монастыря и уже просто отдыхали. Группа людей прошли вместе с батюшкой Тимофеем к игуменскому корпусу в надежде побеседовать с ним и получить мудрого совета.

После прошедшего богослужения, как и в день, когда я причастился первый раз я чувствовал небольшой душевный подъем. Возможно, новые впечатления, большое количество народа меня отвлекли от внутренних переживаний, и поэтому все лишние мысли меня не беспокоили. И я так же направился в игуменский корпус, чтобы увидеть батюшку Тимофея.

Старец устало сидел на стуле в библиотеке, держа в руке свои четки и рассказывая собравшимся историю чудесного Преображения Господня. Он с проникновением начал говорить о том, что в этот день люди должны задуматься о праведности жизни и преобразиться к лучшему. Все находившиеся в помещении люди с восхищением слушали о том, что по древнему поверью ангелы на небесах в этот день угощают души детей яблоками. Что Преображение Господа Бога и Спаса Иисуса Христа, описанное в Евангелиях есть явления Божественного величия и его славы. Что на горе Фавор произошло великое чудо Преображения, показывающее, что Христос имеет власть над жизнью и смертью, владычествует над небом и землей. Преображение показало, что Иисус Христос соединил в себе два естества – божественное и человеческое. Невыразимо явив неприступный свет при молитве на горе, когда просияло его лицо, как солнце, когда одежды его сделались белыми, как свет, Владыка Христос в этот момент обожествил, поднял человека над природой. Преображение явило собой откровение всех Лиц Святой Троицы, когда из появившегося облака, то есть Святого Духа, осенившего всех учеников Христа, прозвучал голос Отца, и возвестил о том, что Христос его возлюбленный Сын, в котором и осуществляется благоволение Отца, и поэтому все должны прислушиваться к нему.

Слушая историю старца о Преображении Христа, я воспринимал его слова без всякого критического осмысления. Батюшка Тимофей очевидным образом выказывал то, что он понимает чудо Преображения как данность. Я же просто был погружен в рассказ батюшки и умилялся, какой он чуткий и добрый во всем своем существе, как он изрекает эту речь своим тонким старческим голосочком, благотворно воздействуя на всех окружающих.

После того как батюшка Тимофей закончил и ответил на несколько вопросов мирян, он встал и вышел в отдельную комнату. Послушник, сопровождавший старца, заявил, что батюшка Тимофей немного отдохнет и начнет принимать для духовного совета.

Через десять минут в маленькую комнату по очереди начали заходить люди, которым было необходимо поговорить с батюшкой наедине. И опять одним из самых первых я увидел, как в комнату завели того частично парализованного мужчину, перенесшего инсульт.

Я дождался того момента, когда этот мужчина начал выходить из комнаты. Мужчину вела под руку та же женщина. Расчувствовавшись, он всхлипывал и утирал здоровой рукой слезы на своем лице. Когда мужчина оказался напротив меня я почувствовал, что от него исходит очень неприятный запах испарений урины. Тем не менее, его беспрепятственно пустили в комнату к старцу без всяких вопросов. Я понял, что здесь никто не смотрит на положение человека и то, как от него пахнет. Перед Богом все были равны.

Выходя из настоятельского дома, этот мужчина громко выкрикивал, что теперь он быстро пойдет на поправку, что старец воочию предвидит это. Напоследок мужчина вскрикнул, что батюшке Тимофею нужно верить во всем, так как его слово от самого Бога. Глядя на мужчину, у меня возникло глубокое чувство сопереживания его несчастному положению.

Когда я выходил сам, то у дверей мне встретилась одна миловидная бабушка, которая держала в руках икону и корзину с яблоками. Она с умилением рассматривала эту икону с изображением Пресвятой Богородицы, которую, по всей видимости, в этот день освятили здесь. Казалось, бабушка находилась в полной безмятежности и не замечала ничего вокруг.

Она поцеловала икону. Взглянув на меня и подивившись тому, что я без яблока она вручила мне красное наливное из своей корзины. Искренне поблагодарив ее, я пошел дальше.

К моему удивлению миряне в монастыре производили уже впечатление галдящей толпы. Они громко переговаривались друг с другом и с весельем делились между собой яблоками. Несколько детей недалеко от меня шумно смеялись и играли в салки, бегая и резвясь вокруг своих мам. Глядя на все вокруг, в этот момент меня накрыла волна мрачных предчувствий. Во мне проснулась прежняя хандра, но теперь раздражение от всего переросло в жуткое состояние одержимости негативными мыслями, когда мой критический ум снова показался на поверхности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.