Дмитрий Капустин
50 книг с моей полки

Книга посвящается моей маме. Спасибо, что научила меня читать…

Предисловие

Зачем вообще нужно читать? Особенно сейчас в век победившего Интернета, который берет на себя роль главного источника информации. Мы ходим в Интернет за общением, знанием, культурой и развлечением. Так может, стоит вообще сжечь все книги на наших полках, ведь все равно сегодня практически никто не читает, за исключением узких групп людей. В современном обществе даже появилась следующая установка: «Чтобы поделать, только не почитать». Во-первых, чтобы совершить сам акт чтения. Во-вторых, потому что только книга научит вас мыслить критически, разбудит ваше воображение и даст толчок к осмыслению пространства бытия. В-третьих, я глубоко уверен, что человек, который читает и понимает Достоевского, никогда не выстрелит в себе подобного, в отличие от того, кто не знаком с творчеством русского классика (школьная программа не считается, потому что Достоевского можно понять лишь с возрастом, перечитывать его нужно обязательно, став уже зрелым человеком). В-четвертых, литература, наравне с историей, несет социальную память. Думается, что множества ошибок можно было бы избежать, если бы сильные мира сего понимали и любили произведения классиков мировой литературы. Частный человек ощущал бы себя менее одиноким, так как, открывая книгу, он бы понимал, что его проблемы не исключительны, более того, бывает и еще хуже. В-пятых, литература – это часть искусства, которая формирует культуру общества, следовательно, человека. Может быть много в-шестых, в-седьмых и т. д., более полно свое отношение к литературе я выражаю в послесловии данного издания. Сейчас же хочу вам дать лишь небольшую рекомендацию по прочтению моей книги и очертить общий контур дальнейшего повествования.

В первую очередь предлагаю Вам познакомиться с содержанием данной книги, в скобках указаны те литературные произведения, на которые я и писал свои рецензии. Обратите свое внимание на те из них, с которыми вы уже были знакомы или хотели бы прочитать, а дальше двигайтесь к тем, которым пока не удалось приковать ваш взор. Если Вам известны все книги, на которые написаны рецензии, я сразу вскрикну: «Браво!», значит, меня читает филолог или библиотекарь, чему я бесконечно рад. Если Вы не читали ничего из представленного, то это меня радует еще больше, значит, знакомство с мировой литературой вы начнете именно с моих впечатлений о прочитанном ☺.

Книга представляет собой не только сборник рецензий на литературные произведения различных жанров. Здесь вы найдете и очерки, и отзывы, эссе, даже автоматическое письмо в связи с прочитанным. Я могу сказать с уверенностью, авторы рецензируемых мною книг многолики, известны и уважаемы, поэтому даже если вы равнодушны к литературе, думаю хоть что-то Вас заинтересует. Приятного чтения.

А возможно ли заново начать
(«Ставок больше нет»[1] Ж. П. Сартр)

Мое знакомство с творчеством Ж. П. Сартра началось с прочтения его самого емкого философского труда «Бытие и Ничто»[2]. Казалось после такой зубодробительной первой встречи с феноменологической онтологией, экзистенциализмом и в целом самим автором я должен был забыть о его произведениях, как минимум лет на десять, пока не подрасту. Но нет, Сартр наоборот стал одним из моих любимых философов и писателей. В связи с этим, на сколько, велико было мое удивление, когда я узнал, что существует роман-пьеса «Ставок больше нет»[3], с которым я совершенно незнаком. При первой же возможности прочитал ее за одну ночь и спешу поделиться своими впечатлениями.

Скажу откровенно, Сартр меня удивил, особенно сентиментальной и романтичной историей первой части повествования (хотя удивление, является первопричиной философского знания). Первая мысль, возникающая с первых страниц, а где тут Сартр? Но нет, все постепенно встало на свои места по ходу развертывания сюжетной линии, но обо всем по порядку. История достаточно проста, если так можно выразиться. Двое молодых людей (девушка и мужчина) погибают, по разным причинам, и попадают в мир мертвых. По ошибке, закравшейся в небесную канцелярию, они получают шанс вернуться в мир живых, так как они были созданы друг для друга, но так и не встретились. Для того чтобы найти и полюбить друг друга на земле, у них есть всего один день. И если они все-таки встретятся на земле и будут вместе, то проживут в счастливом любовном союзе до глубокой старости. Вроде совершенно прозаично, даже скучновато, но это совсем не так.

Итак, непосредственно о повествовании. В первую очередь Сартр обращает внимание на ритм жизни, который отличает мир живых от мира мертвых. «А как же их отличить от живых – спрашивает Пьер. Очень просто: живые всегда спешат…»[4]. Ритм жизни современного человека перенасыщен скоростями, как материальными, так и информационными. Сегодня человек обречен на выживание в сложившихся условиях, современное социальное пространство характеризуется именно скоростью. Но мертвые выглядят гораздо свободнее, нежели живые им некуда торопиться, они не связаны образами «железной клетки» Вебера[5], или «резиновой клетки» общества потребления, но не тут-то было, бюрократия есть везде, как и порядок, и ограничительные меры.

«– Превосходно, – подводит итог пожилая дама, – отныне вы мертвы по всем статьям.

– А куда мне теперь? – нерешительно осведомляется Ева.

– Куда хотите. Мертвые свободны. Ева, как и Пьер, неосознанно направляется к двери, через которую вошла, но чиновница указывает ей на другую:

– Нет, вам туда…»[6].

Первая стадия, которую проходят вчерашние живые люди, попадая в мир мертвых – это отрицание, монолог Пьера тому веское доказательство: «– Смерть всегда приходит слишком рано…или слишком поздно. Но только не ко мне, слышите вы? Не ко мне. Смех и насмешки со стороны мертвецов вспыхивают с новой силой»[7]. Потом наступает принятие, но у влюбленных появляется возможность вернуться на землю.

Главный герой Пьер направляется к Еве, чтобы разыскать ее, увидеться в мире живых и любить друг друга вечно. В первые минуты влюбленных охватывает эйфория, они не только видят друг друга, они осязают, чувствуют запах, дыхание, слышат, как бьются их сердца. Они должны начать новую жизнь, меняют свои бытовые условия. Ева, привыкшая к роскоши, переезжает к Пьеру, чтобы строить свое счастье вместе. «Пьер нервно ходит взад-вперед по другой стороне улицы. Ева появляется в окне и радостно кричит ему:

– Здесь очень хорошо, Пьер.

– Правда? – облегченно улыбается он.

– Очень хорошо.

– До скорого, – кричит он, помахав рукой, и быстро уходит»[8].

У них нет времени сомневаться друг в друге, ссориться, им надо спешить любить, но… Неотложные земные дела, разлучают их по разным обстоятельствам, как предполагают герои, лишь на время. Ева, как женщина пыталась остановить Пьера, предчувствуя беду, но мужчина всегда менее сентиментален и пренебрежителен к чувствам, слыша, порой лишь голос разума, справедливости, дружбы – это, в конечном счете, и подвело.

Итогом оказалась их встреча, в уже знакомом для них мире мертвых и Ева, отвечая на вопрос старика произносит: «Видите ли, ставок больше нет. Заново жизнь не начнешь…»[9]. А вот здесь как раз Сартр, жесткий реалист, который показывает, что существование как таковое бывает в большей мере несчастным, нежели счастливым, а жизнь порой невозможно изменить, хотя это не повод не пытаться этого сделать. Пьер и Ева попытались, возможно, у других это получиться, а возможно и нет. «Их руки медленно опускаются, они отворачиваются друг от друга и уходят каждый в свою сторону. А на разоренной площадке для танцев двое молодых людей в обнимку кружатся в вальсе с надеждой заново начать жизнь…»[10].

Бесконечный русский лонгдринк
(«Водка как нечто большее. Труд»[11] Е. Гришковец)

Сразу хочу предупредить всех, чересчур увлеченных лиц здоровым образом жизни, диетами и спортом, о вреде прочтения этой книги, потому что название говорит само за себя ☺. Ну а если серьезно, Гришковец совершенно не пропагандирует в своем труде (ведь это именно труд, а не книга, пусть около научный, но, тем не менее) алкоголизм и употребление спиртного, как таковое, нет, совсем наоборот. Речь идет именно о правильном употреблении алкоголя, а именно водки, которая рассматривается, как феномен российской действительности и культуры в целом. О том, как пить правильно, даже не пить, а выпивать, с чувством, расстановкой, под правильную закуску, в проверенной компании, а главное в меру. Ну, а мера, как известно у каждого своя, вспоминаются слова одного из героев произведения Довлатова «Зона», Фиделя: «Я меру знаю, – сказал Фидель, подтягивая брюки, – кило на рыло, и все дела! Гужу, пока не отключусь…»[12]. Ведь водки у нас в стране выпивают много, а правильно ее употребляют лишь некоторые – самые сознательные личности. Глубоким заблуждением, по мнению автора, является слишком свободное и даже порой пренебрежительное отношение к этому спиртному напитку со стороны русского человека. Именно такое восприятие и приводит к алкоголизму, запоям, различным преступлениям и разрушению семьи. А вот уважительное отношение к водке встречается редко, почти так же, как люди, которые умеют ее «кушать». Так как водка уместна всегда, как на торжестве, так и на поминках, как в радости, так и горе, в ней смешиваются пейзажи, озера и горы, север и юг, глубокая русская душа с ее тоской и весельем, такой вот бесконечный русский лонгдринк. Но, что-то я немного увлекся, предлагаю обратить внимание, на некоторые тезисы из труда, которые дадут нам более полное представление о водке, как культурном феномене, а не только как сугубо алкогольном напитке.

«[…] водку не умеют пить нигде и никто, кроме нас! Пить, как надо, как должно и как задумано теми, кто ее создал… То есть нами»[13]. Трудно представить большой праздничный стол итальянца, француза или немца, за которым главным напитком, будет водка. Вы можете возразить, а финны, поляки, на что автор парирует, ну ведь нет у них таких душевных разговоров, как у нас, общих скреп и тематик. Нет ни стременной, ни посошка, отсутствует та закуска (правильная, сугубо наша, например селедочка, картошечка, грузди и т.д.), не льют они общих слез после третей бутылки, а после четвертой, когда из семи человек в компании остаются двое, точно не станут сидеть вдвоем до утра на кухне и закуривая, делиться самым сокровенным. А мы пить водку умеем, знаем как, но порой, к сожалению, даже у самых мудрых и опытных из нас не выходит. По разного рода причинам, но самые ответственные из нас к этому стараются прийти, а старание, как известно уже половина дела. «Многие русские люди, к несчастью, очень многие, в силу слабости характера, недостатка воспитания, отсутствия стержня и силы воли пренебрегают водкой как наукой, не желают относиться к ней, как к особой части национальной культуры и образа жизни, а просто пьют ее как самый доступный на нашей почве алкоголь. Гибельна водка для таких людей. Беда она! Но эта беда также глубоко наша! Личная эта беда для многих и многих русских женщин»[14]. А вот она неуловимая, ведь зачастую водка появляется неизвестно откуда, но всегда к месту и в определенных обстоятельствах. «Водка может появиться и часто появляется раньше, чем мысль о ней»[15]. Автор совершенно не идеализирует роль водки для русского человека, намеренно указывая на обязательную ответственность при ее употреблении, он раскрывает ее роль, которую многие зачастую приуменьшают, либо не замечают, а порой вообще критикуют. Каждый найдет при прочтении свои смыслы, ну а мне книга, в общем понравилась. В заключении, мне вспоминается диалог, из прекрасного фильма «Москва слезам не верит»[16], в электричке, между главной героиней и Гогой:

«– А как на счет…

– Что? Ах это. Это я люблю.

– А-аа…

– Но, только в нерабочее время и под хорошую закуску!».

Еще, буквально два слова, снова вспомнил Довлатова: «Русский человек даже гвоздь забивает с надрывом»[17]. Так давайте в очередной раз, собравшись в компании с самыми близкими людьми, будем выпивать водку правильно, с чувством и под хорошую закуску, чтобы наш бесконечный русский лонгдринк приносил нам только положительные эмоции. А обратная сторона (которая правда для многих является единственной), в виде алкоголизма, драк и сор, проходила мимо, так как употребление водки – это дело ответственное, даже очень.

«Гамлет» нового мира[18]
(«О дивный новый мир»[19] О. Хаксли)

Девиз Мирового государства в книге Олдоса Хаксли «О дивный новый мир»: «ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ»[20]. О. Хаксли в своей антиутопии рисует новый мир, где живорождение является отвратительным актом, а все население земли состоит из синтезированных в пробирках универсальных людей, которые должны выполнять определенные функции в обществе и причисляются к определенным группам (в марксистском смысле – классы) – эпсилоны, альфы, омеги. Автор рисует нам картину идиллического общества потребления, которое всегда должно быть довольно и счастливо: «Теперь каждый счастлив»[21]. Господь в этом обществе – это «Форд» и его культ, культ машин и технологизации, люди должны лишь управлять этим идеальным и отлаженным механизмом. «Машины должны работать без перебоев, но они требуют ухода. Их должны обслуживать люди – такие же надежные, стабильные, как шестеренки и колеса, – люди, здоровые духом и телом, послушные, постоянно довольные»[22].

Счастье в дивном новом мире ассоциируется именно с телесными удовольствиями – это беспорядочные половые связи, которые в этом обществе считаются нормой морали, воздержание или моногамные отношения являются отклонением. Постоянное общение, занятие активными видами спорта, танцы, алкоголь, «сома». «Сома» – это наркотическое средство, оно является разрешенным, ее употребление является естественным в этом новом мире и даже необходимым в некоторых случаях. Например, когда у человека нет настроения или он находится в депрессии, просто примет пару грамм «сомы» – и все наладится.

Это общество, в котором осуществлен культ молодости, развлечения и разврата в виде групповых оргий, которые для дивного нового мира являются нормой. Это напоминает мне радикальный гедонизм[23], когда все удовольствия человеческой жизни сводятся к телесным и потребительским. Обычная спокойная беседа, прогулка с «Другим», созерцание красоты ландшафта в новом мире вызывает удивление, а уединение и чувство целостности с природой и окружающем миром считается отклонением. В романе одна из девушек во время свидания на предложение просто прогуляться, а не веселиться и играть в гольф (гольф нового мира) выражает сильное удивление: «Бродить и говорить – разве так проводят люди день?»[24]. Человек нового мира не только лишен индивидуальности, в результате этого он отождествляет себя лишь с продуктами потребления, воспринимает свой отдых, как акт потребления, в результате он подсознательно воспринимает себя и «Другого» в качестве товара, исчезает цельность человека, его природы, единения его с окружающим миром. В другом эпизоде герои книги, молодая пара, подлетают на вертоплане близко к морской глади, молодой человек любуется водными просторами. В это время девушка, которой стало скучно, включила радио, тем самым, демонстрируя свое сильнейшее неприятие к природному миру как таковому. «Я хочу спокойно глядеть на море, а этот тошный вой даже глядеть мешает […] От моря у меня такое чувство… – Я как бы становлюсь более собой»[25].

«Гамлет» нового мира – это дикарь Джон, привезенный из резервации. В дивном мире существует резервация, где живут люди, которые находятся в условиях традиционного общества, со своими собственными правилами и законами, семьями и аутентичным актом рождения детей. Так, некоторые из представителей нового мира используют резервацию как парк развлечений, они прилетают туда, чтобы посмотреть на этих странных дикарей с дикими нравами. В результате определенных обстоятельств, согласно сюжету книги, в стерилизованный и счастливый новый мир попадает дикарь Джон, который очень быстро становится диковиной и развлечением для высшего общества, его хочет увидеть каждый. Он живой и такой далекий от них; у него есть мама (слово ругательное в новом мире). Он стесняется говорить о сексуальной жизни, не принимает «сому», читал Шекспира (такое старье неприемлемо для нового мира); он слишком естественен и индивидуален, он груб и не отёсан; он обладает самостью, поэтому в этом мире ему нет места. Он не находит себя в нем; для него столь неведомый и идеальный дивный мир превращается в каторгу, что приводит в конечном итоге к трагическому исходу – самоубийству.

Дикарь, как его называли, осознал, что в этом обществе не существует культуры, морали и традиционных ценностей его настоящего мира. В Дивном новом мире не стоит говорить и размышлять о декадансе культуры, ее просто не существует в традиционном смысле, нет науки, так как все выполняют роботы, надо просто правильно их обслуживать, участь человека в этом мире – развлечение. Не правда ли «заманчивая» перспектива, для человека настоящего?

Гений Достоевского
(«Дневник писателя»[26] Ф. М. Достоевский)

К прозе Достоевского невозможно относится равнодушно, кто-то абсолютно безума от нее и считает мерилом всей русской литературы, другие наоборот ругают, за снобизм и нравоучения, но равнодушным она оставить не может никого. Так как Достоевский это не только талант, он гений, хотя он скромно причислял себя к первым, история расставила все на свои места. «Что такое талант? Талант есть, во-первых, преполезная вещь. Литературный талант, например, есть способность сказать или выразить хорошо там, где бездарность скажет и выразит дурно»[27]. Вспоминая Довлатова, повторим вслед за ним: «Гений – бессмертный вариант простого человека»[28]. Так давайте рассмотрим «Дневник писателя» в качестве гениального предсказания будущего, которые сделал простой смертный человек, имевший свои недостатки и слабые стороны, вкусовые пристрастия, прожил трудную, во многом трагическую жизнь (о чем всем нам прекрасно известно), абсолютно простой человек, который обессмертил себя и свои гениальные произведения.

Читая «Дневник писателя», невольно ловишь себя на мысли, что возможно перед тобой трактат какого-то предсказателя, мистификатора. Так как в книге указывается на возможность революции начала XX века, свержении царя, угаданы политические и социальные настроения в современной Европе сегодня и многое другое. Причем Достоевский сделал эти открытия практически с календарной точностью и описал понятным языком, без путанных катрен Нострадамуса. Но нет, перед нами книга великого Русского писателя, философа, (по моему глубокому уверению именно Достоевский первый интуитивно создал религиозный экзистенциализм, а не Серен Обю Кьеркегор[29], которые, кстати, оба родились в начале XIX века, или Габриэль Марсель[30] – гениальный религиозный французский экзистенциалист. Просто изобличил свой экзистенциализм Достоевский посредством литературы и в литературе…но что-то я увлекся, здесь о литературе, а не о философии) психолога, который гениально умел изучать людей, он раскрывал их мысли, нравы и возможности, задолго до того, как они сами понимали себя. Именно в результате гениальной психологичности Достоевского, он смог раскрыть и понять, возможные пути развития мира и Росси, сквозь века. А теперь необходимо внести немного конкретики, ведь рецензия все-таки о книге…

«Нас замечательно не любит Европа и никогда не любила; никогда не считала она нас за своих, за европейцев, а всегда лишь за досадных пришельцев. Вот потому-то она очень любит утешать себя иногда мыслию, что Россия будто бы «пока бессильна»»[31]. Русский человек всегда трепетал перед западом, начиная с Петра, массовой модой на Европейский туалет, изучения Французского и т.д. А чем это сменилось сейчас? Ну конечно Европеизацию заменила Американизация мира, любовь к фаст фуду, джинсам, айфонам, тяга к развлечениям и многое другое, лишь подтверждают данную динамику. «Россия окажется сильнее всех в Европе. Произойдет это от того, что в Европе уничтожаться все великие державы, и по весьма простой причине: они все будут обессилены и подточены неудовлетворенными демократическими стремлениями огромной части своих низших подданных, своих пролетариев и нищих»[32]. С непревзойденной точностью гениальный писатель предвидит разложение Европейского общества, которое мы наблюдаем сегодня. В результате излишних свобод, которые требуют массы, а государство их удовлетворяет, мы наблюдаем следующие явления – создание ЛГБТ сообществ, происходит замена традиционной семьи родителем один и родителем два, наблюдается пагубная страсть к наркотикам, происходит исчезновение Европейской религии, как таковой. Мерилом отношений выступает лишь бесконечное потребление и переваривание в угоду завтрашнего дня, все становится одноразовым, как предметы, так и человек. Так как «Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает рабов. Чтобы удержать рабов в рабском сознании, надо отнять от них свободную волю и возможность просвещения»[33].

В заключение хочется процитировать Достоевского: «Знаете ли, что весьма многие люди больны именно своим здоровьем, то есть непомерной уверенностью в своей нормальности, и тем самым заражены страшным самомнением, бессовестным самолюбованием, доходящим иной раз чуть ли не до убеждения в своей непогрешимости»[34]. Ну и как после таких глубоких мыслей отказать себе в удовольствии читать великого гения литературы.

Героя отменить[35]
(«Мартин Иден»[36] Дж. Лондон)

«Нашей литературе необходим сильный герой джек-лондонского типа, человек, не боящийся преград. У нас такого героя нет, а нам он необходим. Именно сильный, волевой человек, знающий, чего он хочет, и достигающий именно того, что ему надобно»[37]

В. Пикуль

Мартин Иден (главный герой романа), простой американский моряк, молодой, крепкий, который живет ради того, чтобы прокормить себя и иногда помогать своей сестре и племянникам. Свои выходные он проводит в барах за кружкой пива, а после прекрасное завершение вечера – это грандиозная драка. Джек Лондон рисует нам пример типичного пролетария, тяжелый труд которого заставляет проводить свой отдых в праздности и забытьи (вспомним К. Маркса[38]), он не имеет образования, никаких интересов, кроме работы, алкоголя и драк. На первый взгляд, он совершенно такой же, как и все, но его меняет любовь к Руфи Морз («хрупкий золотой цветок») – девушке из обеспеченной семьи, и он дает себе слово измениться ради нее и завоевать ее расположение. Он решил для себя стать образованным, духовным человеком и попасть в круг буржуа, но по своей юности он заблуждается и переоценивает высшее общество: «Ему казалось, крахмальный воротничок – верный признак культуры, и он, введенный в заблуждение, верил, будто высшее образование и духовность – одно и то же»[39], но к этому выводу он придет, к сожалению, очень поздно.

Обладая феноменально волевым характером и целеустремленностью, он бросается в пучину знания. Читает книги по философии, математике, этикету, решает полностью изменить свою жизнь, перестает употреблять алкоголь, отказывается от старых знакомств, снимает себе отдельную комнату и читает, читает, читает. Он жалеет из-за того что ему приходится спать по пять часов в день, так как это время он мог бы употребить с пользой, он засыпает с мыслью о Руфь и самообразовании. Он сильнейший, волевой человек, которого захлестнула любовь и тяга к прекрасному. Но средства к существованию заканчиваются очень быстро, и ему приходится снова уходить в море, по прибытии он узнает, что журналы платят приличные гонорары за статьи, поэмы и стихи, и он твердо решает стать писателем, чтобы быстрее выбиться в высший свет и завоевать Руфь. Он пишет, как сумасшедший, стихи, прозу, поэмы, оды. Мясом мыслей и фактов для творчества ему служит его большой жизненный опыт, несмотря на юный возраст, он побывал во множестве стран, видел ураганы и штормы, необитаемые острова. В его произведениях переплетаются его жизненный опыт, знания, подчеркнутые из книг, и неутомимая воля и стремление писать, завоевать расположение и любовь. Деньги и успех для него не цель – это его карт-бланш для того, чтобы его признало высшее общество, и полюбила Руфь, как равного себе. Он истощен, вместо того, чтобы покупать себе еду, он покупает марки и отправляет свои произведения во все известные и не очень журналы, он ждет признания, верит в него, но, к сожалению, в него совсем не верит Руфь. Неважно, что в него никто не верит, над ним даже смеется единственная родственница, его родная сестра, но это не важно, в него не верит его любимая Руфь… Она советует ему заняться чем-то более серьезным, но дискутируя с ней на тему своих произведений, он не хочет верить самому себе: она интеллектуально явно слабее его самого, но считает, что образование – это главное мерило интеллекта и нравственности в их обществе. По крайней мере, она не видит ничего выдающегося в его произведениях. Но Мартин Иден – это не тот человек, который может сдаться на пути к своей цели. Он закладывает свои последние вещи в ломбард, чтобы купить марки и четыре килограмма картофеля и пишет, пишет и пишет. Но деньги снова заканчиваются и ему приходится работать практически год в ужасающих условиях прачкой, по 18–20 часов в день. Очередное испытание воли для Мартина Идена, очередной предел, до которого дошел невостребованный писатель, он практически ломается в сложившихся условиях: «Но подумать удавалось лишь в редкие минуты. Жилище мысли было заперто, окна заколочены досками, а сам он – только призрачный сторож. Всего лишь тень»[40]. Но Мартин Иден не был бы тем, кем является, он снова восстает, возвращается к Руфь и пишет, пишет и самообразовывается. Его не признают, считают его произведения наивными и неубедительными, над ним посмеиваются, не воспринимают его всерьез, так как он не имеет высшего образования: «так с чего этот неотесанный моряк решил, что может быть писателем?»[41]. На обеде в доме Руфь он конкурирует со своими образованными оппонентами на уровне преподавателя института и студента первокурсника, он не понимает, как люди с таким образованием могут не осознавать тем разговора, которые поднимают те самые книги, которые они должны были читать. «Нужда, разочарование и непомерная напряженная работа издергали его, он стал раздражителен, и разговоры этой публики его бесили. И не потому, что он слишком сильно возомнил о себе. Узость их ума очевидна, если мерило – мыслители, чьи книги он прочитал»[42]. В один из таких вечеров он спорит с одним важным гостем, за что Руфь обижается на него. Мартин Иден разбит, Руфь его отвергла, рукописи не принимают в печать, он голоден и беден, но светлым лучом для него является знакомство с Бриссендоном, с которыми они становятся друзьями, их взгляды на общество буржуа идентичны. Так Бриссендсон говорит о них: «Гнилые души – это еще мягко сказано. В такой среде нравственное здоровье не сохранишь. Она растлевает. Все они там растлённые, мужчины и женщины, в каждом только и есть что желудок, а интеллектуальные и духовные запросы у них как у моллюска…»[43].

Бриссендсон тоже пишет и, читая произведения Мартина Идена, отмечает, что они очень талантливы (единственный человек, который его поддерживает), но предупреждает Мартина о славе: «Человек, последняя из эфемерид. Так на что вам, последнему из эфемерид, слава? Если она придет к вам, она вас отравит. Верьте мне, вы слишком настоящий, слишком искренний, слишком мыслящий, не вам довольствоваться этой манной кашкой!»[44]. И мы понимаем, что его слова были пророческими. Но, обретя друга, Мартин его теряет – Бриссендсон умирает от болезни. Он совсем один, его не печатают, любимая женщина отвернулась от него, но «в тот самый час, когда он перестал бороться, судьба ему улыбнулась. Но улыбка запоздала»[45].

Его начинают печатать, он быстро становится популярным, он обретает славу, деньги, к нему пытается вернуться Руфь, но его отравляет нахлынувшая на него слава, она становится токсичной для него, Бриссендсон был прав. «[…] сейчас он нужен им не сам по себе, не ради того, что он написал, но ради его славы, оттого, что он стал знаменитостью, а еще – почему бы и нет – оттого, что у него есть примерно сотня тысяч долларов. Именно так буржуазное общество и оценивает человека, и чего иного от этой публики ждать? Но он горд. Он презирает подобную оценку. Пусть его ценят за него самого или за его книги, в конце концов, они есть выражение его самого»[46]. Он негодует от того, что все его признают за то, что он сделал уже давно, он давал им читать эти произведения, а они говорили, что это слабо или бездарно, а сейчас нахваливают его за ту работу, которую он сделал давно. Он же больше совсем не пишет, имя работает на него. Он посылает в редакции свои первые, действительно, неотесанные опусы, и его публикуют, ему платят за это большие деньги, к нему пытается вернуться Руфь…«Он любил Руфь, своей мечты, небесное создание, которое сам же сотворил, светлую, сияющую музу своих стихов о любви. Подлинную Руфь, маленькую буржуазку, со всеми присущими ее среде недостатками и с безнадежно ограниченной истинно буржуазной психологией, он никогда не любил»[47].

Для Мартина Идена честность стоит на первом месте в его жизни, поэтому на слова Руфь о том, что она любила его и была предана ему всегда, он пытается отвечать максимально искренне и откровенно: «Боюсь, я расчетливый купец, глаз не спускаю с весов, стараюсь взвесить твою любовь и понять, что она такое»[48]. Так главный герой разочаровывается в главном, в своей любви, в результате он делает для себя вывод, что ему все опостылело в этой жизни, он больше не может находиться ни с ней, ни в этом обществе. Размышляя о своем будущем, он рисует для него лишь картину уединения на острове, к которому непременно решил отправиться. Но в пути он понимает, что бежит от себя, от Руфи Морз, своей мечты, которую нарисовал для себя, высшего общества, о котором так мечтал, в конце концов от Бриссендсона, которого уже не вернуть. Он уже не тот Мартин Иден, его никто не принимал настоящим, а тот суррогат, который он создал, для буржуа востребован вполне, но это не он и для него – это является решающим фактом, он решил покончит с собой. Но как может покончить с собой герой? Только определенным образом, он решает выпрыгнуть за борт и устремиться в пучину, погубив себя, но его сила воли мешает ему в этом его последнем акте: «Воля к жизни, с презрением подумал он, напрасно силясь не вдыхать воздух в разрывающиеся легкие. Что ж, придется попробовать по-другому»[49].

Так его воля не дает ему разрушить себя, но он формирует другую установку – создать точку невозврата на глубине, когда его воли и его организму не хватит больше сил для того, чтобы подняться на воздух. Так он и поступает, погружается настолько глубоко, что подняться наверх даже у него, человека скалы, воли, Мартина Идена, не хватает сил. На этом заканчивается роман…

Вы спросите, для чего я написал рецензию именно на роман Джека Лондона «Мартин Иден». Я считаю, что современному российскому обществу и его социальному пространству вещей и сети Интернет необходим герой, настоящий, харизматичный, волевой. Человек, который ради своей цели будет готов на поступки, он будет осуществлять не вербальную революцию, а подлинную, делания. Я думаю, вы согласитесь со мной, что герой такого плана мог бы осуществить любую поставленную для себя цель: стать, допустим, не талантливым писателем, а общественным деятелем, гениальным инженером, ученым, преподавателем, то есть мог достигнуть успеха в любой сфере общественной деятельности. Сегодня Мартин Иден стал бы мерилом честности, моральности, геройства. Такого героя сейчас нет, но его необходимо создать, пусть даже сфабриковать, так как современный человек нуждается в конкретном выражении идеала и носителе моральных и волевых ценностей. Самоубийство героя в конце является частью его самого, его ощущения мира. Он ушел в воду, в природу, и даже его воля не смогла вынести его наверх, он устал, больше нет сил бороться с искусственным образом общества буржуа, так как он потерял точку опоры – любовь, а без любви в его жизни теряется ощущение прекрасного. Вспомним фильм «Рок-н-рольщик» Гая Ричи, в котором Джон, главный герой, говорит со своим приятелем Питтом о картине, которую они украли из дома Ленни:

«– Пора забарыжать картину;

– Она приросла ко мне, настоящее искусство гипнотизирует;

– За нее можно нормально поднять;

– Тебе не понять.

– Почему?

– Потому что ты уличная шпана Питт, тебе не хватает образования, нормального!!!»[50].

Так и Мартин Иден благодаря своей воле и целеустремлённости приобрел больше – понимание. Так как образование сегодня, к сожалению, не всегда может выступать мерилом действительной образованности. Не образование формирует тягу к прекрасному, а сам человек в своей целостности и в стремлении к лучшему: знаниям, природе, любви. Сегодняшний человек слишком загипнотизирован технофикацией современности, но никакие достижения науки и техники, развитие коммуникации с помощью интернет-пространства не смогут его пробудить от сна. Необходимо начинать не с общества, а с самого себя, менять себя и осуществлять свое собственное самообразование и целеполагание, лучшим условием для мотивации к такой деятельности должна стать фигура героя, а лучше целого поколения, к которым мы можем обращаться.

Так стоит ли отменять героя сегодня, настолько ли мы уникальны и самодостаточны, настолько нам кажется? Кто из современных мужчин выйдет на честный кулачный бой против Мартина Идена (Клерк, Яппи, Менеджер), а потом за чашкой кофе подискутирует с ним о взглядах Г. Спенсера[51] или Ф. Ницше[52], остались такие?

ГУЛАГ[53]
(«Колымские рассказы»[54] В. Шаламов)

«Лагерь – отрицательный опыт для человека – с первого до последнего часа. Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря. Лагерь – отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех – для начальников и заключенных, конвоиров и зрителей, прохожих и читателей беллетристики».

В. Т. Шаламов[55]

Отправная точка описания ГУЛАГА – ад. В российской литературе существует две точки отсчета этому явлению советского времени: творчество А. Солженицына и В. Т. Шаламова. Безусловно, данная тематика была введена в литературу Ф. М. Достоевским, но каторга времен царской России не может быть сравнима с ужасами советского ГУЛАГА. Солженицын, по моему мнению, незаслуженно носит звание главного писателя, лагерной тематики. Он воспевает в «Архипелаге ГУЛАГ» русскую душу, но опирается не на собственный опыт, а на художественное осмысление действительности того времени, так как сам никогда не находился в ГУЛАГЕ[56]. Но его творчество признано мировым сообществом, в 1970-м году ему присудили Нобелевскую премию в области литературы со следующей формулировкой: «За нравственную силу, с которой он следовал непреложным традициям русской литературы».

Тем самым личность А. Солженицына и значение его произведений являются если не мифом, то, как минимум, дискуссионной тематикой. В этом ключе я не хочу, и не буду анализировать творчество А. Солженицына, а хочу в этой рецензии воздать должное именно В. Т. Шаламову, который по праву заслужил звание выдающегося поэта и писателя XX века. Стиль его рассказов – это «не проза документа, а проза, выстраданная как документ»[57].

В своей рецензии я предлагаю рассмотреть не столько героя, сколько действующих лиц, их определенный, собирательный образ, который рисует нам В. Т. Шаламов в главном произведении своей жизни – цикле «Колымские рассказы»[58]. Действующих лиц много, практически в каждом рассказе они новые, причем возможно, в конце повествования именно этот герой совершит самоубийство или будет насмерть забит кирзовыми сапогами, либо будет зарезан. Сам Шаламов в разных ролях: рассказчик, наблюдатель либо участник некоторых сюжетов. Вследствие короткого объема рецензии, я бы хотел выделить и обозначить в тезисном порядке основные жизненные ситуации, лишение и боль лагерной жизни, о которых писал В. Т. Шаламов.

Голод – первое, чему автор уделяет пристальнейшее внимание. Именно из-за недостатка: витаминов, белков, жиров, углеводов голодающие люди готовы потерять себя окончательно и бесповоротно. Постоянная борьба с собой при недостатке питания не только сказывается удручающе на человеческом духе, физическом здоровье, но и затормаживает мозговую активность. Хлеб – это главное достояние арестанта, его сила, тепло, и надежда. «Хлеб все едят сразу – так никто не украдет и никто не отнимет, да и сил нет его уберечь»[59]. Голод толкает людей на самые подлые, низкие и унизительные поступки.

Далее – противопоставление тюрьмы и лагеря. В рассказе «Тифозный карантин» автор пишет: «Здесь были еще люди – Андреев был представителем мертвецов. И его знания, знания мертвого человека, не могли им, еще живым, пригодиться»[60]. Андреев был представителем мертвецов, так как он находился в транзите после лагеря, золотые прииски выплюнули его, как отработанный механизм. Лагерь, уже далекий, останется в нем навсегда с его голодом, холодом и лишениями; тюрьма после лагеря для героев В. Шаламова кажется неким раем обетованным, как это не парадоксально звучит: «Светлая, чистая, теплая следственная тюрьма, которую так недавно и так бесконечно давно они покинули, всем, неукоснительно всем казалась отсюда лучшим местом на земле»[61].

Нет, В. Шаламов даже не нужно полемизировать с Ф. М. Достоевским по поводу преимущества каторги и «свежего воздуха» над тюремным бездельем, он наглядно показывает, что лагеря XX века и XIX – это совершенно разные механизмы. Ф. М. Достоевский в «Записках из мертвого дома» пишет: «Без своего особого, собственного занятия, которому бы он предан был всем своим умом, всем расчетом своим, человек в остроге не мог бы жить»[62]. Контраргументом звучит у Шаламова описание лагерного заключенного, который отработав шестнадцать часов в день, после гудка следует на вечернюю поверку, заготовку дров и т. д. В результате на сон ему отводится лишь четыре часа, а выходные дни случаются лишь при морозе в минус шестьдесят градусов. В таких условиях остается лишь одно – существовать.

Но каждый, и это третий тезис рецензии, нес в себе некий огонь, который давал ему жить, у кого-то была действительная опора там, за колючей проволокой, надежда. Лишь в одном описание героев Шаламова и Достоевского действительно похожи, в том что свобода – «[…]для арестанта находящегося в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть той, которая есть в самом деле, в действительности»[63]. Мишель Фуко пишет: «[…] дисциплина производит подчиненные и упражняемые тела, «послушные» тела. Дисциплина увеличивает силы тела (с точки зрения экономической полезности) и уменьшает те же силы (с точки зрения политического послушания)»[64]. Так, золото – это смерть (для арестантов): золотые забои истощают, истребляют человека; север выступает великой пробой. Но герой Шаламова не умирает и не собирается умирать, ведь: «[…]жизнь, даже самая плохая, состоит из смены радостей и горя, удач и неудач, и не надо бояться, что неудач больше, чем удач»[65].

Воля к жизни, как ни странно это может показаться, способна сыграть с человеком злую шутку, именно она может помешать выжить, и наоборот, определенный момент безразличия к себе, смиренность с голодом, унижениями, тяжелой работой дает большую возможность остаться в живых. Несомненно, человек физически крепче, сильнее и выносливее животных, но поставив свое духовное начало служить физическому, он способен преодолевать бесконечные превратности лагерной жизни.

Альбер Камю в своей работе «Миф о Сизифе» пишет: «Необходимо знать, можно ли жить абсурдом, или эта логика требует смерти. Меня интересует не философское самоубийство, а самоубийство как таковое. Я намерен очистить этот акт от его эмоционального содержания, оценить его искренность и логику»[66].

Четвертый тезис – тема самоубийства. Альбер Камю в вопросах самоубийства и смерти лишь теоретик, безусловно, это не лишает его звания одного из лучших экзистенциалистов и писателей XX века. Его рассуждения об абсурдном человеке в контексте самоубийства и выживаемости близки к рассуждениям Шаламова, повествующего через своих героев о многочисленных самоубийствах и смертях, свидетелем которых ему пришлось стать: «много я видел человеческих смертей на Севере – пожалуй даже слишком много для одного человека […]»[67]. По Камю, у абсурдного человека есть определенные цели и стимулы, сообразно которым он живет, но именно эти иллюзии в известном смысле ему мешают, мешают его свободе, его выживаемости в этом мире. «Абсурд развеял мои иллюзии: завтрашнего дня нет. И отныне это стало основанием моей свободы»[68]. Как и у Шаламова, так и у Камю в вопросе самоубийства, жизни и смерти, человек, который уверился в конечности своей свободы, осознавший отсутствие будущности, готов продолжить свою жизнь, свои деяния в том времени, которое отпустила ему жизнь. Нет суда над таким человеком, есть лишь его собственный выбор, так как с надеждами покончено, человек не восхищается игрой, а вступает в нее. Его прыжок под вагонетку, целенаправленный бег под пули автоматчиков, перерезанные вены, на все это предоставляется ему право. Кто-то выполняет суд над собой решительно, либо «[…]иногда человеку надо спешить, чтобы не потерять воли на смерть»[69].

И за всеми этими тезисами рассказов Шаламова: 1) голод, 2) лагерные лишения, которые гораздо сильнее тюремного заключения, 3) воля или смирение с жизнью, 4) вопрос о самоубийстве – есть то немногое, за которым стоит собирательный образ героя Шаламова, за всеми этими лишениями стоит человек. Измождённый, больной цингой, сходящий с ума от голода и холода, со вшами и гнидами под своей оборванной рубахой, безразличный к своей судьбе. Большинство героев именно такие, – уставшие от постоянных издевательств, смирившиеся с роком, потерявшие семью, близких, самих себя и свою прежнюю жизнь. Но далеко не все выбирают себе путь самоубийства, конечно, кому-то не хватает сил, кто-то безразличен, другие потеряли все, и, как ни странно, именно этот факт и является их главной опорой, потеряв все, они не бояться расстаться с самым ценным, со своей жизнью. Несомненно, герой Шаламова есть не только тот, кто покидает места лишения свободы, но и тот, кто обретает в них свой последний приют.

Таким образом, можно утверждать, что если Э. Хемингуэй писал о море, а Антуан де Сент-Экзюпери – о небе, то в лагерной прозе первенство должно принадлежать Варламу Тихоновичу Шаламову, так как его опыт несравнимо больше опыта Солженицына. Семнадцать лет ГУЛАГА сформировали жуткую и правдивую прозу разоблачения проблемы свободы и выживания в режиме расчеловечивания ужасов ГУЛАГА, а имя В. Т. Шаламова в русской литературе должно находиться рядом с именем Ф. М. Достоевского, пути, которых на Колыме во многом пересекались…

Два мира
(«Вальпургиева ночь»[70] В. Ерофеев)

По уверению многих читателей данная пьеса – это произведение, созданное в жанре постмодерн, то есть на фоне хауса Ерофеев пытается избежать конкретного смысла, персонажи абсурдны, их речь не вписывается в единый контекст и не формирует цельную картину повествования. В таком случае давайте попытаемся обыграть этот мотив, приложив его изображение на ткань современной действительности России. Начнем с самого начала пьесы, нам сразу понятно, причем достаточно конкретно, что существует два мира – это мир «врачей» и «пациентов», тех, кто наказывает и тех за кем надзирают, нормальных и ненормальных, состоявшихся и потерянных. Существует противопоставление государства и Родины, бунта и покорности, наказания и возмездия (недаром второе название пьесы – Шаги Командора), но обо всем по порядку. В самом начале пьесы в беседе доктора с поэтом Левой, доктор спрашивает о средствах существования пациента, на что он отвечает следующее: «Мне платят ровно столько, сколько моя родина сочтет нужным. А если б мне показалось мало, ну, я надулся бы, например, и Родина догнала бы меня и спросила: «Лева, тебе этого мало? Может, тебе немножко добавить?» – я бы сказал: «Все хорошо, Родина, отвяжись, у тебя у самой ни х… нету»»[71]. Таким образом, мы прочитываем тему обездоленной Родины, которую все любят, но нет материальных средств, чтобы обеспечить всех своих граждан. Только вопрос состоит в том, что государство должно нести за это ответственность, а вернее та политическая система, на которой оно основано. Ведь в современном российском обществе, власть имущие, навязывают следующую известную максиму: «Денег нет, но вы держитесь!». В государстве есть земля, трудовой ресурс, полезные ископаемые, но денег, на обеспечение рядового члена этого общества как всегда не хватает. Возникает парадокс, Россия – это огромная великая страна, которая априори не может быть бедной, но таковой является, причем бедной и обездоленной, но не войной, голодом и катаклизмами, а миром «врачей» у Ерофеева, а терпеть все это приходится «пациентам». Какой выход из этой действительности? В голову приходит максима А. Камю – это бунт, бунт «пациента» против «врачей», но чем заканчивается бунт Гуревича, когда он на оскорбления и побои медбрата Бори, отвечает ему? Над ним производят еще большее насилие, усмиряя его бунт. Пациенты палаты номер три сокрушаются, так как давно понимают бессмысленность бунта: «Новичок… Бред правдоискательства, чувство ложно понятой чести и прочие атавизмы…»[72]. А медсестра из мира «врачей» взывает Гуревича к благоразумию, так как осознает четность его одиноких потуг: «Лева, милый, успокойся – еще не то будет, вот увидишь. И все равно не надо бесноваться. Здесь, в этом доме, пациенты, а их все-таки большинство, не имеют права оскорблением отвечать на оскорбление. И уж – Боже упаси – ударом на удар. Здесь даже плакать нельзя, ты знаешь? Заколют, задушат нейролептиками, за один только плач…»[73]. Бунт бесполезен, так как система устроена таким образом, что его очаги тушатся точечно и моментально, о каждом «пациенте» известно все, если ты соблюдаешь режим, то тебя не трогают, ведь ты обычный «прол» (помните у Оруэлла в 1984), как только ты начинаешь отличаться от массы (например, у Ерофеева Гуревич разговаривает пятистопным ямбом), наказание не заставит себя долго ждать. «И знаешь, что еще, Гуревич: пятистопными ямбами говорить избегай – с врачами особенно – сочтут за издевательство над ними. Начнут лечение сульфазином или чем-нибудь еще похлеще…»[74].

А почему так много пьют, что же с таким надрывом, спросите вы? О причинах массового пьянства в СССР 70–80-х годов, времени творчества Ерофеева рассуждать бессмысленно, вначале мы обозначили проблемы современности, но к классике обратиться стоит. Проблема пьянства и возможного изменения сознания напрямую зависит от уровня жизни общества, так еще К. Маркс писал в «Капитале»: «Как актер принадлежит сцене в течении всего спектакля, так рабочие принадлежали теперь фабрике в течении всех 15 часов, не считая времени на дорогу до фабрики и обратно. Таким образом, часы отдыха превращались в часы вынужденной праздности, которые гнали подростков в кабак, а молодых работниц в публичный дом»[75]. Проблема отчуждения человека, вот самая главная причина пьянства. В неблагополучном обществе человек либо вынужден постоянно работать, чтобы достать средства на хлеб насущный, либо отчаялся на столько, что не имеет больше сил бороться с окружающей действительностью, он заброшен в этот мир, он никому не нужен. Слабый человек, скажете вы, а что все обязаны быть сильными? – задам вопрос я. Таким образом, свой досуг он проводит за бутылкой чего-то спиртного и в итоге получает то, к чему стремился – забытье. А почему нет, если бутылка спиртного сегодня стоит дешевле, чем книга, если множество алкогольных магазинов находятся в шаговой доступности в любом районе города, а просвета не видно и бунт бесполезен, да и шагов Командора совсем не слышно…

Неужели нет выхода из этого алкоголического сна, из этой «больницы» с ее ярко выраженными «больными» и «пациентами»? «Прежде чем ломать Россию на глазах изумленного человечества, надо вначале ее просветить…»[76]. Просветить в смысле окультуривания масс, создания условий для жизни не только жителей столицы, но и периферии, повышения благосостояния и здоровья населения, ведь в каждом русском человеке заложена воля, которой нет прецедентов в мировой истории: «Я дойду. Ощупью, ощупью, потихоньку. Доползу…Сейчас…чуть передохну – и по коридору, по стенке, по стенке…»[77].

Вы скажите, книга совсем не об этом, она задает совершенно другой дискурс. Я отвечу, что дискурсов множество, и каждый из них имеет право на существование. Любое произведение искусства, после своего выхода начинает жить своей собственной жизнью. Тем более постмодерн – это вообще вещь неопределенная, поэтому вполне возможно, что изображение пьесы вальпургиева ночь на ткани современной действительности выглядит совсем иначе, а возможно, что и нет… Вывод один – читать всем, но неподготовленный читатель пусть не берётся, удовольствия не получите, можете быть уверены…

Добро пожаловать в пустыню реального[78]
(«Мы»[79] Е. Замятин)

Итак, «добро пожаловать в пустыню реального!»[80].

Антиутопия Евгения Замятина «Мы» – это первая антиутопия XX века. Его книга является столь же прорывной, как книга Томаса Мора «Утопия»[81], название которой стало нарицательным для всего жанра, автор которой обозначил идиллическое государство. В свою очередь Е. Замятин представляет другой взгляд на общество, который являет собой плод разочарования в социалистических идеях. Замятин создал противоположный жанр, не идеального государства, а совсем наоборот – деспотичного, несвободного, унифицированного. Мир, где правит жестокий «Благодетель», а человек не рассматривается как личность, а является лишь частью безликой массы и не представляет ценности сам по себе. «Каждое утро, с шестиколесной точностью, в один и тот же час и в одну и ту же минуту, мы, миллионы, встаем как один. В один и тот же час, единомиллионно, начинаем работу – единомиллионно кончаем. И, сливаясь в единое, миллионорукое тело, в одну и ту же, назначенную скрижалью, секунду, – мы подносим ложки ко рту, и в одну и ту же секунду выходим на прогулку и идем в аудиториум, в зал Тэллоровских экзерсисов, отходим ко сну…»[82].

Безликость человека, лишение его личных свобод, унификация становятся одной из стержневых идей для всех последующих произведений жанра антиутопии, но Замятин, будучи первым, зашел гораздо дальше в обезличивании человека, отказавшись от имен для членов гипотетического будущего, присвоив им лишь номера. Отныне рациональность и логика должны являться вектором направления мысли и действия любого номера, жесткое следование распорядку. Например, даже для секса выделяется определенное время и дни недели. «А это разве не абсурд, что государство (оно смело называть себя государством!) могло оставить без всякого контроля сексуальную жизнь. Кто, когда и сколько хотел»[83].

А любое проявление чувств и эмоций, свойственные человеческой душе, отныне объявляются болезнью и требуют вмешательства в организм, для их излечения и возврата на путь рациональности и логики. Так, главного героя романа под номером Д-503 излечивают от болезни «наличие души», и он становится статичным, безропотным, однообразным членом общества. Вид казни его любимой женщины как врага всеобщего счастья не вызывает в нем никаких эмоций, так как он абсолютно «здоровый» член общества, а она, со своей иррациональностью, душой, является врагом счастья, а, следовательно и всего общества.

Поражает тот факт, что антиутопия написана в Петрограде в страшном 1921 году. Е. Замятин сам был свидетелем жестоких и кровавых расстрелов, он видел, как вчерашние крестьяне брали в руки винтовки и без всякого сожаления и ропота расправлялись с наследниками царского режима, теми, кто был неугоден новой власти из-за происхождения или идей. Таким образом, роман «Мы» – это во многом личный опыт автора – страх, голод, жестокие расправы, где рассматриваются реальные аспекты жизни эпохи военного коммунизма. Е. Замятин прошел пробу того времени, он стал не только основателем жанра антиутопий. Его роман, в основе которого лежит личный опыт автора, обнажает жестокость человеческой природы, которая под маской стремления к всеобщему благополучию и комфорту лишает человека главного – свободы. «Единственное средство избавить человека от преступлений – это избавить его от свободы»[84]. Инакомыслие сегодня не в почете – вам это ничего не напоминает?

Драма, кавалера ордена золотого теленка
(«Золотой теленок»[85] И. Ильф, Е. Петров)

«Он опомнился на льду, с расквашенной мордой, с одним сапогом на ноге, без шубы, без портсигаров, украшенных надписями, без валют […], без миллиона».[86]

Остап Бендер меня покорил молниеносно, окончательно и бесповоротно с первых страниц романа «Двенадцать стульев»[87]. Потомок Янычар обставлял все свои дела с такой залихватской легкостью и куражом, что невозможно было поверить в его неудачу, а тем более крах. Его энергия и энтузиазм завораживала, хладнокровность впечатляла, а нескончаемый оптимизм удивлял. Благодаря гению Ильфа и Петрова читатель заполучил образ такого «идеального авантюриста», но все это про роман «Двенадцать стульев», а в романе «Золотой теленок» Бендер уже не такой. В Остапе что-то изменилось, он стал другим, более взрослым, менее веселым, не так ловко он обставляет свои дела и зачастую терпит поражения. От этого мой интерес к Остапу Бендеру совершенно не угас, но давайте постараемся вместе разобраться, в чем состоит метаморфоза Остапа.

Как и в первом романе об Остапе, в «Золотом теленке» герой является в город Арбатов неожиданно, правда, без астролябии в руке, но так же совершенно без предыстории, откуда он взялся. Хотя читатель ликует и понимает, что «предводитель дворянства» все-таки не совсем хорошо продумал свое убийство и Бендера спасли врачи, за что, кстати, он им безмерно благодарен. «Меня уже один раз убивали. Был такой взбалмошный старик, из хорошей семьи, бывший предводитель дворянства, он же регистратор загса, Киса Воробьянинов. Мы с ним на паях искали счастья на сумму в сто пятьдесят тысяч рублей. И вот перед самым размежеванием добытой суммы глупый предводитель полоснул меня бритвой по шее. Ах, как это было пошло, Корейко! Пошло и больно! Хирурги еле-еле спасли мою молодую жизнь, за что я им глубоко признателен»[88]. Очень возможно, что Остап отбывал срок, в местах не столь отдаленных, так как, не смотря на то, что он чтит уголовный кодекс, его татуировка на груди, в виде Наполеона с кружкой пива имеет весьма однозначно трактовку, связанную с криминальным миром, но ладно не об этом сейчас… Он выступает в роли «пришельца», он являет себя как яркий луч и раскрашивает серый быт советского человека, который и так отягощен угаром НЭПА. Как результат, даже председатель не может вспомнить имени героя Лейтенанта Шмидта. Именно в кабинете председателя происходит всем известная встреча братьев лейтенанта Шмидта. Балаганов и Остап – это две противоположности мира авантюризма. Балаганов простой пройдоха, неудачник карманник, но в целом добрый и наивный юноша, а Остап – это элита авантюризма, не только Советского времени, но и сегодняшнего дня. Он статен, уверен в себе, умен, а еще в противовес Балагановской роли сына лейтенанта Шмидта, Бендер имеет в своем арсенале четыреста способов отъема денег, которые не нарушают уголовный кодекс. Но, как известно противоположности притягиваются. Шура повествовал Остапу историю про подпольного миллионера Корейко, Бендер искал и мечтал встретить такого индивидуума очень давно. В путь! Козлевич, в качестве водителя и рулевого, Шура – бортмеханик и заведующий всем, а Паниковского прихватили по случаю, кстати, не очень приятному, но главное командовать парадом будет Остап Бендер, а значит успех не за горами, не правда ли? Экипаж Антилопы занимает место головной машины автопробега, что дает им возможность «[…] снимать пенки, сливки и тому подобную сметану с этого высококультурного начинания»[89]. Покидая одну из деревень, по следованию автопробега Остап обращается к экипажу «Антилопы»: «Молоко и сено, – сказал Остап, что может быть лучше! Всегда думаешь: «Это я еще успею. Еще много будет в моей жизни молока и сена». А на самом деле никогда этого больше не будет. Так и знайте: это была лучшая ночь в нашей жизни, мои бедные друзья. А вы этого даже не заметили»[90]. Этот монолог слишком лиричен для «прежнего» великого комбинатора, но все-таки он исходит именно от него. И следом, фактически сразу, он набрасывается на Шуру: «Счастье никого не поджидает. Оно бродит по стране в длинных белых одеждах, распевая детскую песенку: «Ах, Америка – это страна, там гуляют и пьют без закуски». Но эту наивную детку надо ловить, ей нужно понравится, за ней нужно ухаживать»[91]. По всей видимости, Остап уже не тот, которым был в романе «Двенадцать стульев». Та легкость и наивность, с которой он смотрел, раньше на окружающий его мир пропадает, он становится более рациональным, взвешенным, и грустным. Да-да именно грустного Остапа в первом романе я не помню, а здесь он искренне сожалеет даже о тех действительных машинах автопробега, которые проносятся мимо. «Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями»[92].

Сквозь тернии к звездам, экипаж «Антилопы» все таки достигает города Черноморск. Остап впервые видит Корейко: «Этот денег на тарелочке не принесет. Разве только я очень уж попрошу»[93]. Остап не хотел верить, что противник настолько силен, такой конспирации подпольного миллионера он не ожидал. Происходит чреда комбинаций, по итогам которых Остап, несет Корейко его десять тысяч рублей, под видом полицейского, но он их не принимает и всячески отказывается. И здесь Остап теряет самообладание, чего раньше с ним не случалось. «Еще не осмыслив глубины своего поражения, великий комбинатор допустил неприличную суетливость, о чем всегда вспоминал впоследствии со стыдом. Он настаивал, сердился, совал деньги в руки Александру Ивановичу и вообще, как говорят китайцы, потерял лицо»[94].

В результате хитрых комбинаций миллион оказывается в руках у Остапа. Фанфары, овации, слуги, женщины, банкет, в конце концов, ощущение счастья и удовлетворения от исполнения своей мечты, ведь проделано так много работы – где же все это? «Вот я и миллионер! – воскликнул Остап с веселым удивлением. – Сбылись мечты идиота! Остап вдруг опечалился»[95]. Не кому разделить с ним его победу. Шура Балаганов так и останется навсегда мелким жуликом, который, даже имея пятьдесят тысяч, будет шарить по чужим карманам в поисках копейки… Козлевич наивен, Паниковского не воскресить, жены у него нет, постойте, а Зося…Остап предпринимает попытку вернуть «нежную и удивительную», но уже поздно… Итог – полный крах, надежд, иллюзий и мечты одного отдельного человека. Читатель понимает, что Остап может переквалифицировать в управдомы, и в какого угодно, но возможно такого куша ему больше никогда не видать…

Так в чем состоит метаморфоза Остапа? В том, что он повзрослел, пережил пограничную ситуацию, которой для него выступило покушение на него предводителя дворянства. Он стал более осторожным. Но самое главное Остап Бендер стал живым, да-да, не удивляйтесь, он оживает для читателя, грустит, испытывает муки неразделенной влюбленности. В романе «Золотой теленок» Остап становится по настоящему живым, из разряда персонажей он переходит в образ легенды, которая когда-то существовала и, кстати, некоторые утверждают, что даже видели его. Остап – человек вне референта советской системы, он свободный художник и холодный поэт, а по сути человек, который хотел немного больше чем другие. Да, его слабостью были деньги, но мы все видим сегодня, к какой трагедии пришло современное российское общество в результате того, что в нашей стране не существует культуры пользования богатством. В результате того, что вплоть до 90-х годов прошлого века не существовало частной собственности как таковой, все было «общее», а общее, как все понимают – это ничье, но это уже совсем другая история…

Остап Бендер – живой персонаж, который родился из-под гениального пера И. Ильфа и Е. Петрова, почтим их память вставанием, обнажите головы…

Другой Довлатов
(«Заповедник»[96] С. Довлатов)

«Заповедник» Довлатова – это уникальное произведение в творчестве автора. Не советую его читать при первом знакомстве с Довлатовым. Любое другое произведение – «Чемодан», «Иностранка», «Наши», «Филиал» и даже «Зона» подойдет для исходного впечатления о Довлатове, а уже второй прочитанной книгой должен стать «Заповедник». Книга уникальная, в творчестве писателя, так как после ее прочтения остается чувство грусти за главного героя, да и, в общем, ощущение нереализованности, тревоги, переживания и печали передается читателю. Нет – это не трагическая грусть, она может быть снисходительной, доброй, каждый решит для себя сам, но ее идея (грусти) проходит красной нитью сквозь повествование. Сразу предупрежу, главный герой много пьет, он борется со своим недугом, как может, но зачастую ему это не удается. «Несколько раз Митрофанов с Потоцким звали выпивать. Я отказался. Это не стоило мне больших усилий. От первой рюмки я легко воздерживаюсь. А вот останавливаться не умею. Мотор хороший, да тормоза подводят…»[97]. Почему я заостряю на этом свое внимание? Так как всем любителям ЗОЖ и других форм «новой религии» современности, которые относятся негативно к алкогольным пристрастиям, главного героя хочется сказать, что надо исходить из исторического момента написанного. Нужно вспомнить шестидесятников, из плеяды которых я вырву только первых, которые пришли на ум: В. Шукшин, Г. Шпаликов, В. Высоцкий. Не пили, не рвали себя, не стали гениями? То-то, хотя, по-моему, вопрос о пристрастии к алкоголю (в тот исторический момент) снял (в философском смысле) на высочайшем уровне В. Ерофеев[98]… Слава Богу с этим разобрались. Двигаемся дальше.

Главный герой Борис, его произведения не пропускает Советская цензура, его не печатают. А что может быть худшей трагедией для автора? Вы возразите, ни один гениальный писатель не перестанет творить, если его литература не востребована – это так. Но не все же гениальные люди – это писатель – Ф. Кафка или художник – В. Ван Гог[99], не правда ли? Ведь существуют просто ХОРОШИЕ писатели, которых нужно и важно читать для формирования взгляда на жизнь, на историю, культуру. Ведь что такое культура сама по себе. Культура – это описание связей, между Богом и человеком, мужчиной и женщиной, человеком и природой, человеком и государством, человеком и человеком. А что делает это описание возможным, правильно – литература. «Доходили слухи о каких-то публикациях на Западе. Я старался об этом не думать. Ведь мне безразлично, что делается на том свете. Прямо так и скажу, если вызовут…»[100]. Главный герой не брюзжит и не жалуется. Жаловаться и брюзжать – это удел посредственных людей и неудачников. По всей своей сути Борис – не рядовой писатель и человек, да не Толстовец (много пьет, на грани развода с женой), не Достоевский (нет того стержня, который позволил пережить Достоевскому каторгу, потерю жены и детей), но он творческая личность. Почему творческий человек должен обладать силой воли? Ну, это как говорить о том, что И. Бродский (которого, кстати, Довлатов считал гениальным, и причем, сквозь время мы понимаем, что это неоспоримый факт) должен был быть моральным человеком, который, допустим уважал бы своих женщин (все помним, что это не так). Не мог Бродский для всех быть хорошим, уважать своих женщин, быть добрым и отзывчивым, так как не было бы тогда его творчества в принципе. Гений не может тратить усилия на обыденные вещи. Если внутреннее напряжение его духа занято творческим процессом, то он и существует в нем, творит, любит и ненавидит. А обыденные стереотипы, понятия добра и зла не могут быть мерилом для гения, как и для, по-настоящему хорошего писателя. Он со своими недостатками, он со своими алкогольными рейвами, он курящий одну за другой сигарету создает целый мир, а мир этот – литература, поэзия, музыка и искусство. Гимн творцу, который запутался, опустил руки и просто живет, так бы я сформировал главную идею «Заповедника» Довлатова…

Духовидец Гофман
(«Песочный человек»[101] Э. Гофман)

В сборнике Гофмана, помимо «Песочного человека», содержится еще шесть новелл писателя: «Игнац Деннер», «Пустой дом», «Каменное сердце», «Магнетизер» и «Приключения накануне Нового года». Прочитав их всех, с уверенностью можно утверждать – это классика эпохи романтизма, времен, когда нравственные ценности, были мерилом мироздания и миропонимания человека эпохи XIX века. Где ценность женщины как таковой, была безусловной, будь то подруга Клара, жена Джорджина, искусственная Олимпия или непревзойденная Баронесса. Аура уважения и трепета перед женщиной, свойственна абсолютно всем произведениям эпохи романтизма (к сожалению, в современном обществе, потребления и информации, отношение к женщине как таковой несет в большинстве своем, лишь утилитарный характер, в прочем, как и к «Другому» в принципе). Чаяния главного героя, бесконечные разговоры, созерцание окружающего мира, слово-символ, в конце концов. Все это мы находим в произведениях Гофмана, но в этом он не индивидуален, он сын своей эпохи. В чем же состоит его индивидуальность как автора? В том, что Гофман – мастер воссоздания «ужасного», он вытаскивает наружу потаенные страхи своих героев, перерабатывает и употребляет их, зачастую против них самих, направляя деструктивную силу «ужасного» в пространство мысли, слов и вещей. В этом мире и существует герой Гофмана. Он напуган, его детские страхи, проносятся через всю его жизнь, находясь в его бессознательном. Они управляют им на протяжении времени жизни, заставляя неосознанно совершать поступки, на которые он бы не решился, если бы их не существовало. Вот, что пишет Клара Натанаэлю, в ответ на его письмо: «Теперь я хочу сказать тебе, что, по моему мнению, все ужасное и страшное, о чем ты говоришь, произошло только в твоей душе, а настоящий внешний мир принимал в этом мало участия»[102]. Дело в том, что зачастую внешний мир, трансформируется согласно внутреннему миру человека. Его взгляд, ощущения, тревога, страх, порождают соответствующую действительность. В данном случае бытие не опережает сознание, а трансформируется под его натиском. «Все были согласны с тем, что человек может иногда иметь такие чудесные видения, каких не в состоянии изобрести даже и самое разгоряченное воображение»[103]. Вспомним повесть «Посторонний»[104] Альбера Камю. Главный герой Мерсо, находясь в камере и размышляя о жизни, подводит для себя мысль о том, что человеку достаточно прожить один день на свете, чтобы находиться в заключении. Тем самым я хочу сказать о том, что разгоряченное воображение зачастую гораздо сильнее внешних обстоятельств. Как пример, мы можем вспомнить о душевнобольных, которые в принципе только и делают, что живут в собственном мире иллюзий. Так и Гофман пронизывает своих героев каким-то седьмым чувством (но не любовью, в традиционной трактовке) – это чувство «ужасного», которое подстерегает их за каждым углом. В результате реальность и воображение сливается в единое цельное восприятие, которое в свою очередь рождает бездну смысла.

«Мне казалось, что какое-то оцепенение овладело моим взглядом, который оказался как бы прикованным к зеркалу»[105]. Аналогичным образом оцепенение вызывает чтение Гофмана, оно порождает смыслы, которые были внутри каждого, автор будто вытаскивает из недр читателя то «ужасное», что свойственно только ему. Думается, именно Гофман, Гоголь и Кафка – это три писателя, совместная работа которых могла бы создать поистине шедевральное произведение, которое бы стерло грань между вымышленным и действительным миром не только в воображении, но и в принципе…Как вам такая мысль?

Жизнь наша копейка
(«Синдром пьяного сердца»[106] А. Приставкин)

После книги остается послевкусие доброй грусти, ностальгии, а закрывая ее, становится обидно, что так быстро она закончилась, но обо всем по порядку. Вся история произошла из-за капитализма, как не удивительно ☺ именно из-за его порождения – деньги-товар-деньги, да и вы не ослышались. Главный герой проводит целую ночь в лифте, так как в старых домах Болгарии за поездку необходимо было кинуть копеечку, а именно Болгарскую стотинку, ну а если ее нет, значит, ты никуда не едешь. Так вот главный герой никуда и не ехал, вернее, приехал, а выйти не смог. Он застрял в лифте, в полном одиночестве, а так как была ночь, стотинки у него не было, то ждать спасения ему пришлось до утра, но спасибо бутылке коньяка и записной книжке, в которой были отмечены его друзья. Ему бы очень хотелось, чтобы в этот момент они разделили с ним его одиночество и выпили рюмку коньяка, но так как физически это было невозможно, то герой предается воспоминаниям. «И разверзлись железные стены, и въяве увидал за длинным столом, составленным из нескольких разнокалиберных столиков, накрытых белоснежной льняной скатертью, гомонящую компанию гостей»[107]. Так вот, казалось бы, в таком неуютном и ограниченном месте, начинают разворачиваться множество историй, в которой каждый герой индивидуален, наделен собственным нравом, характером, драмой и радостью. Воспроизводит эти истории один человек – главный герой, который заперт в лифте до утра, но предаваясь воспоминаниям, описывает таких разных, но интересных персонажей. Вспоминается Ф. М. Достоевский со своей филигранной «психологией пера», у которого каждый персонаж – это целая история, целый мир. Так вот и в данном произведении вниманию читателя представлены множество историй, в которых главный смысл – это люди, вокруг которых и благодаря которым эти истории и возникают. Ну, вот например история, про того, кто выбрал север и его жесткие правила для своей работы и жизни: «Север – болезнь такая. Магнит для эмоциональных душ, затягивает необычным стилем жизни, стихией, вольницей, непривычной для нас, москвичей»[108], того, кто заболел им и уже без него не может. Или про замечательный напиток, который любят не менее замечательные люди – медовуха. «Рецепт же прост, как все гениальное: чистая родниковая вода, да мед, да время… Чем дольше стоит, тем забористее и приятней. Вкус, поверьте, вовсе не меда, никакой приторной сладости, а лишь необыкновенная душистость и нежность. Ну и как водится, приятное похмелье, без всяких там последствий. В общем, медовуха, пришлась мне по вкусу»[109]. Или про то, как можно хорошего человека отличить по тому, как он пьет отъявленную сивуху, которую ему подсунули товарищи, а он на них не обижается.

Одним словом – замечательная книга, про душевных людей и искренние переживания автора, которому удалось раскрыть их в первую очередь для себя, ну и большое спасибо ему, что он поделился и с нами, а в заключение хотелось бы сказать: «Первая, как говорят колом, вторая соколом, третья мелкой пташечкой!»[110]

Запрещается во время чумы плевать на котов

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См., Сартр, Ж-П. Ставок больше нет/ Жан Поль Сартр. М., АСТ, 2020. – 160 с.

Вернуться

2

См., Сартр, Ж-П. Бытие и ничто: Опыт феноменологической онтологии/ Жан Поль Сартр. М., Республика, 2004. – 639 с.

Вернуться

3

См., Сартр, Ж-П. Ставок больше нет/ Жан Поль Сартр. М., АСТ, 2020. – 160 с.

Вернуться

4

Там же. С.10.

Вернуться

5

См., Max Weber. Political Writings (Cambridge Texts in the History of Political Thought)/ Peter Lassman. – Cambridge UP, 1994. – 281 p.

Вернуться

6

Сартр, Ж.П. Ставок больше нет/ Жан Поль Сартр. М., АСТ, 2020. С.19.

Вернуться

7

Там же. С.23.

Вернуться

8

Там же. С.72.

Вернуться

9

Там же. С.157.

Вернуться

10

Там же. С.159.

Вернуться

11

См., Гришковец, Е. Водка как нечто большее. Труд/ Евгений Гришковец. М., КоЛибри., 2020. – 96 с.

Вернуться

12

Довлатов, С. Собрание прозы в четырех томах/ Сергей Довлатов. Т.1. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. С. 51.

Вернуться

13

Гришковец, Е. Водка как нечто большее. Труд/ Евгений Гришковец. М., КоЛибри., 2020. С.12.

Вернуться

14

Там же. С.43.

Вернуться

15

Там же. С.48.

Вернуться

16

Советский мелодраматический фильм режиссёра Владимира Меньшова. Лидер проката 1980 года в СССР. В 1981 году был удостоен премии «Оскар» в номинации «Лучший фильм на иностранном языке» и Государственной премии СССР.

Вернуться

17

См., Довлатов, С. Собрание прозы в четырех томах/ Сергей Довлатов. Т.1. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. – 448 с.

Вернуться

18

См., Капустин, Д. Философский калейдоскоп повседневности/ Дмитрий Капустин. М., ЛитРес: Самиздат, 2020. С. 139–152.

Вернуться

19

См., Хаксли, О. О дивный новый мир/ Олдос Хаксли. М., Издательство АСТ, 2018. – 350 с.

Вернуться

20

Там же. С.4.

Вернуться

21

Там же. С.105.

Вернуться

22

Там же. С.61.

Вернуться

23

Прошу не путать радикальный гедонизм и эпикурейство, хотя многие считают этот вопрос дискуссионным. По моему мнению, между ними большая разница. Эпикур пропагандировал умеренность в телесных удовольствиях, он пропагандировал мысль о том, что на самом деле человеку не нужно много материальных благ для счастья. Не обязательно переедать, достаточно быть сытым, не нужно злоупотреблять алкоголем, достаточно выпить пару стаканов вина, не нужно воздерживаться от сексуальной жизни, достаточно иметь крепкие моногамные отношения и т.д.

Вернуться

24

Хаксли, О. О дивный новый мир/ Олдос Хаксли. М., АСТ, 2018. С.123.

Вернуться

25

Там же. С.125.

Вернуться

26

См., Достоевский, Ф.М. Дневник писателя/ Федор Михайлович Достоевский. СПб., Азбука-Аттикус, 2014. – 464 с.

Вернуться

27

Там же. С.27.

Вернуться

28

См., Довлатов, С. Собрание прозы в четырех томах/ Сергей Довлатов. Т.3. СПб., 2019. – 416 с.

Вернуться

29

Серен Обю Кьеркегор (1813–1855) – датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

Вернуться

30

Габриэль Марсель (1889–1973) – первый французский философ-экзистенциалист, драматург, театральный и музыкальный критик.

Вернуться

31

Достоевский, Ф.М. Дневник писателя/ Федор Михайлович Достоевский. СПб., Азбука-Аттикус, 2014. С.92.

Вернуться

32

Там же. С.94.

Вернуться

33

Там же. С.98.

Вернуться

34

Там же. С.401.

Вернуться

35

См., Капустин, Д. Философский калейдоскоп повседневности/ Дмитрий Капустин. М., ЛитРес: Самиздат, 2020. С. 28–36.

Вернуться

36

См.: Лондон, Дж. Мартин Иден/ Джек Лондон. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. – 448 с.

Вернуться

37

Пикуль, В. 15 встреч в Останкине/ Валентин Пикуль. М., Издательство политической литературы, 1989. С. 207.

Вернуться

38

См., Маркс, К. Капитал: критика политической экономии/ Карл Маркс. Т.I. М., Манн, Иванов и Фербер. 2013. С. 321: «Но как актер принадлежит сцене в течение всего спектакля, так рабочие принадлежали теперь фабрике в течении всех 15 часов, не считая времени на дорогу до фабрики и обратно. Таким образом, часы отдыха превращались в часы вынужденной праздности, которые гнали подростков в кабак, а молодых работниц в публичный дом».

Вернуться

39

Лондон, Дж. Мартин Иден/ Джек Лондон. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. С.262.

Вернуться

40

Там же. С.197.

Вернуться

41

Там же. С.213.

Вернуться

42

Там же. С.281.

Вернуться

43

Там же. С.315.

Вернуться

44

Там же. С.314.

Вернуться

45

Там же. С.382.

Вернуться

46

Там же. С.409.

Вернуться

47

Там же. С.428.

Вернуться

48

Там же. С.425.

Вернуться

49

Там же. С.444.

Вернуться

50

«Рок-н-рольщик» (англ. RocknRolla) – криминальная комедия 2008 года режиссёра Гая Ричи.

Вернуться

51

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог, один из родоначальников эволюционизма, основатель органической школы в социологии; идеолог либерализма.

Вернуться

52

Фридрих Ницше (1844–1900) – немецкий философ, мыслитель, классический филолог, композитор, поэт. создатель самобытного философского учения, которое носит подчёркнуто неакадемический характер и получило распространение, выходящее далеко за пределы научно-философского сообщества.

Вернуться

53

См., Капустин, Д. Философский калейдоскоп повседневности/ Дмитрий Капустин. М., ЛитРес: Самиздат, 2020. С. 37–42.

Вернуться

54

См.: Шаламов, В.Т. Колымские рассказы/ Варлам Тихонович Шаламов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. – 384 с.

Вернуться

55

Шаламов, В.Т. О прозе. Собр. соч. в 6 т/ Варлам Тихонович Шаламов. М., ТЕРРА Книжный клуб, 2005., т.5. С.148.

Вернуться

56

Пыльцын, А. – штрафбатовец-фронтовик Великой Отечественной, действительный член Академии военно-исторических наук, автор книг о штрафных батальонах, генерал-майор в отставке пишет так: «Материал для «Архипелага» его автору в основном дали разговоры, которые он вёл в «шарашке», в пересыльных тюрьмах и лагерях, да и просто любители посочинять. Эта информация, которую зэк Солженицын там получал, носила исключительно фольклорный, а подчас и мифический характер».

Вернуться

57

Шаламов, В.Т. О прозе. Собрание сочинений: В 4-х т/ Варлам Тихонович Шаламов. М., Худож. лит.: ВАГРИУС, 1998. С.158.

Вернуться

58

См., Шаламов, В.Т. Колымские рассказы/ Варлам Тихонович Шаламов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. – 384 с.

Вернуться

59

Там же. С.91.

Вернуться

60

Там же. С.211.

Вернуться

61

Там же. С.110.

Вернуться

62

Достоевский, Ф.М. Записки из мертвого дома/ Федор Михайлович Достоевский. М., 2002. С.229.

Вернуться

63

Там же. С.494.

Вернуться

64

Фуко, М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы/ Мишель Фуко. М., «Ad Marginem», 1999. С.201.

Вернуться

65

Шаламов, В. Колымские рассказы/ Варлам Шаламов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. С.43.

Вернуться

66

Камю, А. Калигула/ Альбер Камю. М., АСТ, АСТ Москва., Хранитель, 2007. С.37.

Вернуться

67

Шаламов, В. Колымские рассказы/ Варлам Шаламов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2015. С.112.

Вернуться

68

Камю, А. Калигула/ Альбер Камю. М., АСТ: АСТ Москва: Хранитель, 2007. С.42.

Вернуться

69

Шаламов, В. Колымские рассказы/ Варлам Тихонович Шаламов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2015.С.342.

Вернуться

70

См., Ерофеев, В. Вальпургиева ночь/ Венедикт Ерофеев. М., Вагриус, 2007. – 190 с.

Вернуться

71

Там же. С.11.

Вернуться

72

Там же. С.51.

Вернуться

73

Там же. С.69.

Вернуться

74

Там же. С.70.

Вернуться

75

Маркс, К. Капитал: критика политической экономии. Т.1/ Карл Маркс. М., Манн, Иванов и Фербер. 2013. С.321.

Вернуться

76

Ерофеев, В. Вальпургиева ночь/ Венедикт Ерофеев. М., Вагриус, 2007. С. 112.

Вернуться

77

Там же. С.131.

Вернуться

78

См., Капустин, Д. Философский калейдоскоп повседневности/ Дмитрий Капустин. М., ЛитРес: Самиздат, 2020. С. 139–152.

Вернуться

79

См., Замятин, Е. Мы/ Евгений Замятин. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. – 224 с.

Вернуться

80

См., Бодрийяр, Ж. Симулякры и симмуляции/ Жан Бодрийяр. М., Постум, 2017. – 240 с.

Вернуться

81

См., Мор, Т. Утопия/ Томас Мор. М., Эксмо-Пресс, 2018. – 160 с.

Вернуться

82

Замятин, Е. Мы/ Евгений Замятин. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. С.38.

Вернуться

83

Там же. С.39.

Вернуться

84

Там же. С.56.

Вернуться

85

См., Ильф, И., Петров, Е. Золотой теленок/ Илья Ильф, Евгений Петров. М., ОЛМА-ПРЕСС, 2006. – 416 с.

Вернуться

86

Там же. С.405.

Вернуться

87

См., Ильф, И. Петров, Е. Двенадцать стульев/ Илья Ильф, Евгений Петров. М., Эксмо, 2019. – 480 с.

Вернуться

88

Ильф, И., Петров, Е. Золотой теленок/ Илья Ильф, Евгений Петров. М., ОЛМА-ПРЕСС, 2006. С.331.

Вернуться

89

Там же. С.70.

Вернуться

90

Там же. С.80.

Вернуться

91

Там же. С.81.

Вернуться

92

Там же. С.91.

Вернуться

93

Там же. С.133.

Вернуться

94

Там же. С.171.

Вернуться

95

Там же. С.348.

Вернуться

96

См., Довлатов, С. Собрание прозы в четырех томах. Т.1/ Сергей Довлатов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. – 448 с.

Вернуться

97

Там же. С.385.

Вернуться

98

См., Ерофеев, В. Москва-Петушки/ Венедикт Ерофеев. СПб., Азбука, Азбука-классика, 2012. – 192 с.

Вернуться

99

Забегая вперед критиков. Хочу сразу сказать о том, что невостребованных писателей и художников, в свое время, было сотни (со многими из них автор знаком, к сожалению не лично ☺), Кафка и Ван Гог приведены, как первые вырванные из памяти.

Вернуться

100

Довлатов, С. Собрание прозы в четырех томах. Т.1/ Сергей Довлатов. СПб., Азбука, Азбука-Аттикус, 2019. С.388.

Вернуться

101

См., Гофман, Э. Песочный человек. Рассказы/ Эрнст Гофман. СПб., СЗКЭО, 2020. – 336 с.

Вернуться

102

Там же. С.13.

Вернуться

103

Там же. С.100.

Вернуться

104

Камю, А. Посторонний/ Альбер Камю. М., Like Book, 2018. – 136 с.

Вернуться

105

Гофман, Э. Песочный человек. Рассказы/ Эрнст Гофман. СПб., СЗКЭО, 2020.С.117.

Вернуться

106

См., Приставкин, А. Синдром пьяного сердца/ Анатолий Приставкин. М., РИПОЛ классик, 2015. – 336 с.

Вернуться

107

Там же. С.17.

Вернуться

108

Там же. С.102.

Вернуться

109

Там же. С.119.

Вернуться

110

Там же. С. 226.

Вернуться