Татьяна Шаляпина
Угодный богу

Пролог

Я помню все, как будто видел это сегодня.

В ту пору по Средиземному морю плавали финикийские торговые суда, на островах правил царь Микен, наслаждаясь искусством и музыкой в похожем на лабиринт дворце, а на полуостров Пелопоннес пришли северные племена и расселились по побережью.

Их звало море, – они стали рыбаками.

Их звала земля, – они стали пахарями.

Их звала мечта, – они стали поэтами.

Им было суждено сделаться мореплавателями и торговцами, винодельцами и атлетами, воинами и художниками. Ими будет разрушен прекрасный дворец Микена и увековечена память о нем в мифах о минотавре. Они будут отчаянными воинами, но первыми придумают мирные атлетические состязания. Они запомнятся мудростью и жестокостью, изяществом и монументальностью, просвещенностью и варварством.

Но в ту пору, о которой я расскажу, все только-только начиналось. Ни мифов, ни олимпийских богов еще не существовало. А было только теплое море, синее небо и зеленые просторы, среди которых и начиналась эта история.

Из маленького семени

Рождается цветок,

Растет и в ходе времени

Он обретает прок.

Так божье наказание –

Талант, священный дар –

Из искры притязания

Зажжет в душе пожар.

Ведь для него ты – детище,

Слуга, лакей и раб.

Пигмей иль человечище,

Везешь ты дара скарб.

Ты обречен пожизненной

Работой на него.

Не думай укоризненно

Про друга своего.

Прими же откровение:

Для дара создан ты

Талантом или гением –

Во имя красоты.

На самой вершине крутого холма сидел мальчик. Ветер перебирал его темно-русые кудряшки, поигрывал куском некрашеной материи, заменяющей одежду. Высокая сочная трава почти скрывала мальчика из вида; она перекатывалась мирно и широко, как зеленое море. Ребенок средь нее казался крошечным белым челноком, борющимся с ее течением. В глазах мальчика, небесно-голубых и чистых, играло солнце.

Солнце погружало лучи в морскую глубину, проникая до самого дна, где поблескивали камешки. Море переливалось всеми оттенками синевы – от зеленовато-голубого у берега до сине-фиолетового на горизонте. Туда-то и смотрел мальчик. Его не привлекали суденышки рыбаков, подобно стае мальков снующие вдоль берега. Отец мальчика сам был рыбаком и часто брал его в лодку. Они часами ловили рыбу под высоким берегом, который достигал до самого неба, когда ребенок смотрел на него из лодки. И солнце пряталось за этим зеленым холмом, бросая от берега на воду огромную черную тень. Но совсем не страшную, потому что от нее можно было уплыть. Отец брался за весла, а мальчик – за отцовские руки, и они гребли вместе вдоль берега, то убегая от черной скользкой тени, то вновь погружаясь в нее. Под днищем лодки сновали рыбы, какие-то смешные звери и медузы – все они напоминали малышу птиц, потому что скользили без опоры в любом направлении, томно перебирая плавниками и хвостиками. Конечно, море было для них небом, а небо казалось им перевернутым морем, где все существа плавают ногами вверх. Интересно, думал мальчик, каким им кажется он в отцовской лодке? Сплющенным и неповоротливым, наверное. Рыбы нюхали подводные камни, а потом поднимались к поверхности и смотрели на солнце, которое им там снизу, вероятно, казалось голубым или зеленым. А медузы вообще ничего не видели. Они плавали просто для красоты… Так размышлял ребенок, когда отец делал остановки, чтобы поправить или вытащить сети. Потом они опять гребли – до следующей остановки. И мальчик замечал, как на лбу у отца появляются крупные капли пота, тогда как он сам не ведал усталости. Мальчик понимал, что гораздо сильнее отца. Но чтобы его не огорчать, не говорил ему об этом. Он очень его любил.

А сейчас малышу хотелось увидеть большую лодку под красным прямоугольным парусом, хвост которой изящно изгибался и оканчивался рыбьим плавником. Такие суда приплывали из сказочной заморской страны, где люди воздвигали горы из камня, а властители называли себя богами и никогда не умирали.

Страной грез был Египет. Он манил сердце, представал во снах. Там все лучилось красотой и ослепляло великолепием. Жители носили яркие одежды, а правители были добры и справедливы. Так могло быть только в стране грез, которую придумал себе маленький мальчик с вершины зеленого холма.

Он видел эту страну сквозь все расстояния и преграды – такой близкой и настоящей. Он существовал в ней, он был ее жителем. Его окружал прекрасный, сияющий мир. И там, среди всеобщего величия он тоже создавал красоту. Она струилась светящейся радугой из кончиков его пальцев, окутывала весь мир и поднималась к солнцу. А солнце в ответ радостно искрилось и посылало на землю любовь и процветание.

– Тотмий! – раскатисто пронеслось над берегом и скрылось в густой траве. – Тотмий!

Мальчик вскочил на ноги.

Гораздо ниже того места, где он сидел, виднелась женская фигурка. За ее спиной вздымались темно-зеленые кипарисы, словно пальцы великана, а справа опускалась к воде оливковая роща.

Женщина приложила руку к бровям, защищаясь от солнца, и ветер вновь донес до ребенка ее голос:

– То… ий!..

– Мама!

На мгновение женщина замерла, определяя направление звука, и, увидев мальчика, радостно замахала над головой руками:

– Тотмий! Отец вернулся!

Малыш не разобрал ее слов, но догадался, что мать зовет его не случайно. Наверное, у его отца сегодня был хороший улов, а может, он достал шевелящихся морских звезд или живую раковину, внутри которой кроется маленький перламутровый шарик – мечта любого четырехлетнего мальчишки.

Тотмий со всех ног бросился вниз по склону, и его одежда развевалась за спиной, подобно крыльям бабочки. Трава хлестала по лицу, солнце подскакивало в небе, ноги уже не успевали за телом и мальчик упал.

Мать вскрикнула. Но тут же из травы показалось его перепачканное землей улыбающееся лицо.

– Тотмий!

Он поднялся. Их разделяло несколько сотен его шажков. Мать строго смотрела на приближающегося сына.

И когда он подошел, крепко взялась за его руку своей загорелой рукой, сдержанно сказав:

– Отец привез тебе подарок.

– Что привез? – от нетерпения мальчик облизал губы. – Жемчужину?

– Морскую звезду, – они шли вниз по холму. – Привез ее в сосуде с

водой, чтобы ты мог увидеть ее живой.

– Настоящая звезда! – воскликнул мальчик, подпрыгивая.

Мать с неодобрением взглянула на него, он тут же угомонился и тихонько произнес:

– А у меня тоже есть подарок.

– Какой же? Твой нос, выпачканный в земле? Или синяки, украшающие лица воинов? – усмехнулась мать.

– Не угадала, мама, – серьезно отвечал Тотмий, – Я подарю ему… – он посмотрел на мать, прищурился и закончил фразу. – Подарю тебя.

– Прекрасный подарок, – после некоторого замешательства ответила та и покрепче перехватила руку сына. – Идем скорей.

Тотмий не возражал. Они спускались все ниже и ниже, туда, где под высоченными кипарисами пряталось жилище рыбака.

В глиняном сосуде морской звезде было тесно, и она постоянно царапалась кончиками лучей о его шершавые стенки, на которых дрожали солнечные блики. Мальчик восхищенно следил за звездой и трогал свою пленницу прутиком. Звезда дергалась, пытаясь удрать, но бежать ей было некуда. Мальчик смеялся.

– Ну, Тотмий, понравился тебе подарок?

Отец сидел у хижины на деревянной скамье и перебирал сеть.

– Звезда просто замечательная! – ответил ребенок, не отрываясь от сосуда.

– Мне пришлось нырять за ней очень глубоко.

– О, отец, я так рад! – в глазах Тотмия промелькнуло озорство. – Я знаю, чем отблагодарить тебя.

Мальчик скрылся в доме и быстро вернулся, держа в руках что-то темное и довольно тяжелое; он бережно протянул отцу предмет так, будто хотел, чтобы его можно было обозреть со всех сторон.

– Что это? – недоуменно спросил отец.

– Ты не догадался? – засмеялся Тотмий и с радостью сообщил. – Это же наша мама!

Отец присмотрелся к глиняному куску в руках сына и невольно расхохотался: грубо и неумело оформленный комок землистого цвета действительно напоминал человеческую голову на крепкой длинной шее, переходящей в чрезмерно широкие плечи. Они же служили и основанием маленькой скульптуры.

Подошла мать:

– Я приготовила рыбу…

– Как ты думаешь, что это? – спросил отец, указывая на работу сына.

Мать затруднилась ответить, и отец захохотал:

– Скажи-ка, Тотмий, кого ты изобразил?

– Мама, это ты! – сияя от счастья и розовея от внимания к его творению, ответил мальчик.

Мать удивилась, а потом, вторя отцу, громко засмеялась.

Мальчик смутился.

– Ничего, ничего! – подбодрил его отец. – Когда вырастешь, научишься обрабатывать глину, станешь гончаром, уважаемым и богатым человеком. Если, конечно, к тому времени не утратишь интерес к этому делу. – И он вновь залился смехом.

Его хохот был слышен далеко. Но звонкий голос матери иногда брал верх и заражал искренностью и безмятежностью. А мальчик, крепко сжав зубы, исподлобья смотрел на свое творение и изо всех сил старался не плакать вопреки хохоту родителей.

– Стать гончаром? – он заговорщицки улыбнулся самому себе.

Он-то знал, кем должен стать.

Его мысли уже уносились далеко в будущее, в страну, где все счастливы и никто ни над кем не смеется. Там все кругом излучает свет доброты и понимания. Она существует в самом прекрасном месте земли, освещенная щедрым ласковым солнцем, омываемая живительной влагой. Красивые люди живут там, гордящиеся своей статью и талантами. Чудесные животные и птицы населяют ее, таких в иных странах не найти. И только туда он однажды направит свои стопы – в этом мальчик себе поклялся.

Но если бы он мог пронзить расстояния и очутиться в стране своей мечты, совсем не сказочные события предстали бы его взору.

Глава 1. 1384 год до Рождества Христова.

Египет. Уасет.

В тот же день фараон Верхнего и Нижнего Египта Амонхотеп III принимал в своем золоченом зале жрецов храма Амона, покровителя Уасета. Здесь все блестело, подобно солнцу в безоблачный день: стены, колонны, трон, на котором восседал бессмертный повелитель, и даже пол, матово отражающий фигуры служителей в накинутых на плечи кастовых леопардовых шкурах.

Жрецов было трое.

Фараон снисходительно взирал на них с высоты своего трона, безукоризненно прекрасный и величественный. Золотистый немес – плат с синими полосами – подчеркивал бронзовый оттенок царственной кожи, а в уголках прекрасно очерченного чувственного рта, казалось, застыла улыбка. Так и подобало властителю великой страны. Гордый профиль, брови вразлет и огромные выразительные глаза – фараон был похож на бога, сошедшего на землю. Безукоризненно белые одежды, покрывающие его тело, мягко облегали тело. Шею и плечи украшал золотой воротник – ускх с вкраплениями лазурита. Сегодня фараон принимал своих подданных по-свойски, по-домашнему, без особых атрибутов. Но даже если бы он вышел к жрецам в одежде простолюдина, это не нарушило бы того благоговейного трепета, который испытывал в его присутствии каждый египтянин. И трое служителей бога не были исключением.

Один из них выступил вперед и, глубоко поклонившись, низко и звучно воззвал:

– Царствуй вечно, о божественный!

Взгляд фараона смягчился:

– Зачем ты, мой верховный жрец, пришел ко мне? – уронил Амонхотеп традиционную фразу.

– Мы, слуги твои и служители храма Амона-Ра, пришли спросить о наследнике твоем, пребывающем под сводами нашего храма.

– Я слушаю вас, достойные мужи, – сдержанно молвил фараон.

– Вот уже несколько лет твой наследник, будущий фараон Египта, учится искусству жрецов у самых умных из нас, – жрец бросил быстрый взгляд на своих спутников, те поклонились своему повелителю, а говоривший продолжил. – Но время идет, ребенок становится юношей, и мы ждем, какие будут на его счет распоряжения владыки.

Фараон приподнял одну бровь, и это заставило жреца поспешно пояснить свои слова:

– Наступает пора выбора: либо наследник встанет на жреческий путь и сменит меня в должности верховного жреца Амона-Ра, либо вернется к жизни светской и к своему предназначению. Мы ждем изречения твоей воли, о божественный!

Божественный задумался (или сделал вид, как подобает в подобных случаях, ведь каждое слово властелина должно быть неторопливо взвешено и обдуманно), а потом произнес, и в его словах сквозила нотка подозрительности:

– Как часто наследник бывает непослушен?

– О, могущественный! – воскликнул верховный жрец. – Он особенно отличается послушанием и великим рвением в учебе и молитвах, проявляя поистине чудесные способности. Амону-Ра было бы приятно видеть прилежного юношу среди своих приближенных. Но, прежде всего, мы пришли испросить на это согласие божественного повелителя.

– Ну что ж? – Амонхотеп III повел бровью, стараясь скрыть проступившую на лице досаду. – Если юноша силен в вере, зачем препятствовать? Пусть и далее обучается жреческому искусству под вашим участливым бдением.

Верховный жрец степенно поклонился:

– Благодарю тебя, бессмертный! – пятясь, он отошел к своим собратьям.

Фараон же молча дал им знак удалиться.

Едва они скрылись, вошел темнокожий высокий слуга в квадратном переднике-схенти с синими и черными полосами и с украшением из стеклянных бус на шее и груди.

– О, божественный, – смиренно поклонился он. – К тебе мать наследника, твоя супруга.

Фараон кивнул, чуть сдерживая вздох раздражения. Слуга удалился.

Царица вошла быстрой суховатой походкой стареющей женщины и направилась прямо к трону. В ее лице не было сходства с фараоном, но даже признаки увядания не могли скрыть ее былую красоту. Поверх калазириса на царице была надета накидка из легкой полупрозрачной ткани, которая облачной дымкой летела по воздуху за своей обладательницей.

Не дойдя несколько шагов, царица опустилась на колени и низко склонила голову перед повелителем Египта:

– Да славится мой ослепительный супруг, воплощение Амона!

– Встань, моя дорогая, воплощение богини Мут, – дружелюбно ответил фараон. – Встань и приблизься.

Царица поднялась с пола и, наклонив голову, медленно подошла к мужу, не сводя с него внимательного взора, от которого фараону стало не по себе.

– Как твое здоровье, Амонхотеп? Хорошие ли ты видишь сны, когда небесный свод становится черным, и его покрывает золото звезд?

Властитель знал эту женщину, и эту ее особенную манеру, с которой она сейчас подбиралась к нему. Всё это заставляло его насторожиться. Надо было понять, с чем царица пришла к нему.

– Все хорошо во мне, – фараон попытался спрятаться за маской благодушия. – Здоровье и сон благословенны богами. Но мои мысли полны тревоги за судьбу нашего сына, – он вспомнил только что окончившуюся беседу со жрецами и помрачнел.

– Амонхотеп болен? – встревожилась царица.

– Нет, – поспешно ответил властитель. – Но наследник, подобный божественному Хонсу, далек от утех и радостей земных – он поглощен учебой в храме.

Царица присела на пол у ног фараона и теперь преданно смотрела на своего супруга снизу-вверх:

– Ты хочешь сказать, что он чужд плотским интересам и любви?

– Насколько я понял, теперь для него существует только одна любовь – к богам. Он так ревностен, что моим жрецам пришло в голову сделать из него себе подобного. – Фараон начинал вскипать.

Царица нежно коснулась щекой его ступни:

– Успокойся, божественный! Он еще очень молод, чтобы мыслить самостоятельно, а правила, внушаемые ему в храме, для него пока единственный закон, которому он следует.

– Ему уже шестнадцать! – продолжал горячиться фараон. – А сколько ему будет, когда он станет жрецом? И кому я передам Египет? – Амонхотеп в ярости вскочил с трона и резко обернулся к царице. – Кто сменит меня?

– О, божественный супруг… – начала царица.

Но он перебил ее:

– Мне известны планы этих служителей бога! Они на протяжении долгих лет рвутся к власти. Жрецы всегда хотели диктовать Египту свою политику и даже смеют навязывать фараону собственные пожелания, кого бы они хотели видеть на троне его могущественного государства. Я чувствую, они подбираются все ближе, сжимая меня кольцами, как змея, и вот-вот возьмут за горло… – он прошел к трону и устало опустился на него. – Боюсь, мой наследник утерян для Египта навсегда.

– Почему? – царица испуганно взглянула на него.

– Он станет не властителем, а жалким исполнителем воли жрецов, – через силу проговорил фараон. – Он уже сейчас – их раб!

– Успокойся, божественный! – царица кошкой ластилась к ногам повелителя. – Неужели ты думаешь, Амонхотеп позволит, чтобы им кто-то повелевал?

Ее руки продвигались вверх по ногам супруга, каждое движение выдавало желание, страсть изголодавшейся по ласкам женщины. Но фараон, поглощенный ходом своих мыслей, этого не замечал.

– Я ничего не знаю, – казалось, владыка говорит сам с собой. – Я никогда не понимал и не любил его. Но он всегда был умен. И только это заставило меня объявить наследником его.

– Амонхотеп – единственный из твоих детей, действительно достойный этого! – царица улыбнулась, приподнимаясь на колени и глядя в глаза мужу; ее рот был полуоткрыт, а дыхание участилось.

– Я собирался объявить наследником старшего сына, но боги призвали его к себе раньше, чем я успел это сделать, – не замечая нежности царицы, продолжал фараон. – Да, у меня много женщин, еще больше – детей, но никто из них не может претендовать на трон.

– Что ж, – невинно вздохнула царица, вплотную приближаясь к лицу властелина Египта. – Двадцать пять лет твоего мудрого царствования ты плохо заботился о наследнике.

Эти слова пощечиной ударили фараона.

Он с трудом выдержал паузу, после чего медленно отстранил от себя царицу и угрожающе произнес:

– Как ты, моя супруга, осмелилась вымолвить эти слова? – взгляд его горел яростью. – Разве я обижал тебя или забывал о тебе хоть на миг? Все эти годы в сердце моем не было другой женщины.

– Почему же ты не приходишь ко мне? – царица потупилась, ее руки скользнули по коленям фараона. – Я живу одной надеждой на встречу.

Но он оставил ее жест без внимания.

Ледяным взором он взглянул на царицу:

– Я слишком люблю тебя, чтобы ранить твое сердце.

– Чем ты можешь его ранить? – она медленно встала. – Я не питаю ненависти к тем женщинам, которых ты любишь. Я все понимаю – таков закон.

Она предприняла новую попытку. Ее длинные худые кисти скользнули по правой руке фараона и легли на плечи.

– Ты сделала все, чтобы у меня не было другого наследника, кроме Амонхотепа, – не глядя на жену, произнес фараон.

– Что я слышу?

– Да, моя бесценная сестра! Ты стара и бесплодна.

Царица оцепенела от брошенных слов.

– Да, да, драгоценность моего сердца, – грустно улыбнулся ей фараон. – Ты была неспособна к деторождению уже после появления нашего первенца, – он продолжал улыбаться и равномерно кивать головой, глядя в глаза растерявшейся царице, пока та искала подходящие слова.

– О, божественный! – наконец вымолвила она. – А как же наследник?

– Для меня до сих пор загадка, каким образом ты смогла его зачать, – повелитель убрал руки жены со своих плеч. – Лекари, лучшие в Египте, отрицали такую возможность. Никто не думал, что ты сможешь пополнить род фараонов, и я начал свыкаться с мыслью, что мне придется расстаться с тобой, моя божественная супруга.

– О, Амонхотеп! – царица стояла недвижима, руки висели плетьми: голос фараона убивал ее силы.

– Ты сама все помнишь, – продолжал властитель Египта. – Да, да, ты действительно могла исчезнуть тогда из моего дворца. Но тебя спас он, наш сын Амонхотеп. А может, – владыка быстро взглянул на супругу. – …Он и не мой сын?

Царица роняла слезы из широко распахнутых глаз прямо на сверкающий пол и молчала.

Повелитель же погрузился в воспоминания:

– Он был омерзительно уродлив, но мысль, светившаяся в его нечеловеческих глазах, пронизывала, проникала в самую суть, жалила душу. Он лежал в колыбели и изучал меня, словно что-то знал обо мне такое, чего я и сам за собой не замечал, – фараон замолчал на мгновение, а потом добавил. – И вот с тех пор у тебя нет детей. Может, такова воля богов?

Он вновь повернулся к царице:

– Скажи, какая польза от коровы, не дающей молока, даже когда это священная корова? – он окинул взглядом супругу и невесело усмехнулся. – Ты состарилась, моя божественная. И ты покинешь меня. Сегодня. Такова моя воля и государственная необходимость.

Царица испустила вопль и схватилась за голову.

– Да, моя блистательная! – все с той же грустной усмешкой повторил фараон.

– Я не нужна тебе? – еле слышно осведомилась царица после длительного молчания.

– Мне нужен наследник. Так требует политика, – произнес Амонхотеп III.

Некоторое время она смотрела на него немигающим взором, затем прошипела сдавленно, словно змея, отчего по коже фараона пробежал холодок:

– Теперь я понимаю причину твоего невнимания ко мне. Я состарилась, а ты нашел другую женщину на мое место! – слезы зло блеснули в ее глазах, она тряхнула головой от внезапной догадки. – Уж не ту ли принцессу, о которой давно идет переписка с хеттами? Ты решил взять вместо меня, дочери митаннийского царя, хеттчанку! Думаешь, жрецы не смогут распространить на нее свое влияние? Боюсь, ты ошибаешься. Твой брак будет незаконным, потому что я не дам тебе развода, а тебе не позволят посадить на трон Египта какого-то ублюдка!

– Что? – ноздри фараона расширились от гнева.

– Да, да! – слезы текли у царицы по щекам. – От хеттчанки у тебя будет прекрасный наследник, достойный тебя, о божественный! Но ему никогда стать фараоном! Прощай!

– Куда ты? – вырвалось у фараона.

– Развода не будет! – повторила она, нервно развернулась, отчего ее накидка взметнулась в воздух, но тут же была сорвана и брошена на пол.

Повелителя это взбесило.

– Прекрасно! Убирайся вон из дворца! – воскликнул он. – Вместе с дочерями! Не желаю о тебе слышать! Вон!

Царица, не оглядываясь, быстро пересекла зал и скрылась за дверью.

Повелитель, не двигаясь, посмотрел ей вслед и выдавил из себя улыбку. Улыбка получилась злой. Он хлопнул в ладоши.

– Позови моего писца, – приказал он вошедшему темнокожему слуге. – Пусть поторопится и захватит послание к хеттскому правителю. – Он чуть помедлил, дождавшись, когда слуга уйдет, и добавил. – У нас для него есть хорошие новости.

Египет. Западный оазис.

В прозрачной тени пальм Западного оазиса, куда стремятся разум и плоть любого путешественника, мучимого жаждой, работали полуобнаженные крестьяне, стоя, как всегда, по щиколотку в протухшей содовой воде. Здешняя земля, которая представляла собой грязную жижу, была поделена между ними клочками и нуждалась в постоянной обработке. Едкое болото разъедало кожу, но все же давала скудное пропитание – соду покупали параситы, обрабатывавшие ее раствором тела умерших.

Вокруг оазиса, насколько хватало глаз, расстилалась желтая гладь песков, теряющихся за горизонтом. В такой зной ни ящерица, ни зверь не показываются на раскаленной поверхности пустыни. Даже птицы не осмеливаются пролетать над этими местами днем, во время царствования светила-Ра. Каждому существу, дерзнувшему в этот час отправиться в путь через пустыню, уготована смерть.

Сегодняшний день был особенно знойный. Чувствовалось приближение урагана пустыни – тифона. Все живое, и без того измученное жарой, и вовсе переставало двигаться. Одни только крестьяне, преодолевая изнеможение, продолжали работать до тех пор, пока это было возможным. Они то и дело поглядывали по сторонам, чтобы не пропустить начало урагана и успеть вовремя укрыться от него. В такие дни дорога была каждая минута.

Молодой крестьянин распрямил одеревеневшую от работы спину и в очередной раз огляделся, не покажется ли вдалеке песчаное облако, зловещий признак надвигающейся беды. От усталости рябило в глазах, и потому он не сразу признал в далекой черной точке, затерявшейся на слепящей глади песков, человеческую фигуру. Немного передохнув, он вновь взялся за кетмень, и тут его взгляд опять упал на фигурку одинокого путника. Крестьянин приложил к бровям ладонь и из-под нее всмотрелся в слепящее песчаное пространство. Зорким взглядом он угадал в этой точке медленно приближающуюся женщину в черном. Какой сумасшедшей вздумалось брести пешком через пустыню?! Может, уличенная в неверности жена бежала от гнева мужа?

Размышляя таким образом, крестьянин возобновил работу, потому что отвлекаться было некогда, воздух становился все горячей и все ближе надвигался знойный смерч. Тем временем черная точка росла и подвигалась прямиком к оазису. Это и неудивительно – любое существо, застигнутое солнцем среди песков, стремилось скрыться от беспощадных лучей в тени жидкой зелени, чтобы забыться в мнимой прохладе после перенесенного ада. Чахлая растительность, кружевная тень пальм и отравленная содой влага на мертвом черепе песков казались неземным блаженством, почти мечтой. Но не для тех, кто здесь трудился, убивая себя.

Крестьянин всего несколько раз ударил кетменем по раскисшей почве, когда ему почудился тихий женский голос:

– Ну, вот и отдых, доченька…

Может, жара вызвала болезнь в его мозгу, и он спутал ход времени, но когда крестьянин оглянулся, он увидел шагах в пяти от себя узколицую женщину в черном одеянии и маленькую девочку лет трех, пристроившихся на относительно сухом клочке земли. Крестьянин посмотрел на пустыню, туда, где, казалось, только что возникла подвижная черная точка, но сейчас там ничего не было, кроме песка, ослепительно горящего на солнце… Наваждение? – Крестьянин тряхнул головой. Да, знойный воздух так обманчив! Сколько путешественников было сбито с толку видениями прекрасных городов и благословенных оазисов с живой водой прозрачных озер, которые беспощадно растворились в дрожащем зное, унося с собой надежду на выживание.

– Мама, я устала, – пожаловалась девочка.

– Приляг у меня на коленях и вздремни, – ласково ответила женщина.

– Добрый человек, – обратилась она к крестьянину. – Не оставь милостью моего ребенка. Дай ему глоток воды.

Крестьянин подошел к своей сумке, покопался и извлек небольшую кожаную фляжку. Молча подал женщине.

– Пей, Нефру.

Девочка потянулась к фляге, припала к ней пухлыми губками и стала жадно пить. Она была так хороша, что крестьянин невольно улыбнулся, залюбовавшись нежным существом, словно сошедшим с небес.

Когда девочка утолила жажду, женщина велела ей вернуть флягу хозяину, поблагодарила его за доброту, но к воде так и не прикоснулась.

– Сама почему не пьешь? – удивился крестьянин.

– Мне не надо, – отозвалась едва слышно она и две легкие тени легли под глазами, большими и некогда прекрасными, но истомленными каким-то горем.

Крестьянин бросил фляжку в сумку и опять взялся мотыжить, но то и дело поглядывал на незнакомок, примостившихся в тени больших пальм. Он недоумевал: откуда взялась девочка, ведь женщина шла по пустыне совершенно одна?! Но поскольку на размышление времени у него не было, он не придумал лучшего объяснения, чем то, что девочка, видно, сидела на спине матери. Такой ответ его почти удовлетворил, хотя он и не мог вспомнить, чтобы у женщины была какая-то ноша. Много непонятного происходило в этот день – такое порой случается. На мгновение крестьянину почудилось, что он пребывает в каком-то сне. Он решил, будто женщина и ее дочурка только привиделись ему. Однако, в очередной раз обернувшись, он нашел на прежнем месте одну спящую девочку, уютно свернувшуюся в жухлой траве. То, что матери не было поблизости, поначалу не взволновало крестьянина. Но проходило время, а мать все не появлялась.

Встревоженный, крестьянин огляделся по сторонам, потом влез на скользко-волокнистый ствол пальмы и увидел далеко в пустыне знакомую черную точку. Женщина бежала прочь от оазиса. Зачем она шла в зев пустыни? – ведь ей там не выжить! Почему она бросила ребенка? Со стороны пустыни начинало наносить колючие раскаленные песчинки. Поднимался ветер. А черная точка упрямо двигалась ему навстречу и вскоре совсем исчезла в сплошной желтой пелене поднятого ветром песка.

Мужчина спустился на землю и склонился над спящей. Девочка во сне была еще прекрасней. Он не удержался и прикоснулся своей мозолистой ладонью к ее лбу. Та легко вздохнула во сне. Голова ее оставалась лежать на мягкой земляной кочке, как на материнских коленях, и крестьянин с шумом втянул в себя воздух.

Глава 2. 1372 год до Рождества Христова.

Египет. Уасет.

Через двенадцать лет Египет вступал в новую эпоху – великий фараон Амонхотеп III, да царствует он вечно, ушел к своим божественным предкам, оставив после себя малолетнего наследника. С утратой властителя в стране прекращалась целая эпоха, останавливалось летоисчисление. И возобновлялось опять – с приходом молодого фараона, отсчитывая каждый год его правления, как новую эру.

Эту страну, благословенную и процветающую, основали очень давно жрецы, хранители великих знаний могущественных предков. Они обладали тайнами, ведали науки, но не стремились к власти, ибо сама власть нуждалась в них. Но шли века, и с каждым новым правителем все труднее приходилось жрецам, все упрямее и несговорчивее становились фараоны, не желающие ни с кем делиться властью.

Жрецы были усердны и терпеливы. Они хранили молчание и чувствовали, что когда-нибудь настанет их время.

Старшего сына Амонхотепа III они воспитывали с особой неутомимостью, поощряя его талант, рвение и удивляясь той безропотности, с которой он сносил все тяготы жреческой жизни. Амонхотепу было уже двадцать восемь, и за все годы учебы в храме он ничего не видел, кроме этих стен, прохладных даже в самую жестокую жару. Жрецы опасались отпускать его от себя, и он свыкся со своей странной участью. Погруженный в вечные раздумья, нелюдимый и незаметный, для многих он был как бы невидимкой, бесшумной тенью наследника великого трона, второе десятилетие своей жизни проводящего в служении Амону-Ра. Его преданность священным книгам и воле богов для всех была очевидной. Поэтому верховный жрец не задумывался, кого сделать новым повелителем Египта после смерти Амонхотепа III. Его выбор был определен задолго до этого дня. Может, еще тогда – двенадцать лет назад, в золоченом зале, во время разговора с повелителем Египта.

– Фараон Амонхотеп III перешел в мир богов, чтобы пребывать среди них вечно! – вещал верховный в сумраке ипет-исутского храма Амона-Ра, где в этот час собрались все жрецы города Уасета; узкий проблеск солнечных лучей попадал в помещение через отверстие в потолке, окружая фигуру верховного таинственным облачком сияющих пылинок. – Мы, жрецы могущественного Амона-Ра, должны теперь же решить, кто станет нашим повелителем.

– Наследник определен фараоном! – раздалось из темноты. – Тот, кому полагается заступить на трон египетский.

– Кто? – прогремел голос верховного. – Презренный Рабсун, сын хеттчанки? Той самой, что заняла место рядом с фараоном после изгнания им первой и законной супруги?

– Верховный жрец сошел с ума, – зашептали справа. – Он навлечет на нас невиданные бедствия.

– Я только помогаю восстановить справедливость! – громовым басом изрек верховный. – Малолетний сын хеттской царевны не смеет называться наследником Амонхотепа, пока существует истинный фараон. Он должен принять власть и по праву первородства, и по закону, нарушенному его отцом, который тем самым мы восстановим во имя Амона-Ра! Мать подлинного наследника, митаннийская принцесса, так и не дала развода своему супругу. Он же, в свою очередь, не спросив совета у бога и у нас, взял себе дочь властителя хеттов. Амонхотеп отверг старшего сына, носящего одно с ним имя. Он хотел избавиться от влияния Амона-Ра, потому что боялся, что его сын, много лет прослуживший в храме, будет и впредь пользоваться мудростью жрецов, передающих древние знания только великим властителям. Фараон нарушил законы и традиции. Он отдалился от отца своего, Амона-Ра. Он не хотел возводить на трон того, кто посвящен в самые сокровенные наши тайны.

– Верховный жрец забывает, что каждый фараон проходит обязательный обряд посвящения…

Быстро обернувшись в сторону говорившего, верховный служитель процедил:

– Этот фараон будет фараоном жрецов. Он принадлежит нам. Он провел среди нас слишком долгий срок и жизнь народа вряд ли когда-нибудь пробудит в нем интерес. Страной будем править мы, достойные и мудрые хранители традиций и знаний. Не к этому ли стремилось жречество на протяжении двадцати веков?

Со всех сторон послышалось нерешительное бормотание:

– Не будет ли возмущения среди номовой аристократии?

– Как отнесется народ к смене наследника, объявленного Египту покойным фараоном?

– Да, за десять лет народ привык считать наследником сына хеттчанки. Как же быть?

Верховный подождал, пока гомон немного утихнет и, дерзко глядя в разверзающуюся перед ним темноту, произнес:

– Народ подобен волу, на которого надевают ярмо. Всякий вол стремится к одному: меньше работать и больше поглощать травы. А до того, какое на нем ярмо: простое или изукрашенное драгоценностями, ему дела нет.

Его слова вызвали замешательство среди жрецов, и только спустя некоторое время раздались несмелые голоса:

– Верно говорит верховный жрец.

– Он прав.

– Боги на нашей стороне…

– Что скажете, мудрые мужи? – наконец спросил верховный.

– Ты прав, ты прав, мудрейший, – заговорили жрецы. – Нам не нужен мальчишка. Пора восстановить права жречества.

Голоса крепли:

– Молокососа вместе с незаконной царицей убрать из дворца фараона!

– Законного наследника вернуть на трон!

– Вы поистине мудры, мои братья, слуги Амона, – верховный притворно улыбнулся темноте. – Да услышит нашу волю великий Амон-Ра и да разделит с нами наши тревоги.

Верховный жрец простер руки вверх и зычно прокричал:

– Отныне фараоном Египта будет Амонхотеп IV, да не затеряется в потоке времени его бессмертное имя!

И пылинки, поднятые звуком его низкого голоса, взвивались вверх, отскакивали от сияющих ладоней и стремились улететь к светящемуся отверстию, которое, словно солнце-Ра, блистало в черноте потолка.

Пелопоннес.

Резвый ветер гнал маленькое рыбацкое судно под косым треугольным парусом вдоль побережья Пелопоннеса. Ладно сложенный голубоглазый юноша, находившийся в лодке, умело управлялся со своим суденышком, что выдавало в нем опытного рыбака. Много раз выходил он в море, чтобы забросить сети: сначала вместе с отцом, а теперь – в одиночку. Привычное занятие для жителя этих мест. Но отчего-то Тотмий противился обыденному. Он мог быть хорошим рыбаком, но его учителем стал ленивый гончар, считающий себя самым нужным человеком в округе. Учеников он не терпел, не старался им передать свое ремесло и быстро от них избавлялся. Себя он требовал величать «мастером», но от него Тотмий научился только месить глину и вращать ее на гончарном круге. Ничему другому мастер не обучал. Он делал посуду, не замечая живой мир вокруг себя, который так отчетливо, до щемящей боли в сердце чувствовал Тотмий. Заплывая на отцовской лодке в море, он мог подолгу смотреть на волны, на расходящуюся в стороны ленту берега. И солнечные блики играли на его загорелом лице, заглядывали в глаза, будто стараясь догадаться, о чем думает этот шестнадцатилетний юноша? А у него в это время на душе тоже плясали солнечные зайчики. Он видел на горизонте облака, и они были для него новыми землями. Он запрокидывал голову, силясь днем сквозь отчаянную синеву неба увидеть звезды, но это почему-то не удавалось. То ли дело луна! Она могла появиться в любое время дня, будто забыв о своем истинном предназначении. Тотмию казалось, что она ищет его, и он тихо улыбался ей, лежа на дне лодки, подложив под голову руки. И луна грустным личиком смущенно улыбалась в ответ. Она была похожа на робкую девушку, и Тотмий мечтал вылепить ее портрет, как только найдет подходящую глину. Он мог лежать на дне лодки и часами думать о том, как выглядела бы луна, будь она человеком: удивленно приподнятые черные брови, зелено-серые глаза в искрах длинных ресниц, улыбающиеся полные губы. Но это уже совсем не луна, а кто-то другой, очень знакомый… Кто же? Может, мать, которая умерла в ту пору, когда он был еще ребенком?

Но сегодня Тотмию было не до луны. И не для рыбной ловли он вышел в море на отцовской лодке. Его голубые глаза горели нетерпением и счастьем, которые бывают у человека, решившегося на отчаянный поступок. Он развернул свое суденышко, и смело направил его в объятья моря, надеясь рано или поздно достигнуть страны детских грез, лежащей где-то за фиолетовым морским горизонтом. Он знал с малых лет, что там живут люди, которые поняли бы его стремление и наверняка смогли бы научить передавать красоты мира.

Тотмий торопился. Он надеялся отплыть подальше от дома, пока не хватится отец, а лодка, как ему казалось, замедляла ход и ветер переставал надувать парус. Тотмий, тихонько поругиваясь, часто и досадливо оборачивался.

Высокий зеленый холм, под которым находился его дом, отдалялся не так быстро, как ему хотелось, и Тотмий, в очередной раз оглянувшись, увидел на берегу фигуру отца, машущего ему рукой. В этот момент у юноши странно перехватило дыхание и сжалось сердце. С трудом сдерживая неожиданные слезы, Тотмий отвернулся.

Вскоре он отыскал взглядом в открытом море большой иноземный корабль, который вначале принял за египетский. Но это оказалось судно финикийцев. Он направил свою лодку наперерез и, приблизившись, стал громко кричать, стараясь привлечь внимание.

Корабль был хорош: вдоль бортов крепились решетки из прутьев для ограждения палубного груза; мачта несла прямоугольный парус на двух изогнутых реях, подобно египетской традиции – вот почему юноша ошибся, увидев судно издалека.

На борту заметили лодку Тотмия, и мускулистые гребцы подняли весла над водой. Богато одетый финикиец с пышной бородой отдал приказ принять гостя, и расторопные загорелые люди помогли юноше подняться на борт, крепко привязав лодку к кораблю.

– Я готов выслушать тебя, – после приветствия сказал богатый финикиец, – Ты юн и пытлив. Чего ты хочешь от меня?

Тотмий немного растерялся. Финикиец говорил на его языке очень чисто и как-то по особенному мягко.

Переборов внезапную робость, юноша попросил:

– Мне нужно в ту страну, где люди строят настоящие горы для своих властителей. Ты знаешь, как доплыть туда?

– Ты говоришь о стране пирамид? – финикиец удивленно поднял брови.

Тотмий от волнения покусывал губы; он вдруг испугался, что финикиец посмеется над ним.

Но вместо этого услышал:

– Ты собираешься доплыть туда на таком утлом суденышке? Наверное, ты очень смел. Но зачем тебе страна пирамид?

– Мне нужно туда попасть, – стиснув стучащие от волнения зубы, проговорил юноша; он чувствовал, что его бьет озноб.

– Прекрасно, о путешественник! – воскликнул финикиец. – Тебе очень повезло – мой корабль везет много товаров в те благословенные края.

Тотмий живо взглянул на торговца, тот заметил промелькнувшее в его глазах счастье и продолжал:

– О, юный мореплаватель! Ты должен быть благодарен судьбе, пославшей тебе мой корабль, ибо сейчас я принял решение оставить тебя здесь. Ты мне понравился и потому ты очень скоро попадешь туда, где среди песков стоят пирамиды!

Молодой человек неумело поблагодарил доброго торговца, а тот велел отвязать от борта рыбацкую лодку. Она еще долго плыла за кораблем, словно не желая расставаться с молодым хозяином. Юноша смотрел на нее и невольно переводил взгляд на берег, подернутый голубой дымкой, где под высоким холмом стоял, наверное, сейчас его отец и с тоской смотрел на корабль, увозящий Тотмия.

Судно двигалось быстро, подгоняемое двумя рядами весел. Тотмий ощущал себя птицей, выпущенной на волю. Он вдыхал морской воздух, который здесь был не такой, как у берега, и думал о той стране, куда привезет его добрый торговец.

Египет.

Три жреца в леопардовых шкурах, наброшенных на плечи, стояли в золоченом зале, как и двенадцать лет назад, и их фигуры матово отражались на блестящем полу. Но не Амонхотеп III восседал перед ними на троне. Его место занимала иссушенная аскетической жизнью фигура наследника, неподвижного и похожего на собственное изваяние. Амонхотеп казался очень высоким и нескладным. Его узкое лицо оканчивалось длинным подбородком, черты были грубыми и крупными: большой нос, большие полные губы с опущенными книзу уголками, высокие брови и огромные глаза, казавшиеся узкими оттого, что были обведены жирной линией черного мустайма. Опухшие веки и мешки под глазами выдавали накопившуюся усталость. Высокий лоб переходил в золотой шлем, из-под которого нелепо торчали крупные оттопыренные уши. Парика наследник не носил, а свои волосы у него были сбриты, как у жреца. Его шлем украшал золотой урей, змея – символ царской власти. Облачение подтверждало, что на троне – новый властелин Верхнего и Нижнего Египта.

Верховный жрец низко поклонился и, смиренно сложив руки, тихо произнес:

– На тебе, о божественный, лежит благословение Амона-Ра. Жрецы храма, в котором ты провел много лет, пришли просить тебя не оставлять нас милостью. Боги ждут тебя, мой господин.

Амонхотеп, не моргая, смотрел на верховного, который продолжал излагать свою просьбу:

– Мы хотим, чтобы ты стал нашим верховным жрецом сейчас, сразу же после обряда посвящения в фараоны.

Это было большой честью для правителей. Обычно они добивались жреческого сана только к середине, а то и к концу правления. Для этого было необходимо знать тайны богов и принадлежать к касте посвященных.

– Согласен ли ты, единственный сын Амона, принять на себя священные обязанности?

Лицо наследника оставалось каменным. Может, жрец и вправду говорил с изваянием?

Вдруг губы Амонхотепа разомкнулись. И до верховного жреца донеслись раскаты голоса, еще более низкого, чем его собственный:

– Я не могу принять этой величайшей чести. Я недостоин.

Верховный жрец остолбенел:

– О, божественный! Объясни, что гнетет тебя?

В ответ наследник пристально посмотрел в глаза вопрошающего. Тот не выдержал и потупился.

Тогда Амонхотеп неспешно добавил:

– Я не слишком долго служил богам и понимаю, что мне рано брать на себя смелость называться верховным жрецом.

– О, воплощение Амона! Ты говоришь мудро! – низко кланяясь, сказал жрец.

Его спутники присоединились к нему в поклоне.

– Я неопытен и нуждаюсь в наставнике, – продолжал наследник. – Верховный сановник Рамосе, преданный моему отцу, Амонхотепу III, не может и не должен оставаться у трона, – он вновь долгим внимательным взглядом окинул верховного. – Ты понимаешь меня?

– Да, божественный, – ответил тот, еще не зная, что может сказать дальше молодой повелитель, но уже ощущая легкую дрожь в коленях, сопутствующую радостному волнению.

И услышал:

– Место верховного сановника займет человек, которому я могу довериться. Этим человеком будешь ты.

Верховный жрец с трудом скрыл свой восторг и, изобразив смущение, произнес:

– Я не смел даже подумать о таком.

– Ты – мой наставник и я хочу видеть тебя подле своего трона, – глухо молвил Амонхотеп.

– Я преклоняюсь перед решением божественного! Да услышит твои слова Амон-Ра, сияющий на небе! – в который раз верховный низко поклонился и после этого вкрадчиво произнес. – Поскольку мой повелитель не хочет принять на себя статус верховного жреца, я осмеливаюсь спросить, как скоро у нас появится царица?

Глаза наследника сверкнули.

– Ты так спешишь, мудрый Такенс!

– Я не хочу, чтобы ты повторял ошибки своего отца, божественный.

– Ты говоришь о том, как он трижды нарушил закон? – мрачно осведомился Амонхотеп. – Изгнал мою мать, законную царицу, без развода женился на чужеземке под видом укрепления отношений со страной хеттов и дал Египту наследника, уже будучи отнесенным к касте жрецов?

– Все верно, божественный.

– А разве я не нарушил закон? – неожиданно спросил Амонхотеп. – Я изгнал провозглашенного отцом наследника и захватил власть. Разве после этого я достоин сана верховного жреца Амона-Ра?

Последнюю фразу он почти выкрикнул, а на его лбу и между бровями пролегли две глубокие длинные складки. Он замолчал.

– Не терзайся, о божественный! – вкрадчиво проговорил Такенс. – Ты же знаешь, что это было сделано во имя процветания государства, ради справедливости, попранной много лет назад твоим отцом. Ты всегда был слишком строг к себе. Но если ты хочешь во всем следовать законам, тебе нужно жениться и произвести потомство до посвящения в жречество. Дай волю своей плоти, а мы незамедлительно займемся поисками достойнейшей.

– Какие слова я слышу из уст твоих! – вскричал Амонхотеп. – Не ты ли внушал мне истину о пагубности грязных плотских желаний? Ты ли это, мой наставник?

– Успокойся, божественный! – улыбнулся жрец. – Порой полезно забывать о наставлениях. Нужно уметь лавировать в бурном тифоне жизни.

И хотя верховный чувствовал на себе тяжелый неподвижный взгляд Амонхотепа, он продолжал сохранять спокойствие и уверенность, вещая свои наставления.

– Люди злопамятны и коварны. Тому, кто живет по правилам, порой трудно выкарабкаться из зыбучих песков человеческого равнодушия.

– Но каждый, несмотря на это, должен возделывать оазис своей души, – возразил наследник. – Когда люди не борются с пустыней, она наступает на них.

– Только боги безгрешны, – не замечая слов повелителя, продолжал жрец. – И лишь жрецы стремятся обрести чистоту. Но это мало кому удается. Они всего-навсего люди. Кто незащищен, тот гибнет, и некому плакать на его похоронах.

– Зачем говоришь мне это? – сдержанно спросил наследник.

– Ты лучший из нас, – торжественно изрек верховный и мягко продолжал. – Не надо уличать себя в грехах, которые тобой не совершались. Надо действовать смело и не останавливаться ни перед чем для достижения своих идеалов.

– Мои идеалы могут быть несовершенными, – молвил Амонхотеп.

– Ты – фараон Верхнего и Нижнего Египта, представитель воинствующей XVIII династии, прогнавшей чужеземцев-гиксосов, сумевшей добиться процветания своей земли и присоединить к Египту соседние страны. Династия, славная как воинами, так и политиками. Ее фараоны никогда не обращали свои стопы вспять. Знаешь ли ты о царице Хатасу, сумевшей не только взять в руки жезл правителя Египта, пока Тутмес III был мал, но и добиться того, чтобы ее запечатлевали на стенах гробниц и храмов наравне с фараонами-мужчинами? Прекрасный пример могущества духа.

– Мне ни к чему вновь выслушивать старый урок, – сказал наследник.

– Я лишь хотел привести пример моему божественному воспитаннику, – и верховный склонился в участливом поклоне.

Двое других жрецов немедленно сделали то же самое.

– Хорошо. Я принял твои наставления.

– Значит, я приступаю к поискам девушки? – осведомился жрец.

– Какой девушки? – не понял повелитель.

– Царицы, – по физиономии Такенса растеклась улыбка.

– Думаю, спешить с этим нет необходимости. Всему свой черед, – сдержанно сказал Амонхотеп. – Сначала я должен стать фараоном, а потом подумаю о твоих словах.

– Я только хотел дать совет божественному. – Ответил верховный жрец.

– Благодарю моего наставника, – коротко и сухо произнес молодой властитель: этой фразой он давал понять, что аудиенция окончена.

Верховный хорошо знал обычаи двора, а потому медленно и степенно кланяясь, вместе со своими собратьями попятился к выходу, не упуская из виду неподвижно сидящего Амонхотепа до тех пор, пока двери за ними не закрылись.

Адриатика.

Первое, что удивило Тотмия на корабле – это поразительная перемена в финикийце, который сразу же после того, как пригласил юношу разделить с ним путешествие, потерял к своему гостю интерес и повел себя столь высокомерно, что даже не обернулся, когда Тотмий несколько раз окликнул его. Финикиец казался очень занятым в окружении помощников и слуг, он отдавал распоряжения команде и не обращал внимания на то, что могло бы его отвлечь от дел.

Погода благоприятствовала морскому путешествию, ветер надувал парус и разгонял редкие облака.

Корабль не спеша обогнул какой-то небольшой каменистый остров и встал кормой к заходящему солнцу.

Сначала Тотмий принял это за маневр с тем, чтобы обойти мель или подводные камни, но рулевой продолжал уверенно держать курс на восток, и это тоже удивило юношу. Он собрался сказать финикийцу, что корабль плывет не в том направлении, и двинулся было к нему, но в этот момент краем глаза заметил коренастого коротышку, неотступно следящего за каждым его шагом.

Это тоже показалось странным.

Тотмий обратился к нему с вопросом:

– Мы плывем на восток?

– Да, да, конечно, – с трудом выговаривая слова, ответил коротышка, не сводя с юноши маленьких колючих глаз.

– А страна пирамид разве на востоке?

– Там, – охотно ответил тот, махнув рукой совсем в другом направлении.

Тотмий растерялся. Хотя он слышал рассказы о том, как похищают людей, но не допускал мысли, что его могут обманывать: финикиец был столь приветлив и добр к нему…

– Но если так, – вновь обратился он к коротышке, – То когда же мы попадем в страну пирамид?

Тот щербато ухмыльнулся и издевательски произнес:

– Никогда.

И Тотмий вскипел. Он отшвырнул от себя коротышку и бросился к финикийцу, желая выяснить, что происходит, но финикиец в это время удалился во внутренние помещения корабля и двое слуг встали на стражу около его двери. Напрасно Тотмий кричал и вырывался. Ему заткнули рот, привязали к мачте и больше не обращали на него внимания. Угрюмые гребцы налегали на весла, а за спиной рулевого розовое солнце мягко оседало в море. Тотмий смотрел на восхитительные краски вечерней зари, растекающиеся по небу и отраженные водой, и не ощущал той радости, которую обычно испытывал, созерцая прекрасное. Он провел бессонную ночь, досадуя на себя за случившееся. Наутро коротышка принес ему еду и только хотел снять кляп, как Тотмий тут же укусил его, а в ответ получил такую затрещину, что зубы зашатались.

– Кусаться? – спросил коротышка, заглядывая юноше в глаза. – Тогда вместо еды будешь глотать свою кровь, – и засмеялся.

Весь палящий день юноша провел на солнце, мучимый жаждой. Но никто к нему не подходил и к вечеру он потерял сознание. Прохлада ночи только под утро вернула силы, но вскоре наступил рассвет.

Сначала ему казалось, что с неба к его ногам слетаются белые чайки, закрывая его от жестокого солнца, бившего отовсюду. Но крылья чаек тоже наполнились светом, от которого некуда было спрятаться…

Он очнулся, когда стемнело. Повязка со рта была снята, и Тотмий увидел перед собой испуганное лицо девушки. Она поила его. Горьковатая вода плохо утоляла жажду, но юноша был благодарен своей спасительнице и уже хотел сказать ей слова признательности, как она, опасаясь, что его услышат, быстро вернула кляп на прежнее место и убежала. А он вскоре опять впал в забытье.

Его привели в чувство утром, окатив морской водой из кожаного ведра. Открыв глаза, он увидел финикийца, распекающего коротышку. По тому, как часто они оглядывались на Тотмия, он понял, что именно он является причиной их склоки.

В действительности так оно и было. Финикиец злился на слугу за ту небрежность, с которой тот отнесся к пелопонесскому юноше, доведя его до полусмерти.

– Он кусался! – оправдывался коротышка.

– Что теперь? Выбросить его за борт? – кипятился финикиец. – Уж лучше я выброшу за борт тебя!

– Он все равно вам нечего не стоил, – попробовал высказать свое мнение слуга, но хозяин так на него посмотрел, что тот, наверное, в этот момент был сам готов выпрыгнуть с корабля в море.

– Он очень дорого стоит! – прошипел сквозь зубы финикиец и, отвернувшись от слуги, бросил через плечо. – Ты понял?

Спустя несколько мгновений Тотмия уже отвязывали от мачты. И больше всех суетился коротышка, которому совсем не хотелось снова прогневить хозяина.

Юношу перенесли в душный и сумрачный трюм, где он оказался среди множества людей, принадлежащих финикийскому торговцу. Последующие дни слились в один – бесконечно долгий, в котором девушка-рабыня, поившая его на палубе, приносила ему пищу и чем-то смазывала его кожу, пострадавшую от долгого пребывания на солнце.

Наконец корабль причалил к берегу. И это не был Египет. Всех рабов выгрузили из трюма и переправили на берег. Но не Тотмия, на которого у хозяина были особые планы. Он остался на палубе под охраной коренастого коротышки и смотрел, как слуги торговца уводят рабов, подгоняя их палками, словно скот. И девушка-рабыня почему-то постоянно оборачивалась, чтобы посмотреть в его сторону.

Глава 3.

Египет. Уасет.

Природа Египта приветствовала нового фараона нежной зеленью зимней травы и благословенной прохладой, сменившей знойное дыхание пустыни. Крестьяне ликовали повсюду, ибо на угрюмых могла пасть кара богов, которые строго следили за излияниями радости по случаю восшествия на престол Амонхотепа IV, сына Амона-Ра.

Особенное оживление наблюдалось в Уасете, где находилась резиденция правителей восемнадцатой династии.

Недавно ушедший к богам Амонхотеп III правил тридцать шесть лет и успел отстроить новый, каменный Уасет, который не сотрут с лица земли египетской ни жаркое солнце, ни злобный тифон, ни время.

Люди запрудили улицы, карабкались на плечи друг другу, лезли на крыши домов – и все для того, чтобы увидеть своего нового повелителя, сошедшего с небес в облике Амонхотепа IV.

Разодетые жрецы и прекрасные слуги сопровождали золотые носилки Амонхотепа, которые восемь рабов-ханаанеев несли до самого храма Амона. Оттуда наследник должен был ступить на землю Египта уже фараоном.

О, ипет-исутский храм! Богатейший храм Амона, покровителя Уасета и Обеих земель Нембаатра! Слава Мемнонию, осуществившему эту постройку! Подобной не существовало с древнейших времен! Так о тебе напишут: «Построил он памятник свой для отца своего Амона, владыки престолов Обеих Земель: сооружение ему храма великолепного на правом борту» Фив, твердыни вековечной навеки из камня белого, доброго, крепкой породы, целиком обитого золотом, пол которого украшен серебром, врата которого всякие из белого золота…» «Причем он снабжен множеством статуй владыки из гранита элефантийского, каменьев дивных и каменьев всяких великолепных, воздвигнутых в работе навеки». «Он снабжен плитой владыки, выложенной золотом и каменьями многочисленными, перед которым установлены мачты, обитые белым золотом, он уподоблен небосклону, находящемуся в небе, на котором восходит Ра…» «Повторил царь памятник Амону: сооружение ему врат весьма больших перед лицом Амона-Ра, владыки престолов Обеих Земель, целиком обитых золотом, на которых тень в виде барана шеф, наполненная лазоревым камнем настоящим, обитая золотом и выложенная каменьями многочисленными, причем никогда не совершалось подобного; пол которых украшен серебром, перед лицом которых установлены врата, стрелы из лазоревого камня –одна на каждой стороне; пилон которых приближен к выси, подобно четырем столбам неба; мачты которых восходят в небо, обитые белым золото. Доставил его величество золото для них из нагорья Кери в поход первый победоносный, убийственный для жалкого Куша».

Процессия вступила в храм. Внутри помещение светилось тысячью горящих факелов, настоящих и отраженных от стен, пола и потолка. Посреди храма на покрытом золотом каменном постаменте возвышалась статуя бога Амона-Ра с головой священного барана. Поистине чудесной силой обладала она. Каждый год во время праздника Амона ее выносили из храма на барке, и собравшиеся в большом количестве люди приветствовали ее появление. Она вещала волю, не исполнить которую не позволялось никому. Именно из ее каменных уст боги повелели изгнать из дворца хеттского мальчишку и отдать власть законному наследнику, старшему сыну Амонхотепа III. Так было несколько месяцев назад, на прекрасный праздник долины. Оракул вещал о будущем и разрешал спорные вопросы. Все в тот день стремились к нему за помощью. Но не всем успевала помочь мудрая статуя, и приходилось ждать до следующего дня Амона.

Рабы опустили носилки, и Амонхотеп ступил на серебряный пол. Движения его были спокойны и уверенны, словно он уже не в первый раз проходил этот священный обряд.

Верховный жрец приветствовал его легким поклоном, затем подвел наследника к золоченому трону, стоящему около подножья статуи бога солнца, и подал ему знак остановиться. Амонхотеп повиновался. Тогда верховный повернулся к нему спиной, лицом к статуе, Амонхотеп стоял неподвижно. Наконец молитва закончилась, верховный жрец подал знак рабам, и они поднесли и положили на жертвенник золото и драгоценные камни. Потом два жреца подвели к трону священного барана, украшенного лентами, цветами и умащенного благовониями. По знаку верховного один из жрецов встал с бараном справа от трона; другой, поклонившись, отошел в сторону и тотчас вернулся с золотым подносом, на котором лежали две короны – белая и красная. Верховный жрец усадил Амонхотепа на золотой трон и вновь вознес молитву богу. Потом взял с подноса красную корону со знаком фараона, уреем, и возложил ее на священную голову наследника.

– Бог солнца Амон-Ра-несут-нечер руками своего раба, его верного служителя, дает тебе отныне и навсегда власть над Нижним Египтом, знак которого – эта корона.

Затем верховный жрец взял с подноса вторую корону и также возложил ее на голову Амонхотепа, причем эта корона оказалась меньше предыдущей ровно настолько, что легко вошла в нее и была похожа на высокий белый колпак, обрамленный красным венцом.

– Бог солнца Амон-Ра-несут-нечер, – торжественно продолжал жрец, – Дает тебе отныне и навсегда власть над Верхним Египтом, знак которого – эта корона. Отныне в твоих руках власть над всем Египтом, а также над покоренными странами – Палестиной, Нубией и Сирией. И имя тебе – царь Верхнего и Нижнего Египта, владыка Обеих Земель Нембаатра, любимый Амоном-Ра, сын Ра, владыка венцов Амонхотеп IV, властитель Уасета…

И явился пред народом новый фараон, и солнце вспыхнуло ярче. И возносил народ хвалу всеегипетскому богу Амону, опустившемуся к ним с небес в облике нового повелителя, и да придут с ним на землю египетскую покой, благодать, обильные урожаи и неизведанное дотоле счастье.

Люди бежали за носилками божественного, падали в пыль, чтобы прикоснуться к оброненному фараоном цветку, ненароком упавшей ленте. Народ, привыкший к скудной жизни, дрался за эти реликвии, отвоевывая право урвать лепесток от цветка, нитку от ленты. Ибо вещь только что коронованного владыки способна обеспечить покой и процветание в каждом доме! Люди преследовали носилки до самого дворца, пока слуги божественного не преградили им путь. Но уходить никто не торопился. Народ долго толпился у каменных высоких стен резиденции, делился впечатлениями, хвастался добытыми реликвиями. Кое-кто хотел взглянуть на нового владыку Египта в его дворце, подговаривал кого-нибудь и за незначительную плату вскарабкивался на чужие плечи. Увидеть что-либо за густыми ветками деревьев не удавалось, зато тотчас прибегала стража и гнала простолюдинов палками.

Когда диск Амона-Ра спустился за горизонт, у стен уже никого не было, кроме бессонных стражников, караулящих покой властелина.

Спальня фараона освещалась маленькими факелами, рассредоточенными по периметру залы. Пока одни слуги готовили для повелителя ложе, другие умащивали владыку душистыми маслами из лепестков пиомских роз. Амонхотеп с холодным спокойствием восседал на низкой скамеечке из золота и слоновой кости, погрузив свои священные стопы в розовую воду, и слушал стоящего перед ним верховного жреца, спина которого была смиренно согнута, а руки сложены на животе.

– Служители несравненного Амона-Ра не хотят терять даром драгоценного времени. Они просят тебя поспешить с ответом, – говорил верховный бархатным голосом. –Теперь, после того, как ты стал законным фараоном Египта, настал момент, когда божественный должен сказать о своем решении.

– Ты слишком торопишься, Такенс, – не двигаясь, медленно и глухо ответил фараон.

– Тогда что мне передать мудрейшим, послушным воле Амона?

– Я слишком устал сегодня, чтобы обременять себя другими заботами. Ступай, мой наставник. Я утомлен.

Во взгляде жреца промелькнула досада.

– Да будет благословен твой сон, – промолвил он, удаляясь.

Слуги вытерли широким полотенцем ноги фараона и окурили благовониями помещение спальни. Амонхотеп IV встал и перешел к своему ложу. Слуги помогли ему лечь и укрыли его легким покрывалом, – ночи в Египте всегда прохладны. Затем, поклонившись, они ушли и лишь один задержался на время, чтобы потушить в спальне факелы. Когда и он покинул комнату, в ней установилась, наконец, желанная тишина, нарушаемая только шелестом листвы за окном.

Но так продолжалось недолго.

Чуть слышный шорох донесся со стороны ложа фараона, звук соприкосновения ткани с человеческой кожей и тихие шаги. Затем фараон подошел к окну и, набросив на себя длинную накидку, неслышно выпрыгнул наружу.

В саду стражники по три-четыре человека, сидели вокруг костров и запоздало ужинали, прославляя фараона. Человек в накидке легко проскочил мимо постов и очутился около стены, призванной защищать сад и фараона от нежелательных гостей. В этом месте пальма и лиственное дерево так приближались к каменной ограде, что фараону при его росте не составило труда вскарабкаться наверх и перелезть через забор. Спрыгнув вниз по другую сторону ограды, он огляделся. Шагах в ста справа виднелся вход в резиденцию, охраняемый дюжим воином. На счастье, охранник в данный момент стоял, повернувшись спиной, и не видел фараона, прячущего лицо под накидкой. Пользуясь моментом, Амонхотеп IV неспеша направился налево, где в двадцати шагах начинались постройки ипет-исутской части Уасета.

Он пересек несколько плефров среди построек и вскоре приблизился к подножию храма, знаменитого своей роскошью и великолепной архитектурой. Только сегодня здесь проходило посвящение в фараоны великого сына бога солнца, и следы недавнего празднества еще присутствовали повсюду: лоскутья разорванной одежды, разбросанные камни – свидетельства борьбы за священные реликвии. Под подошвами что-то хрустнуло и Амонхотеп с омерзением посмотрел себе под ноги. Даже при несмелом свете богини Мут можно было разглядеть на шершавом камне ступеней человеческую кровь и выбитые зубы. Фараон обогнул главный вход, зашел чуть правее храма и вдруг исчез, словно провалился сквозь землю.

В небольшой подземной комнате горел странный голубоватый светильник, ничего не освещавший и не дававший тени. Амонхотеп уверенно прошел к дальней стенке и нащупал там медное тяжелое кольцо. Покопавшись в складках одежды, вытащил и вставил в отверстие под кольцом длинный трехгранный прут и трижды повернул кольцо в пазах. Что-то глухо заскрежетало, стена подалась и открылась, подобно двери. Фараон выдернул прут из отверстия, проскользнул в черноту проема, и каменная дверь медленно, с тем же жутким скрипом, наглухо закрылась.

Здесь было еще темнее. Амонхотеп остановился, давая глазам привыкнуть к мраку, хотя нормальное зрение здесь было бы бессильно. И тут из бездны донесся старческий голос: «Иди сюда, мой господин, я ждал тебя». В непроглядной тьме мелькнуло пламя светильника. Амонхотеп решительно двинулся навстречу огню и вскоре оказался в просторном помещении подземной части храма Амона-Ра.

У жертвенника в свете единственного факела сидел на полу бритый человек со старчески сморщенным лицом. Но его осанка была по-юношески гордой, вступая в спор с возрастом, не пощадившим лицо.

– С чем пришел, мой господин? – спросил старик.

Фараон опустился на камни перед старым жрецом и хотел поцеловать его ноги, но тот не позволил этого сделать:

– Что ты, повелитель! Пристало ли тебе, потомку несравненного солнца, лобзать грязные стопы грешника, осмелившегося служить твоему божественному прародителю?

– Но, учитель, – попробовал возразить гость.

– Нет, повелитель. Теперь все изменилось и не ты, а я должен припасть к твоим ногам, – возразил старик. – Но, если не будешь против, – добавил он, чуть погодя. – Я не стану делать этого сейчас, ибо я стар и немощен.

– Ты мудр, мой учитель. И я никогда не позволю тебе падать ниц передо мной, твоим учеником.

– Тогда садись, – предложил старый жрец.

Фараон снял накидку, постелил ее на камень пола и сел подле старика. Свет пламени скользнул по его некрасивому, точно вырубленному из камня, лицу, по тощей, нескладно сложенной фигуре.

Самым старым служителем Амона-Ра являлся Хануахет, учитель и наставник молодого фараона на протяжении всех долгих лет пребывания Амонхотепа в храме. Они проводили вместе много времени, разговаривая о жизни и о людях, о справедливости и коварстве. Хануахет научил своего воспитанника не только читать священные книги, но и размышлять над ними, видеть картины жизни сквозь сухие символы иероглифов. Не было у Амонхотепа человека ближе, чем старик Хануахет, чьим словам он верил, чьим советам следовал. Мудрость старого жреца распространялась так далеко, что ее не могли удержать ни стены храма, ни расстояния. Сидя перед факелом в мрачном подземелье, он видел весь мир, наполненный воздухом и красками. И Амонхотеп наблюдал этот мир вместе с ним. Сам того не ведая, юноша обретал опыт, воспитывал разум, и мечты о прекрасном мире рождались в его голове.

Мой господин, ты еще многого не постигаешь по неопытности своей, – мягко сказал старик, слегка наклонив голову набок.

– Да, Хануахет, поэтому я здесь. Мне нужно твое слово, чтобы понять…– фараон подтянул ноги к животу и обхватил их руками. – Учитель, ты мудр и искушен в делах, затеваемых жрецами. Я же, большую половину жизни проведший среди вас, ничего не успел увидеть. Жизнь для меня полна загадок: как поступить, что делать, кому доверять? Я политик поневоле, в силу необходимости вставший во главе государства. Но я беспомощен. Фараон без собственного мнения – вот кто им нужен. Я это понял сразу. Не обязательно знать человека, чтобы догадаться о его планах, но если уж знаешь – никогда не ошибешься.

– Ты о верховном жреце Такенсе? – старый жрец едва заметно улыбался, наблюдая за живым, очень подвижным и кажущимся юным лицом молодого фараона, за его выразительными глазами, наполненными мыслью: ничего от изваяния, каким Амонхотеп представлялся во дворце, в нем сейчас не осталось.

– Сначала им понадобилось посвятить меня в высшую степень жречества, – продолжал фараон. – Для того, чтобы навек привязать к себе. Я стал бы одним из них, рабом из воли, лжецом и лицемером. Я отказался от высокой чести, сославшись на неопытность и уважение к памяти предков. Но они не успокоились! Теперь им понадобилось быстрее женить меня. О, поверь, мудрейший, это невыносимо! Они приставят ко мне свою осведомительницу. Одна эта мысль убивает во мне желание жить, тем более, что союз благословит верховный жрец, главный лжец Египта!

– Почему ты относишься к нему с такой нетерпимостью? – спросил старик. – Он тоже тебе добра желает.

– Мне и моему царству! – перебил старика Амонхотеп. – Да, я слышал его речи. Он умеет завораживать умы людей своим красноречием. Но он ведь не таков, каким кажется. Он хочет власти.

– Что ты подразумеваешь?

– Учитель, я чувствую людей! Они предстают предо мной с обнаженными мыслями. Я их знаю, словно родился и жил с ними рядом. И я понял, каков в действительности верховный жрец. Помыслы его темны, как подземелья этого храма. Он хитер и коварен. Он мечтает править страной, один, безраздельно. Ему нужен фараон, послушный его желаниям; он выпестовал меня в надежде на это; разве он отступится от своих давних планов? Вековых, тысячелетних планов жречества – вновь обрести утраченное могущество?

– Ты верно говоришь. Слушай же меня, мой повелитель, и следуй моим советам.

– Я уже следую советам, и теперь по твоему наущению верховный жрец – моя правая рука, первый после меня человек в государстве! – фараон резко обернулся к старику. – Я взял врага в свой дом и должен не только терпеть его присутствие, но и прислушиваться к его воле.

– Лучший способ постичь врага – это знать о нем все, каждый его шаг. С ним нужно дружить, делая вид, что ты ни о чем не догадываешься, – старик поднялся с места. – Можешь оспорить мои слова, но потом поймешь, как я прав. Злой собаке нужно бросить кость и она позволит пленнику бежать. Потерпи, мой господин. Ты будешь вознагражден.

Фараон молчал.

– Я рад, что не ошибся в тебе, – проговорил старик. – Ты, мой повелитель, действительно сын богов, и поистине неземная проницательность дана тебе и таится в твоем разуме.

– О, Хануахет, перестань хоть на миг возносить хвалу ученику! – воскликнул фараон и повернулся к старику. – Дай мне совет, учитель. Сами жрецы говорят, твои знания превосходят разум самых посвященных.

– Какой совет ты просишь? – спокойно спросил старый жрец.

– Я знаю, ты можешь созерцать сквозь стены, лицезреть грядущее и совершать настоящие чудеса с людьми, оживлять мертвых…

– О, мой повелитель, – усмехнулся старик. – Ты совершеннейший младенец. Ты веришь подобным глупостям? Разве человек может своим бессильным взором преодолеть каменную преграду или заглянуть в то, чего никогда не было? А чудеса… Я знаком с медициной и поэтому скажу: в исцелении больных нет ничего тайного.

– Ты смеешься надо мной! – вскипел фараон. – Я знаю – твои уста говорят неправду! Ты сам учил меня чувствовать ложь. Ты думаешь, я все тот же мальчишка!..

– Тише, повелитель, – перебил его старик, уставившись в потолок. – Нас могут услышать в залах храма.

– Там нет никого в такой час.

– Не скажи, мой повелитель.

Глаза фараона вспыхнули озорным юношеским огнем:

– Ты видишь – в храме кто-то есть? Ты увидел его?

– Тише, тише…

– Кто там, наверху? Учитель, я хочу знать!

Старик, не меняя позы, закрыл глаза.

– Говори, Хануахет! – приказал фараон.

– О, повелитель, если б я действительно мог видеть сквозь стены, я бы непременно сообщил тебе.

– Но ты же почувствовал, что там люди!

– Это нетрудно. Стоит только захотеть.

– Если ты не осмеливаешься сказать мне правду, тогда я тебе расскажу, кто там, над нами, – неожиданно твердо заявил Амонхотеп IV. – Для этого необязательно быть мудрым и старым.

Хануахет открыл глаза и посмотрел на своего фараона. А тот, взглянув на учителя, вдруг выкрикнул, резко выбрасывая вверх правую руку с указательным пальцем:

– Там – верховный жрец!

И действительно, почти в то же время, что и фараон, с другой стороны к ипет-исутскому храму приблизилась фигура немолодого мужчины и с проворством, несвойственным его годам, юркнула под сень храма.

Подле жертвенника в маленьком каменном ящике пылал огонь, отбрасывая зловещие тени на лик Амона в образе барана. Храм был пуст и безмолвен. Но в этой тишине чувствовалось чье-то постоянное присутствие, неусыпный глаз и твердая карающая рука, готовая подняться против каждого, кто осмелился бы посягнуть на сокровища чудесного храма.

Ночной гость быстро прошел к статуе и негромко произнес:

– Асахадон.

Тут же в ответ раздался голос:

– Я здесь, мой господин. – И молодой жрец с гладко выбритой головой, отражающей свет огня, возник из-за статуи.

– Асахадон, – еще вкрадчивее произнес вошедший, – Собери немедленно жрецов для совета.

Тот молча кивнул и скрылся за статуей. Ночной посетитель повернулся к жертвеннику и зловеще усмехнулся. Эта гримаса скорее была бы под стать злодею, но никак не верховному жрецу, ибо это был именно он.

Из ниши, спрятанной от посторонних глаз за статуей бога солнца, неслышно выскользнули три тени. Верховный жрец отступил от огня и, сощурившись, силился разглядеть вошедших.

Похожие один на другого, гладколицые и бритоголовые, с округлыми животами, служители Амона-Ра ждали с безмолвным смирением, что скажет их старший брат Такенс. Молодой жрец шмыгнул к огню и только хотел зажечь факел, чтобы осветить помещение, как быстрый жест верховного жреца пресек его действие. Резким кивком головы Такенс приказал молодому служителю удалиться. И начал говорить лишь после того, как услышал смолкающие где-то вдалеке, в каменных коридорах храма, его шаги.

– Пусть вечно светит нам ночами богиня Мут, божественная супруга Амона, – не торопясь, промолвил жрец и вновь взглянул на подчиненных.

– Зачем нас собрал ты, о Такенс, в столь неподходящее для бесед время? – спросил один из жрецов глухим надтреснутым голосом.

– Неужели вы думаете, я посмел бы оторвать вас ото сна ради какой-то мелочи или по собственной прихоти? – осведомился верховный. – Жречество не может оставаться в стороне, когда речь идет о самом фараоне.

– Государственные вопросы не касаются служителей бога, – изрек самый пухлощекий.

– Мы к тому же не злоумышленники, чтоб разговаривать тайно по ночам, – заметил жрец с тонкими поджатыми губами, от которых его лицо выглядело злым.

– О, братья мои! – верховный воздел руки к небу. – Неужели я говорю в пустыне! Видит бог, я никому не желаю дурного. Но меня, как верховного сановника фараона, беспокоит выбор будущей царицы.

– Ты поспешил нас собрать, потому что фараон дал согласие? – наперебой загомонили жрецы.

– Нет, он избегает прямого ответа. Он слишком одичал здесь, под вашим неусыпным оком, – верховный осклабился и выдержал паузу, а потом сказал. – Что ж, быть может, это нам на руку. Он несведущ в женщинах и наверняка польстится на красоту той, которую мы его предложим.

– Кого имеет в виду мудрый Такенс?

– По нашим законам на замужество с фараоном может претендовать только знатная девушка из нома или дочь верховного жреца, – Такенс внимательно оглядел каждого с ног до головы, а те под его взглядом опускали глаза. – Что ж, быть может, вы хотите дать мне совет или предложить кого-нибудь из номовой аристократии?

Жрецы молчали.

– Если вы, мудрейшие, не желаете мне помочь, я сам назову имя достойной…

– Твоя младшая дочь, – перебил его пухлощекий. – Она прекрасна, как богиня Мут!

– О, Брохут, ты чрезвычайно льстишь мне, – деланно смутился верховный. – Есть и более достойная девушка.

– Кто она? – спросили пухлощекий и тонкогубый.

– Дочь уасетского нома Анхота. Он делает щедрые пожертвования в наш храм и уже строит себе гробницу в городе мертвых, ничем не уступающую царской. Анхот богат и неумен. Зато дочь его поистине прекрасна.

– Сколько ей лет? – спросил жрец с глухим голосом.

– Почти четырнадцать. Но пока фараон будет тянуть с женитьбой, она достигнет возраста невесты.

– Хорошо. А если Амонхотеп захочет вступить в семейные узы уже завтра? Что мы ему сможем предложить? Или же он сам объявит о выборе? – произнес толстощекий Брохут.

– Мне кажется, самое подходящее, – продолжал он же спустя некоторое время. – Предложить фараону Допхет, дочь Такенса. Она умна и красива. К тому же близка нам. Мы сможем беспрепятственно проникать во все тайны двора. Неусыпный глаз, и днем, и ночью находящийся подле фараона – вот кто нужен. Амонхотеп нуждается в опеке, как ребенок, и только такая девушка, как Допхет, может ему помочь.

– Но если фараон не захочет жениться на достойнейшей? – осведомился жрец надтреснутым голосом.

– Или вообще откажется от женитьбы? – подхватил тонкогубый. – Он так странен и дик!

– Есть средство, которое можно применить в крайнем случае, – вкрадчиво промолвил верховный жрец и выразительным взглядом указал на статую.

– О, мудрый Такенс, до праздника долины еще очень много времени.

– Фараон не торопится, но он не посмеет ослушаться священного оракула! Воля Амона будет выполнена во что бы то ни стало. Для бога все равны, все – его рабы. Через несколько месяцев Амонхотеп либо женится по-хорошему, либо будет вынужден это сделать. Нужно убедить его…

В то время, как в залах храма служители вели этот разговор, в подземелье Хануахет и Амонхотеп говорили о том же.

– Он будет торопить тебя. Повелитель. Но нужно ждать прекрасного праздника долины. Тяни время.

– Зачем? – заупрямился Амонхотеп. – Наверняка у них тоже какие-то надежды связаны с этим праздником. Надежды на оракула, которым они повелевают, как хотят. Я не смогу противиться его изречению! Народ будет возмущен!

– Верь мне, повелитель. Тяни до прекрасного праздника долины, – настойчиво повторил старик.

– Но оракул будет вещать их волю! – вновь возразил фараон. – Сколько раз было так! Они найдут такую девицу, которая станет следить за каждым моим шагом!

– В этом ты прав, мой повелитель. Но жди праздника долины, – упорно повторил старый жрец.

– Если ты так уверен в своей правоте, значит, тебе известно что-то о моей будущей избраннице? – неожиданно прямо спросил повелитель.

– Это пока тайна, охраняемая богами.

– Нет, Хануахет, ты обязан, ты скажешь мне имя моей будущей супруги! – Амонхотеп зловеще приблизился к невысокой фигуре старика.

В его лице было столько решимости, что тот не выдержал:

– Имя… Имя человеку можно изменить: по своей ли воле или по воле богов… Я не могу назвать имени. На устах моих – печать молчания. Но ты увидишь ее. Сам. Смотри.

И в то же мгновение фараон ощутил где-то в голове непонятную боль, покалывание, и тут же, заслоняя реальные предметы, наплыло перед ним изображение бедной крестьянки, одетой в калазирис, без украшений. Длинные волосы, заплетенные в косички, падали на грудь, чуть обозначенную под грубой тканью. Девушка обернулась и посмотрела на Амонхотепа, прямо в глаза. От неожиданности он отпрянул, оступившись. И в тот же миг видение пропало.

– Как она прекрасна! – прошептал фараон.

– Ты видел ЕЕ.

– Кто она?

– Та, что суждена тебе богами.

Амонхотеп молчал, обдумывая увиденное.

– Она пришла, чтобы разделить с тобой свою судьбу. Она еще не знает об этом, но вскоре все станет известно. Ей только пятнадцать. Но ее сила, ее дар любить помогут тебе, о повелитель, в твоем тяжелом деле, которое ты затеешь через несколько лет.

– Какое дело? – немедленно спросил Амонхотеп.

– О, мой ученик, не спрашивай о том, что тебе до срока знать не надо. Ты должен сам постигать на опыте то, что сейчас может представляться тебе нелепым, – старик вновь уселся на каменный прохладный пол.

– Когда это произойдет? – не унимался фараон.

– Этого не знает никто. Только боги.

Владыка венцов по-мальчишески зло усмехнулся:

– И ты вновь заставляешь верить тебе на слово? А кто такой ты, Хануахет, жрец Амона, чтоб я тебе верил?

Старик повернул лицо к Амонхотепу и спокойно, с некоторым налетом печали посмотрел ему в глаза.

Повелитель несколько смутился.

– Я беспомощен и беззащитен. Я прошу у тебя совета, а в ответ… Ты потчуешь меня какими-то обещаниями, видениями о смутном грядущем. Кто же докажет мне подлинность твоих слов?

– Время, – тихо выговорил старик.

– Ну а вдруг ты заодно с верховным жрецом? – Голос Амонхотепа достиг наивысшего накала.

– Нет, – еще тише произнес Хануахет.

В глухом каменном подземелье повисла тишина. Старый жрец сидел, точно скульптура, и смотрел в пол перед собой; фараон с остановившимся взглядом и запечатлевшейся гримасой гнева стоял посреди зала и не двигался.

– Ты просил доказательств? – все так же тихо спросил старик. – Ты получишь их. Но не называй это чудесами. Способен ли ты теперь вместить это?

Он что-то пробормотал себе под нос, быстро шевеля губами, и тут же весь нижний храм осветился неведомым голубоватым светом. Странные прекрасные звуки неизвестной музыки полились в уши молодого фараона. Огонь факела приобрел очертания человеческого лица, и мирный, невероятно низкий голос раздался у Амонхотепа в голове. Его раскаты трудно было различить, но фараон все понимал без труда, точно мозг работал у него иначе, чем всегда.

– А-а-мон-хо-те-эп, – громыхало в сознании. – Будь мудр, Амонхотеп. Ты еще не готов к истине-э. Я говорю с тобой через учителя Ха-нуахета. Его устами говорит бог…

Огонь стал обыкновенным, свет померк, музыка исчезла.

Фараон, будто очнувшись, новым взглядом обвел помещение.

– Не спрашивай боле ничего, – сказал старик. – Иди и помни об одном… жди прекрасного праздника долины.

Амонхотеп постоял еще мгновение, затем быстро подошел к старому жрецу, пал на колени и порывисто стал целовать ноги учителя.

Старик опешил.

– Я все понял, – сказал фараон, – Я буду ждать священного праздника. Я постараюсь как можно дольше хранить в сердце правду. Я все выполню так, как советуешь ты, мудрейший жрец Египта.

Рука старика легла на непокрытую голову фараона, на едва успевшие отрасти короткие черные волосы. Губы жреца улыбались чему-то далекому и прекрасному, а на лбу зачернела глубокая скорбная складка.

Египет. Предместье Ипет-Исута.

В эту ночь полноликая луна щедро освещала покосившуюся хижину, одну из сотен малых крестьянских построек среди полей, примыкавших к пустыне. Крестьянин в белой повязке на бедрах, немного прихрамывая, вошел в дверь. Внутри его встречала темнота.

– Дочка, – протяжно и тихо позвал он, желая в косом лунном луче, падающем из дверного проема, разглядеть кого-то. – Доченька, проснись, Нефру!

Где-то в углу послышалось движение.

– О, отец! – воскликнул молодой женский голос. – Я думала, ты придешь на рассвете. Сейчас я зажгу огонь.

Загромыхала глиняная посуда, зашелестела солома, – она принялась раздувать тлеющие в посудине угли.

Солома весело вспыхнула, и красный огонь осветил хижину. Юная девушка бойко подбрасывала к соломе сухие ветки и траву. Длинные волосы, заплетенные в косички, падали на грудь, чуть обозначенную под грубой тканью калазириса. Даже при плохом освещении бросалась в глаза ее необыкновенная, тонкая красота.

Сделав пламя побольше, она присела рядом с отцом, случайно задев его правую ступню.

Крестьянин застонал.

– Что случилось, отец? – забеспокоилась девушка и стала бережно ощупывать отцовские ноги. – О, да у тебя здесь кровь! Ты сбил ноги!

Она бросилась искать ткань для перевязки и кувшин с водой, чтобы промыть рану:

– Потерпи.

– Мне не больно, дочка.

– О, отец, – укоряла она его. – Зачем нужно было так далеко идти? Праздник! У тебя же нет обуви, а завтра ты опять пойдешь работать на весь день, не разгибая спины. Нужно где-то взять пальмовых листьев и сплести тебе обувку.

– Ничего, дочка. Теперь-то уж мы не будем ни в чем нуждаться, – с нескрываемой радостью произнес крестьянин. – Посмотри, что я раздобыл сегодня!

– Ты нашел золото? И мы сможем купить быка, чтоб обрабатывать землю и перевозить тяжести?

– Нет, дочка, но это получше, чем деньги. Вот, смотри, – и крестьянин достал маленький белый лоскутик какой-то очень дорогой ткани, переливающейся при отблесках пламени.

– Что это? – удивилась Нефру.

– О, моя девочка! Это очень ценная вещь, – отвечал отец. – Кусочек ленты с носилок самого фараона. Мне удалось отвоевать это для тебя.

– Зачем, отец? – не поняла девушка. – Какая польза от крохотного клочка, даже если он такой красивый?

– А польза в том, что теперь в нашем доме поселится счастье и благополучие, – ответил крестьянин. – Лента упала прямо мне в руки, лента Амона. И это произошло в день коронации.

– Если так хорош лоскутик, каково же богатство самого фараона? – произнесла Нефру, крепко перевязывая пораненную ногу.

– Да, он неслыханно богат, – сдерживая стон, ответил крестьянин.

– А ты видел фараона? – быстро спросила девушка.

– Видел! – воскликнул он и тут же пожалел о сказанном.

– Какой же он? Расскажи!

– Зачем тебе?

– Отец, я хочу знать, ради кого ты ходил в такую несусветную даль!

– Глупая девочка! Блеск фараона способен ослепить любого, кто на него взглянет.

– И ты решил сберечь свое зрение? – хохотала та.

– Да знаешь ли ты, что там происходило? – Рассердился крестьянин. – Я не мог протолкаться, люди ликовали, бросались из стороны в сторону. В этой сутолоке мне поранили ногу…

– Ах, вот оно что? – Нефру хотела сказать, что никакой фараон с его лентами и богатством не стоит человеческих страданий, но встретилась взглядом с отцом и ничего не произнесла, а только улыбнулась.

– Ничего, – успокоил ее крестьянин. – Все заживет, не впервые. Другим пересчитали зубы на ступенях храма, но и они не жалуются.

Он еще долго рассуждал о пользе своего похода и ничтожности раны, которая не идет ни в какое сравнение с теми благами, которые начнут сыпаться на их хижину, одну из тысяч и тысяч в Египте, и превратят ее в настоящий дворец, окруженный тучными полями – в самое ближайшее время.

Нефру молча принесла ему лепешку и миску с водой и, когда он принялся за еду, присела перед ним на корточки, подперев кулачками подбородок. Узкая одежда плотно облегала ее стройную фигурку с острыми коленками и узкой талией. Она смотрела на отца влажными лиловыми глазами, казавшимися совсем черными в свете огня, и думала о чем-то известном только таким вот молоденьким девушкам.

– Отец, покажи мне нашего повелителя, – неожиданно попросила она с детской непосредственность.

– Зачем? – кусок застрял в горле крестьянина.

– Не знаю, – задумчиво отозвалась Нефру. – Обещай, что покажешь его. – Она положила свою голову отцу на колени.

– Ну хорошо, девочка моя, – сдался тот. – Хоть это и будет нелегко, да и нескоро… может, через месяц, а может, через год, на праздник Сед или день Амона… Я проведу тебя к храму, хорошо?

Нефру не отвечала.

Он взглянул на нее и увидел, что веки ее смежены, ресницы опущены. Она спала у его ног, как двенадцать лет назад, когда ее, малышку, мать оставила на волю богов в тени больших пальм Западного оазиса.

Глава 4.

Хеттское царство. Хаттус.

По знойным пыльным улицам столицы Хеттского государства медленно брели измученные тяжелой дорогой женщина, еще сохранившая следы молодости на лице и в фигуре, и мальчик лет десяти. Засушливое короткое лето в этой горной местности было беспощадным к непрошенным гостям. Их движения напоминали неосмысленные действия животных под ярмом. Что-то вело этих двоих мимо бедных построек по лабиринтам улиц прямо туда, где среди рукотворных садов скрывался дворец хеттского царя Суппиллулиумы.

Женщина ничем не отличалась от дочерей Малой Азии, а мальчик обращал на себя внимание редких прохожих не столько удивительным красивым, бронзовым оттенком кожи, сколько странным убогим одеянием. Он был завернут в кусок черной ткани, который постоянно разматывался, мешая идти. Когда пришлось пересекать обширную грязную площадь, засыпанную битой глиняной посудой и мусором вперемежку с навозом, на оборванцев обратили внимание чумазые подростки, вывернувшиеся им навстречу из соседней улицы. Других людей поблизости не было. Жара разогнала всех по домам и укрытиям.

– Посмотри, какие чудеса еще можно увидеть в нашем городе! – бесцеремонно воскликнул один из подростков, самый низкорослый, бесцеремонно хватая мальчика за края ткани, заменявшей тому одежду. – Тебе не слишком жарко?

Сам он ростом был не намного выше мальчика.

– Нищие на нашей территории! – захохотал другой, кривя рот. – Это незаконно!

– А, может быть, они прокаженные? Или чумные! – закричал третий с квадратным лицом, изображая испуг и шарахаясь в сторону. – Интересно, чем они болели, прежде чем попасть к нам?

– А давайте их осмотрим! – предложил первый подросток. – Я видел, как это делают придворные лекари!

– Не ври! Где ты мог это видеть? – вновь засмеялся второй.

Первый, мелкий, состроил смешную рожу и подмигнул, чем вызвал новый приступ смеха у своего веселого криворотого приятеля.

– Сперва надлежит осмотреть красотку! – крикнул третий негодник, нахально ухмыляясь и двинулся на женщину, которая в это время прижимала к себе мальчика и пятилась к стене дома.

Но маленький опередил своих друзей. Он оказался вплотную к женщине и напирал на нее, не замечая ребенка, прижавшегося к матери:

– Чего ты боишься, дура? – спросил он, не сводя глаз с незнакомки. – Мы не разбойники. Нам ничего не нужно, только познакомиться с тобой поближе.

– Я прошу вас пропустить меня и моего сына, нам надо идти. К царю, – быстро проговорила женщина, странно выговаривая слова, будто очень долго не общалась на этом языке.

– О, да ты не местная! – вскричал парень с квадратным лицом. – Ты говоришь, как иноземка! Откуда ты такая здесь взялась?

– А раз ты пришлая, кому ты тут нужна! – захохотал криворотый. – Кто станет за тебя заступаться!

– Я долгое время не была дома, а теперь возвращаюсь, – в голосе женщины вдруг зазвучали волевые нотки. – Пустите нас!

– Как бы не так! – хихикнул малютка. – Ты такая красавица!

Все трое обступили женщину, облизываясь от гнусных предвкушений. Мальчик прижимался к матери и, казалось, не понимал ни слова. Он испуганно таращился на негодяев и время от времени облизывал пересохшие губы. Он переводил взгляд с одного обидчика на другого, и его глаза горели гневом. Мать прижимала его к себе все сильнее, инстинктивно пытаясь защитить. Но она понимала, что дольше медлить нельзя.

– Я сказала, отпустите нас! – твердо сказала женщина. – Я дам выкуп!

– Как это здорово! – веселился маленький. – У тебя даже есть, чем расплатиться с нами за удовольствие, которое мы тебе сейчас доставим? Вы когда-нибудь такое слыхали?

Криворотый согнулся в приступе хохота.

– Что дашь? – угрюмо поинтересовался парень с квадратным лицом.

– У меня есть золото, – с готовностью ответила женщина, сорвала с ноги широкий браслет и протянула ему.

Квадратнолицый взял украшение, и остальные набросились на драгоценность, желая получше ее разглядеть. Они толкались рядом с женщиной и ребенком, не давая тем прохода.

Они вырывали браслет друг у друга, пробовали на зуб, подносили к глазам, царапали грязными ногтями:

– Он настоящий! Это не медь!

– А какой тяжелый!

– И явно из дальних стран, тут таких не делают.

– Ты только глянь!

– Эта дуреха украла его у какого-нибудь купца! – догадался мелкий.

– Так и есть! – поддакнул квадратнолицый.

– Нет! – вскричала женщина. – Это подарок моего мужа, Амонхотепа, фараона Египта.

На мгновение негодяи застыли, глядя на нее.

– Да? – первым нарушил паузу маленький и разразился громким смехом, который подхватили остальные.

Он припрятал добычу в мешок на поясе и подал едва заметный знак остальным.

– Ты заплатила. Пора оказать услугу! – омерзительно улыбаясь, сказал он.

Круг снова стал сжиматься.

Женщина поняла, что добром дело не кончится, и шепнула сыну по-египетски:

– Беги, Рабсун. Ты должен попасть во дворец и все рассказать царю. Отомсти за себя Египту, заклинаю тебя!

Мальчик глянул на мать и в этот момент словно перестал быть ребенком.

– Я отомщу, – прошептал он. – Всем отомщу!

– О чем разговор? – осведомился квадратнолицый, наступая на женщину.

Она заслонила собой сына и боком подвинулась вдоль стены, туда, где между домами был узкий проем.

– А ну показывай, нет ли у тебя еще золота! – приказал маленький.

Криворотый заливался радостным смехом.

– Я отдала вам последнее, что у меня было, – дрожащим голосом ответила женщина. – Мне пришлось заплатить страже, чтобы нас пропустили в город.

– Врешь, красотка, – тихо сказал маленький и с силой рванул несчастную к себе.

Раздался треск раздираемой ткани и отчаянный крик:

– Беги, Рабсун!

Мальчик, уже было юркнувший в щель между домами, на миг остолбенел, глядя на картину происходящего с его матерью. Но, быстро очнувшись, он дернулся и вприпрыжку помчался прочь, волоча за собой шлейф размотавшейся ткани.

– Смотри, щенок убегает! – крикнул квадратнолицый маленькому, и тот погнался за ребенком с азартом дикого зверя.

В считанные мгновенья он настиг жертву и прыгнул на ткань, волочившуюся по земле. Ребенок с разбега рухнул на камни, разбивая колени и лицо. Низкорослый негодяй разразился злорадным смехом и, наслаждаясь победой, некоторое время стоял над лежащим мальчишкой, а потом, боясь опоздать, кинулся прочь, туда, где были слышны приглушенные женские крики, возня, смех и ругательства. Мальчик поднял от земли залитое кровью лицо и с ненавистью посмотрел вслед своему врагу. Кровь хлестала из разбитого носа, сочилась изо рта. Мальчик утерся краем одежды, сел, потер окровавленные коленки, поплевал на них, размазывая грязь, а сам все это время смотрел в ту сторону, откуда доносились крики его несчастной матери и голоса троих подонков.

Внезапно все смолкло. Всхлипывая и растирая слезы и кровь по грязному лицу, он побрел в направлении дворца, видневшегося среди низких построек Хаттуса. Плечи мальчика вздрагивали, а полуоторванный лоскут, подобно хвосту, волочился за ним следом.

Китай.

Местечко, где пересекались караванные пути, находилось поблизости от Великой Желтой реки. Через три столетия на этом месте вырастет город Лоян, впоследствии – столица Китая, а пока здесь располагался рынок, ломившийся от обилия товаров. Недавно прибыл очередной караван, и шла бойкая торговля тканями и скотом, посудой и людьми.

Бесконечной вереницей, напоминающей гигантского удава, вытянулись ряды караванщиков. Несколько в стороне располагался ряд, где торговали продавцы-одиночки. Иноземец с длинной курчавой черной бородой и глубоко посаженными глазами следил из-под нависших смоляных бровей за тем, как хорошо идет распродажа у караванщиков. Он не кричал на весь рынок, вознося хвалу своему товару, а молча стоял, держа в одной руке повод своего верблюда, а в другой – длинную прочную веревку, противоположный конец которой крепким узлом охватывал ногу сидящего поодаль молодого человека, выделявшегося среди остальных рабов необычайно белым цветом кожи. Одеждой ему служил кусок некрашеной ткани, охватывающей бедра.

Этим молодым человеком был Тотмий. Он старался делать вид, что не замечает происходящего, и сосредоточенно водил пальцем правой руки по толстому слою пыли, покрывающей землю. Возникали очертания человеческого лица; юноша проводил по изображению ладонью, стирая созданное, и начинал рисовать снова.

Как он оказался здесь – он и сам с трудом понимал: бесконечные путешествия и постоянные лишения превратились для него в обычную жизнь. Когда корабль финикийца достиг восточного побережья Средиземного моря, Тотмия отправили дальше на восток, вместе с караваном, перевозящим ткани и другие товары финикийца. Сначала ехали на лошадях, а потом пересели на уродливых двугорбых животных. Какие страны они пересекали, Тотмий не знал. Но везде, где они были, он видел суетящихся бестолковых людей, голодных детей, просящих подаяния, и слезы слабых, истязаемых сильными. Тотмий давно потерял смысл своего путешествия, понимая, что с каждым днем все больше удаляется от своей цели. Иногда он думал про девушку-рабыню, стараясь воссоздать в памяти черты ее лица, но кроме глаз ничего вспомнить не мог и тогда дорисовывал в мыслях ее образ, который получался слишком красивым, чтобы воплотиться в реальном человеке. Тотмий хотел закрепить этот идеал в рисунке или в глине, но даже если удавалось раздобыть подходящий материал, все выходило настолько неумело и беспомощно, что юноша проклинал свое бессилие и злился на себя.

Так, пересекая землю за землей, страну за страной, караван очутился там, где люди были так смуглы, что кожа их казалась зеленой, а глаза были похожи на горящие уголья. И там финикиец, наконец, продал Тотмия какому-то чернобородому человеку за такую сумму, на которую рассчитывал.

Покупатель хотел показывать редкостного раба, как диковинку, а тот в первую же ночь попытался убежать. Чернобородый хозяин поймал его и сгоряча там избил, что несколько дней после этого Тотмий приходил в себя на грязной соломе в сарае нового хозяина. Едва поправившись, он снова сбежал, и его привели назад слуги чернобородого. Тогда разгневанный хозяин чуть не перерезал ему горло, но вовремя вспомнил о ценности раба и спрятал кинжал в ножны. А Тотмий получил несколько ударов по пяткам и снова на некоторое время утратил способность быстро бегать. Его пять ждали сарай и соломенная подстилка. Он был в отчаянии, не зная, что предпринять. Ночами звал кого-то, и этот образ приходил к нему в мутном лунном свете. Страна грез окружала его в каждом сне. А впечатления от новых земель добавляли в фантазии свежие яркие краски, вливая в Тотмия новые силы.

Когда его вернули в третий раз, ему в назидание разозлившийся хозяин собственноручно снес голову одному из своих рабов, и прибежавшие собаки принялись лизать толчками вырывающуюся из тела и растекающуюся по земле кровь несчастного. А хозяин вытер клинок полой одежды и что-то прокричал слугам. В тот же день хозяин снарядил верблюда и, взяв с собой Тотмия, связанного по рукам и ногам, отправился в восточном направлении. А у юноши перед глазами все стояла картина: собаки, лижущие теплую человеческую кровь…

Они побывали на разных рынках. И хотя многим нравился белокожий раб, никто не давал такую сумму, которую запрашивал хозяин, и приходилось ехать дальше.

Так они и добрались до рынка на Великой Желтой реке, где оказались не в самый благоприятный день: недавно прибывший караван привез много красивых рабынь и рабов, и люди толпились около караванных рядов, а к чернобородому иноземцу с его рабом пока еще никто не подходил, и тот не скрывал досады.

Неожиданно рынок еще больше зашумел и ожил. Караванщики сбились в кучу вокруг какого-то человека в зеленом халате. Они кричали и расталкивали друг друга. У одного из них в руках оказалась какая-то маленькая вещь, разглядеть которую с расстояния, разделявшего толпу и иноземца, было невозможно. Но, судя по тому, как она вспыхивала на солнце, ценность ее была необыкновенной.

Вдруг толпа двинулась вправо, влево, а затем раздалась. Из самого ее центра вышел китаец в традиционном одеянии с небольшой шкатулкой в руках, что-то положил в нее и степенно проследовал вдоль рядов каравана. Счастливчик, зажав в кулаке сверкающую вещицу, бежал за ним, о чем-то горячо рассказывая и размахивая руками, но китаец, мало понимая в его болтовне, даже не старался прислушиваться к словам собеседника. Они подошли к товарам караванщика, где обнаженные рабы и рабыни, привезенные, судя по всему, из Ассирии, восхищали статностью фигур и изысканными линиями тел, едва прикрытых клочками ткани. Китаец внимательно осматривал мужчин, заставляя их вставать и двигаться, потом сажал на место и качал головой. Караванщик суетился и сыпал словами на непонятном языке.

Уже все рабы были забракованы придирчивым китайцем. Караванщик делал отчаянные попытки продать кого-нибудь из девушек, но покупатель только отрицательно покачивал головой. Сзади пристроился внушительный хвост из зевак, завистников и тех, кто тоже желал совершить сделку с китайцем. Но тот, словно не замечая никого, медленно повернулся и направился к рядам, где торговали одиночки. Чернявый иноземец угрюмо за ним следил, а белокожий раб в пыли выводил грязным пальцем портрет прекрасной женщины с бровями вразлет, миндалевидными большими глазами и длинной шеей. Как раз в тот момент, когда он трудился над линией губ, его резко дернул за веревку мрачный хозяин. Палец сорвался и прочертил рот до самого уха. Юноша со злостью обернулся на хозяина и увидел, как тот жестами объясняется с каким-то китайцем в лоснящейся ярко-зеленой одежде и в такого же цвета головном уборе, наподобие миски. Китайцу было лет сорок-пятьдесят. Точнее определить просто не представлялось возможным, так как сбивало с толку моложавое, без единой морщины, широкое круглое лицо и немного суженные глаза, с интересом смотревшие на молодого человека.

Хозяин сделал рабу резкий жест приблизиться. Иного общения между ними не существовало. Раб подошел вплотную к хозяину.

Китаец же уставился в его глаза, будто стараясь проникнуть до самого дна души.

Юноша удивленно глянул на хозяина, на его сердитую физиономию, потом – на красивую шкатулку, обтянутую материей и расшитую цветными паутинками, которую китаец держал в руках, о чем-то поразмышлял, а затем дерзко распахнул на покупателя свои голубые глаза.

Взор китайца заиграл весельем. Он показал жестом, чтобы юноша поочередно поднял левую и правую ноги, а когда тот выполнил, покупатель стал осматривать руки молодого человека. Правая кисть, выпачканная в пыли, вызвала гримасу отвращения на лице китайца. Хозяин понял это как отказ, что-то зло выкрикнул и ударил юношу по голове рукоятью плети.

От неожиданности Тотмий даже присел, схватившись за голову обеими руками, но тут же пришел в себя и отозвался на удар длинной чередой брани на своем языке. Китаец ничего не понимал из слов говоривших, но со стороны эта сцена выглядела необычно, и он с интересом следил за дальнейшим поворотом событий.

Наконец, после взаимной перебранки, хозяин оттянул своего раба плетью по спине, юноша в ответ плюнул ему в лицо и уселся на землю подле того места, где рисовал. Хозяин медленно вытер физиономию и двинулся на Тотмия. Судя по всем, он собирался избить его до полусмерти, но когда, подход, наступил на ухо нарисованному в пыли изображению, юноша быстро вскочил и стал с остервенением кричат, показывая руками на землю. Хозяин шел на него, не смотря под ноги. Тогда Тотмий с силой оттолкнул его в сторону и приготовился к драке. Хозяин отлетел шагов на десять и с трудом устоял, но теперь это был уже не человек, а зверь. Он потянулся к поясу, где висел кинжал. Китаец понял, что дело приобретает кровавый оборот, быстро подошел к хозяину и встал между ним и рабом.

Черный иноземец сразу не понял намерений покупателя и готов был убрать живую преграду со своего пути. Но китаец раскрыл шкатулку прямо перед его перекошенным злобой лицом…

Солнечные зайчики заиграли на обезображенном гневом лице чернявого и произвели поистине волшебное действие: тот забыл о своих намерениях и словно пригвоздился глазами к содержимому шкатулки.

Китаец протянул ему изумительно сделанный предмет из тонких золотых переплетений и переливающихся прозрачных бесцветных камней. Он вложил вещь в руку иноземца и ткнул пальцем ему в грудь, затем показал на голубоглазого раба и ткнул пальцем в грудь себе. Иноземец тупо смотрел на драгоценность.

Китаец ждал.

Иноземец ответил отрицательным жестом.

Китаец отдал ему золотую цепь с крупным инкрустированным красным камнем.

Иноземец ждал.

Тотмий с презрением смотрел на хозяина.

Китаец перехватил его взгляд и вынул из шкатулки огромный перстень с множеством зеленых и красных камешков, чередующихся с маленькими золотыми шариками.

Иноземец посмотрел в шкатулку. Там лежал большой бесформенный кусок золота. Китаец взглянул на иноземца и закрыл крышку шкатулки.

Чернявый чужестранец забрал перстень, подошел к верблюду и, взяв его за повод, молча двинулся прочь.

Китаец с некоторым оттенком удивления посмотрел ему вслед, затем нагнулся, чтобы поднять конец веревки, к которой был привязан раб, и заметил рисунок в пыли. Он с живостью рассмотрел его, взглянул на своего новоприобретенного раба, жестом спрашивая, чей это рисунок. Юноша указал на себя. Тогда китаец с одобрением положил ему руку на плечо и засмеялся так, что стал выглядеть моложе еще лет на десять. Затем он отвел Тотмия к тому месту, где оставил свою небольшую рыжую лошадь, и усадил юношу верхом. А сам пошел пешком, ведя лошадь под уздцы.

Хеттское царство. Хаттус.

Хеттский правитель Суппиллулиума не так давно получил власть над страной, которую ему суждено будет прославить и погубить. Он был еще молод, полон жизненных сил и чрезвычайно тщеславен. Его обуревали грандиозные замыслы и не смущали средства их достижения. Несмотря на молодость, он уже побывал в различных переделках и мечтал укрепить свое государство самым популярным в истории способом: захватив соседние земли. Первой жертвой он намечал Митанни, когда-то славящуюся военной мощью, но ослабленную разгромной войной с фараонами. Еще не одержав и первой победы, Суппиллулиума мысленно простирал руки аж до самого Египта. Только бы набрать такое войско, которое свернет шею этому обнаглевшему соседу. Недавно пришли вести, что фараон умер, а его место занял какой-то умалишенный жрец из рода царей. Суппиллулиума был возмущен, узнав об этом, так как делал большую ставку на своего племянника, сына сводной сестры, который обязан был унаследовать права владыки Египта.

Уже несколько недель царь размышлял о коварстве людском, преступлениях против законов бога, позволяющих манипулировать судьбами египетских властителей. Он не знал о том, что в могучем государстве правом наследования распоряжаются не грозные фараоны, подобные богу, а их тихие, невидимые помощники, служители культа Амона, покровителя Уасета и Обеих Земель. Не знали об этом ни Тушрата, царь Митанни, ни Буррабуриаш, правящий Вавилоном, ни палестинские владыки Милкили и Лабаия. Но каждый из них чувствовал всепобеждающую силу, исходящую из Египта, от самого Нут-Амона (так еще называли город Фивы), где сосредоточились силы великих богов, охраняющих священную страну сфинксов и страшных пирамид.

Суппиллулиума сидел в полудреме в саду, переваривая пищу и собственные мысли. Высокий раб в роскошном одеянии отгонял от повелителя назойливых насекомых. Благодатная тень раскидистых деревьев, столь редких в этих землях, скрывала солнце от нежной кожи властителя хеттов. Ни ветра, ни дуновения не было в тот момент в саду, даже птицы присмирели: несколько ловких слуг сидели с палками на верхушках деревьев и гнали птиц прочь, туда, где их пение не достанет царских ушей.

В такой тишине повелитель скоро попал под власть снов и даже несколько раз всхрапнул, причмокивая губами, как вдруг его вырвал в реальность пронзительный детский крик.

– Что там такое? – спросил царь, не открывая глаз, и отдал распоряжение узнать, в чем дело.

Через считанные минуты слуга притащил упирающегося грязного мальчишку в рваных отрепьях. Внимательно осмотрев виновника шума, царь понял, что ребенок, скорее всего, нищий, и молча отдал приказ увести мальчишку. Для того небрежный жест царя означал быструю смерть под секирой.

Но мальчишка вдруг горячо забормотал на чужом языке. Затем, видя, что его не понимают, перешел на аккадский, являющийся в те времена международным. И сказал нечто, что заставило шевельнуться какому-то червячку в душе царя.

– Суппиллулиума я шел, – говорил мальчишка. – Искать я царь. Мама говорит, искать я Суппиллулиума.

Слуга хотел увести ребенка, но владыка остановил его.

– Ты не хетт? – строго спросил царь по-аккадски, тяжело глядя исподлобья на странного собеседника.

– Нет, я хетт не быть. Мама – она хетт.

– А где она?

– Мама… там, – мальчишка махнул рукой куда-то в сторону и вдруг заплакал. – Мама пропал, я нет мама. Один.

– И что ты один делаешь у моего дворца? – взгляд бычьих глаз Суппиллулиумы буравил ребенка.

– Мама говорит, искать я царь. Сказать Суппиллулиума, я тоже царь.

– Что? – брови владыки с удивлением приподнялись. – Ты – царь?!

– Царь я, наследник, законный царь, – без страха отвечал ребенок.

Слабая струнка дернулась где-то в глубине души владыки и заставила задуматься над словами мальчика.

– Ты из других стран? – задал вопрос владыка. – Откуда ты?

– Я шел мама долго. Бежать ночь одни, два. Продать золото, одежда. Купить еда.

– Откуда ты? – вновь повторил повелитель, теряя терпение. – Отвечай!

Ребенок задрожал под его страшным взглядом и, неожиданно подняв вверх подбородок, долженствующий обозначить благородную осанку, молвил:

– Мама был хетт. Царица хетт. Отец и я – фараон.

– Что?..

– Я – фараон Верхний, Нижний Египет, Рабсун!

– Суппиллулиума застыл с открытым ртом, а взгляд его, доселе томный, выражал теперь крайнее изумление тому, что он только что услышал. Перед ним в жалком тряпье стоял законный наследник Египта, сын его сводной сестры, хеттской принцессы и вдовы фараона…

Китай.

Ближайшее поселение находилось несколько восточнее торжища. И только спустя час хозяин и невольник достигли маленькой деревушки, большую часть которой составляли землянки бедняков.

Китаец принадлежал к богатым ремесленникам. И его хижина отличалась от жилища бедняка: круглая форма, круглые маленькие окошечки по обеим сторонам двери делали ее почти сказочной и очень нарядной.

Хозяин подвел лошадь к столбику, вбитому подле двери дома, жестом велел рабу спуститься на землю и, взяв его за руку, ввел в жилище. Они спустились по маленькой винтовой лестнице, и Тотмию сразу бросилась в глаза необычность обстановки. И хотя раньше ему не приходилось бывать в китайских хижинах, он готов был поспорить, что этот дом скорее напоминал мастерскую, чем жилье.

Два круглых солнечных потока били через окна, заливая светом ту часть дома, где находился широкий стол на укороченных ножках, заваленный какими-то непонятными приспособлениями, уставленный предметами и посудой. Но, несмотря на кажущийся разнобой, все они каким-то образом составляли не сразу уловимую, и, тем не менее, весьма ощутимую гармонию.

Около стола помещалась низкая скамейка с изогнутым сиденьем, а на полу, под столом, находился невзрачный, пошарпанный сундучок. На нем не было ни затворов, ни замков; наверняка там хранились рабочие инструменты китайца. Справа от стола, почти вплотную к круглой стене, стояла кровать с грядушкой, на которой лежали три маленькие лоснящиеся подушки красного цвета. Красное покрывало с кистями и бахромой опускалось почти до самого пола, сплошь застеленного соломенной циновкой, плетенной весьма искусно. Шкафчик на кривых маленьких ножках располагался у изголовья кровати. Слева от стола находилось некое подобие печи: цилиндрическое устройство с маленькой дверцей сбоку и большим отверстием вместо верха, сейчас закрытым каменной крышкой. Возле печи в стене было расположено окно, в котором находилась вставленная туда труба, конец коей расширялся до размеров диаметра печи и нависал над нею, точно крыша. Рядом с печью лежали в каменном ящике какие-то пруты разной толщины и размеров. Под ними поблескивали кусочки черного камня. Неподалеку стоял странный стол с двумя кругляшами на оси; юноша узнал в нем гончарный круг. Стены дома украшали коврики с изображениями различных животных и людей. Длинные полосы неизвестной Тотмию материи пестрели рисунками цветов и какими-то знаками, выписанными черной краской. В доме было множество всяких вещей, аккуратно расставленных вдоль круглых стен. Особое внимание юноши привлекла ваза в виде человеческой головы, выполненная из обожженной глины. Лицо ее выражало лукавое самодовольство.

Китаец подвел раба к кровати и сказал:

– Садись.

Юноша при звуке незнакомой речи наморщил лоб и не двигался.

– Садись, – повторил китаец, жестом показывая на кровать.

Тотмий взглянул по направлению его жеста и выполнил приказ. Китаец подошел к столу, взял маленький острый нож.

– Подними ногу, – велел он своему рабу.

Тотмий испуганно смотрел на нож.

Китаец заметил это и спрятал нож за спину.

– Подними ногу. – Повторил он, ласково улыбаясь, но юноша с еще большим ужасом следил за его руками.

Китаец вздохнул и бросил нож на стол.

Тотмий облизал пересохшие губы.

Китаец взял его за ногу и заставил, наконец, выполнить то, чего тщетно добивался словами. Быстро осмотрев туго затянутый узел, он весело хихикнул, объясняя жестом, что веревку нужно разрезать. И потянулся к брошенному на стол ножу. Молодой человек с недоверием следил за его действиями. Китаец ловко разрезал узел и бросил веревку в сторону печки, затем сел рядом с невольником и произнес: «Меня зовут Ну-от-хаби. Это мой дом. А кто ты?»

Юноша прислушивался к словам.

Китаец был настроен дружелюбно и молодой человек, посмотрев в его веселые, совершенно юные глаза, мечущие искорки, тоже улыбнулся.

– Так как же твое имя? – опять спросил Ну-от-хаби.

– Тотмий, – неожиданно просто и осмысленно ответил юноша.

Молодой человек, видя, что его не поняли, показал на себя и произнес по слогам:

– Тот-мий.

– Ах, Тот-мий! Вполне китайское имя. Я не буду тебя переименовывать, – заявил Ну-от-хаби. – Мне нужен преданный помощник, который не станет разворовывать мои изделия и продавать секреты моего искусства. Я думаю, что ты – именно тот, кого я искал.

Юноша слушал.

– Да, да, я обычно не ошибаюсь в людях. И я вижу твои глаза. Ты целеустремленный человек, ты хочешь многого добиться в своей жизни, – рассуждал китаец. – Хочешь стать очень почитаемым, но не это тебя влечет. Ты одержим какой-то страстью, терзающей тебя с детских лет. Интересно, как ты очутился здесь, ведь похожие на тебя люди живут где-то на другом конце света. Что тебя забросило сюда? Боги? Если это так, значит, именно боги свели нас с тобой. Не так ли? Ты мне послан судьбой? – он снова рассмеялся.

А Тотмий слушал его причудливую речь и думал о чем-то своем, далеком и чудесном.

Глава 5. 1371 год до Р.Х.

Египет.

Наступал рассвет дня Амона, прекрасного праздника долины.

Амонхотеп IV спокойно спал в своей постели, словно не предчувствовал тех событий, которые должны были произойти в этот день.

Люди стали стягиваться к ипет-исутскому храму еще с вечера – все, кто желал видеть фараона и слышать волю оракула, провозглашавшего справедливость для каждого египтянина.

На аллее сфинксов у подножия одного из каменных изваяний спали немолодой крестьянин с пробивающейся сединой в волосах и юная девушка необычайной красоты.

В темноте подземного храма старый жрец Хануахет беседовал с кем-то невидимым, но бесконечно величественным, ибо старик стоял перед ним на коленях, склонив голову в знак почитания.

– Ты хочешь, чтобы я поведал ей тайну ее предназначения? – спросил Хануахет. – Я должен это сделать? Я покоряюсь твоей воле, о могущественный, поскольку так надо для счастья моего ученика.

Старик поднял лицо к потолку и воздел руки:

– О, прекраснейшая красота! Слушай меня!

Перед взором ее закрытых глаз поплыли удивительные картины сказочной жизни царей и принцесс. Но она не завидовала никому из них. Она увидела чудесный сад за высокой каменной стеной, дворец с позолоченными залами, множество сокровищ, хранящихся среди роскоши убранства. Но не к этому лежал путь ее сердца, она не замечала богатств, она неслась дальше, сквозь коридоры и комнаты в тот зал, где на роскошном ложе спал человек. Еще не приблизившись к нему, она знала, что в нем заключено ее предназначение, только ради него стоил ей появиться на свет. Он был несказанно красив…

– Да, прекраснейшая красота, это он, – подтвердил чей-то голос.

Мимо спящих людей по аллее сфинксов быстрым шагом прошел человек в одежде жреца. От этого движения девушка открыла глаза и огляделась вокруг.

– Отец, промолвила она, осторожно трогая крестьянина за плечо. – Уже утро, скоро праздник.

– Нет, доченька, до праздника еще есть время. Видишь, люди еще не проснулись и жрецов нет.

В ответ девушка поднялась и пошла вдоль священной аллеи, с большим интересом разглядывая статуи сфинксов. Все ей было любопытно, она не могла дождаться того момента, когда увидит праздник, говорящую статую и, конечно же, фараона.

– Отец, а он похож на сфинкса? – громко спросила девушка и рассмеялась.

Амонхотеп IV открыл глаза и посмотрел на небо, раскрашенное розовой краской восходящего солнца Хепри. На миг ему почудился легкий девичий смех, словно шевельнувший прозрачную ткань занавески на окне. Фараон погрузился в какие-то мечты, и от этого лицо его расцветила счастливая улыбка, неожиданно изменившая лик властителя и сделавшая его прекрасным. Фараон опять закрыл глаза.

В храме Амона-Ра вокруг верховного жреца собрались служители культа великого бога солнца.

– Почему я не вижу здесь нашего мудрейшего? – строго осведомился Такенс, скользнув взглядом по лицам присутствующих.

– Хануахет болен, – ответил один из жрецов.

– Он прикован к постели, – подхватил другой.

– Наверное, вскоре он перейдет к богам, – с деланной грустью закончил третий.

– Хануахет и вправду так болен? – верховный поднял одну бровь.

– О, мудрый Такенс, я сам видел, как немощно его тело… – проговорил Брохут.

– Прекрасно, – спокойно промолвил верховный. – Это даже лучше, чем если бы он спорил тут с нами, давая советы или грозя немилостью бога нашего Амона-Ра.

– Хануахет давно выжил из ума, – поспешил поддакнуть Брохут.

– Не сказал бы, – после паузы заявил верховный, жестко глядя в глаза собеседнику. – Только в последний год он стал слишком много вмешиваться не в свои дела.

– Я это и хотел сказать, – промямлил тот.

– Итак, сегодня мы обойдемся без Хануахета. Вы помните, что нам суждено сделать нынче утром?

– Да, – почти шепотом отозвались жрецы.

– Помните: этот праздник должен дать нам отныне и навсегда неограниченную власть над фараоном и над Обеими Землями Нембаатра. Царицей будет объявлена самая достойная, самая прекрасная девушка Египта, дочь честного человека… Как решили вы, мудрейшие, – верховный посмотрел на жрецов. – Моя дочь…

А в это же самое время во мраке подземелья старый жрец стоял у жертвенника, перед которым горел факел, и, казалось, дыхания не было в тщедушном теле Хануахета. Его взор был устремлен вперед, руки обращены ладонями вверх. Вдруг едва различимая искра пробежала параллельно ладоням на уровне лба старика. Затем это повторилось, и в глухом помещении раздался низкий раскатистый голос, такой же, как тогда, во время встречи с Амонхотепом.

– Ха-ну-а-хе-э-эт, – вещал кто-то таким образом, что, казалось, будто сотрясаются стены. – Я здесь, я говорю с тобой.

Пламя факела дергалось в разные стороны, загасая и вспыхивая вновь, яростно треща, как под порывами ветра.

– О, великий! – заговорил жрец. – Ты обещал Египту благоденствия и процветания. Ты послал нашей земле Амонхотепа, человека, которому суждено поколебать веру нечестивцев, предавших бога; ты открыл ему страшную тайну, показав ту, что послана тобой на землю, где ему суждено быть фараоном. Но не ей дано право быть названной великой царицей Обеих Земель.

– Она будет царицей Египта, – ответил голос.

– О, великий! Не ее имя назовут сегодня устами оракула, не ее!

– Ее имя, – настаивал кто-то невидимый; пламя мерцало.

– Как же это может произойти? – жрец ждал ответа, но голос стих; тогда старик заговорил снова. – Возможно ли помешать этому? Что нарушит заговор жрецов? Кому под силу сделать это? Кто тот храбрец?

– Ты-ы… – прокатилось по подземелью и сетью обволокло тело старика.

– Я?! – Хануахет был изумлен и напуган. – Я не смогу, не сумею! Как же это произойдет?!

– Это произойдет! – ответил голос. – Про-и-зой-дет!..

Огромная толпа теснилась у подножья храма, заполняла близлежащие улицы. Где-то среди счастливчиков, умудрившихся пробраться к тому месту, где должен стоять оракул, виднелись лица крестьянина и его дочери.

Внезапно люди зашумели. Самые зоркие рассмотрели вдалеке движущуюся к храму процессию.

– Фараон! Фараон! – пронеслось по толпе.

Девушка вытянула шею. Но прошло еще время, прежде чем эскорт Амонхотепа IV приблизился к месту событий.

Как только фараон оказался на расстоянии пятнадцати шагов от ступеней храма, ему навстречу вышел верховный жрец с маской барана на лице.

– О, бессмертный повелитель! – зычно прокричал он, перекрывая толпу и тем самым заставляя ее замолчать, и в наступившей тишине продолжил: – Пришел великий праздник на землю фараонов, священный праздник долины. И сам Амон готов сойти к своим подданным, чтобы воцарились справедливость, мир и счастье в каждой хижине, в каждом человеке.

Амонхотеп IV выказал едва заметное презрение на лице: столь высокопарные слова звучали из уст лжеца.

Жрецы вынесли статую бога и установили на барке. Радостное лепетание прошелестело по толпе.

Жрец Такенс продолжал:

– Сам божественный фараон Верхнего и Нижнего Египта Амонхотеп четвертый склоняется перед волей Амона-Ра, который сегодня назовет имя той девушки, что станет царицей Обеих Земель.

Девушка в толпе, не отрываясь, смотрела на фараона. Амонхотеп IV был спокоен и сдержан, вновь напоминая статую. Он находился как раз напротив девушки.

– Как он прекрасен! – прошептала она.

– Кто? – не понял отец. – Что ты говоришь. Нефру?

– Как прекрасен этот человек!

– Фараон? – удивился крестьянин. – Ему не пристало быть некрасивым. Он сын Амона и поэтому… – он запнулся, внимательно рассматривая своего повелителя и, переводя взгляд на пожиравшую его глазами дочь, покачал головой. – Этот фараон славен чем угодно, только не красотой своего лица.

– Как он прекрасен! – восторженно повторила Нефру.

Вдруг Амонхотеп IV сосредоточенно наморщил лоб, взор его выдавал беспокойное раздумье. Фараон медленно, словно на зов, повернул голову и встретился взглядом с девушкой.

На долю мгновения лицо его выразило испуг, точно молния ударила у него под ногами. Затем он большим усилием воли отвел голову, но глаза, словно не желая ему подчиняться, все смотрели в сторону девушки, пока это было возможно.

– Это он, – сказала Нефру.

– Кто? – не выдержал крестьянин.

– Тот, ради кого я здесь.

Фраза прозвучала весьма двусмысленно.

Крестьянин удивленно взглянул на дочь:

– Конечно, а то ради кого же мы тащились столько плефров! Я обещал показать тебе фараона. Вот и смотри, дочка.

Странные вещи происходили с Амонхотепом. Он чувствовал необыкновенный прилив радости в своей груди и едва сдерживался, чтобы не засмеяться от счастья. Его обычно опущенные книзу углы рта вдруг образовали устойчивое подобие улыбки, упорно не желая принимать привычное положение. Фараон давно позабыл ощущение веселости. Аскетическая жизнь по сенью храма отбила все живые чувства и желания. И повелитель думал, что ему, почти тридцатилетнему, уже ничто не способно вернуть чудо волнений и нежности. Он не понимал причины этого удивительного настроения. Ему было очень хорошо в тот момент, может, потому что ему сейчас показалось, что девушка в толпе похожа на ту, которую показал однажды чудесным способом Хануахет? А может, это и была она?..

Верховный жрец что-то говорил, но фараон не вникал в смысл его речей, и только тогда вернулся к действительности, когда верховный объявил:

– Воля Амона!

Глухой голос, точно исходящий из каменного мешка, но многократно усиленный акустикой храма, проговорил:

– Царицей Египта, женой моего божественного сына Неферхепрура Ваэнра, станет самая достойная, самая прекрасная девушка Египта, дочь честного человека, который денно и нощно трудится во славу своего повелителя, не требуя награды от судьбы и своего бога, каким представляюсь я, Амон-Ра… Имя достойнейшей… – голос на миг умолк; самодовольная усмешка поползла по физиономии верховного жреца.

При виде этой гримасы фараон почувствовал легкую дрожь в коленях. В этот момент он вдруг испугался.

Но тут оракул громко и отчетливо произнес, только голос его, возможно, чуть изменился, но никто этого не заметил:

– Имя ей – Нефру, дочь крестьянина Фахета.

Известие произвело самый неожиданный эффект: народ заволновался, фараон облегченно вздохнул, а верховный жрец велел немедленно убрать статую обратно в храм. Девушка и крестьянин, словно охваченные столбняком, не шевелились.

– Воля Амона священна! – сказал фараон и обратился к слугам. – Разыщите Нефру, дочь Фахета, и приведите ее ко мне сегодня же.

И тут он вновь увидел девушку, по-прежнему не сводящую с него взгляда.

– Пойди узнай, кто это? – велел он одному из воинов, охранявших покой властелина.

Тот пролез сквозь толпу, и фараон увидел, как солдат говорит с растерянным мужчиной, не отходившим от девушки.

Но вот слуга вернулся:

– О, божественный, этот сумасшедший говорит, что он и есть крестьянин Фахет, а эта девушка – его приемная дочь Нефру.

Фараон почувствовал, будто его обдало холодом с головы до ног. Он немедленно велел подвести к нему обоих бедняков.

Девушка и крестьянин в сопровождении слуг фараона несмело приблизились к царским носилкам.

– Это правда, что ты Фахет? – спросил фараон.

– Да, – пролепетал крестьянин.

– И правда, что эта девушка – не твоя родная дочь?

– Я подобрал ее давно, когда ее мать погибла в пустыне. Жена моя умерла много лет назад, и я один воспитывал малютку.

– Ты будешь богат и получишь плодородные земли в долине, – сказал фараон.

– Благодарю, о божественный!.. – крестьянин пал ниц.

– А ты… – Амонхтеп посмотрел на девушку.

– Я – Нефру, – произнесла она.

– Я знаю. Фахет, достойный отец невесты, следуй за нами, – сказал повелитель.

Он отдал распоряжение больше не искать девушку, ибо она уже найдена, и усадил Нефру рядом с собой на носилках.

– Я сразу узнал тебя, – шепнул ей Амонхотеп и тут же осекся, но потом добавил. – Я видел тебя однажды.

Девушка, конечно же, не поняла его слов, а, может, только сделала вид, что не поняла… Она не сводила с него глаз и казалась завороженной то ли его красотой, то ли уродством. Рабы несли фараона и его невесту во дворец, а люди обступали носилки и что-то выкрикивали, пытаясь пробиться сквозь охрану и прикоснуться к Нефру. А некоторые простолюдины плакали от счастья, вознося хвалу великой справедливости и милости Амона-Ра, свершившейся в этот благословенный, отмеченный на века, день.

А в храме верховный жрец вел поиски того, кто осмелился погубить его планы.

– Брохут, проклятый Брохут! – бормотал он, вышагивая вдоль колоннады. – Я убью тебя, негодяй, предатель!

– О, мудрый Такенс! – раздался голос из-под пола.

– Ты нашел его, Асахадон? – верховный бросился к нише в стене за злосчастной статуей Амона, которую уже успели водрузить на прежнее место.

– Да, Брохут лежит в подземном помещении храма. Он мертв. Но никакой крови.

– Что?! – закричал верховный, вне себя от злости. – Он наверняка отравлен или задушен! Кто его убил?

– Не знаю, мой господин, – отозвался Асахадон из-под пола.

– Хануахет, – медленно выговорил Такенс. – Этот старый хитрец вздумал провести меня! Асахадон!

– Да, мудрый Такенс, – ответил голос.

– Ты видел Хануахета?

– Нет, он сегодня не покидал своего жилища.

– Найди его и приведи ко мне.

– Хорошо.

– А, впрочем, он наверняка уже далеко отсюда, – сказал самому себе верховный жрец.

Счастливые дни потекли в Египте – дни ожидания царской свадьбы.

Нефру поселили во дворце, а фараон по несколько раз на день заходил к ней. И в каждый свой приход делал ей дорогие подарки, а она брала их только потому, что они хранили тепло его рук. Даже если б он подарил ей простой камень или горсть песка, она берегла бы их, как величайшую драгоценность.

Он молча любовался ею, казалось, до конца не верил собственным глазам, боясь, что Нефру окажется прекрасным миражом и растает. Для нее же он был самим совершенством, воплощением бога Амона.

И была у них свадьба: и ликовал народ, сочинивший легенду о девушке, посланнице богов, в образе крестьянки сошедшей с неба к их фараону; и повелитель сделал все, как обещал; и крестьянин Фахет стал богат, получив плодородные земли и рабов; и благословлял тот день, когда упала ему в руки лента с носилок божественного, принесшая так много счастья.

Жрец Хануахет бесследно исчез, и хотя обозленный Такенс повсюду разослал своих людей, они возвращались ни с чем, так и не сумев найти старика. Может, бог сделал его невидимым для врагов? Когда же терпение Такенса истощилось, он объявил Хануахета мертвым и устроил похороны мудрейшего служителя Амона-Ра. И фараон, не зная, что хоронят куклу, глубоко скорбел по своему учителю. И эту скорбь разделяла с ним его Нефру.

В тот день Амонхотеп был мрачен и неразговорчив. Фараон сидел, ни на кого не глядя, на жестком ложе и две глубокие морщины разрезали его высокий лоб. В большом зале со сверкающим серебряным полом играла музыка, и прекрасные служанки танцевали изысканно, искусно, но Нефру легким жестом удалила всех и подошла к Амонхотепу. Казалось, он не заметил перемен. Нефру сняла с него корону и обеими руками нежно обняла его голову, наклонившись к нему и будто к чему-то прислушиваясь. Потом закрыла глаза и нахмурилась, но тут же лицо ее осветила улыбка.

Неожиданно фараон посмотрел на нее, и взгляд его не был угрюм.

– Расскажи мне, как ты жила? – Попросил он.

– Зачем тебе это, мой повелитель? – она грустно улыбалась. – Ты же не захочешь сделать бедняков богатыми и не накормишь тех, кто тяжко голодает?

Фараон нахмурился:

– Не понимаю, что ты говоришь?

– Я радуюсь за отца, – продолжала Нефру тем же тоном. – За свои страдания и милосердие он заслужил награду. Но я скорблю, что те, кто сделался его рабами, остались несчастными.

Фараон пристально посмотрел в лиловые глаза царицы, не понимая, откуда у этой юной женщины такие мысли.

– Ну почему так повелось: чтобы одним жилось хорошо, другие должны терпеть лишения? – рассуждала Нефру. – Если бы сделать так, чтобы все трудились на себя и благодарили бога за это счастье!..

Амонхотеп IV встал и медленно приблизился к светильнику в центре зала. Пламя дрожало и на миг ему почудилось, что в огне появится человеческий лик, как уже было однажды. Но этого не произошло, и фараон повернулся к Нефру, все еще сидящей на полу в своей забавной и несколько нелепой позе.

Она же, склонив голову набок, смотрела на него:

– Прости меня, мой господин, – совсем по-детски сказала она. – Это только мои мечты.

– Они мудры, – промолвил фараон, подходя к царице.

Он протянул ей руки и помог подняться.

– Я хочу научиться мечтать, как ты, – сказал Амонхотеп и глаза его улыбались. – А пока, прошу, расскажи мне о том, как живут люди там, откуда ты пришла.

Они сели рядом друг и с другом на жесткое ложе и Нефру начала свою длинную повесть о несчастных рабах, стойких и покорных, об аристократах, жестоких и скупых, о незаконных поборах чиновников, об их нежелании умерять свою жадность, о крестьянах, о жрецах… Амонхотеп порой не выдерживал и вскакивал с места. Иногда в его глазах блестели слезы. О чем он думал? О правде, попранной людским невежеством? О том, что правда должна быть едина для всех? В тот момент он чувствовал, будто кто-то говорит внутри него. Может, это был сам Бог? И мог ли человек быть бескорыстен и чист душой?..

Китай.

Тотмий сидел за гончарным кругом и лепил на стенках глиняного горшка очертания человеческого лица. Он был так поглощен работой, что не заметил, как отворилась дверь и вошел китаец.

– Чем это ты там занят? – спросил тот сверху.

Юноша, полный смущения, смял плоды своего труда в бесформенный комок.

– Мнешь, да? – веско сказал китаец, спускаясь по лестнице, – Напрасно. Так ты никогда не добьешься своего… Чего испугался? – Ласково спросил он, подходя к Тотмию.

– Простите, хозяин, – с чудовищным акцентом ответил юноша.

– Да перестань, – отмахнулся китаец. – Лучше пойди и вымой руки. Или нет! Садись и рассказывай, что ты хотел сделать?

– Горшок.

Китаец поморщился.

– Нет, пожалуйста, больше не делай этого никогда. Слышишь? Точно так же, как и миски для похлебки – этим пусть занимаются бездельники и глупцы. А я не позволю изготовлять на моем станке в моем доме из моей глины подобную пошлость. Ты меня понял?

– Да, хозяин.

– Прекрасно. Тогда возьми глину и сделай что-нибудь изящное. Кувшин. Это ты умеешь?

– Да, хозяин, – кивнул головой раб. – Я был учеником гончара.

– Как?! Негодник! – возмутился китаец. – И ты до сих пор скрывал это?

– Я не знал, хозяин, что для вас это важно, – пытался оправдаться Тотмий.

– Ну, во-первых, мне неприятно, что ты меня величаешь не иначе, как «хозяин», – наставительно заметил китаец, располагаясь на низкой скамеечке подле стола. – Признаться, в общении с тобой я таковым себя не ощущаю: мой раб лазает по моим вещам, работает моими инструментами, а порой и спит на моей постели. Я хочу, чтобы ты называл меня Ну-от-хаби. Ты понял?

– Да, я понял.

– Ты в силах запомнить это простое китайское имя?

– Да.

– Тогда ответь, почему ты не называешь меня так?

– Я думал, вам не понравится, – сказал раб.

– Думать нужно всегда, в этом ты прав. Но порой следует этого и не делать. Впрочем, начинай…

Закрутился станок, глина под тонкими пальцами юноши поехала вверх, приобретая выемку, которая все углублялась по мере роста будущего изделия. Изящные стенки сосуда свидетельствовали о большом мастерстве юноши.

Но китаец только покачал головой:

– Плохо, очень плохо. Этим не годится даже черпать воду.

Тотмий посмотрел на почти готовый кувшин, к которому оставалось только ручки прилепить и можно обжигать в огне… Почему Ну-от-хаби недоволен?

– Ты думаешь, я шучу? – спросил китаец.

– Да, хозяин, вы ошибаетесь, – твердо заявил юноша. – Если сделать стенки тоньше, глина не выдержит собственной массы. Я много раз убеждался в этом.

– Надо же, а я думал, что ты занят чем-то более важным, уборкой дома, к примеру, или другими полезными делами. Тебе не пристала работа гончара.

– Да, я не гончар, – после небольшого раздумья сказал молодой человек. – Но я хочу научиться обращаться с материалом, из которого можно сделать форму…

– Зачем тебе это? – китаец лукаво сощурился на юношу.

– Я хочу делать человеческие лица.

– Лепить гримасы? Да, это занимательно, – поддел Ну-от-хаби. – Серьезная работа.

По его чуть ироничному тону невозможно было установить, шутит ли он или говорит всерьез.

– Не смейтесь, хозяин! – воскликнул юноша. – Я всю жизнь стремлюсь познать искусство, делающее глину похожей на живых существ.

– Всю жизнь? – переспросил китаец. – А сколько тебе будет в годах? Допустим, семнадцать. Год ты живешь у меня, и прибавь пару лет на то, что ты называешь «всей жизнью». Это будет три. Три года. Для тебя, быть может, это и много. Но всегда найдется кто-то старше и мудрее тебя, который поднимет тебя на смех, если ты скажешь о своих годах. Я занимаюсь ювелирным искусством гораздо дольше, чем ты живешь на свете. Так что ты имеешь в виду, когда говоришь, что шел к этому всю жизнь?

– Это несопоставимо с тем, сколько вы живете на земле. – Ответил юноша, потупив взор.

– Вот, я уже слышу слова мудрого человека, – сказал китаец с одобрением.

– И все же это не три года, а семнадцать! – упрямо произнес молодой человек. – Я действительно не помню перед собой иной цели.

– Никогда не говори опрометчиво, иначе будешь несчастным, – ответил Ну-от-хаби. – Подумай прежде, чем о чем-то сказать.

– Ну-от-хаби, – вдруг спросил Тотмий. – Почему у вас нет учеников?

Китаец хитро взглянул на молодого человека:

– Нет достойных.

– А как стать достойным? – не унимался юноша.

Тот еще более лукаво посмотрел на своего раба:

– Зачем тебе это знать?

– Зачем? – молодой человек замялся, но тут же решительно выпалил. – Я бы хотел учиться у вас.

Китаец с улыбкой на губах замотал головой.

– Но почему? Почему, Ну-от-хаби? – воскликнул юноша. – Я не подхожу? Я недостоин вас, потому что я ваш раб, иноземец? Вы не хотите взять в ученики своего соплеменника, китайца, зачем же вам я и отчего я об этом спрашиваю?! – молодой человек вскочил с места, схватил с круга недоделанный кувшин и зашвырнул его с размаха в таз с глиной, а сам принялся мыть руки в другом тазу, где была вода.

– Нет, – тихо ответил китаец. – Все это не имеет для меня никакого значения.

– Тогда что же? – спросил раздосадованный юноша.

– Ты напрасно уничтожил хорошую работу, – Ну-от-хаби кивнул в сторону глины, валявшейся в тазу.

– Вам не понравилось.

– Всегда верь себе. Даже те, кого ты уважаешь, нарочно или случайно могут высказывать ошибочное мнение, – произнес китаец и глубоко вздохнул.

Потом сказал:

– Знаешь, Тот-мий, каждый наделен своим даром. У кого-то это красота, у кого-то – чудесное зрение. Мой учитель выбрал меня из числа многих, увидев мои иероглифы. В то время я мечтал о ремесле художника. Ни я, ни другие не видели ничего особенного в том, как я выписывал знаки, для меня это не имело значения, я стремился рисовать совсем другое. Но старый ювелир Лок-хинь усмотрел в них особую отточенность линий, вкус, твердую руку и, как он говорил, учуял легкое дуновение зарождающегося дара. Он взял меня и обучил прекрасному делу. Одного из всех. Его сыновья ненавидели меня, их было четверо, но весь дар, данный семье, боги заключили в их отце, не пролив из этого священного кувшина на детей ни единой капли. Так и с тобой. Пойми, я не могу сделать из тебя ювелира. Потому что ты непригоден к этому.

– Понятно, хозяин, – молодой человек взял тряпку и стал вытирать руки; все его движения были нервны и импульсивны.

– Да, ты не ювелир, ты рожден с другим даром, какого нет у меня, – продолжал размышлять вслух Ну-от-хаби. – Тебе не дано копаться в мелких вещах, корпеть над едва различимой линией, поворотом завитка, зубчиком оправы. У тебя стремление не к плоскости, а к объему, к большому, массивному. Ты прекрасно чувствуешь оттенки, свет и тень. Настолько, что смог бы стать художником…

– Но, хозяин…

– Меня зовут Ну-от-хаби. Прискорбно, что это имя никак тебе не дается, – невозмутимо сказал китаец, разгуливая по дому.

– Я помню, я оговорился, – поправился юноша, боясь, что ювелир прекратит разговор, так волнующий его сердце.

– Ты умеешь сознавать свои ошибки и не боишься говорить о них, – это очень дорогое качество, его нечасто встретишь даже среди сильных духом людей! – Ну-от-хаби дружески похлопал юношу по спине. – Мне не жаль обучить тебя своему искусству…

– Благодарю вас! – поспешил обрадоваться молодой человек и услышал:

– Но вряд ли это принесет тебе удовлетворение. Потом, когда ты поймешь, что занят нелюбимым делом, к которому остыло сердце, ты будешь обвинять меня и покрывать позорными словами память обо мне.

– Нет!

– Да, Тот-мий! Ты не из тех, кто простит себе это. Ты не сумеешь долго терзать свой дар, держа его в клетке чуждого тебе ремесла. Я старый человек, я знаю, что истинный твой покровитель, живущий внутри тебя, оставит память о тебе в делах твоих и твоих работах.

– В каких работах? Ну-от-хаби? – у Тотмия кончалось терпение.

– Посмотри на свои твердые руки, сильные кисти, чуткие пальцы. Это не орудия ювелира. Сравни, – китаец показал юноше маленькие сухие ладони и пошевелил фалангами нервных остроконечных пальцев. – Сам бог создал тебя для твоего дела. Ты действительно не гончар. Но ты не ювелир и не художник.

– А кто? – широко открытые глаза юноши с жадностью ждали ответа.

– Ты будешь скульптором, – заключил Ну-от-хаби.

– Скульптором? – неуверенно переспросил молодой человек.

– Да, Тот-мий. Есть такое искусство. И оно – твое. Я это понял еще в первый день нашего знакомства, когда так неожиданно выменял тебя на украшения у черного дикаря. Ты дорого мне обошелся. Но ты создашь настоящие шедевры. И тебя будут помнить. Я это знаю. А вот мое искусство, – добавил китаец со вздохом. – Разойдется по странам и землям вместе с караванами, и никто не будет знать имя создателя блестящих золотых штучек, хотя все восхищаются ими…

Он помолчал, а потом сказал почти весело:

– Я буду учить тебя, Тот-мий. Но ты должен помочь мне вылить золотую статую. Для этого необходимо сначала вылепить ее из глины, и сделать это хорошо, что оказалось мне не по силам. Хочешь ли ты попробовать себя в таком деле?

– Я не могу обещать, что справлюсь, – промямлил юноша. – Я же еще ничего не умею, я же пробовал…

– А вот так никогда не говори, – наставительно заметил Ну-от-хаби. – Так ты можешь думать, но будь достаточно мудр, чтобы не произносить этого никогда, дабы завистливые уши недоброжелателей не уловили и следа твоих сомнений. Гони прочь дурные мысли. Они не помогут твоим успехам. Берись за неизведанное и смело иди вперед. Ты понял меня, мой ученик?

– Да, понял, – со счастливой улыбкой ответил Тотмий и впервые в жизни произнес слова: – Мой учитель.

Глава 6. 1368 год до Р.Х.

Нижний Египет.

Неподалеку от дельты священного Хапи, плефрах в пятнадцати от крестьянского поселения обособленно стояла убогая хижина бедняка-земледельца.

У крестьянина было восемь детей: старшие уже выросли, завели семьи и трудились вместе с отцом на благословенной земле дельты; младшие помогали матери в ее тяжелой работе по хозяйству. Так было заведено – из месяца в месяц, из года в год…

Но в этот день две малолетние дочери и сын бегали вокруг хижины, беспечно крича и смеясь, счастливые тем, что мать не дала им никакого задания. А та в это время сидела в хижине на полу и обреченно глядела на страдания ребенка, – девочка лет шести, тяжело дыша и стеная, металась по полу.

Ра стоял в зените, и было очень жарко. Хапи испарял воду в бледную голубизну неба, и над землей висело сизое марево. Старик в одеянии странника, прямой, как его палка, и такой же коричневый, приближался к хижине с запада и, поравнявшись с ней, уже хотел пройти мимо, как вдруг остановился, будто что-то почуяв. До его ушей долетел стон девочки. Старик нахмурился, направился к хижине и, остановившись на пороге, всмотрелся в сумрак помещения. Вместе с ним внутрь жилища проник слепящий свет солнца, выхватив из темноты убогую обстановку и человеческие фигуры. Старик скользнул взглядом по скудным крестьянским пожиткам, по горке посуды, сваленной возле затухающего очага, по грязной соломе, заменяющей постель, и присмотрелся к лежащему на ней маленькому высушенному жаром тельцу девочки.

– Чего хочешь ты, странник? – спросила мать.

– Кто этот ребенок? – вместо ответа произнес старик.

– Дочь, младшая, – с тяжким вздохом ответила женщина.

– Что с ней?

– Одни боги знают. Еще вчера она играла с детьми, а ночью, прошлой ночью… – мать смахнула слезу. – Ночью она заболела…

– От чего? – осведомился странник, не сводя глаз с малютки.

– Может, перегрелась на солнце? – предположила женщина. – Или упала и ударилась головой. Дети так неосторожны… Но, скорее всего, ее укусила змея.

– Следов от укусов нет на ее теле, – не двигаясь с места, заявил старик.

Женщина удивленно подняла брови.

– Когда приходит пора соединения души и тела, тело стонет, – непонятно выразился странник.

– Что ты хочешь сказать? – насторожилась крестьянка. – Дочка умирает?

– Нет, женщина. Ее жизнь только рождается. Через три дня она встанет, и ты не узнаешь своей прежней дочери. В девочке откроется великий дар, она будет видеть грядущее и помогать людям. Это принесет вам известность и богатство; но тому, кто пророчествует, тяжко идти по жизни, – старик замолчал.

Он подошел к девочке, и что-то достал из мешочка у себя на поясе.

– Что ты собираешься делать с моим ребенком? – встревожилась мать.

– Не волнуйся. Я посвящен в таинства исцеления людей, – ответил странник.

У него в руках оказалась маленькая деревянная фляжка, из которой он вылил несколько капель в полуоткрытые губы девочки. Сразу ничего не произошло. Но спустя минуту ребенок облегченно вздохнул и, перестав метаться, успокоился.

– Я останусь у вас, пока девочка не выздоровеет, – ровным голосом сказал старик. – Не беспокойся, женщина. Ем я мало, в опеке не нуждаюсь, зато освобожу тебя от необходимости сидеть с больной. Я присмотрю за твоей дочерью. А теперь ступай, отдохни.

Женщина с опаской поднялась на колени, лихорадочно обдумывая, не опасно ли оставлять дочь с неизвестным странником, не распознав, что у него на уме?

– Ступай, – повторил старик и пристально посмотрел на нее.

Взгляд его был удивительно спокойный, но излучал какую-то неведомую, нечеловеческую волю, и оттого-то мать покорно встала и вышла из жилища. Старик перевел взор на ребенка. Больная тихо дышала и, казалось, спала тем целебным сном, который так необходим при выздоровлении.

– Я здесь, – одними губами беззвучно прошептал странник. – Боги прислали меня к тебе, о проницательнейшая! Они не обманули мой разум. Ты будешь великой предсказательницей в землях Нембаатра, а я здесь, чтобы помочь тебе, той, которая встанет рядом с учеником моим, человеком по имени Амонхотеп. Здесь я, оставивший службу Амона-Ра, проклятый своими друзьями-жрецами, но еще не прошедший до конца путь свой. Спи, девочка…

Издалека до ушей Хануахета, а это был именно он, доносился радостный смех детей.

Хеттское царство.

Армия, которую неутомимый Суппиллулиума собирал по всей хеттской земле, расположилась на отдых у вод бездонного озера, от которого даже в самый ужасный зной веяло свежестью. Мрачная сизая гладь воды, мутной от песка и покрытой в мелких местах грязно-зеленой растительностью, напоминавшей мусор, стелилась далеко вширь, стремясь принять в свои объятья горизонт и небо. Несколько правее озера, за грядой песков начинались горы, раскаленные и такие же пыльные, как воздух и вода. Армия растянулась вдоль воды на огромное расстояние и казалась почти неисчислимой в условиях слепящего солнца и непрозрачного воздуха, тяжелой пеленой висевшего перед глазами Суппиллулиумы.

Сам царь находился под сенью огромного навеса, а вокруг лежали пустынные земли с редкими жухлыми кустиками выгоревшей растительности. Владыка полулежал на походных носилках среди множества роскошных подушек и взирал из-под тяжелых век на свою армию, долженствующую воплотить в реальность его замыслы и честолюбивые планы. Царь думал. Его покатый лоб, украшенный тяжелой надбровицей, густые черные брови, обрюзглость губ и хищные ноздри широкого и короткого носа придавали всему лицу какое-то звериное выражение, не сходящее почти никогда и усугублявшееся в минуты радости. Сейчас Суппиллулиума был сильно озадачен предстоящей войной, и это отразилось на внешности – появились новые морщины, складки около рта и под глазами, состарившие тридцатидвухлетнего царя почти на десятилетие. Мысли владыки малоазийского народа были незатейливы, и легко догадаться, что царь мечтал о близкой цели, о мгновенном покорении Митанни без особого сопротивления. И о том, что тогда, после этих подвигов и побед, начнется его время: хеттское царство достигнет небывалого расцвета и могущества, а тысячи рабов, мужчин и женщин, сирийцев и египтян, ханаанеев и финикийцев будут бесчисленными толпами лежать у ног победителя. У его ног, радуя тем самым глаз и сердце своего нового господина. При этой мысли владыка заулыбался хищной гримасой, окончательно обезобразившей и без того некрасивое лицо царя.

В слепящем свете отражающей солнце почвы в мутной дали среди колыхания струившихся от земли потоков разогретого воздуха он заметил какое-то едва различимое передвижение. Солдаты его армии не шевелились, разморенные зноем, но кто-то ходил между ними, то останавливаясь, то вновь направляя шаг к следующей группе воинов.

После некоторых стараний Суппиллулиума узрел богато одетого молодого человека с драгоценным оружием, поблескивающим на его левом бедре, и узнал Рабсуна, сына своей сводной сестры Халеэ.

Когда мальчишка неожиданно объявился в жизни хеттского властелина, царь увидел в этом некий знак богов и решил воспитать племянника достойным образом, как принца. Не желая распространяться, кем на самом деле по крови является Рабсун, Суппиллулиума сам всегда об этом помнил, как и том, что, возможно, когда-нибудь мальчишка может ему пригодиться в тех политических играх, которые ведут самые хитроумные полководцы и властители. А пока ему нравилось опекать и баловать племянника, это было забавно, как растить породистого жеребца и наблюдать за ним и его успехами.

Юноша обходил войско с видом бывалого солдата и пытался заговаривать с людьми. Но изнемогшие от невыносимого пекла и долгой дороги воины не только не горели желанием шевелить языком, но и попросту не обращали внимания на юного принца. Суппиллулиума не видел, как злится его племянник, как чешутся его руки ударить непочтительных солдат плеткой с золотой рукояткой, усеянной сапфирами и рубинами, и бить, бить, бить… Владыка понял только то, что Рабсун пытается привлечь к себе внимание его воинов, быть может, завоевать авторитет среди солдат. И почувствовал некое подобие ревности: сын Халеэ и его, Суппиллулиумы, египетского врага, осмелился отдавать приказы в его войске!

Владыка сделал чуть заметный жест пальцем, и слуга тут же склонился перед ним в поклоне, ожидая приказаний.

– Позови Рабсуна, – велел царь.

Слуга степенно поклонился и молниеносно кинулся выполнять волю владыки.

Через какое-то время перед царем предстал молодой человек, весь вид которого выдавал в нем неукротимого гордеца. Пятнадцатилетний Рабсун сильно вытянулся, но еще не настолько, чтобы соперничать со своим братом Амонхотепом, конкурентом в борьбе за трон Египта. Юноша был худой и нервный. Его обострившееся лицо, пробивающиеся усы и острые колючие глаза сбили бы с толку того, кто попытался б определить его возраст. Можно сказать, он был красив, но той холодной красотой, какая бывает у людей безжалостных и самодовольных. В его годы появляется жажда самоутверждения, желание доказать всем собственную значимость. Это как нельзя наглядно читалось во взоре и жестах юного принца.

– Ты звал меня, повелитель? – вальяжным тоном спросил молодой человек на не совсем чистом хеттском языке.

– Да, Рабсун, побудь со мной, 0 смягчая интонации, промолвил царь.

– Ты скучаешь? – задал вопрос юноша.

– О, нет, мой дорогой племянник. Я не могу соскучиться, когда вижу предо мною мое войско.

– Да, дядя, это занимательная картина. Но те самые негодники, которых ты взял в свою армию и с кем ты желаешь покорить чужие земли, они не желают признавать меня, тогда как я – единственный представитель твоего царского дома здесь, в этой пустыне! А раз они так относятся ко мне, то чего можно ждать от них в будущем? Они изменят тебе в первый удобный момент, ты проиграешь битву!

– Они устали, – ответил царь, стараясь казаться спокойным. – Им очень долго пришлось идти по жаркой земле.

– Они никуда не годные воины! – заявил Рабсун, вскидывая подбородок. – Ты не завоюешь с ними даже самого малого селения! Твоя затея пропадет, как дым от костра! А ведь и тебе, и мне нужна такая армия, с которой я двинусь на Египет и верну себе отобранную предателями власть!

– Ты горячишься напрасно, – негромко сказал Суппиллулиума. – Не обижайся на них, они еще покажут себя, едва только им выпадет такая возможность.

– Да, они покажут себя! – зло воскликнул юноша, теребя саблю в ножнах.

– Я не сомневаюсь, мой племянник, мой сын.

– Прости, повелитель, я оставлю тебя, – сказал Рабсун.

Царь опустил веки в знак того, что не возражает против ухода племянника. Юноша со злобно стиснутыми зубами молча удалился, не оглядываясь. Суппиллулиума проводил его томным и невозмутимым взглядом и после паузы процедил себе под нос: «Шелудивый щенок! Ты возомнил, что я отдам тебе Египет! Гордец! Посмотрим, кто будет править страной пирамид!» Слуга с опахалом не спеша отгонял от владыки вялых насекомых, отважившийся летать в такую жару и, казалось, не слышал слов повелителя.

Рабсун шел прочь от навеса Суппиллулиумы, и драгоценная сабля стучала по его левой ноге.

Ипет-Исут.

Пользуясь утренней прохладой, царица Нефру вошла на рассвете в ипет-исутский храм, излучающий свет луны и звезд ночами и нестерпимо блистающий в течение дня. Высокие колонны, поддерживающие воздушные плоскости крыши, образовывали бесчисленную череду вертикальных линий, и, казалось, были соединены с самим небом. Ступени вели внутрь здания, состоящего из нескольких залов: каждый камень храма излучал неповторимые теплые краски утренней зари. Повсюду блестело золото отделки: белое и желтое: где-то в сверкающей глубине горел негаснущий огонь алтаря Амона. Ничего не изменилось за эти три года, словно время не касалось священного здания.

Верховный жрец встречал царицу. Это по его приказу были зажжены факелы, высветившие затемненные части храма. Советник Амонхотепа, верховный сановник Такенс представал перед царицей как живое воплощение смирения и благоговения.

Колыхалось пламя факелов, блистала позолота и косые солнечные лучи, начинавшие проникать в храм, выхватывали для глаз поистине неземные драгоценности. Казалось, вся слава мира, созданная Амоном-Ра-несут-нечером, собрана здесь!

Царица приближалась к жертвеннику: юная, на редкость прекрасная, способная по красоте вступить в соперничество со всем богатством храма. И двое рабов чуть поодаль несли за ней дары Амону. Сама же царица казалась лучшим даром богу солнца.

У алтаря Нефру остановилась и обратилась взором к статуе оракула, принесший ей счастье три года назад, во время праздника долины.

– О, могущественный бог солнца, покровитель Египта и Уасета, Амон-Ра! Я, дочь твоя, жена твоего сына, правлением которого ты доволен, мудростью которого ты восхищаешься и чья доброта – это твоя доброта, могущественнейший Амон, я, Нефру, царица земли египетской, земель Сирии, Нубии и Палестины, пришла в твой благословенный храм принести тебе свои дары, дабы отблагодарить тебя за счастье мое, за любовь и радость. Прими же, Амон, мои подношения.

Она повернулась к слугам и, взяв с подносов по горсти драгоценностей в каждую ладонь, ссыпала их на жертвенный камень. Затем вновь взяла по горсти золота и каменьев и опять возложила на алтарь. Царица принесла в жертву богу несколько золотых слитков, небольшой змеевидный браслет из дорогого металла – железа, штук десять колец, пять дебенов золота, белую цепочку из сплава золота и серебра и множество драгоценных камней.

Некоторое время после она стояла неподвижно и смотрела на статую оракула, которой была обязана всем, что теперь обрела. В ее ушах опять звучал голос, прогремевший над толпой в тот день, когда она оказалась у храма Амона. И тут к звукам воспоминаний подмешался едва уловимый, но вполне реальный шорох. Кто-то неслышно подкрался и встал за плечами. Но как ни бесшумны были шаги, Нефру обернулась.

Ничуть не смущенный этим, верховный жрец молча улыбался, глядя на супругу божественного.

Нефру заглянула в его зрачки, а потом медленно и спокойно повернулась к статуе, хотя в ее движениях чувствовалась напряженность.

– О, прекраснейшая царица! – вкрадчиво зашептал над самым ухом верховный жрец. – Твои дары бесценны, и бог Амон-Ра взамен на них дарует тебе вечную любовь и молодость на земле Нембаатра.

– Благодарю тебя, мудрый Такенс, – смиренно отвечала Нефру. – Цари Египта нуждаются в покровительстве Амона, защитника восемнадцатой династии.

– О, прекраснейшая из женщин, царица Обеих Земель, защита Амона неколебима. Но, – верховный обошел Нефру кругом и встал к ней лицом к лицу. – Бог Амон-Ра, сделав тебя, самую достойную, женой своего божественного сына, хочет, чтобы я, его слуга, передал тебе его священную волю. Он повелевает мной.

Взгляды пожилого жреца и юной царицы встретились, как два клинка.

– Обещай, о подобная богине неба, следовать воле Амона-Ра! Бог-создатель ждет от земной царицы повиновения. Дай клятву исполнить его божественную волю.

– Скажи мне эту волю, мудрый Такенс, – ровным голосом попросила Нефру.

Верховный некоторое время медлил, ступая взад-вперед подле жертвенника, сияющего золотыми царскими слитками и драгоценностями и, в конце концов сказал:

– Ты знаешь, о царица, что твой божественный супруг провел в этом храме большую половину своей жизни?

– Да, Такенс, – ответила Нефру.

– Он не знает света, – продолжал жрец. – Не знает людей, политики, порядка ведения войн и мирных дел. Он жил в стенах святилища, обо всем спрашивая совета у наставников. Он слаб и нуждается в помощи. Но он горд и сейчас для него унизительно слушать советы, хотя самые мудрые люди Египта охотно помогли бы ему. Даже я, его верховный сановник, не смею поправить моего повелителя. Трудно владыке. Амонхотеп запутался и растерялся. В теперешнем положении никто не может ему помочь, ибо ни с кем он не считается. Да, никто… – повторил верховный жрец и опять посмотрел на Нефру. – Никто… кроме тебя. Ты должна помочь ему.

– Чем, о мудрый Такенс? – царица была в ту минуту так открыта, так, казалось, готова помочь мужу, что верховный принял это за свою победу.

– О, супруга божественного! Я смею просить тебя о маленьком деле. Необходимо содействие нам, людям бога.

– Что я должна предпринять?

– О, прекраснейшая! Ты часто ходишь в этот храм. Ты будешь всякий раз рассказывать мне о том, что говорит тебе и своим людям фараон, чего он хочет, какие у него планы и мысли о политике. Не желает ли он завязать войну, нарушив мирную традицию последних десятилетий? В твоих действиях не будет ничего дурного. Ты обо всем сообщишь мудрецам Амона, а они найдут хорошее решение, которое ты под видом собственных мыслей передашь фараону Египта, да живет он вечно! Он не будет знать, откуда идет совет, и радостью ухватится за него. Самолюбие владыки не будет сковано ощущением зависимости от кого-либо, а в стране начнется эпоха процветания, благодаря мудрости прекраснейшей царицы!

– Ты действительно не зря называешься мудрым, о Такенс! – отвечала Нефру с большим почтением.

Жрец, с видом человека, заслуженно польщенного, слегка поклонился царице.

– Амонхотеп не зря остановил выбор на тебе, – продолжала она. – Но он вовремя понял тебя! – голос ее вдруг зазвенел. – Амон-Ра-несут-нечер твоими устами хотел заставить меня предать моего мужа, человека, которого я люблю так, что ради него готова умереть самой страшной смертью! Пусть же бог-создатель будет терпим к прихотям влюбленной женщины. Я говорю тебе, его слуге, чтобы ты передал Амону-Ра мой ответ. Я не стану выдавать жрецам планы мужа. Я все сделаю для того, чтобы убрать от него подальше благочестивых шептунов, коварство которых поистине всепроникаемо. Пусть Амон-Ра гневится на меня, но я никогда не дам клятвы исполнить ту волю, которую он высказал через тебя, о Такенс!

Она жестко уперлась взглядом в верховного жреца. Тот попытался ответить тем же, но не выдержал и отвернулся.

– Как угодно, царица. Я лишь думал, что ты богобоязненна и умна. Значит, я ошибся, – добавил он, спустя несколько мгновений.

– Нет, мудрый Такенс, – возразила Нефру. – Я простая крестьянка, на которую бог Амон возложил бремя стать супругой властителя великой страны. Я не рождена для подслушивания, я не подхожу вам.

И она быстрыми шагами вышла из храма.

Только теперь верховный сбросил маску кротости и заскрежетал зубами от злости.

– Ничего, о прекраснейшая! Ты выполнишь волю Амона. Или умрешь! – добавил он медленно.

Носилки царицы двигались прочь от храма. И никто из свиты не оборачивался на ипет-исутское чудо Амона, оставшееся далеко позади.

Китай.

Луч света падал из круглого маленького окошечка на золотую статую китайской девушки в одежде до пят. Лицо ее казалось почти живым, если бы не сверкание желтого металла. За столом китаец Ну-от-хаби, согнувшись, корпел над браслетом, белые и голубые камни которого переливались в солнечном потоке. Ювелир работал над крошечным механизмом замка, а в это время в другой части жилища Тотмий стучал молотком по металлическому пруту, приставив другой его конец к большому камню. Из-под прута сыпались крошки и осколки, а на камне начинали проступать очертания человеческого лица.

– Все! – удовлетворенно произнес китаец, откидываясь назад и выпрямляя спину.

– Уже закончили, учитель? – не переставая стучать, спросил Тотмий.

– Да! Хитрый замочек! – потирая руки, сказал Ну-от-хаби и встал из-за стола. – А как дела у тебя?

– Подождите, учитель, я еще не завершил, – поспешно проговорил молодой человек, делая жест, словно желая прикрыть руками результат своего труда.

– Позволь, позволь, – промолвил китаец, кладя руку на плечо ученику и всматриваясь в его работу. – Это ты кого изобразил?

– Просто… человек, – краснея, ответил Тотмий.

Румянец мгновенно пронесся от его щек к вискам и задержался на кончиках ушей.

– Не надо лукавить, – дружелюбно сказал Ну-от-хаби. – Это же похоже на меня.

– Разве? – деланно удивился Тотмий. – Даже не мог подумать…

– Возможно, сходства особого тут нет, – продолжал китаец. – Но вот твоя скорость и сноровка впечатляют.

Тотмий посмотрел на учителя, затем перевел взгляд на работу, стараясь хладнокровно оценить ее. С расстояния вытянутой руки на него смотрела высеченная в камне и грубо обработанная физиономия, со всех сторон обрамленная неровными каменными выступами. Но каким-то чудом ему удалось передать не только внешнее сходство с учителем, но и живую иронию Ну-от-хаби, застывшую в каменных глазах.

– Да, Тот-мий. – задумчиво произнес китаец. – Пора тебе становиться мастером. Я передал тебе все, что знал в искусстве скульптуры. А теперь нам необходимо подумать, как тебе проявить себя в этом по-настоящему. Полагаю, в Китае это вряд ли удастся. Ты слишком не похож на китайца.

– Но я не гонюсь за славой, мне этого и не надо, – простодушно заявил Тотмий, сидя на скамеечке рядом с будущей скульптурой и глядя на учителя снизу вверх.

– Не о славе ты должен думать, а о долге перед своим даром. Я учил тебя, и ты многое знаешь. Тебе придется уйти из моего дома…

– Вы хотите прогнать меня?! – опечалился юноша.

– Нет, – успокоил его китаец. – Но ты должен проверить свои силы где-нибудь в другом месте, в дальних землях. Может быть, в той жаркой стране, что лежит за горами и государствами, за пустынями и полноводными реками. На одной из таких рек и стоит эта страна. Там правят люди, которые называют себя богами и считаются бессмертными. О, тленная плоть и нетленная мечта!.. – Рассуждал Ну-от-хаби, расхаживая по дому и, обернувшись к Тотмию, увидел внезапную перемену в нем. – Что с тобой? – удивился китаец.

Юноша вскочил.

На мгновение он увидел свою детство, лодки рыбаков под высоким зеленым холмом, перекатывающуюся волнами мягкую траву, покрывающую берег. Он вспомнил рассказы взрослых на своем родном языке о той стране, куда он всегда хотел попасть! Именно поэтому он оказался здесь, в Китае, так далеко от родины. Он искал ту самую землю, где люди подобны богам…

– Ну-от-хаби, учитель! – Тотмий поднял на китайца внезапно увлажнившиеся глаза. – Я пойду в ту страну.

Тот некоторое время вглядывался в глубину зрачков ученика, а потом сказал:

– Да, Тот-мий, ты отправишься в Догонять-пыль…

– «Догонять пыль»? – с удивлением переспросил молодой человек.

– Да, – усмехнулся ювелир. – Так на нашем языке называется та страна. Ты покинешь меня. Но это произойдет не раньше, чем ты закончишь свою работу, – он показал на незавершенный портрет. – И не думай, будто мне хочется, чтобы ты подарил мне мое же собственное изображение. Просто, дело нужно всегда доводить до конца, – добавил он, пряча взгляд.

Тотмий улыбнулся. Он хорошо понимал Ну-от-хаби, своего мудрого учителя.

Египет.

Нефру в спальне главного дворца ждала своего мужа. Слуги окуривали комнату благовониями и расставляли на ночь букеты роз в бронзовых вазах.

После утреннего разговора в храме Нефру никак не могла обрести спокойствие, она весь день искала возможности поговорить с супругом, но тот все был занят.

В последние месяцы фараон казался замкнутым, как никогда. Он был постоянно погружен в размышления, в свой внутренний мир, куда никому не было доступа. Амонхотеп все больше ограничивался в речах и все меньше нуждался в чужих советах. Вот что и послужило поводом к беспокойству жрецов, решивших пойти на крайности в разговоре с царицей.

Нефру ждала фараона и, наконец, он вошел: угрюмый, усталый, терзаемый какими-то мыслями и заботами.

По знаку царицы слуги ушли.

– Что-то произошло? – спросила Нефру.

– Я буду спать в павильоне, – вместо ответа сказал фараон.

– Почему? – голос царицы дрогнул.

– Я пришел пожелать тебе прекрасных снов, – сдержанно произнес Амонхотеп и повернулся, чтобы уйти.

– Подожди! – остановила его Нефру, быстро соскочив с ложа и подбегая к мужу. – Ты полон тревоги. Скажи, что терзает тебя?

Он не смотрел на нее, отводя глаза.

– Ты не веришь никому, даже мне? – спросила царица, пытаясь поймать его взгляд.

Фараон молчал.

– Я понимаю тебя, моя любовь! – воскликнула Нефру с искренностью и страстью, – Ты остерегаешься каждого, кто окружает тебя. Ты никому не делаешь исключения. Ты молчишь, чтобы не выдать своих мыслей, ведь кругом недоброжелатели, которые хотят заставить тебя подчиниться своей воле, хотят править Египтом за твоей спиной, хотят сделать тебя послушным рабом своим! О, я знаю это!

Амонхотеп, не двигаясь, слушал ее. Она говорила горячо, с болью, а он не понимал, откуда в ней столько любви – к нему, к миру, к людям. Она всегда была загадкой для него, неисчерпаемым колодцем тайн. Откуда она знала про его невзгоды?

– Нефру, – обратился он к ней, – Кто говорил с тобой о том, чего я боюсь? Как могло тебе прийти в голову, что я опасаюсь какого-то предательства? Я – высшая власть Египта!

– Он не только сказал, он предложил мне доносить о каждом твоем шаге! – отвечала Нефру.

– Кто – «он»? – быстро спросил фараон.

– Я не хочу произносить это имя в твоем присутствии, оно недостойно слуха божественного! – торопливо говорила Нефру. – Но он должен уйти от порога трона, он недостоин быть рядом с тобой, не может называться твоим сановником. Он хочет править Египтом – вот его мечта!

Глаза фараона вспыхнули, лицо передернулось гримасой омерзения.

– Опять верховный жрец! – воскликнул он. – Никак не хочет отказываться от своих давних замыслов!

– Он коварен и жесток!

– Что он хотел от тебя? – Амонхотеп взял руки Нефру в свои большие ладони и с волнением посмотрел ей в лицо.

– Он пытался запугать меня немилостью Амона-Ра! Он обманывал меня, выдавая свои желания за волю бога. Но я знала, что не мог справедливый Амон, подаривший мне счастье любить тебя, теперь желать, чтобы я следил за тобой. Он и так слышит все наши мысли.

– Нефру…

– Я знала, что это придумал он сам, твой верховный жрец Такенс!

– О, да! – медленно произнес Амонхотеп. – Я понимаю, я помню, на что способен этот человек. Он убил моего учителя Хануахета, самого мудрого жреца во всем Египте… – Тень скорби промелькнула по лицу фараона и пропала в его глазах. – Я никогда не забываю зла и подлости, намеренно совершенных против добрых и беззащитных людей. Верховный жрец будет наказан. Я обещаю тебе!

Нефру с ужасом посмотрела на своего возлюбленного, в этот миг охваченного гневом возмездия. Ей казалось, что так говорит Бог.

Верхний Египет.

В маленьком селении, окруженном песками, все домишки сбились в кучу. Таких деревушек было много в Верхнем Египте, и в каждой из них бедность соперничала с еще большей бедностью. Сгрудившиеся хижины соседствовали с мусорными свалками, где невозможно было отыскать ничего полезного и пригодного в хозяйстве. Почерневшие лодки, непременный предмет быта на период разлива Хапи, лежали подле домов, рассыхаясь и растрескиваясь под беспощадным Ра.

Одна из таких лодок подпирала глухую стену бедняцкой хижины и, казалось, ничем не отличалась от других. Вдруг внутри нее что-то сухо хрустнуло, и одна из досок в передней части днища провалилась внутрь. Спустя мгновение чьи-то быстрые черные глаза припали к щели изнутри и осмотрели окрестность. Не заметив никакой опасности, из-под лодки выбрался мальчуган лет двенадцати и, крепко держа в руках добытую доску и, пряча ее от посторонних глаз, скрылся за соседними хижинами.

Забравшись подальше от дома в безлюдное место среди ненужного хлама и гнилья, он достал из-за пояса бронзовый нож и принялся с увлечением строгать доску. Но нож слушался плохо, вырывался из рук, а деревяшка скакала, как живая, с каждым новым взмахом ножа становясь все более безобразной. Когда от нее почти ничего не осталось, мальчишка в досаде бросил изуродованную доску и чуть не расплакался от бессилия. Он никак не мог понять, почему так непослушны предметы в его руках? А, может, виноваты руки, слабые и неумелые? Как добиться мастерства?

Заскорузлая рука отца настигла его, когда он в открытую выламывал от отцовской лодки новую доску.

– Ты что делаешь, негодник? – закричал отец, человек с очень длинными руками и согнутой спиной. – Скоро разлив Хапи, нужно готовить лодку, а мне и починить ее нечем!

– Я не хотел… – попытался возразить сын, но отец рассердился еще сильнее:

– Халосет! Ты сошел с ума? Зачем ты испортил лодку?..

И он кричал о том, что дерево – большая редкость, что не знает, как теперь ему быть. А мальчишка делал вид, что слушает отца, но в то же время размышлял, где бы достать материала для своих поделок? Вдруг лицо его просияло. Ему ясно представился большой самшитовый куст на окраине деревни. Никому он не был полезен, а ему сгодится. Куст так и стоял перед его глазами. Мальчишка уже предвкушал, как будет строгать ветки и делать из них прекрасные вещи, чтобы все удивлялись его мастерству…

От сладких мыслей его отвлек свистящий взмах кнута, совершившего посадку прямо ему на спину. Мальчишка заорал. Его крик достиг окраины, где все еще рос большой самшитовый куст с крепкими ветками, пригодными для любых поделок, а отец вновь взмахнул кнутом, крепко держа свободной рукой провинившегося сына, который от каждого нового удара орал все сильнее, но отнюдь не раскаиваясь в том, за что его наказали.

Глава 7.

Китай.

Тотмий придирчиво взирал на свою работу: большая каменная голова китайца в шапочке, похожей на миску, стояла на высоком табурете. Портрет в два раза превосходил оригинал.

Поэтому Ну-от-хаби созерцал творение шагов с пяти, сложив руки на животе.

Удовлетворенно отметил:

– Хорошая работа. Я обязательно ее сохраню до твоего возвращения из Египта.

– Учитель, вы думаете, я вернусь? – удивился Тотмий.

– Главное, найти путь в Египет, – ответил ювелир. – Человек ищущий обязательно достигнет того, к чему стремится. Подожди, Тот-мий, – китаец подошел к стоящей на столе шкатулке, той самой, с которой четыре года назад ходил по рынку, открыл ее и извлек на свет два совершенно одинаковых золотых браслета с белыми и голубыми алмазами.

– Подойди сюда, Тот-мий, – велел он.

Юноша приблизился вплотную к учителю.

– Вытяни руки.

Молодой человек помедлил, прежде чем выполнить волю мастера. Тогда Ну-от-хаби взял оба браслета и ловко надел их на запястья своего ученика. Тотмий не ожидал ничего подобного, поэтому растерялся.

– Не беспокойся, – сказал китаец. – Там, куда ты идешь, и женщины, и мужчины носят такие украшения.

Движения мастера, немного суетливые, выдавали волнение. Тотмий не мог этого не заметить

Он хотел подбодрить учителя, найти слова, которыми можно было бы выразить всю признательность за его безграничную доброту, но вместо этого пробормотал:

– Как будто эти браслеты – женские?

– Правильно, – стараясь сохранять веселость, сказал Ну-от-хаби. – И ты подаришь их прекраснейшей из земных женщин, жене тамошнего повелителя, слава о которой с караванами и путешественниками разнеслась по всей земле… – неожиданно он тяжело вздохнул и молвил совсем другим голосом, усталым и немного надтреснутым. – Собирайся в путь, Тот-мий, а потом я покажу тебе, в чем секрет моих замков, дабы ты когда-нибудь смог снять браслеты, – тут китаец улыбнулся, и глаза его странно блеснули; быть может, это были слезы?

Сердце Тотмия защемила внезапная боль.

Он готов был закричать, что никогда не покинет этого гостеприимного дома и своего великого учителя, и броситься ему в ноги, осыпая их поцелуями, но Ну-от-хаби пресек порыв ученика, сделав шаг назад и пристально глядя в лицо Тотмию.

– Собирайся, – тихо сказал он и отвернулся, сделав вид, что вспомнил о какой-то срочной работе, а руки его, всегда твердые, в этот момент, как показалось Тотмию, немного дрожали.

Египет.

Нефру проснулась с рассветом, как и в другие дни, – она всегда пробуждалась рано: сила привычки, так и не ушедшая за время жизни во дворце. Она сидела на постели, наедине с собой и прислушивалась к тому, что происходит внутри нее. Заметив двух пожилых служанок, заглянувших в спальню, Нефру молча сделала им знак удалиться. Но те поняли это по-своему и отправились за фараоном.

Розовые краски зари заливали комнату мягким светом. В такое время на сердце всегда было хорошо и спокойно, а мир выглядел благороднее и чище. Нефру любила этот час. Розовый рассвет, как младенец, заставлял забывать о грехах и невзгодах, о злодеяниях и неудачах, о ненависти и жестокости. Он очищал разум и, благодарение Хепри, в такой миг казалось, что все возможно исправить, искупить, очистить от грязи и порока. Нефру любила мечтать и верить в свой собственный идеальный мир, где люди живут только для того, чтобы наслаждаться земным существованием, и любят друг друга…

Неожиданно вошел фараон. Его движения и лицо выдавали тревогу.

– Нефру, что случилось с тобой? – поспешно спросил он, садясь рядом с нею.

– О, божественный, ничего страшного.

– Ты заболела? – еще больше встревожился фараон.

– Нет, нет, – поторопилась заверить его царица. – Это не болезнь. Это другое.

– Если не болезнь, то что же? Я пришлю лекаря, он поможет тебе избежать недуга.

– От подобного недуга я и так избавлюсь, и очень скоро, не успеют в Египте снять второй урожай, как ты во второй раз станешь отцом.

– Что? – удивился и обрадовался фараон. – Любовь моя, ты ждешь наследника? После дочери у меня будет сын!

– Я жду ребенка, это правда. Но это не будет наследник. Родится дочь…

Амонхотеп пытливо посмотрел на супругу, стараясь – в который раз уже – разгадать эту непостижимую женщину. Она знала гораздо больше, чем доступно смертному.

– Мне так хорошо! – засмеялась Нефру, уткнувшись лбом в плечо Амонхотепа. – Посмотри на это солнце. Оно сияет рабу и фараону, нищему и аристократу, крестьянину и принцессе. Оно так безмятежно и так справедливо! Но почему я грущу опять?

Нефру посмотрела на Амонхотепа:

– Как ты думаешь, можно научить людей справедливости? Рассказать им, что такое честность и доброта?

Фараон не знал, что ответить, а царица продолжала свою речь, пытливо вглядываясь в Амонхотепа:

– Скажи мне, почему людям нравится унижать других людей? Разве так придумали боги? – они встала и подошла к окну, отдернув с него легкое покрывало.

Малиновый диск солнца начинал золотиться и растворял тревожные тени ночи, прячущиеся в гуще городских построек.

– Нет, боги не могли придумать такого! – твердо сказала Нефру, глядя на солнце. – Это желание лживых жрецов. Они учат людей вести войны, лицемерить и ненавидеть. Они хотят быть злыми, жестокими, хитрыми, прикрываясь именами богов. Они всех подавляют страхом, суевериями и страшными изображениями богов-идолов, которых выдумали сами.

Она резко развернулась к Аменхотепу:

– Я не хочу, чтобы мой ребенок существовал в таком мире!

Из-за ее спины вырвался солнечный свет и ударил фараона в лицо. На мгновение Амонхотеп зажмурился и отвернулся.

– Скажи мне что-нибудь, – попросила Нефру.

Он посмотрел на нее, но увидел только смутный силуэт в ослепительном золотистом сиянии солнца, бившем у нее из-за спины.

– Скажи, почему людям недостаточно одной любви, им хочется власти? – спросила царица, и голос ее дрогнул.

Фараон молча подошел к ней и обнял за плечи.

Ее рука лежала на животе, там, где начинала расти новая жизнь, жизнь второй принцессы, дочери фараона.

Нижний Египет.

После своей необычной болезни крестьянская девочка стала совсем худой и хрупкой. Старик Хануахет не оставлял ее и девочка очень привязалась к нему, чем вызывала недовольство родителей. Мать потихоньку подсылала младших детей следить за стариком, но Хануахет об этом знал и не смущался. Он также знал, что вскоре покинет дом, потому что девочка уже достаточно окрепла, хотя говорила немного, и глаза ее излучали грусть. Мать думала, что это колдовство старика, хотя и не могла не признать, что именно его появление в тяжелый момент спасло ее дочь от неминуемой смерти.

В ту ночь, как всегда в доме крестьянина, все спали на полу, покрытом грязной соломой, где водились насекомые, вечные спутники бедняков. Дверь с вечера плотно закрыли, и в хижине была полная темнота. Хануахет спал с краю, несколько в стороне от всего семейства. В тяжелом воздухе хижины висела тишина.

И вдруг…

– Я вижу тебя, – заговорила спасенная Хануахетом девочка. – Я понимаю тебя, я знаю, чего ты хочешь.

Старик проснулся. Остальные же, устав от работы и зноя, только завозились, но не открыли глаз.

Хануахет перевернулся на спину и приподнял голову. Он увидел распахнутую дверь и девочку, стоящую в дверном проеме. Она говорила в звездное безлунное небо, то спрашивая о чем-то, то замолкая, точно слушая ответ, а то и смеясь.

Старик смотрел на черный хрупкий силуэт и думал о своем…

– Да, я помогу ему, я передам все, что ты повелишь, – сказала девочка. – Но поверит ли он мне? А тот, второй, что будет подле него, кто он? Он мне нравится. Я встречусь с ним?.. Хорошо, я подожду.

Она замолчала, медленно повернулась, тихой поступью возвратилась на свое место среди спящих и, свернувшись калачиком, мгновенно заснула, будто и не просыпалась Дверь же осталась незатворенной.

Старик закрыл глаза и тут же услышал в голове низкий раскатистый голос:

– Мааби-тури… Теперь ее имя Маабитури. Ты назовешь ее так, и с этим именем ей жить дальше. А ты уйдешь.

– Хорошо, могущественный, – негромко вслух сказал старик. – Я покоряюсь твоей воле.

И, словно в ответ на его слова, в небе, ограниченном дверным проемом, прочертив короткую белую линию, упала звезда.

Глава 8. 1367 год до Р.Х.

Египет.

Три жреца стояли недвижно под строгим взором верховного. Двое из них были давними служителями Амона-Ра, но место убитого на прекрасный праздник долины Брохута теперь занимал молодой жрец Асахадон. Ночные сборы под сводами храма стали с некоторых пор обычным явлением, и жрецы не роптали, если Такенс вызывал их на совет, когда все люди Египта уже спали.

Амон тупо смотрел перед собой белыми глазами, выражающими совершенное безразличие к происходящему. Верховный жрец стоял к нему спиной и не мог видеть равнодушия своего покровителя. Жрецы, в свою очередь, не смели отвести взгляда от Такенса.

– Известно ли вам, слуги Амона-Ра, зачем я собрал вас? – наконец спросил верховный.

– Мы можем лишь догадываться, мудрый Такенс, – пролепетал тонкогубый жрец.

– Боги поручили мне сказать вам правду о великом фараоне Египта, о том, кто смеет нами управлять, кого своими руками мы водрузили на трон. Это не делает нам чести, потому что мальчишка, взращенный среди этих стен, живший взаперти и в постоянном страхе, на кого мы возлагали свои надежды – этот человек вдруг начинает бесчинствовать, словно потерявший разум нечестивец.

– Да, мы знаем это, мудрый Такенс, – пробормотали жрецы, опустив головы.

– Мы пытались объяснить его поведение, примириться с ним. Нам все казалось поправимым и временным, но окончательно спятил. Он зашел так далеко, что сегодня посягнул на волю Амона…

– Как, он выгнал из дворца эту девчонку? – вырвалось у жреца с надтреснутым голосом.

– И это правда? – на лице Асахадона отразился испуг.

– Нет! – с нотой плохо скрытого сожаления ответил верховный. – Он поступил иначе. Ах, эта крестьянка! Она, казалось, так наивна! Я говорил с ней однажды здесь…

– Когда? – немедленно спросил тонкогубый.

– Пару месяцев назад, – ответил верховный и Асахадон кивнул, подтверждая истину его слов. – В то утро она явилась одна, чтобы сделать подношения великому Амону. Я говорил с ней, выражая беспокойство за судьбу Египта. Но она увидела в моих словах совсем другое значение, в добрых намерениях – злой умысел, и она рассказала об этом фараону. Она, я убежден, наговорила на меня, добиваясь моего изгнания!

– Откуда ты знаешь об этом, о Такенс?

Верховный глубоко вздохнул и произнес, торжественно подняв вверх подбородок:

– Дело жречества гибнет. Такенс… ваш верховный служитель и правая рука фараона сегодня стал изгнанником двора.

– Что?! Что случилось? – заволновались жрецы.

– Я давно видел, как у нашего властителя растет недоверие ко мне. Он все меньше позволял мне, своему сановнику, участвовать в делах, все больше отдалял меня. А сегодня… – верховный перевел дух и внимательно прошелся глазами по лицам подопечных. – Сегодня я узнал, что у фараона новый сановник.

– А ты, о мудрый Та…

– Меня известили через слуг, что доступ во дворец отныне мне закрыт! – воскликнул верховный в исступлении.

Жрецы не знали, что сказать. Они сами были ошеломлены известием Такенса. Только Асахадон бесстрастно следил за происходящим.

– Да! – с горечью повторил верховный. – Фараон отстранил меня от своего трона, взяв сановником молодого номийского аристократа Хоремхеба.

– Чем же славен этот человек, которого фараон предпочел тебе, мудрейший? – спросил жрец с надтреснутым голосом.

– Он, да будет тебе известно, мудрый Куш, умен, образован, а главное, абсолютно предан своему господину. Он, как никто другой, подходит фараону.

– А как же с тобой, о мудрый Такенс? – осторожно спросил тонкогубый.

– Я пока еще верховный жрец Амона. И ни одному фараону не под силу отстранить меня от службы в храме, – гордо ответил Такенс. – А уж я сделаю все, чтобы нечестивец был отрезвлен и наказан.

– Кто? – словно не понимая, о чем речь, спросил молодой жрец.

– Амонхотеп! – медленно, сквозь зубы прошипел верховный. – Знаете ли вы его слабое место? Ведь у каждого человека есть слабости, даже если это фараон, – коварство блеснуло в глазах Такенса. – Молчите? Вы безмолвны? А я скажу вам! Слабость фараона заключена в этой девчонке, царице Нефру. Это его любовь к ней. В последние недели страсть разгорелась сильнее, потому что царица ждет ребенка.

– О боги! – в один голос воскликнули жрецы.

Асахадон вскинул на Такенса удивленный взгляд, но промолчал.

– Необходимо скомпрометировать царицу, – тихо произнес верховный. – Но это сделать нелегко, она почти не покидает резиденции.

– Да, уже два месяца она не посещала храм Амона, – подтвердил Куш.

От его слов лицо верховного озарилось вдохновением.

– Ты навел меня на мысль, мудрый Куш! – промолвил он, сгорая от нетерпения поделиться идеей. – Можно сообщить фараону, что его Нефру обманщица, а ребенка нажила с неким человеком, с которым встречалась здесь, под сводами храма.

– О Такенс! – наперебой заговорили жрецы. – Как можно порочить стены священного здания, оплота Амона, грязными наветами? Бог не сжалится над тобой, он будет разгневан кощунством, которое ты собираешься учинить!

– Вы глупы! – Дерзко рассмеялся им в глаза верховный. – Чтобы спасти все жречество, честью одного храма можно пожертвовать.

– Тогда объясни, с кем встречалась царица и правда ли это? – робко осведомился Куш.

– Я найду человека, готового выступить в этом скандале, – спокойно ответил Такенс.

– Но он рискует расстаться с жизнью.

– Он забудет об этом, когда мы предложим ему сокровища. Мало ли таких людей?

– Но как же наша честь? – Куш никак не мог успокоиться. – Как мы будем выглядеть в этой, пусть даже придуманной, истории? Неужели мы ничего не видели или сознательно потакали прихотям царицы?

– Я все учту, – ответил верховный. – Теперь слушайте, что вы расскажете фараону…

– Когда? – поспешно уточнил Куш.

– Как только я найду человека, способного выступить в этой истории, – ответил самодовольный Такенс.

Минуло несколько часов, в которые верховный жрец, коварный и искушенный в человеческих слабостях, не терял времени даром. Он без труда нашел в Уасете подходящего человека, способного за подходящую сумму на любое злодеяние и ложь; кого не страшили ни гнев богов, ни сама смерть, и подгадал наиболее подходящее время для исполнения дела, так неподобающего для сана верховного жреца Амона-Ра.

Среди ночи фараон Обеих Земель был разбужен новым сановником, статным и красивым аристократом лет на пять моложе его.

– О, повелитель, – обратился к нему Хоремхеб. – Группа жрецов ипет-исутского храма Амона-Ра хочет незамедлительно с тобой поговорить.

Фараон спал в павильоне, чтобы не тревожить сон царицы государственными делами, когда засиживался допоздна. Нефру он очень дорожил, особенно теперь, когда в ней пробуждалась новая жизнь, жизнь их ребенка.

Фараон поднялся и слуги одели его.

По знаку сановника вошли трое жрецов.

Они сразу же хотели говорить, но Амонхотеп сбил их с толку вопросом:

– У вас, о мудрые слуги Амона, какое-нибудь дело?

Жрецы слегка смешались; потом тонкогубый начал:

– О, божественный сын Амона, чей светлый лик освещает землю Египта и посылает плодородие и жизнь каждому существу…

– Что случилось, мудрый Куш? – обратился фараон к другому жрецу, а первый замер на полуслове:

– О, бессмертный! Мы здесь потому что должны сообщить своему повелителю о страшных злодеяниях, творящихся у него за спиной и о которых владыка не имеет представления! – поспешно проговорил Куш, боясь, что фараон прервет и его.

– Что случилось? – не теряя самообладания, вновь повторил Амонхотеп IV.

– О, божественный! Об этом мы можем говорить с тобой только наедине, – Куш скосил глаза в сторону Хоремхеба.

Фараон подал знак сановнику удалиться.

Когда тот вышел, Куш продолжил тоном заговорщика:

– О, божественный! Мы, жрецы Амона, покровителя Уасета, оказались вовлечены в страшную историю, которая касается тебя, о бессмертный!

– Я слушаю вас, – спокойно отвечал Амонхотеп IV, садясь на край ложа.

Куш продолжал:

– Ты знаешь о том, что царица часто посещала наш благословенный храм…

– Да.

– Ты знаешь, что там она приносила дары Амону, а затем некоторое время пребывала под крышей храма?

– Да.

– Она прославляла имя бога солнца, покровителя Уасета и Обеих Земель, ведь так?

– Да.

– И мы думали то же, но случай помог нам разобраться в истине.

– Что такое? – фараон внутренне напрягся, но ничем не выдал своего волнения.

– Царица часто просила оставить ее в одном из внутренних помещений храма, наедине с Амоном, как она говорила. И вот недавно мы узнали через достойного человека, который сейчас говорит с тобой, божественный. С кем она оставалась там.

– Что?! – в голосе фараона прозвучала угроза. – Говори!

– В тот момент я проходил мимо комнаты, где находилась царица, – лепетал Куш. – И мне лицом к лицу довелось столкнуться с мужчиной, выходящим от прекраснейшей.

– Что?! – пророкотал Амонхотеп так невозможно низко, что его голос был подобен раскату грома. – Что ты произнес?

– Я видел его. Этого мужчину, – продолжал Куш, холодея от мыслей о последствиях страшных слов, льющихся из его собственных уст. – Он был высокий молодой египтянин, с виду ремесленник, не аристократ. Увидев меня, он испугался, со всей силы толкнул меня. Я упал, а он пустился бежать прочь из храма. Спустя некоторое время вышла царица, как ни в чем не бывало. Я не подал вида, что знаю ее тайну, с непременным уважением проводил ее до носилок, и она покинула храм.

Фараон молчал.

Куш, воодушевленный таким обстоятельством, молвил:

– Мы не знаем, как давно продолжаются эти встречи. Но нас смущает, что царица начала просить об отдельном помещении около четырех месяцев назад, а последние два месяца не появляется в храме… Мы беспокоимся за честь нашего фараона и тем скорее поспешили сюда, узнав, что царица ждет ребенка.

– Что ты хочешь сказать, мудрый Куш? – ледяным тоном спросил Амонхотеп IV. – Я готов выслушать тебя.

Жрец, смутившись, отвечал:

– О, бессмертный властитель! Мы считаем своим священным долгом предупредить тебя об обмане со стороны царицы и о возможном ее коварстве в будущем, если она вздумает посадить на трон ребенка, нажитого с неизвестным человеком.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.