Алекс Бранд
Жених и невеста. Отвергнутый дар

Все в этой книге – вымысел. Кроме того, что действительно было.

Несовпадения имен, географии города, названий улиц, других городов, деревень, адресов, номеров школ, воинских частей, трамваев, троллейбусов и прочего с реально существовавшими или существующими – неслучайны и преднамеренны.

Глава 1

Прямоугольник окна, слабо освещенный уличными фонарями. Человек смотрит в темноту за окном, слушает тишину. За спиной – полумрак комнаты, прячущаяся в тенях мебель. Стол посередине, четыре стула, скатерть. Она кажется черной, но он знает, что цвет ее – красновато-серебристый. На ощупь мягкая, старый плюш, вытертый на сгибах. Память, семейная реликвия. Он хочет протянуть руку и ощутить теплое домашнее прикосновение, провести кончиками пальцев, ладонью. Нет. Рука, дрогнув, остаётся на месте. Он смотрит в окно, сидя в низком кресле, словно… Уголок рта дернулся в усмешке. Кресло кажется ему убежищем. Встать, выйти? Куда? Приблизился шум позднего троллейбуса. Он вздрогнул, когда колеса прошелестели по старинной мостовой, плотно впечатываясь в булыжники облицовки. Знакомый звук… Решившись, он поднялся и подошёл к окну, отодвинул белую тюлевую занавеску. Перед ним двор, сейчас темный, тускло освещенный только несколькими окнами. Теплый жёлтый свет. Он невольно улыбнулся, вглядевшись. Флигель прямо напротив, в окне мелькнула фигура девочки-соседки, быстро прошмыгнувшей… Куда? Он отвел глаза, не нужно смотреть. Губы сжались, в следующее мгновение он отвернулся от окна и медленно оглядел комнату. Стол. Большой шкаф в углу. Диван. Кресло. Большой ковер на стене – смутно виден угловатый псевдоперсидский орнамент. Взгляд задержался на нем несколько секунд, губы снова искривила усмешка. Ковер… А вот… Он подошёл к высокому книжному шкафу, мечте библиофила. Книги, книги… Ряды корешков, названий. В соседних комнатах стоят ещё пять таких же, почти три тысячи томов. Чего тут только нет. Пальцы легли на переплёт… Осторожно, самыми кончиками. Темно, но он знает, чего касается, каких книг. Ладонь замерла. Да, это здесь. Во рту внезапно пересохло, рука отдернулась. Он упрямо мотнул головой и вытянул с полки потрёпанный том. Повернул его к скудному свету из окна, прищурился, вглядываясь. Резкие небрежные линии обозначают небоскреб, наискосок перечеркнувший обложку. Название. Автор. Он раскрыл книгу наугад, поднес к блеснувшим глазам. Словно страницы отразились в них слабой вспышкой. Что он делает? Ведь темно, ничего не разобрать. Но свет не зажигает. Не хочет или боится? Знать бы ответ. Быть может, гадает по тексту? Есть такое – раскрой книгу, где придётся и прочти первое попавшееся. Кто-то в это верит… Не он. Книга закрывается, в тишине комнаты отчётливо слышен плотный скрип, с которым она входит на свое место. Новый вздох. Он поймал себя на этом и встряхнулся с досадой, передёрнул плечами. Заговорил сам с собой, отгоняя наваждение, развеивая давящую тишину квартиры. Дома…

– Однако, надо поесть. Где тут у нас…

Он протянул руку, не глядя безошибочно выбрав направление, но… Пальцы упёрлись в стену, промахнувшись, выключатель оказался правее. Щелчок. Комнату залил яркий свет большой люстры, он вздрогнул и прикрыл глаза. Щелчок повторился, на люстре погасла половина огней. Ещё один шаг круглого выключателя – осталась треть. Теперь хорошо. Освещенная комната изрядно потеряла в таинственности, зато выступили новые детали. Большой телевизор, музыкальный центр. Тумбочка с пластинками, кассетами. Дверь на балкон, она сейчас закрыта. Дверь в коридор и другие комнаты, взгляд попытался проникнуть в темноту за порогом. Попытался – и отступил, вернувшись в свет. Вот низкий журнальный столик и газеты на нём, четко видны большие черные буквы. Взгляд задержался на них. Он подошёл ближе, взял одну, раскрыл. Дата… Передовица… Газета брошена обратно, читать это он не хочет. Никогда не любил газет… Три шага в сторону, желание поесть внезапно пропадает. В руке кассета. Несколько мгновений он всматривается в панель музыкального центра, проводит над ней ладонью, словно внезапно забыл что-то и пытается вспомнить. Немного неуверенным движением нажимает кнопку включения. Он усмехнулся, увидев, как зажглась разноцветная радуга лампочек, осветивших разнокалиберные индикаторы, синхронно дрогнули стрелки. Бесшумно и мягко открылось гнездо приемника, кассета скользнула на место, палец аккуратно закрыл крышку с тихим маслянистым звуком. Громкость на три, сейчас ночь. 'Play' . Он сел прямо на пол, устало прикрыл глаза. Просто сидеть и слушать… Как же хорошо… И не нужно думать ни о чем, вот просто ни о чем. Негромкая песня, до боли знакомая мелодия, многажды слышанные простые слова. Теперь он понимает каждое. Не так, как тогда… Он помнит. Танец, тепло ладоней на плечах, мечтательная улыбка, блеск зеленых глаз, в которых тонешь, тонешь… Его глаза распахнулись, он резко выпрямился и почти ударил по кнопке 'Stop' . Песня смолкла. Индикаторы обиженно мигнули, словно спрашивая – зачем ты так с нами? Разве этого мы заслужили за все хорошее? Нет. Вы – не заслужили.

* * *

– Ну не получается! Третий раз уже…

Девчушка-санинструктор обиженно надула губы, бросив в коллектор очередной венфлон[1], тот очень красноречиво шмякнулся о донышко, присоединившись к остальным неудачникам. Он улыбнулся уголками губ, подойдя на зов. Окинул взглядом руку лежащего на кушетке сержанта. Мда… Девочке можно только посочувствовать, вены нынче пошли не те. Глубокие, тонкие, иногда просто недосягаемые без знания анатомии. То ли дело в наше время, офицер медслужбы мысленно вздохнул. Были руки как руки, вены нормативные, на месте, хорошо видные, наполненные, упругие. Теперь же часто не отличить руку молодого парня от руки средних лет женщины, если попытаться быстро влить литр 'хартмана' . Ха… Ищи и коли, короче… А она какой взяла, кстати? Ого, зелёный. Смело для первого месяца, и даже очень. Ты бы ещё белый схватила…

– Так, бери синий, и… Вот сюда. И не гладь его, иди острее, вглубь.

– Я?

– Ты.

– И не розовый даже? – девушка в свежей необмятой форме очень старалась казаться на полгода опытнее, чем была. Хотя бы на полгода…

– Синий.

– Хорошо. Эй, ты с нами? Глаза не закатывай!

Сержант при этих словах скосил на девушку глаза и пробурчал.

– В третий раз – мороженое. В четвертый – танец. А если в пятый, то…

– То заткнись! А то я тебе вгоню этот литр прямо в…

– Стоп! – офицер негромко хлопнул в ладоши, – тишина в отделении.

В ответ – обиженное сопение, треск разорванной упаковки, щелчок затянутого жгута. Тишина. Oфицер прислушался, по ходу просматривая журнал приема. Слегка кивнул – все в порядке, страдания сержанта закончились, 'хартман' пошел. Он никогда не помогал в таких случаях – девчонки должны справляться сами. Сами. Иначе в реальном бою – не сумеют, не попадут. Потеряют, не дотащив, не протянув быстрые минуты до вертолета. Учись, соплячка, пока можешь. Если честно, ставить капельницу было совсем необязательно. Здоровый лоб, может пить сам. Но… Нужно учиться. А руки у него хреновые, снова вернулась мысль. Круглые, жирные. В бою такому лучше не становиться пациентом. Цинично подумалось, нехорошо. Я ко всем могу не успеть, а девочки… Не бросят, потеряют время, застынут неподвижно под огнем, и… Он дёрнул уголком рта, отгоняя видение. Нет. Пусть учатся. До конца дня поставим ещё штук пять, да хоть бы и здоровым, а потом пусть друг на друге тренируются. Сидя, лёжа, одной рукой, в полумраке, с фонарем и в темноте на ощупь. Стоя, лёжа, с колена, раненому, себе. Капельницы, уколы, перевязки, жгуты и шины. И главное – учиться решать, кто первый, кто подождёт, кто последний. А кто – безнадёжен и кому нужно только одно – вернуться. Быть похороненным в родной земле, среди своих. Право на это есть у всех, оно вечно, неоспоримо и незыблемо. На этом держится армия. Живым или мертвым, целым или по частям – ты вернёшься. Тебя не оставят. Он вдавил клавишу.

– 'Малое колесо' ''Большому' . Прием.

– Четкий, 'малое' .

– Время?

– Икс плюс четыре. Прием.

– Понял. Отбой.

Офицер мельком взглянул на часы – до прибытия вертолета девятнадцать минут. Легонько встряхнулся, разгоняя кровь и мышцы, отпил несколько глотков подсоленной воды из фляги. Автоматически взвесил ее в ладони, оценив остаток. Да, сейчас учения, вода досягаема, но… Так и сваливаются великовозрастные оболтусы с обезвоживанием, думая, что канистры с водой всегда будут рядом. Вот как этот. Сержант. Хороший пример подал своему отделению – выпив половину фляги, вторую вылил себе на голову. А после – четыре часа марша, пришлось пить воду из фляг ребят. Когда его притащили, ещё хорохорился – я, дескать, не крысил и почти не обделил парней. Идиот. Итог – небоеспособен. Командовать – не способен. На базе пойдет под суд с формулировкой – намеренное и демонстративное нарушение инструкции на марше. Офицер откинул брезентовый полог и вышел наружу, под палящее послеполуденное солнце. Его жаркие лучи больно кололи глаза даже через густо затонированные 'оверглассы' . Время? Пятнадцать минут. Он запомнил эти цифры на серо блеснувшем дисплее часов – 2.36pm. В этот момент и послышался тонкий нарастающий свист, ввинчивающийся в уши…

* * *

В тишине квартиры негромко звякнуло, он вздрогнул и посмотрел на телефон. На часы, стоящие в нише серванта. Почти час ночи. Нет. Только не сейчас, прошу. Не надо. Телефон издал отрывистую короткую трель, замолк. Он не сводит с него глаз, в них – страх. На мгновение захотелось снять трубку и положить ее рядом. До утра. Или… Пусть это будет ошибка, кто-то промахнулся, накручивая диск в темноте. Не та цифра, бывает. Верно? Тихо как… Он облегчённо вздохнул. Кто-то ошибся или что-то замкнуло в проводах и контактах. Телефон пронзительно зазвенел, в ночной тишине это прозвучало оглушительно, сердце ёкнуло и дало перебой, он стиснул зубы. Это не ошибка. В подтверждение раздался второй требовательный звонок, третий, четвертый. Ему казалось, каждый следующий громче и пронзительнее предыдущего, словно кто-то кричит, кричит, кричит. Зовет и в отчаянии не может дозваться. Ответить? Нет? Можно просто сидеть рядом и ждать, это не продлится долго. Надо просто потерпеть. Можно выйти из комнаты, плотно закрыть дверь и переждать снаружи. Можно. Ладонь вспотела, стук сердца гулко отдается в груди и голове, в кончиках пальцев. Он решился. Сидящий на полу шестнадцатилетний парень быстрым движением снял трубку, но к уху ее поднес очень медленно. Облизнул пересохшие губы. Тихо произнес.

– Не спишь…

– Не сплю. Какой уж тут сон… А ты?

– Шутишь?

– А что ты делаешь?

– Сижу. Думаю.

– О чем?

– Обо всем.

– Что же нам теперь делать?

– Я не знаю.

Он тихо прошептал ее имя, короткое имя, губы шевелились, произнося не предназначенное для чужих ушей. Она слушала, по ее щекам медленно катились слезы, она закусила губу, чтобы не заплакать в голос. Чтобы не разбудить родителей. Пятнадцатилетняя девочка.

– Хочешь, я сейчас приду? Или ты приходи… Ты помнишь дорогу? Ох, дура какая… Ты же меня проводил. Мысли путаются, извини.

Он криво улыбнулся, услышав этот наивный вопрос. Совсем ребенок… Помнит ли он…

– Я все помню, но… Нет. Не иди никуда, и мне не нужно сейчас приходить.

– Я одеваюсь!

В ее голосе прорезалось знакомое упрямство, она может просто повесить трубку. И через двадцать минут раздастся звонок уже в дверь. У нее есть и свой ключ. И что тогда? Она знает, что его матери нет дома и не будет ещё несколько дней. Он вспомнил, с каким облегчением это обнаружил. Встретиться с ней… Его передёрнуло, только не это. Что же делать, что?

– Прошу, не нужно. Не приходи сейчас. Не сходи с ума, я что-нибудь придумаю…

Он поморщился, понимая, как лживо и беспомощно звучат эти пустые слова. Что можно придумать, что? Ничего. Но надо взять в руки себя и успокоить ее. Немедленно.

– Дай время. До утра. Хорошо?

– Что будет утром?

– Врать? Или честно?

– Честно! Мы никогда не врали друг другу.

– Вот и я не стал тебе сегодня врать. Не буду и сейчас – я не знаю, что будет утром. Просто дай мне, себе, нам эти несколько часов. Прошу.

Он вслушался в ее дыхание. Она молчит. Если она сейчас скажет, что придет – так и будет. Он не сможет ей запретить. Не ему лишать ее права, которое сам же дал когда-то. Он принадлежит ей, как и она ему. Так было… Так есть? Так будет? Ну же, пойми! Останься дома! Ты же всегда читала меня с полуслова, верила, как я верил тебе и в тебя! Послышался вздох, тихий усталый голос. Взрослый голос.

– Хорошо. Как скажешь. Но знай…

– Что?

– Я тебя не оставлю. Мне все равно! Без меня ты пропадешь. Слышишь?

Что же ты творишь, девочка… Лучше бы ты сейчас грохнула трубкой и пошла своей дорогой, своим решением. Но как оттолкнуть ее, как швырнуть в лицо такой дар? Его голос.

– Слышу.

Что ещё можно сказать? Ничего.

В полумраке своей комнаты она молча положила трубку, очень медленно и аккуратно. Оглянулась на плотно закрытую дверь. Тихо, на цыпочках подошла к ней, осторожно приоткрыла, выглянула, прислушалась. Родители спят. Пятнадцатилетняя девочка. Она вернулась обратно, свернулась клубочком в углу небольшого дивана, глядя в окно поблескивающими в его свете глазами. Вот отерла их ладонью, тихонько всхлипнула, стараясь успокоиться. Природно смуглое лицо с темным весёлым румянцем, немного скуластое. Когда она улыбается, щеки становятся похожи на два спелых летних яблочка, а изумрудно-зеленые глаза задорно прищуриваются. Темно-каштановые гладкие волосы, короткая 'мальчишеская' прическа, челка на лбу. Девчонка красива, весела, улыбка не сходит с ее лица. Не сходила. До сегодняшнего дня. Сегодня ее счастливый незыблемый мир рухнул. Она смотрит в окно поблескивающими от слез глазами. Прижимает к себе старого потертого медвежонка – забавную игрушку, подарок на день рождения. Щека чувствует уютное тепло все еще густого меха. Потом было мнoго подарков. Но этот, самый первый. Память… Он дорог ей до сих пор. Девочка вспоминает. Весь прошедший день обжигающе четко стоит перед ее мысленным взором. Звуки, цвета, запахи, ощущения. Ощущение… С него все и началось.

– Что с тобой, тебе плохо? Ты меня слышишь?

– Ты меня слышишь?

Что это? Меня накрыло? Я ранен? Тьма перед глазами, дикая боль в голове, тошнота. В виски медленно ввинчиваются толстые сверла. Такое ощущение, что когда они пройдут тонкую кость, все закончится и наступит блаженный покой. Ну же! И почему так темно? И… Чей это голос? Здесь некому говорить на этом языке. Меня уже перевезли? Но я не лежу. Нет специфического запаха медпункта или госпиталя. И… Меня обнимают и только что поцеловали. В губы. Госсподи… Кто меня решил приводить в чувство таким экзотическим способом? На поцелуй я, разумеется, не ответил. Обнимающие меня руки замерли и медленно разомкнулись. Тот же голос снова спросил, уже очень тихо, почти шепотом. Я услышал свое имя. Вздрогнул. Так меня не называли уже очень, очень много лет. Некому так меня называть. Некому, кроме… Оглушительным ударом по глазам вернулось зрение, окружающий мир вспыхнул ослепительными красками. Ещё одна тошнотворная боль… Этого я не выдержал, меня согнуло пополам, колени подкосились. На землю с твердым стуком что-то упало, упущенное моими непослушными пальцами. Сквозь зажмурившиеся от беспощадного света веки я успел увидеть, что это… И успел увидеть, кто стоит передо мной. Подалась ко мне, схватила за руку, стараясь поддержать.

– Что с тобой? Ну не молчи! Тебе плохо? Ну что же такое… Идём, садись. Вот…

Девушка осторожно подвела меня к скамейке и усадила, не выпуская руки.

– Так лучше, вот, сиди. Дыши. Все хорошо, я тут. Ой, сейчас, подожди.

Мои глаза закрыты, но я слышу, как быстро простучали каблуки, на скамейку брякнулся черный 'дипломат' . Мой. Выпавший из моей руки возле моего дома. Минуту назад. И – тридцать пять лет назад, если принять, что… Что все это – не дикий сон, не морок агонизирующего сознания. Тонкий пронзительный свист, ввинтившийся в уши. Мина, пущенная с той стороны. Темнота. И поцелуй в губы. Я умер? Умираю? Вспомнился смотренный давным-давно фильм, я забыл его название. Умирающий солдат за короткие минуты агонии успел прожить целую жизнь. Я иду по его стопам? Мысли прервались, меня дёрнули за руку. Дайте уже умереть спокойно… И – хватит лазить по моим воспоминаниям! Не смейте играть этим, слышите, вы? Это не ваше, я не хочу смотреть 'фантазии на темы и по мотивам' ! Умираю? Хорошо! Пусть наступит тьма! И все! За руку дёрнули настойчивее. В ладонь сунулось что-то гладкое и прохладное. Пальцы невольно сжались. Кружка?

– Вот, я во двор забежала, набрала. Кружку у тети Светы попросила. Пей давай! Ну!

Смерть откладывалась. И пришлось снова открыть глаза. А я и не заметил, как она умчалась куда-то и снова вернулась. Быстрая какая… Всегда такой была. Пить? Хорошо, пьем. Прохладная вода немного успокоила боль и тошноту. И вкус… Я медленно отпил ещё несколько глотков. Из дворового крана набирала, в квартирах привкус иной. Девушка терпеливо ждёт, пока допью и открою глаза, она видит, что загадочный приступ проходит. Она ждёт. А я упорно зову ее 'девушкой' . Словно мы не знакомы, словно она случайно пробегала мимо, направляясь в шумящую поблизости, наискосок через дорогу школу. Словно она случайно заметила меня, уже падающего, и, разумеется, поспешила на помощь. И все. Сейчас я посижу, отойду. Поблагодарю. И мы разбежимся. Навсегда. Возможно, обменявшись именами и телефонами. Чтобы забыть их к концу дня. Словно мы не вместе уже несколько долгих и прекрасных лет, с шестого класса. И не было сначала наивной детской дружбы, а потом, когда мы перестали быть детьми… Не было… Не было… Не было… Перед мысленным взором помимо воли пронеслась череда картин. Это не 'девушка' сидит рядом, положив маленькую крепкую ладонь мне на плечо. Не 'девушка' . Это… Я произнес ее имя. Короткое, придуманное мной для нее. Хотел про себя. И не сумел. Она услышала. Подалась ближе, я почувствовал тепло ее дыхания.

– Ну что, ты уже как? Лучше?

Я медленно отпил еще, прислушался к ощущениям. Тяну время, пока есть предлог. Да, лучше. Глухая боль осталась, но виски больше не рвет, тошнота отступила. И я понял, что это было и почему. Что за сверла упорно пытались пробить тонкую кость висков. И когда пробили… Это был я сам. Мое сознание. Сознание пятидесятилетнего человека властно ворвалось сюда, в этот мир, в это тело. В меня. Который утром проснулся, встал, умылся, что-то наскоро сжевал, схватил 'дипломат' и выбежал сюда. Глазами ища ее, проходившую здесь каждое утро, чтобы уже вместе пойти дальше. Он улыбался, ждал ее улыбки, поцелуя в губы, быстро, украдкой. Он не ждал удара из ниоткуда, удара в спину. Он не ждал смерти. Я только что убил его. Внезапно, предательски. Я – вор и убийца. Я украл его тело, мир и любимую девушку. И что с того, что я не просил этого? Что я сам – жертва? Жертва… Да жив ли я вообще? Что со мной – там? Там, где несколько минут назад разорвалась мина. Жена… Дети… Дом, друзья, служба, увлечения… Новая череда картин туманной лентой пронеслась передо мной, словно… Они зовут, просят, умоляют – не уходи. Не бросай. Не забывай. Не сбегай! Я стиснул зубы, захотелось взвыть. Я откинулся на жёсткую ребристую спинку скамейки, нарочито шумно вздохнул. Теплые пальцы на плече слегка сжались и осторожно встряхнули. Молча. Почувствовал глухое раздражение, ну что ты никак не отстанешь… Дай посидеть спокойно хоть минуту! Стало противно. Она-то в чем виновата? Ее парню плохо, она рядом, волнуется и заботится, как умеет. Она же ничего не знает… Не знает, что того, кого она любит, кому принадлежит – его больше нет. Нет! Вместо него рядом с ней – чужой. Вор. Враг. Убийца. Но это же я сам, пусть и старше на тридцать пять лет. Я ее помню, я все помню. И мне не составит труда… Захотелось влепить самому себе пощечину. Не составит? Ну, давай… Покажи, как ты это сделаешь. Давай, поцелуй ее! Страшно? Не можешь? Как стена перед тобой? Вот и хорошо, совесть и честь ещё не потерял, херр офицер медслужбы одного далёкого жаркого государства. Последняя мысль остудила разбушевавшиеся эмоции. Хватит сидеть бессловесным пнем. Ситуацию я понял и оценил. Хорошо. А сейчас открывай глаза и успокой девочку, понял? Остальное, включая драматизм и рефлексии – потом. Впрочем, и не откладывая надолго. Нельзя. Вот просто – нельзя. Все. Пошел!

С ним что-то не так. Поняла, когда подбежала, обняла и быстро коснулась губ, пока никто не видит. Люблю так делать, и ему нравится. Людная улица, рядом школа? Пусть смотрят и завидуют, мы – счастливы, нам – классно. И что такого, мы вместе уже давно и не просто за руки держимся. Но сейчас… Я обняла, поцеловала. А он словно обмяк в моих объятиях, побелел страшно, губы холодные, мертвые. Испугался чего-то? Ему плохо? Портфель выпал, стукнувшись о тротуар, ноги подкосились. Я сама чуть в обморок не хлопнулась от страха, но успела подхватить, удержать. Его согнуло, словно сейчас вырвет. Что делать… Скамейка! Хватаю за руку и побыстрее усаживаю, боюсь не удержать, если и впрямь соберется падать. Уф, успела. Сиди, дыши, всё хорошо, я рядом. Бледный какой, глаза закрыты, дышит шумно… Заболел? Пощупала лоб – прохладный. Странно… Вчера всё хорошо было, никаких приступов. Да вообще никогда и никаких. Он совершенно здоров, я все про него знаю, мы четыре года вместе. И будем долго-долго. Так мы обещали друг другу. Так что не дури мне тут, понял? И глаза не закатывай! Я сейчас…

– Тёть Свет! Тетя Света, вы дома?

– Ты? Что случилось? Вся взъерошенная… Бежала откуда-то?

– Кружку дайте, я верну!

Я тут давно как дома, всех знаю и все меня знают. Пожилая соседка только покачала головой, но щербатую жёлтую кружку вынесла. Спасибо, я быстро! Во дворе есть кран, струя холодной воды ударила в дно, обрызгав и меня. Ничего, весна! Выбегаю обратно на улицу, вдруг испугалась, что его уже нет на скамейке. Или упал, или… Вот он, сидит. Сунула ему кружку, пей давай! Вот и хорошо, потихоньку. Вижу, порозовел, приоткрыл глаза. Я спросила раз, другой. Молчит. Нет, что-то не так. Не знаю я таких приступов. Да, не врач, куда мне… Но у него дома огромная библиотека и полно медицинских книг, сосед-студент оставил им при переезде. Я их листала, читала, было интересно. И картинки такие… Всякие. Ну, не о том речь. Нахваталась разного, и теперь кое в чем немного разбираюсь. И теперь мне страшно. Он не болен. Это что-то другое. Интуиция так говорит, я знаю его как облупленного, как и он меня. Ничего не скроешь. И сейчас я вижу, чувствую – беда. Не знаю, какая. Но – узнаю. Как только он придет в себя. Моя ладонь на его плече, таком знакомом, родном. И, как губы несколько минут назад – оно… Оно… Было родным, а стало… Чужим. Мертвым. Раньше, стоило прикоснуться – словно искра проскакивала. Сейчас – пусто. Тихо. Нет ответа. Под моими пальцами – просто плечо. Просто какого-то парня. Незнакомого. Чужого. Бред какой… Вот он, рядом. Ну же, допивай свою воду и открой уже глаза, и скажи что-нибудь, я сейчас с ума сойду! Разве ты не видишь, не чувствуешь? Ну! Возвращайся, куда ты унесся? Возвращайся! Он тихо произнес мое имя. Одним глотком допил воду и открыл глаза.

Я открыл глаза, зная, что все, это точка невозврата. Больше отгородиться, опустив веки – не получится. Она ждёт. Боится. И – что-то уже почувствовала. Конечно, не то, что произошло, но… Беду. Медленно повернул к ней лицо. Боже, эти глаза… А что сейчас в моих? Лучше не думать. Постарался улыбнуться как можно беззаботнее. Отметил совершенно другой, непривычный, напрочь забытый резонанс лица. Ощущение ещё то, оказывается… Это я ещё ходить не пробовал, руками-ногами двигать. Первые короткие шаги в полубреду – не в счёт.

– Спасибо, я уже… Мне нормально уже…

Ох, и выговаривается все коряво, неудобно. Я вообще отвык говорить по-русски, если честно, а сейчас ещё и контролировать себя надо, чтобы ненароком не произнести что-то не то. И… Акцент-то хоть не появился? Вроде, нет. Продолжаем. Она громко перевела дух, услышав мои слова, и тоже попыталась улыбнуться. Только вот уголки губ подрагивают. Ох, только слез нам тут и не хватало сейчас… Легонько толкнул ее в плечо… Как током ударило. Обнять надо, успокоить… Хорошо, что улица и полно людей вокруг. Очень хорошо. Не пообнимаешь.

– Ну все, все… Я в порядке. Перестань, а?

– Что это было? – она шмыгнула носом и досадливо утерла его кулаком, – я чуть с ума не сошла, когда тебя увидела! Стоишь, и вдруг – раз, и…

Она присвистнула и показала рукой, куда и как я чуть было не сыграл. Носом в асфальт. Я пожал плечами.

– Не знаю, правда. Может, давление скакнуло или… Да какая уже разница? Было – и прошло.

Она вдруг попыталась улыбнуться, погрозила пальцем. Что это значит?

– Аа… Знаю! Ты просто боишься идти сегодня! Но все будет хорошо, я же тебе вчера все объяснила. Все помнишь?

Черт… Ничего я не помню и ничего не понимаю. Покосился на здание школы буквально в двух шагах от нас, наискосок через дорогу. Мне очень не хочется туда идти и тому явно есть причина именно сегодня. Не молчать.

– Слушай… Что-то мысли ещё путаются после этого всего. Что у нас сегодня в школе?

Она изумлённо воззрилась на меня и молча постучала согнутым пальцем по виску. Ясно. Глупый вопрос задал.

– Годовая по алгебре, тютя! Вспомнил? Ну ты даёшь… Если бы не то, что сама сейчас видела…

Сердце упало. Точно. Вот теперь вспомнил. Стиснул зубы. Вчера она весь день просидела со мной, стараясь объяснить то, что ей всегда казалось простым и понятным, а мне – китайской грамотой. И я получил твердую тройку. После всех усилий, ее и моих. Что будет сегодня? Я кивнул как можно невозмутимее, подтянув к себе 'дипломат' .

– Вспомнил. Подожди секунду…

Щелкнули замки, мгновение поколебавшись, я поднял крышку. Хочу посмотреть, какого класса учебники. Я уже понял, но лучше проверить. Да, оно. В школу мне идти нельзя. Завалю все, что можно и не можно. Я не помню ни-че-го. Абсолютно. Так, а что у нас сегодня за уроки? Дневник. Открываю, не сразу нахожу нужный разворот. Она все это видит, молча наблюдая. И я чувствую – вернувшееся было спокойствие быстро тает, ей снова страшно. И мне очень не по себе… С дурнотным головокружением смотрю на страницы… Мой почерк… Названия предметов, домашние задания… Я словно смотрю в открытую могилу. Это – вещи мертвеца. А я – мародёр, копающийся в них. С усилием заставляю себя смотреть и читать, касаться шероховатых страниц. Да уж… Две алгебры. Физика. Литература. Английский. Уголок рта дернулся в усмешке. Если дотяну до него, реабилитируюсь за все предыдущие. Серьезно? Нет, милый. Ты в языке дуб дубом здесь, забыл? По спине пробежал озноб. О чем я думаю? Я что, собираюсь тут жить? Заменить? Кого? Себя. Думаю, как освоиться? Тихий шепот. Мое имя.

– Пожалуйста… Что с тобой? Скажи… Я же вижу. Все вижу. Что-то не так. Что случилось? Ну не молчи! Может, к врачу надо? Поехали в больницу. Или поликлинику…

Ее голос надломился, она привалилась ко мне, плечи затряслись. Безотчетным движением обнял ее и прижал к себе, ладонь на мокрой горячей щеке. Люди вокруг? Плевать. Что сказать ей… Как… Что делать? Что? И нет ответа. И прежде, чем разум остановил меня… Он хотел произнести – нет! Стой, молчи! Не успел. А и успел бы – я решаю.

– Я все тебе расскажу, родная. Ничего не бойся. Хорошо? Да, кое-что случилось, что тебе нужно знать.

Она рывком подняла ко мне заплаканное лицо.

– Скажи! Сейчас! Это касается меня, нас обоих? Да?

– Да. Но это совсем не то, о чем ты могла бы подумать.

– Но ты же не хочешь сказать, что…

Она не договорила и только выжидательно на меня посмотрела. Я невольно улыбнулся, ну, конечно… Ох, ребенок ты, ребенок… Что ещё может произойти, кроме этого…

– Нет, солнце, так не расстаются и не заявляют, что нашел другую. Вот ты бы устроила мне для этого сцену с падением в обморок? И даже научилась бы бледнеть, прикинь? И все это ради банального – знаешь, я тебя не люблю, а люблю Васю из параллельного.

При всем драматизме она не сумела сдержать облегчённого вздоха и попыталась улыбнуться в ответ, даже фыркнула.

– Скажешь тоже… Я его терпеть не могу, козла. Но что тогда? Что-то с мамой? С ней все в порядке? Ты чего-то очень боишься… Или связался с кем-то и денег требуют? Ну, бандиты. Ты рассказывал, брат твой когда-то…

Ох, мама… Как хорошо, что тебя сейчас здесь нет. И не будет ещё два дня, я вспомнил твою командировку. За это время я что-нибудь придумаю. А что придумаю? Ответ – понятия не имею. Даже ту старую историю вспомнила… Милая моя… Если бы… Такие вещи решаются, и, как правило, очень просто.

– С ней все в порядке, дело в другом. И какие деньги, какие бандиты, ты что… Я все тебе расскажу, даю слово. Я когда-нибудь нарушал обещание?

Она мотнула головой.

– Нет. Когда расскажешь?

И снова разум не успел вмешаться. Я иду напролом, до конца, не оставляя выбора. Себе. Ей. Пока снова не зазвучало тихое вкрадчивое… Про возможности, вторые шансы и красивую гладкую девчонку в моем полном распоряжении.

– Сегодня. Это будет очень серьезный разговор. Тут ему не место, на улице, на скамейке.

– После школы?

– Да, сразу после школы – ко мне.

– Да. А сейчас… Идём?

Не идти? В этих простых и очень логичных словах снова послышался голос вкрадчивого искушения. Не иди. Тебе плохо, останься. Вызови участкового. Возьми справку. Матери нет дома. Будет время в тишине и покое все обдумать и взвесить. Составить план. Это будет очень хороший план. Все – в твоих руках. Она – поможет тебе, пусть и втёмную. Ты сможешь ее использовать. Шепот набирает силу и убеждение, из рукава вытащен неотразимый козырь – ты же любил ее, вы столько были вместе! Помнишь, чем и как всё кончилось? Вот, ты можешь все переиграть. Все вернуть. Ну же! И это не обман, ведь это ты сам. Бери, что дали. Это судьба, ваша судьба. Ты вернулся домой. Я посмотрел в глаза. В темно-зеленые глаза, не спускающие с меня взгляда. В них все – страх, беспокойство, ожидание. Любовь. Губы чуть приоткрыты и подрагивают, хочет что-то сказать? Или борется с вновь подступающими слезами… Сегодня она плачет в первый раз за четыре года. Из-за меня. Я прислушался к шуму улицы, не хочу оглядываться. Вот проехал троллейбус, дробно прошедшись колесами по старинной неровной брусчатке. Такой знакомый и домашний звук, я вырос с ним вместе. Разнобой голосов возле школы, скоро прозвенит звонок. В густых кронах деревьев весело перекликаются птицы. Я поднял голову, поймал лицом луч солнца, пробившийся через переплетения листьев и ветвей. Я дома? Правда?

– Саш… Идём? Сейчас звонок будет. Или домой? Я скажу, что ты заболел. И…

– Что?

– После контрольной приду. Плевать. Я не высижу до конца, – она вдруг махнула рукой и заявила, – пошли домой, сейчас. Все равно мысли путаются и толку никакого не будет.

Я опешил от этого напора, ну, здрасьте. Давайте ещё и ей проблемы устроим, везде, дома, в школе. Мы оба не пришли на годовую по алгебре, разумеется, совершенно случайное совпадение. Правильно, снова щекотно зашептало в голове, умиротворяя, успокаивая. Не нужно проблем. Отошли ее в школу, а сам иди домой. Думать. И я очень вкрадчиво, вкрадчивее не бывает, мысленно спросил – отослать? Шепот замолк. Замолк испуганно, я это отчётливо почувствовал. Кто бы ни пытался со мной говорить, он понял – не стоит лезть с советами. Я осторожно погладил ее по голове, она прижалась к моему плечу и порывисто вздохнула. Такая горячая, чувствую ее пылающий лоб. Не заболела бы сама… Так бы сидеть и сидеть. Словно ничего не случилось… Словно вокруг нас очерчен волшебный вечный круг, куда нет доступа никому и ничему. Нет. Не та сказка.

– Мы идём. Вместе. В школу.

Несколько мгновений он смотрел на телефонную трубку, из которой слышались короткие гудки. Она согласилась остаться дома, подождать до утра. А что будет утром, до которого всего несколько быстрых часов? Парень не знает. Рот пересох, надо напиться. Он вспомнил, что хотел поесть. Подошёл к двери, откинул темно-зеленую занавеску. На секунду замер, упрямо мотнул головой и распахнул дверь настежь. Щелчок выключателя – короткий коридор озарился светом. Пять шагов. Вот и кухня. Оглядел газовую плиту, тихонько хмыкнул, пожав плечами. Пошарил на полке, отыскал коробок спичек. Чиркнуло, с треском вспыхнул огонек. Поставив кипятиться чайник, подошел к негромко урчащему холодильнику, открыл его. Вытащил большую тарелку, накрытую фольгой, сыр, масло. Поставив все это на стол, откинул крышку белой эмалевой хлебницы, заглянул, протянул руку. И внезапно застыл. Посмотрел на выложенные продукты, на тарелку, на голубой цветок горящего газа под чайником. Поднес ладонь к самым глазам. Ладонь как ладонь, спокойная. Пальцы не дрожат. Негромкий шепот прозвучал в тонко зазвеневшей тишине.

– Осваиваешься, милый? Помнишь, сам писал…

И он нараспев произнес, явно что-то цитируя…

– Пора начинать действовать, хозяйничать. Привязывать себя здесь и стирать его из этого мира.

Слова смолкли. Стирать… Он плотно сжал губы, словно боясь проглотить отраву. И подчёркнуто неторопливо, аккуратно, предмет за предметом – вернул все на свои места. Только головку сыра он несколько секунд рассматривал с разных сторон. Вдруг улыбнулся. В нескольких местах сыр был выщипан чьими-то маленькими, но сильными пальцами.

– Словно мышка, сырная ты душа, – он прошептал это, коснулся губами выщипанного места, – никогда до дома не могла потерпеть.

Сыр возвращен на свое место, дверь холодильника с плотным стуком захлопнута. Он снял с полки стакан, и налил в него воды из-под крана. Усмехнулся, глядя в небольшое зеркало. Приподнял руку в полушутливом салюте.

– Нет, милый. Нет.

И неторопливо осушил стакан. Есть тут он ничего не будет. Это – не его. Не для него. Он – не крыса. А кто? На что рассчитывает, что задумал? Ведь придется и поесть, и переодеться, и умыться. Придется тут жить. Нет выбора. Все решено за него. Все мысли о совести и открытой могиле – они и есть просто мысли ошеломленного случившимся человека. Они пройдут. Ибо нет выбора. Парень отодвинул стул и сел, локти на столе, ладони обхватили голову. Глаза закрыты. Думай, думай. Скоро утро. Ты отнимешь руки от головы, с силой проведешь ладонями по лицу, стирая липкую паутину прошедших дня и ночи. Ты слабо улыбнёшься сереющему рассвету за окном. Ты поставишь чайник, сделаешь себе два, нет, три бутерброда с маслом и сыром. Умоешься, примешь горячий – и сразу ледяной душ. Ты придешь в себя. Ты выйдешь в этот мир, тебе не отсидеться. Ведь тебя там ждут. Она ждёт. И твоя пресловутая совесть ведь теперь чиста, абсолютно чиста. Ты все ей рассказал. Теперь она знает правду и не оставит тебя. Ты знаешь, что ее слово, ее решение – кремень. Все будет хорошо. Она смирится, она уже смирилась. Ты вспомнишь то, что забыл, а она привыкнет, ей вскоре станет даже интересно. Тебе есть, что ей рассказать, есть, что ей дать. Все теперь будет не так, как тогда… Он вдруг поднял голову, словно услышал эти слова. Его негромкий голос.

– Она ждёт не меня. Понял? А теперь – замолкни. Не мешай.

Он видит. Вспоминает. Этот очень, очень длинный день…

Девушка с сомнением посмотрела на него, когда он поднялся, взял 'дипломат' , протянул руку.

– Идём.

– Уверен? Контрольная…

– Уверен, солнце.

Их пальцы дрогнули, соприкоснувшись, словно по ним проскочила искра.

Контрольную он завалил. Иначе и быть не могло. Он вспоминает… Только важное, только нужное. Пропуская пожатия рук, приветствия, сумбурные утренние разговоры ни о чем. Например, он совершенно не хочет думать о встреченных одноклассниках. Никакой радости он не испытал, войдя в школу, увидев, услышав снова ее длинные коридоры, почувствовав под ногами упругое прогибание старого полированного паркета. Мимо, мимо… Не задерживаться, нигде. Ни с кем. Не нужно. Вот и кабинет математики. Никакого предвкушения пресловутой 'встречи с молодостью' . Вокруг него – дети. Подростки. Чужие. Многих он почти и не помнит. Друзья? За тридцать пять лет они прочно забылись и ушли далеко из его жизни. А некоторых уже нет. Он знает, когда и отчего они ушли. Вот его друг, самый близкий. Подошёл, пожал руку. О чем-то заговорил. Парень не помнит о чем. Помнит только тепло девичьего плеча рядом, пальцы, касающиеся руки. Она не отходит ни на шаг, охраняет. Ничего не закончилось. Все – впереди. Лицо друга… Который уйдет совсем молодым, в сорок четыре года. Или вот девушка, когда-то он был в нее даже влюблен. Давно, очень давно. И недолго. Она умрет в сорок, оставив дочь и старую мать. Парень смотрит в их лица и избегает взгляда в глаза. Старается быть обычным, о чем-то шутит, смеётся в ответ. И тепло плеча рядом, и горячие пальцы… Ты здесь. Со мной. И только это важно. Прости… Тебе будет труднее всего. Ты выдержишь. Мы – выдержим. Хватит об одноклассниках и пустых разговорах. Это не важно. Совсем.

Тишина. Он помнит тишину, растекшуюся вокруг него, когда учительница написала на доске варианты. Первый и второй. Он сидит слева. Второй. Разумеется, он и не пытался что-то решить. Бесполезно. И не нужно. Он пришел сюда с единственной целью – показать девушке, насколько он теперь – другой. Иначе она просто не поверит тому, что вскоре узнает. Решит, что это дурацкий розыгрыш, утонченное издевательство. Бог весть что ещё, кроме простой и убийственной правды – ее любимого больше нет. Он исчез. Просто исчез. Она толкнула локтем, не понимая бездействия. Шепнула.

– Ты что сидишь? Пиши давай! Мало времени. Мы такие задачи уже делали, только числа другие.

Он глубоко вздохнул и искоса на нее посмотрел. Коротко качнул головой. Его сердце сжалось, когда увидел ее закушенную губу.

– Не помню. Правда.

Он вдруг сжал ее ладонь, склонился к быстро подставленному уху.

– Не волнуйся, пожалуйста. Решай свое, это главное. А я…

– Что – ты? – она почти прошипела это в ответ, – двойку же получишь! Зачем пришел тогда?

– Так нужно. Помнишь? После уроков – идём ко мне. И ни о чем сейчас не думай. И ничему не удивляйся.

– Ты офигел? Перепиши задания, оставь место. Я сейчас, я быстро…

Окрик учительницы.

– Жених с невестой! Не воркуем!

Девушка с видом паиньки улыбнулась и лихорадочно застрочила в своей тетради. Ей нужно успеть решить свое – и второй вариант на уже украдкой выдернутом листке. Парень скатает. Так она подумала. Такое они уже не раз делали. Он покачал головой. Нет. Он здесь не для этого. Его пальцы сжались на столешнице парты, на это нелегко решиться. Такого тут не делают. Он поднял руку.

– Софья Андреевна, я не могу писать контрольную. Очень плохо себя чувствую. Простите.

И так тихий класс при этих словах застыл. Нет, полета мухи никто не услышал – муха застыла тоже. А девушка… На нее он старался не смотреть. А все смотрели даже не на него. На нее. Держись, родная. Прошу. Держись. Ты должна смотреть, видеть, думать – и выдержать все это до конца. Несколько коротких – и таких долгих, бесконечных часов. Прости меня… Так нужно. Прости.

Он вспоминает, неподвижно сидя за столом в тишине кухни. Его глаза закрыты. Он не хочет видеть ничего вокруг. Он – чужой здесь. Эту мысль он раз за разом повторяет сам себе. Не дом. Не родина. Черный ход, через который попущением неведомой силы он пролез сюда. Он вспоминает. Издалека донёсся громкий стук захлопнувшейся где-то двери. Он вздрогнул, выпрямился, потёр ладонью лицо. Бледность, сухие потрескавшиеся губы, красные лихорадочно блестящие глаза – он выглядит больным. И знает, что совсем недалеко от него, в темноте своей комнаты девушка так же смотрит перед собой неподвижными глазами, покрасневшими от слез. Она ждёт утра. Обещанного им утра.

Друзья на перемене подошли толпой, спросить, что случилось. Такого на их памяти ещё не было. Отказаться писать годовую контрольную, прямо в классе! Что теперь будет? Я отговорился общими фразами, давление, голова трещит, в глазах темнеет, пойду сейчас в медпункт. Софья Андреевна, сама поражённая случившимся, лично проводила меня туда. И сообщила директору, разумеется. Ты не отходила ни на шаг, разогнав всех любопытствующих. На меня при этом старалась не смотреть. После эскапады в классе не сказала ни слова и явно решила ни о чем не спрашивать. Просто быть рядом и ждать. Ждать исполнения обещания. Но бездействовать при этом ты тоже не собиралась – одной проблемы (и какой!) с меня хватит.

Перемену я провел в медпункте в обществе хлопотливой тети Вали, медсестры. Температура, давление, молоточек, посмотреть на кончик ручки. Ты при этом куда-то вдруг умчалась, велев ждать и без нее никуда не идти. Первые обращённые ко мне слова. Куда это она? В душу заползло беспокойство. Может, просто убежала в туалет? Но что-то мешало в это поверить. Тетя Валя предложила идти домой, но в мои планы это не входило. Я сказал, постараюсь досидеть до конца, хотя голова ещё болит и кружится. Если что – уйду, не беспокойтесь. Я был отпущен, чувствуя спиной ее очень внимательный взгляд.

На уроке физики я во всей красе увидел, куда и зачем убегало мое неугомонное сокровище. Пока я усердно морочил голову доброй и такой иногда наивной тете Вале, она подговорила своих подружек. Чтобы меня прикрыть, чтобы меня вообще не было видно и слышно. Как только учитель вошёл в класс и попытался начать урок, его буквально погребли под кучей вопросов по материалу. И все с такими умильными лицами, с таким интересом в глазах… Так усердно записывались его объяснения… Все так старательно переспрашивалось… Я cпрятал улыбку. Да, улыбку. Не получалось смотреть иначе на эту наспех спланированную, но мастерски проведенную операцию. Сыграли на элементарном – наш физик мужик из глубинки, очень простой. При этом знает и по-настоящему любит свой предмет, который, чего греха таить, большинству неинтересен. И ещё – он холост, и откровенно не то чтобы пытается заезжать к нашим девочкам, но… Ему нравится с ними общаться, хотя бы и в рамках урока. Сегодня он получил всего сполна – и интереса, и общения. Даже стало его жалко – акция-то разовая. Наши парни созерцали это молча, не пытаясь вмешаться. Все всё поняли. Со мной что-то не так и меня не должны видеть учителя. Надо сказать, что урок прошел очень быстро. Ты по-прежнему ни слова мне не говоришь. Ты занята. Тебе не до меня. И все это четко и громко даёт понять – я тебя прикрываю, я стараюсь помочь. Я ничего не понимаю, но делаю это. Я жду твоих объяснений. Да, солнышко. Ты их получишь. Ты будешь готова. Я выбрал самый жестокий путь – чтобы испугалась, волновалась, видела все. Ничего не понимала. Воображала себе все, что угодно. Все-что-угодно. Пусть так пройдут часы. И после них – она будет готова услышать правду, в которую иначе бы не поверила. Мне бы пришлось убеждать, спорить, доказывать. Терять драгоценное время. Его остается очень мало, так чувствую. Она должна поверить. Сразу. Так нужно.

Я вспоминаю.

Перемена. Вокруг нас образовался круг молчания, все поняли – лучше не трогать, не спрашивать. Оставить нас в покое. Стоим рядом в нашем любимом уголке у окна во двор под лестницей на второй этаж. Смотрим на суетливое мельтешение первоклашек, высыпавших наружу под яркое весеннее солнце. Скоро лето… Каникулы… Мы всегда ждали их с нетерпением.

– Саш…

– Что?

– Я есть хочу. Мне самой идти? И тебе тоже надо бы. Наверное…

Хорошая идея. И поможет хоть как-то сбить дикое напряжение. Мальчик с девочкой идут в школьный буфет на переменке, как мило и просто. А деньги у меня есть? У него… Легонько хлопнул по одному карману, другому. Вот же… Красное потертое портмоне, люблю его, в смысле… Любил. Она молча и очень внимательно смотрит, что я делаю. И явно не пропустила секундную заминку, мою неуверенность, когда в него заглянул. Не зная, что там и сколько. В буфете взял нам по томатному соку и дежурной булочке с кружком докторской. Выпил и сжевал как лекарство, не почувствовав вкуса. Просто закинул в себя некое количество калорий. Они понадобятся. Она только отпила несколько глотков и попыталась есть. С трудом проглотила и в сердцах отставила все в сторону.

– Поешь, ты же хотела.

– Не хочу.

Звонок.

Почему-то совсем не помню урок литературы. Совсем. Помню только молчание рядом с собой и взгляды учительницы. Раз за разом она украдкой старалась нас рассмотреть. Новость о случившемся уже наверняка добралась и до учительской. Пусть. Остался один урок. Английский. Милая, родная моя, хорошая… Прости. Все скоро закончится.

Оказалось, что нам задали большой текст и его разбор.

– Какая страница? – спросил шёпотом. Она только отмахнулась.

– Сиди уж тихо, горе мое. И не отсвечивай.

Искоса посмотрела на меня, я повторил вопрос. Пожала плечами и молча развернула ко мне свой учебник, подвинула. Не хочет разговаривать… Я мельком проглядел и только хмыкнул, мда… Бессмертные Стоговы и здесь меня достали. Хорошо. Прозвучал голос учительницы.

– Кто-нибудь хочет начать?

Ее брови приподнялись, когда она увидела мою руку. Думаю, она удивилась вдвойне, ведь наверняка в курсе сегодняшних событий. Я всегда был в отстающих по языку, причем изрядно. Никогда не поднимал руку. Рядом послышался тяжкий вздох, я скосил глаза – и всерьез усомнился в задуманном. Это бледное лицо, эта закушенная губа… Эти глаза… На мгновение показалось, что сейчас просто вскочит – и вылетит вон. Не перегибаю ли я сейчас… И одними губами попросил.

– Сиди. Молчи. Ничего не делай.

И следующие минут двадцать в классе звучал мой негромкий голос. Я не форсировал произношение, не старался говорить изысканно. Я не умею. Мой английский не литературен, он 'нахватан' на улице, в армии. За годы и годы… То есть – быстро, бегло, просто и грубовато, пренебрегая классическими правилами грамматики. После первого шока учительница пришла в себя и лицо не потеряла – остановила меня и вступила в диалог. Вопрос – ответ. И снова… И ещё… Я только старался случайно не заговорить на ещё одном языке – не поймут. Во всех смыслах. Не время ещё здесь для этого языка… Смотрел поверх голов, прямо в белую стену. Не хочу видеть лица. А ее лицо – просто боюсь увидеть. Увидеть ладонь, прижатую ко рту. Сжатые в кулак пальцы другой руки, лежащей на парте. Глаза. Огромные распахнутые глаза. В них – не восхищение, не гордость за меня. Не удивление. В них – страх. Тот самый, утренний. Он пришел – и затаился на время, приглушённый другими заботами и волнениями. Сейчас же, когда после провала на алгебре я сам вышел к доске и так блистательно отвечаю… Страх вернулся. Сердце снова сжалось дурнотной ноющей болью… Что я творю… Зачем… Зачем я так все усложняю?

Надо отдать должное – поставила четверку. За 'употребление жаргонных слов и оборотов' . Ишь ты, оценила… И – ни слова, ни звука. Словно ничего особенного не произошло, все рутинно. Так и должен поступать учитель. Под ошеломленными взглядами перешептывающегося класса я сел обратно. Нужно хоть как-то ее сейчас успокоить. До звонка пятнадцать минут.

''Я все объясню. Потерпи ещё немного. И… Прости за этот день.

Подвинул к ней записку, она прочитала. Молча скомкала ее и сунула в карман.

Звонок.

Они подождали, пока все не выйдут из класса, подчёркнуто неторопливо собирая учебники, тетради, ручки и карандаши. Девушка аккуратно закрыла крышку пенала, в наступившей тишине громко щёлкнул замок. Послышался шум с первого этажа – кто-то бежит к выходу, торопится. Она тихо вздохнула и положила ладонь на его руку, неподвижно лежащую на парте, погладила. Шепнула.

– Как ты? Совсем все плохо, да?

Он усмехнулся, показав глазами на доску.

– Совсем не впечатлило, верно?

– Впечатлило. Но совсем не так, как должно бы, – она помолчала мгновение, – верно?

Он слабо улыбнулся. Девушка вдруг подалась к нему и ласково погладила по щеке. Прошептала.

– Я все поняла, Саш.

– Что ты поняла?

– Ты показал мне себя, что с тобой. Что все плохо. Я увидела. Но по-прежнему ничего не понимаю. А теперь мы идём домой и ты все объяснишь. Только обещай, поклянись. Сейчас!

– Обещаю и клянусь.

– Ты скажешь правду! Какой бы она ни была. Да?

– Да.

Он осторожно стер скатившуюся по ее щеке слезинку.

– Идём.

Всю короткую дорогу до дома я думала о том, что почувствовала, когда его палец коснулся щеки. Он боится касаться меня. Боится моих прикосновений. Я так хотела обнять его, прижать к себе, поцеловать. Он такой… Такой потерянный, несчастный. Ему нужна помощь. Я чувствую. И, конечно, речь не о том, что он меня разлюбил и хочет расстаться. Так не расстаются. Ну, помялся бы, день-два походил смурной… Даже и не так бы было. Он бы честно сказал. И все. Как и я. Так что с этой стороны я успокоилась. А раз так – мы со всем справимся, вместе. Но не обняла, не поцеловала. Не хочу снова ощутить то, что было утром, когда я весело подбежала к нему на улице. Я весь день боялась признаться себе, что это было за ощущение. Мертвые неподвижные губы. Мертвый взгляд. Словно он умер прямо у меня на руках. Или словно он… Не он. По спине пробежал озноб, я вся вдруг покрылась мурашками, словно из приближающегося входа в его подъезд повеяло ледяным ветром. В лицо. Словно нечто пытается меня предостеречь – остановись. Не иди. Беги. Губы сами собой сжались в ниточку. Нет.

Вот и подъезд. Незаметно покосился на нее. Точнее, попытался сделать это незаметно. Напрасно – в меня упёрся темно-зеленый посверкивающий взгляд, ее губы плотно сжаты. Это выражение лица я отлично помню – теперь ее и танком не свернуть. Хорошо. Очень хорошо. Мгновенно, остро кольнуло сердце. Нежность… Не забытая, но старательно убранная на самую дальнюю полку памяти. Вот она, вернулась. Вернулась… Двор. Стараюсь не смотреть по сторонам, невольно ускоряю шаг. Хоть бы никто не окликнул, не поздоровался, не попался навстречу. Не нужно. Не хочу. Любое подобное событие, любой мой шаг, слово навстречу – привяжет меня здесь. Я знаю это. Ты тоже пошла быстрее, словно поняв мои чувства, мои желания. Скорее пересечь двор, войти в пустую гулкую парадную. Торопливо поднялись на третий этаж, тихо звякнули ключи, щёлкнул замок, я медленно открыл дверь. Мы остановились на пороге, переглянулись. Ее холодная ладонь скользнула в мою, пальцы ободряюще сжались. Ты шепнула.

– Саш… Идём?

– Идём, – я облизнул сухие потрескавшиеся губы, – идём.

Они прошли по коридору, вошли в комнату. Она аккуратно поставила свой тёмно-коричневый портфель на пол, прислонив его к дивану. Парень, поколебавшись, поставил свой рядом. Девушка не сводит с него глаз. Он ведёт себя очень, очень странно. Словно не у себя дома, а… В гостях. Словно он боится сделать какое-то неверное движение. Вот оно. Вот верное слово – страх. Ему страшно. И ей. Всего-то вчера она бы весело вбежала, быстро сбросила у дверей туфли, кинула портфель на диван. Что-то беззаботно напевая, открыла бы холодильник, сразу уцепив кусок сыра, звонко позвала бы парня обедать. Здесь ее второй дом. И как бы не первый, что не очень нравится ее родителям, но что они могут сделать? Спустя четыре года – ничего. Они любят ее и не хотят причинять боль бесполезными запретами. Вчера она бы подошла к телевизору и стала перебирать видеокассеты, поставила бы музыку. Быстро бы сделали уроки. И эти разговоры, бесконечные разговоры. Обо всем на свете. Смех, улыбки. И вдруг – серьезные задумчивые лица, негромкие голоса. А потом… Квартира – их. Вся. Надолго. Они бы этим непременно воспользовались. А потом бы лежали до темноты и шептались, она бы задремала на его плече, уткнувшись носом в шею, и совсем по-детски сопела, согревая теплым дыханием. Он бы не спал, нельзя ей опаздывать домой. Так и лежал бы, обнимая, глядя перед собой, перебирая в памяти разное, звуки, картины, ощущения. Улыбаясь… Поглядывая на поблескивающие в нише серванта часы, на медленно двигающиеся золотистые стрелки. Медленно. И так быстро… Мерное тикание секундной стрелки, один круг, второй, третий… В восемь вечера он легонько толкнет ее локтем, она заворочается и приподнимет заспанное лицо, сладко зевнет. И скажет…

– Не хочу…

– Надо идти, вставай.

– Не хочу-у… – ее сухие со сна губы, обметанные лихорадкой поцелуев, капризно изогнутся, – давай через часик пойдем? Ничего страшного, мои же знают, что я здесь.

– Вот именно. Все они знают. Иногда мне кажется, что еще и видят. Вставай!

– Ай! Перестань! Отдай одеяло, не смотри!

– Ну я немножко… Вот свет только включу… Ух ты!

– Ах ты… Ну Сааш…

– А?

– Где мои… Ну дурак, опять куда-то закинул. Не мог на стул положить? Ищи теперь!

– Да ладно… Так пойди, что такого?

– Ага, а мама потом… О, вот они, возле шкафа валяются. Принеси. Ну пожалуйста!

– Сама возьми, а я…

– А ты отвернись!

Громкий смех. Она до сих пор стесняется… Или, скорее, играет в стеснение. Им нравится эта игра. Потом чай, в три укуса сжеванный бутерброд, выбранная книжка, пара кассет, схваченный портфель – и на почти уже темную улицу. Четверть часа – и вот ее дом. Тоже старинный, четырёхэтажный, украшенный ажурными карнизами. Тяжёлые всегда распахнутые черные ворота, над ними решетчатая коробка фонаря. Они никогда не видели ворота закрытыми, а фонарь – горящим. Теперь совсем другие времена… Вот и двор, неровно мощеный серыми плитами, местами выщербленными от тысяч шагов, за сто пятьдесят лет впечатавшихся в них. Дверь в парадную, плавно изгибающаяся спираль мраморной лестницы, кованые перила, дерево, отполированное тысячами ладоней. Четвертый этаж, ключ вставляется в замок, быстрый поцелуй и шепот.

– Не спи, я позвоню!

Назад он всегда идёт очень медленно. Она позвонит, когда уснут ее родители. Ведь столько ещё нужно сказать, столько услышать в ответ… Так было бы вчера.

Сейчас же – тишина. Портфель аккуратно прислонен к дивану. Она не бежит на кухню, не смотрит кассеты, не ставит музыку. Она сидит на краешке, очень прямая, натянув на колени подол коротковатого к концу года школьного платья. Пальцы неосознанно теребят комсомольский значок, поблескивающий слева. Его губы сжались. Он выпрямился на стуле и посмотрел ей в глаза.

Когда он выпрямился на стуле и посмотрел мне в глаза, сердце ухнуло куда-то в пятки. И вдруг захотелось, чтобы сказал, что просто разлюбил и нам надо расстаться. Это… Это очень больно, но… Хотя бы понятно. И можно ещё даже побороться, он мой! Он принадлежит мне, а я ему. И если какая-то там что-то себе вообразила и ухитрилась заморочить ему голову, я ей покажу, как лезть! Хотя, конечно, есть ещё и она, эта… Я невольно покосилась на книжную полку, вот, стоят. Две невзрачные с виду книжки. Я не люблю их и даже хотела бы убрать подальше с глаз. Честно ему сказала, когда он попросил их прочесть. Да, эти книги во многом сделали его характер, сделали его тем, кого люблю больше жизни. Но… Она. Я ревную к ней, по-настоящему. Ее нет и никогда не было, она просто буквы на бумаге, ее выдумал автор. Пусть. А ревность – настоящая. Ничего не могу с собой поделать. Мысли скачут… Или пусть все сегодняшнее окажется глупой жестокой шуткой, розыгрышем. Но зачем бы ему такое делать? Какая-то проверка? Кого, меня? Что проверять? Люблю ли? Я никогда не давала причин усомниться. Никогда! Да и… Сомневаешься? Подойди и спроси. Усади, поговори. Я отвечу. На все и всегда. Так у нас заведено, так тому и быть. Но пусть это будет что угодно, проверка, разлюбил, пошутил, поспорил с кем-то на что-то… Я тебе задам, конечно, могу даже и ногтями пройтись! Заслужил потому что! А потом мы помиримся и все будет, как раньше. Ведь будет? Он выпрямился и посмотрел мне прямо в глаза. Нет. Не будет.

Двое в комнате. Он и она. Вязкая тишина закупорила всё, двери, окна. Ни один звук не пробивается наружу, этого не должен слышать никто. Только девушка. Его губы дрогнули. Зашевелились, что-то произнесли. Ее глаза расширились, ладонь прижалась ко рту, словно глушит слова, не даёт им вырваться. Вот рука опускается, губы кривит улыбка. Девушка пытается улыбнуться, качает головой. Что-то спрашивает… Она ждёт. Ждёт ответа, который ее успокоит. Она не верит в услышанное. Он не отводит взгляд. Звенящая тишина давит, давит. Он повторяет, безжалостно повторяет сказанное. Зная, что причиняет боль, что рушит этим все, губит ее счастливый и солнечный мир. Не желая этого. И зная – иначе нельзя.

Он говорит. Она молчит, и только плечи ее медленно опускаются ниже и ниже, голова поникла. Он кусает губы, видя это, пальцы впиваются в ладони, до боли, но – он не останавливается. Нужно успеть сказать все. Сжать весь ужас произошедшего, веcь этот длинный день – в короткие сухие предложения, только суть. Только дело. Как учили. Одним выстрелом пробить броню неверия и отрицания. Все слишком невероятно. Настолько, что ложью быть не должно, не может. Так – не лгут. И когда ее плечи дрогнули, когда она медленно упала лицом на диван, заплакав, он понял – получилось. Она поверила. Она все поняла. И вязкая давящая тишина немного разошлась, самое страшное – позади. Она знает правду.

Я поверила. Сразу. Так не врут. Да, я попыталась защищаться, отрицать, перевести в шутку. Даже улыбнуться, вначале. Когда же посмотрела в его лицо, ставшее таким усталым, состарившимся… А глаза… Твердые, ледяные. Безжалостные. Он не жалеет меня, себя. Я должна знать правду, какой бы страшной и невероятной она ни была. Так он решил, утром. Как только очнулся в моих объятиях возле ворот дома. Потому он и устроил эту демонстрацию в школе, тут я все правильно поняла. Я должна была увидеть, насколько он переменился. Увидеть, что это – не игра, все всерьез. Таким не шутят. А если шутят – то не так. На миг стало холодно от понимания – он мог промолчать, тихо тут освоиться и жить. Словно ничего не произошло. Я бы ничего не узнала, так бы и… Меня передёрнуло от отвращения. Но ведь это же он? Да, намного старше, но… Он. Тогда почему отвращение? Словно он чужой мне. Чужой? Но ведь мы… Спросить? Он ничего не согласился мне рассказать, ну вообще ничего. О будущем. Нельзя мне ничего знать. Но хоть о нас – можно? Обо мне… Мысли скачут… Милый… Помимо воли это слово тихо произнеслось в моих мыслях… Милый. Вот поэтому ты не ответил на мой поцелуй, весь день избегал меня, не прикасался. Я – не твоя. Ты не имеешь прав на меня. Я тебе не принадлежу. А становиться вором под чужой личиной ты не захотел. Спасибо за это. Я шмыгнула носом и осторожно посмотрела на тебя… Сказав все, ты впервые за день позволил себе немного расслабиться, откинулся на спинку стула, руки бессильно упали на колени. Бедный… Одинокий… Я мысленно осеклась. Одинокий? А как же я? Что мне делать? Встать и уйти? Бросить его? Он пожертвовал всем, рассказав мне правду, а я в ответ развернусь и уйду? Он здесь без меня пропадет. Сегодня во всей красе это увидела в школе. Я совсем запуталась. И снова подступили слезы… Он – здесь. А где мой любимый, где? Неужели его больше нет и никогда не будет? Он… Мертв. Так мне было сейчас сказано. Из будущего неведомо как пришел он же, только старше на тридцать пять лет – и его личность заменила сознание его-молодого. Говоря короче, убила и влезла на его место. Сердце глухо заныло… Передо мной сидит совершенно иной человек. Он помнит меня, наши отношения и чувства, но именно, что только помнит. Там, в будущем – мы не вместе. Да, я не удержалась и спросила его. Поколебавшись, он ответил. Я только вздохнула, выслушав. Даже не плакала, нет уже ни сил, ни слез. Нам здесь осталось чуть больше года быть вместе. И все. Я задала вопрос, совсем, наверное, детский для него. Почему? Ведь нам казалось, что это навсегда. Пять лет… Саш, почему? Он слегка пожал плечами. По-прежнему на своем стуле, не пытаясь сесть рядом. Кольнула обида – даже не попытался меня успокоить, когда плакала перед ним на диване. Хоть бы за руку взял… Кровь бросилась в щеки, в лицо. О чем я думаю вообще? Моего любимого нет, нет, нет! Он умер сегодня утром в моих объятиях! А я… Я… Не помогла, не удержала, ничего не сделала… А что я могла сделать? Ничего. Просто… Просто так трудно поверить в то, что его больше нет, когда вот же, прямо передо мной. То же лицо, тело, голос… И при этом – все чужое.

– Мы просто жадно пили друг друга все эти годы. Школа… Это ведь своего рода теплица, понимаешь?

– Понимаю.

– В ней мы были защищены всем, ее стенами, порядками. У нас был дом, родители. Ещё одна защита от всего, от окружающего мира. Верно?

– Верно… А когда школа закончилась… Скажи… Ты ведь, наверное, знаешь.

– О других?

– Да.

– Нет, прости. Не скажу. Нельзя, и не нужно. Наверное, и о нас не нужно, но…

– Расскажи ещё… О нас. Правду. Пусть будет больно.

– Мы эти пять лет жили словно в непрерывном приступе. Прекрасном, солнечном и счастливом. Наша любовь… Такой она и была. Приступом.

– А когда школа закончилась, закончился и приступ? И с ним – любовь? И мы расстались?

– Мы думали, что такие с тобой взрослые, помнишь? Аж в восьмом классе стали взрослыми. Такие гордые…

– Да…

– А были мы детьми, вообразившими, что уже все знают о жизни. Совсем взрослая любовь, всегда будем вместе! Да?

– Да…

– Школа закончилась, началась действительно взрослая жизнь. В ней часто нет места приступам.

– А чему есть место?

– Спокойствию, рассудительности, оценке и планированию. Если хочешь, расчету.

– И нам пришлось рассчитывать, оценивать и рассуждать?

– Да. И это сбило наш приступ на нет. И мы решили, что раз нет приступа – нет и любви.

– Мы ошиблись… Да?

– Да. Мы решили, что раз огонь пригас, то нет и той любви. А она была, просто нужно было принять новые правила. Но куда там…

– Мы расстались…

– Расстались. Очень надолго, многое произошло, с нами, и вообще… Везде.

– Ты не расскажешь?

– Прости… Нет. Но…

– Чему ты улыбаешься?

– Кое-что скажу, думаю, можно…

– Скажи!

– Спустя много-много лет я тебя нашел. Не спрашивай, как и где…

– Что с нами стало? Я поняла, что у тебя семья, дети. Ты их любишь?

– Люблю. А ты любишь своего мужа и двоих детей.

– А кто у меня, сын, дочка? И где ты меня нашел? Ну не качай головой! Скажи!

– Нет. И так уже, боюсь, наговорил лишнего. Не изменить бы теперь будущее, твое, мое…

– А ты бы… Не хотел этого? Изменить…

– Врать?

– Правду!

– Не хотел бы. Нельзя. И – нечестно. К тебе, ко мне, к тем, кого мы там любим и кто любит и ждёт нас.

– Тебя ждут там… Что с тобой вообще… Эта мина… Может, ты…

– Мертв там? И ожил здесь?

– Ну… Да.

В итоге мы начали говорить, а как же иначе? Да, очень многого мне знать нельзя, и если подумать – я и не хочу знать. Не нужно. Покосилась снова на книжные полки, там немало фантастики, мы оба ее любим. Многие сцены из 'Конца Вечности' Азимова мы даже в лицах разыгрывали, читали вслух на два голоса. Там много есть про это, время, переносы и прочее… Он перехватил мой взгляд, усмехнулся, подошёл к шкафу и достал именно эту книгу. Кинул мне, я поймала на лету.

– Слушай, но всё-таки…

– Что?

– Я понимаю, мина… Взорвалась. Ты здесь. Но…

– Как так вышло?

– Да. Ну… Не бог же это сделал, в самом деле…

Я невольно улыбнулся, услышав это. О, да, все мы были твердокаменные атеисты. При этом запоем читали о сверхъестественном, мечтали о Запредельном и Чудесах. А встретив чудо – вот, отбрыкиваемся изо всех сил. Потому что это чудо – непрошенное и совсем не доброе. Сказал бы я пару слов тому, кто это сотворил… Будь ты проклят, слышишь? Проклят! Я замер. Похоже, я понял, если и не кто… То почему.

Когда он внезапно замер на полуслове, я было снова испугалась, не случилось ли чего… Я уже не знаю, а вдруг и он сейчас исчезнет и появится… Кто? Мамочки… Захотелось убежать. Нет, глупости какие… Вот, он просто снова подошёл к полке и вытащил… О, нет… Ну сейчас-то зачем о ней говорить?

Что? Что?! Ненавижу… Ненавижу ее! Сжечь бы эту проклятую книгу! Он там, у себя, написал целый роман как раз о том, как некто… Ха, некто… Он. Именно он внезапно перенёсся в книгу, к этой… И спас ее, как романтично… И остался там, и жили они долго-счастливо, тра-ля-ля, кто бы сомневался… И что-то он этим романом, наверное, затронул. Что-то где-то сдвинулось, кто-то на него взглянул. И нате вам, получите и распишитесь – сами отправляйтесь. Рады? Нет, не рады. Совсем! Там хоть все по справедливости произошло, убийцу изгнали, все счастливы. А тут? Меня не нужно спасать! У меня все хорошо, у нас все было хорошо! Зачем было лезть, кто просил?! Я никого не звала, я не рыдала в ночи, не писала отчаянных писем, я таблетки принимаю, в конце концов! Нет и не может быть никакой такой проблемы, а если бы и появилась – мой любимый не такой, он меня никогда бы не бросил. А уж чтобы убить… И вообще, сейчас совсем другие времена, и врачи есть, и… Ой, не туда меня несет совсем. Так – зачем все это, зачем, зачем? Нет ответа.

– Нет ответа. Не знаю. И ты права.

– В чем?

– Ты не звала. Я не просил. Ни тебе, ни мне это было не нужно. С чего бы? Все между нами было ясно, мы расстались спокойно. Ну… Почти.

– И там, у тебя… Ну, у нас. Вас… Мы счастливы. Да?

– Да. Во всяком случае, надеюсь на это. Ты достаточно мне рассказала, чтобы я мог так думать. Поверь.

– И мы общаемся, мы там друзья?

– Иногда общаемся. Надеюсь, мы друзья. Если хочешь спросить, вспоминаем ли мы прошлое, нас в нем…

– Хочу. Спрашиваю.

– Нет. Нет у нас этих 'а помнишь, как… ' Не нужно. Зачем? Это и есть не приступ, а…

– Расчет и оценка?

– Да. Только потому мы и можем общаться, быть друзьями. Понимаешь?

– Теперь понимаю. Теперь…

Вот так. Мы думали, что все навсегда, а оказалось – нет. Если жить только этим самым 'приступом' . Ничто не может длиться вечно и оставаться неизменным. Жизнь меняется и нам нужно меняться вместе с ней. Иначе… Иначе будет так, как с нами – мы отбросим друг друга… Как наскучившую игрушку. В школе была ещё не любовь, поняла вдруг. Прелюдия к ней, большой, настоящей, долгой, может, на всю жизнь. Хорошая, радостная, счастливая прелюдия, мало кому достающаяся. А мы… Не оценили, не сберегли. Как он сказал? Выпили. То, чего должно было хватить на всю жизнь, умей мы 'оценивать и рассчитывать' – мы бездумно выпили до дна. И отбросили опустевший сосуд. Но… Все эти мысли, конечно, хороши и поучительны. Здесь и сейчас – что нам со всем этим делать? Что? Что мне с ним делать, а ему со мной? Он устало вздохнул, потёр ладонями лицо, пожал плечами.

– Я не знаю, что делать, правда.

– Ты же написал о таком роман целый, думал, размышлял…

– Я должен в этом разбираться, по-твоему?

– Ну, да… А роман большой?

– Больше тысячи страниц.

– Ого… Ничего себе, даже больше, чем этот. Так… Что?

– Все пишут, как переносятся. И что-то не попадалось мне о том, как перенесшийся захотел вернуться обратно и сделал это.

– Почему?

– Ну, – тут он замялся и ответил, явно тщательно подбирая слова, – в тех книгах, что читал, они рады переносу и совсем не хотят вернуться. Остаются.

– Зачем?

– Нуу… Занимаются они тут, ээ, не только тут, в общем… Разным. – он поморщился, вспомнил прочитанное? Не хочет об этом говорить?

– Слушай, – он снова твердо посмотрел мне в глаза этим своим взглядом, – ты можешь уйти.

– Что? – от неожиданности я пролепетала это еле слышно, – уйти?

Он кивнул.

– Я не имею права тебя удерживать, раз такое дело, понимаешь? Ты любишь не меня, а я… – он запнулся и только махнул рукой, дескать, сама все понимаешь.

Да. Понимаю.

– Я люблю его, а ты не любишь меня. Меня ты только помнишь. Ты втрое старше, даже больше. Я тебе в дочки гожусь, в маленькие. Мы чужие. Все сказала?

Глаз он не опустил. Только кулаки сжались. Я невольно пригляделась, так он их раньше не сжимал. Сейчас от них чем-то повеяло… Опасным. Он ответил, хрипло так, словно заставляет слова выходить наружу. Ответил то, что должен был.

– Да. Все сказала правильно. Ты можешь уйти, прямо сейчас. Если…

– Если что?

Он глубоко вздохнул и отвёл глаза. Тихо произнес, глядя в темнеющее окно. Мы и не заметили, как прошло время. Наступил вечер. Так незаметно… Он почти прошептал, глядя в неторопливо сгущающиеся вечерние сумерки.

– Если хочешь уйти.

Он встал со стула, подошёл к окну, несколько мгновений смотрел на горящие напротив окна, повернулся ко мне черным силуэтом без лица. Без лица… Я сейчас могу встать и уйти. Он сейчас освободил меня. Я ничего ему не должна. Ведь передо мной – не тот, кого я знала. Любила. Нас ничего не связывает. Ну же. Вставай. Иди. Разум шепчет так ласково, настойчиво и убедительно. Но прежде, чем я дала вкрадчивому голосу набрать силу, помимо воли спросилось. Само.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Да или нет? Говори. Сейчас. Да или нет?

– Нет, – похоже, и он сейчас заглушил в себе такой же вкрадчивый голос.

И я поняла, что этот голос утром убеждал его молчать, скрыть от меня произошедшее. Тихо устроиться. Использовать меня, наивную, глупую, ничего не знающую. И он – отказался. Как отказался бы и будучи самим собой. Я знаю. Ты теперь другой. Но есть вещи, которые не уходят, не меняются, даже и спустя тридцать пять лет.

– Тогда я не уйду.

Он ещё пытался меня убеждать. Честно пытался. Но я – выбрала. Здесь и сейчас. Да, я подросток, многого не знаю и не понимаю. Я глупая. Но… Он не предал меня, не солгал, не использовал. А я в ответ развернусь и уйду, бросив его? Перед глазами вдруг совсем некстати возник тот самый 'Вася из параллельного' … Ооoo, вот кто просто соколом кинется завоёвывать… И сегодня в школе чувствовала его взгляд в спину, неприятный такой. Круги пошли, что у нас что-то случилось нехорошее. Засуетился сразу, шакал Табаки. Рожу ему набить надо. Стало противно, захотелось плюнуть. Была бы на улице, так бы и сделала. Снова покосилась, представила, как этот совсем небольшой, но опасно сжатый кулак врезается в физиономию Табаки. Понравилось. Нет уж. Я не брошу его. Сейчас приду домой, тихо поплачу в подушку. Пройдет ночь, наступит утро. И мы встретим его вместе. Решусь ли ночью позвонить? Что я ему скажу? Не знаю. Не знаю. Вот так, наверное, взрослеют.

Я посмотрел на мерно тикающие в нише серванта часы. Почти восемь, основательно стемнело. Свет мы не зажигали, так и сидели, разговаривая в полумраке комнаты. Ее силуэт на диване, поблескивающие глаза. Этот трогательный комсомольский значок, который она то теребит, то оставляет в покое. Ей пора домой. Вот тоже покосилась на часы, тихонько вздохнула.

– Проводишь?

– Конечно.

Она посмотрела на меня, склонив голову, прищурилась. Или показалось в полутьме?

– А дорогу ты помнишь?

Я усмехнулся, встав со стула и потянувшись, все тело затекло. И ещё кое-куда надо. Ей, думаю, тоже. Включил лампу, вспыхнувший свет больно ударил по глазам, она сморщилась и заслонилась ладонью.

– Все я помню, и тебя не заведу никуда, и сам потом не потеряюсь.

– Ага… – она протянула это, тоже встав, и посмотрев куда-то мне за спину, – Саш… Можно, я зайду на минутку? Ну…

Я только и мог, что пожать на это плечами.

– Давно тебе нужно разрешение, чтобы куда-нибудь здесь зайти?

Она не ответила, мгновение поколебалась, шагнула вперёд. Остановилась. Я понял, почему. Загораживаю дорогу, а ей не хочется проходить вплотную ко мне. Ей сейчас со мной очень, очень неуютно. Она старается справляться. И это очень заметно. Невозмутимо отошёл в сторону, на ее лице заметил секундное выражение облегчения. Негромко стукнула дверь, щёлкнул шпингалет. Так она раньше никогда не делала. Забежала, дверью хлопнула небрежно, выбежала. Все. Теперь она тщательно закрылась. Это место перестало быть родным, перестало быть домом. Здесь чужой.

Всю недолгую дорогу до ее дома молчали. Все сказано, говорить не о чем. Не взяла за руку, под руку, никак. Разумеется, я не пытался тоже. Просто шли рядом, портфель она несла сама, я не навязывался. Глядел прямо перед собой, мне ничего не интересно, я ничего не хочу видеть, слышать. Не хочу никого встретить. Отвести ее домой. Все. Что будет дальше? В ответ на этот вопрос – звенящая тишина в голове, холод в душе. Да, был момент дома, когда говорили. Он испугал меня. Словно лёд слегка нагрелся, начал таять. И снова зашептал этот вкрадчивый голос. Надеюсь, она ничего не заметила, не почувствовала. Скорей бы уже дом…

Она помедлила, прежде чем вставить ключ в замок. Я молча стою рядом, не пытаясь ничего сказать. Повернулась. Прошептала, протянув руку.

– Хочешь, я верну ключ?

Я стиснул зубы, кулаки сжались. Если бы сейчас мне попался тот, кто устроил весь этот кошмар – убил бы, разорвал на части. Это не по-людски, не по-божески, это даже не по-дьявольски, творить такое. Это… Словно гадкий испорченный ребенок дорвался до Силы и… Играет. Господи… Это же просто игра, игра в куклы. Перед глазами огнем вспыхнуло написанное им когда-то…

Дети играют в куклы. Дети ломают куклы.

Играешь, мразь? Хорошо, мы сыграем! В эти быстрые секунды, когда она протянула мне ладонь, на которой поблескивал ключ… Ключ, который я ей дал когда-то. В эти секунды, когда я достал из кармана ключ, который дала мне она… В эти мгновения, когда я вспомнил тот день, тот час, ту минуту, когда мы обменялись ими, как кольцами, своим, только своим ритуалом обручения… Детским, наивным. Ставшим для нас самым святым, самым дорогим. И сейчас сломать, уничтожить все это? В эти быстрые мгновения я все понял. Играешь, сука? Будет тебе игра!

Я покачал головой и медленно сжал ее горячие дрожащие пальцы. Она позволила мне коснуться себя. И я так же медленно, чтобы она видела все, сжал свои пальцы на ее ключе.

– Нет. Не хочу. И ты не хочешь. Да?

Она помолчала. И тихо произнесла, зябко поежившись.

– Сейчас ты уйдешь. Пока мы были там, у тебя… Пока говорили… Все как-то отступило, посветлело даже. А теперь… Будет ночь. Долгая-долгая ночь… Мне больно и страшно, Саш. Прости… Я… Я не знаю, как сказать… Ты иди. Хорошо? Не заблудишься?

Ох, девочка… Как же хочется тебя обнять, прижать, защитить. Нет. Нельзя.

– Не заблужусь, не волнуйся.

Она слабо усмехнулась бледными губами.

– Не волнуйся, как же… Может, проводить тебя обратно?

Я не смог сдержать улыбки, на сумрачной площадке словно стало светлее.

– Так и будем до утра бродить, провожая друг друга туда и обратно?

Слабая улыбка погасла, она махнула рукой.

– Иди. Я… Может, позвоню. Может, нет. Не знаю, снова не знаю. Ну иди же!

Маленькая ладонь подтолкнула меня к лестнице, быстро провернулся ключ в замке, тихо скрипнули петли. Дверь распахнулась и сразу захлопнулась. Все.

Обратно шел очень медленно, думая, думая. Приводя в порядок мысли и чувства, валом обрушившиеся на меня в момент, когда она предложила вернуть ключ. Да. Так я и поступлю. Точка. И будь, что будет. Я не дам тебе сломать ее, крыса. Слышишь? Не дам.

Полумрак. Трель звонка, снятая и медленно поднесенная к уху трубка.

– Не спишь…

Короткие гудки. Пора.

Дверь в комнату неслышно распахивается, он входит. Щелчок выключателя, ее озаряет яркий праздничный свет люстры. На этот раз – включена вся. Он хочет видеть все. Толстый красный ковер на полу, большой стол, стулья вокруг него, дверь на балкон, секретер, сервант, диван. Красно-серебристая скатерть, бахрома местами осыпалась. Телевизор, музыкальный центр. Книжные шкафы. Две книги, лежащие на диване. Они так там и остались. На них он смотрит дольше, чем на остальное. Взгляд переходит на стену. На ней висит ростовое зеркало в резной раме полированного дерева. Семейная реликвия, ему почти сто лет. Он медленно подходит, неслышно ступая по толстому ковру. Долго смотрит на свое отражение, вглядывается… Что он пытается увидеть, высмотреть? Там ничего нет, кроме той же комнаты, освещенной ярким жёлтым светом. Это просто зеркало. Просто отражение в нем. Он сел на диван, открыл забытую на нем книгу. Усмехнулся, наугад посмотрев на первый же подвернувшийся абзац. Гадание по книге. Случайные слова якобы являются предсказанием судьбы, надо только истолковать правильно. Он прочел увиденное. И захлопнул книгу, отложил в сторону, покачав головой. Посмотрел на свою правую руку, поднес ее к глазам, облизнул костяшки пальцев. Они содраны и кровоточат. Откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. Глубоко вздохнул. Все. Будет. Хорошо. Невольно поморщился от этих избитых и затертых слишком частым употреблением слов. В тишине комнаты отчётливо прозвучала длинная фраза. Произнесенная на гортанном древнем языке. Языке, который никогда раньше здесь не звучал. Языке, которого он не знал в юности и слова которого он так опасался случайно произнести сегодня в школе. Рука протянулась к стоящей рядом на тумбочке игрушке-метроному, пальцы передвинули регулятор в нужное положение. Тихое дыхание. Негромкий мерный стук, отсчитывающий мгновения. До чего?

Солоноватый привкус крови на костяшках пальцев. Когда я шел домой, мне навстречу из какого-то подъезда вывернули трое. Даже не помню, что они сказали. Или спросили, исполняя нехитрый уличный ритуал 'докапывания' . Честно хотел уйти спокойно, без проблем. Не получилось. И только пройдя квартал от лежащих на земле постанывающих тел, я понял очевидное – что-то не так. За все наши пять лет ни разу. Ни разу ни она, ни я, ни мы вместе – ни на что подобное не наткнулись. Никто никогда не приставал, к ней, ко мне. Нигде, никогда. Словно вокруг была зона безопасности. Или ангел-хранитель, отводящий от нас зло и неприятных людей. А тут… Не успел появиться – и пожалуйста, получите. История стала иной…

Когда я подошёл к зеркалу и вгляделся… Ничего особенного не заметил. На первый взгляд. На второй. Мое отражение, комната. Яркий свет. Прикрыл глаза. Со мной произошло в точности то, что с моим героем. И я так же стою сейчас перед зеркалом. И если есть хоть крупица истины в том, что я написал тогда… Если я и впрямь что-то затронул, кого-то пробудил. Тот мир и этот – связаны. Рывком распахнулись глаза и я увидел…

Негромкий стук метронома, тихое дыхание. Глаза закрыты. Что он делает? Заснул? Ждёт чего-то?

Я увидел! Эту же комнату, мебель, обстановку, ковер, стол, телевизор. Но все – бледное, зыбкое, выцветшее, почти лишённое жизни. Тающее. Исчезающее, почти не видное под ярким праздничным светом люстры. Негатив, который не проявляется, а наоборот, готов исчезнуть в небытие. Навсегда. А где же я? Меня нет? Вот… Я здесь, ярко освещенный, живой, здоровый, стою перед зеркалом. И вот он. Тот, кого я изгнал сегодня утром, которого предательски заменил, украв тело, жизнь и все, что ее составляло… Он не стоит передо мной в бледно мерцающем зазеркалье. Вот, ничком лежит на полу, размытый силуэт, лишенный сил, души, всего. Только едва намеченные очертания, скоро и они исчезнут. Навсегда. Он заперт здесь, в призрачной темнице, он сам теперь – бесплотный призрак. Ненадолго. Чем ярче здесь я – тем бледнее, призрачнее он становится там. В моих силах уничтожить его, прямо сейчас. Изгнать, развеять в неведомых и недосягаемых пространствах. Он лежит неподвижно, лицом вниз, рука неловко подвернута. Его ударили в спину. Он лежит. Молчит, не зовет, не проклинает, не борется. Беззащитный. Oдинокий. Обречённый.

Тук-тук-тук-тук. Метроном отсчитывает секунды, минуты. Тишина в комнате отчётливо сгущается, глаза закрыты, тихое дыхание.

С усилием оторвал взгляд от серебристо мерцающего зеркала. Снова зазвучал этот масляный вкрадчивый голос. Все уже почти закончилось, подожди до утра, ничего не делай. Ляг, усни. Или не спи, так будет ещё лучше. Просто погаси свет, укройся одеялом. Дождись утра. И она ждёт. Да, она ещё любит его. Но это пройдет, и она так же полюбит тебя. А ты вспомнишь, вернёшь свою любовь к ней. Ты все сможешь переиграть! Разве это не шанс, не дар? Бери его, не отказывайся… Не отказывайся… Вспоминай, вспоминай… Все прекрасное, что между вами было за эти долгие и такие короткие пять лет. Вспомни, увидь, что ты можешь вернуть и сделать ещё прекраснее… Ты дашь ей то, чего не дал когда-то – счастье! Вспоминай!

Тихий, вкрадчивый, такой убедительный, убаюкивающий голос… Он дал себя увлечь этим теплым ласковым потоком. Он вспоминает… Вспоминает…

Как он хотел к ней подойти, заговорить, куда-нибудь позвать… Всегда в походах, на экскурсиях, старался стоять поблизости, рядом. Вот сейчас взглянет, заметит, обратит внимание. И дальше все будет очень хорошо. Но никогда ничего не происходило, она всегда была окружена друзьями, подружками. Красивая популярная девочка. Ещё один 'поклонник' ей был не нужен. Детство…

А потом судьба усмехнулась… Случай. Она попала к нему домой. Разговор. Безобидный, по сути, ни о чем. И назавтра – все изменилось.

Вот он стоит, прижавшись к стене, перед ним – крепкий белобрысый мальчик, его губы кривит презрительная усмешка. Страшно… Белобрысый шевельнул плечом – и скула взрывается болью, второй удар в живот швыряет на колени. Как страшно и унизительно… Весь класс видит. И она тоже. Белобрысый не понимает, что произошло, почему она больше не сидит с ним, а пересела к этому невзрачному бледному мальчику. Его надо проучить и все вернётся. Она вернётся. Разве может быть иначе? Вот прямо сейчас она видит, что он валяется на полу, слабый, не способный даже слово произнести… Разве такой ей нужен? Она не сказала ни слова, не взглянула. Просто присела рядом на корточки. Погладила ладошкой по щеке и спросила.

– Больно?

И стало очень тихо. Мальчик попытался улыбнуться, но вышло не очень. Тошнит, голова раскалывается и в глазах слезы.

– Больно.

Девочка протянула руку.

– Идем.

– Куда? Зачем?

– Умываться. Нет, сиди пока, я твои вещи соберу, рассыпалось все.

Окружающие молчали. Белобрысый молчал. Девочка прошла мимо него, подобрала упавший портфель, рассыпавшиеся учебники, пенал. Аккуратно сложила, в тишине отчётливо щёлкнул замок.

– Теперь идём. Можешь? Вот, обопрись на меня. Нормально?

Он был счастлив. По роже получил? И ладно!

– Больно же!

– Не вертись! Вот так.

– Теперь рубашка мокрая, надо домой сбегать переодеться.

– Ну побежали тогда.

– Ээ…

– Я с тобой. Ты против?

– Слушай…

– Чего? Ну идём быстрее, звонок скоро!

– Пошли сегодня в кино?

– А пошли!

Под мерный стук метронома перед его мысленным взором сначала медленно, потом все быстрее сменяя друг друга, понеслись картины. Лица, голоса, звуки, краски, ощущения. Места… Его дыхание участилось, пальцы дрогнули.

День рождения. Как он волновался… В прошлый раз так хотел пойти, но она его не пригласила. Даже думал, плюнув на гордость, сам напроситься. Разумеется, он этого не сделал. В тот день просто ушел гулять и бродил, бродил по темнеющим улицам. Ноги упорно пытались повернуть к ее дому, он не уступал и упрямо шел в другую сторону. Тогда он решил – все, хватит. Разве на ней свет клином сошелся? Нет. Есть и другие. Верно? Разумеется, назавтра эти правильные и логичные мысли замолкли. День рождения… Они уже несколько месяцев неразлучны, а все равно глупо боялся, что – снова не пригласит. И что тогда? Чем ближе этот день, тем угрюмее он становился. Тому не было никакой причины, но… Это было сильнее доводов рассудка. В юности часто все усложняешь. Ну а потом…

– Ты чего такой? Заболел?

– Да нет, просто устал, наверное.

– Точно? А то смотри, не сляг в мой день рождения. Обещаешь?

– Да!

– Не, ты какой-то странный. То смотришь букой, то прямo расцвел… В чем дело? Признавайся!

– Да ни в чем, перестань.

– Нет, в чем! Я же вижу. Ну!

Врать он не хотел. Собрался с духом, и…

– Я боялся, что и сейчас ты меня не пригласишь.

– Чегоо?

– Ну, мало ли…

Она уже открыла рот, собираясь что-то сказать – и не сказала. Очень внимательно на него посмотрела, улыбнулась. Прошептала только одно слово.

– Дурак…

А ему захотелось ее поцеловать. Не решился. Пока не решился. Когда-нибудь… Все будет, он твердо в это поверил. Подарил ей книгу и большого мохнатого медвежонка. И снова волновался, снова гулко колотилось сердце – понравится ли?

– Ой, какой забавный, меховушка! Спасибо!

Она зарылась лицом в густой мех, прижалась щекой. От удовольствия зажмурила глаза, а когда открыла, лукаво улыбнувшись… Ее взгляд обдал его жаром. Шепот.

– Спасибо. Я с ним спать буду.

– Правда?

Не ответив, она оглянулась, словно хотела убедиться, что рядом никого нет. Осторожно прикрыла дверь в ярко освещённую гостиную, где весело шумели ребята, играла музыка. Взяла его за руку, молча потянула за собой. В ее комнату. Сердце замерло. Сейчас? Зачем она ведет его туда? Гости ждут, вот-вот заметят, что их нет. Он нерешительно остановился на пороге, а девочка… Подбежала к своей аккуратно застеленной кровати, отогнула угол пушистого зелёного одеяла. Во рту внезапно пересохло, он сглотнул, увидев краешек белой простыни. Словно… С усилием отогнал незваную мысль. Она бережно уложила медвежонка, укрыла его, оставив снаружи смешную мохнатую мордашку. Ласково погладила, поцеловала в пуговичный носик. Он завороженно следил за ней, это словно… Словно… Додумать не успел. Она выпрямилась и обернулась, на лице мечтательная улыбка.

– Ну все, пошли, пока нас не потеряли.

Снова горячие пальцы в его ладони, изумрудный искрящийся взгляд. В нем появилось что-то новое, совсем не детское.

Картины, образы, места… Он вздрогнул, почувствовав порыв холодного ветра. Да, в тот день было зябко и пасмурно.

Эта старая заброшенная церковь всего в пяти минутах от его дома. Их первый поцелуй… Они уже год вместе. По-детски, наивно, но – вместе. Прогулки, разговоры, кино, книги, уроки, мороженое, школа. Они быстро привыкли к шуточкам 'жених-невеста' . Перестали обращать внимание и на взгляды в спину, совсем не шутливые, завистливые. Они вместе, им хорошо. Что ещё нужно? А первый поцелуй… Было ясно, что он произойдет. А случился он все равно неожиданно. Старая церковь, стрельчатое окно высоко над городом. Они любили туда забираться и смотреть сверху. Было холодно и она прижалась к нему боком, положила голову на плечо. Рука неосознанно обняла, и… Они посмотрели друг другу в глаза, близко-близко. Теплое дыхание… И это первое касание, едва-едва. Само собой, словно случайно… Через мгновение они целовались, как безумные. Быстро, наспех, неумело, куда попало. Лоб, нос, щеки, глаза. Сухие напряженные от волнения губы… Словно это – в последний раз, словно сейчас – их оторвут друг от друга навсегда и надо успеть, успеть… Столько всего надо успеть в эти короткие секунды в холодной выгоревшей башне высоко над городом. Дрожь замершего в его объятиях тела, дорожки слез на щеках, крепко зажмурившиеся глаза. Эта трогательная зеленая вязаная шапочка, съехавшая набок… Он испугался, что обидел ее. Что сейчас оттолкнет и уйдет. Ее шепот.

– Саш… Я…

– Что?

Как он боится слышать дальнейшее… Что – 'я' ? Я не хочу? Я хочу домой? Я… Что?

– Я люблю тебя.

– И я… Люблю.

– Хочу домой. К тебе. Идём? Тут холодно…

Веки дрожат все сильнее, пальцы сжимают покрывало на диване, дыхание… Стук сердца. Метроном. Безмолвие.

Первые поцелуи. Первые робкие, неумелые прикосновения. Познание друг друга. Доверие, радость, смущение. Все вместе. Наивно, по-детски. Но это сблизило их ещё больше. Картины несутся, несутся… Нельзя их видеть никому. Не нужно. А если кто-то сейчас видит вместе с ним – отведите глаза, никому не говорите. Ты, кто все это устроил, ты ведь тоже видишь? Смотри. Смотри. Молча. Картины несутся…

Солнечный летний день, море сверкает тысячами слепящих искорок до горизонта. Далеко выдавшийся волнорез. Она стоит на нем, тонкая крепкая фигурка выпрямилась, глаза щурятся. В руке кулёк. Пока пустой.

– Я сейчас!

Всплеск – и она вертикально уходит вниз, на глубину, только мелькнули загорелые щиколотки. Русалка, блин… Он поморщился, не любит, когда начинает вот так выпендриваться. Там донное течение, может утащить мимо волнореза в море. Бывали случаи. Да, она плавает и ныряет лучше… Ну где же она? Уже больше полуминуты! Сердце ёкнуло, он наклонился, вглядываясь в темно-зеленую воду. Зараза такая… Убью. Вот, явилось, чудо в перьях. Сначала выныривает рука с кульком, уже почти полным больших мидий. Следом – улыбающееся лицо, облепленное мокрыми волосами. Она нетерпеливо убрала их с глаз, отфыркиваясь. При взгляде на его лицо улыбка исчезла.

– Ты чего?

– Вылезай. И тут стой, я сам нырну.

– Но я же быстро, и там полно их! Щас ещё разок… Смотри какие, дома зажарим!

– Вылазь, сказал! И посиди. Руку дай.

Таким тоном он никогда раньше с ней не разговаривал. Явно собравшаяся спорить девочка осеклась и послушно вылезла. Раз сказано – значит нужно. Спорить ей почему-то расхотелось и это вызвало не обиду, а теплое чувство спокойствия и… Она не знала, как сказать. Просто стало очень хорошо. На надувшихся было губах снова появилась мечтательная улыбка.

Пальцы на покрывале немного расслабились, тот давний минутный страх за нее прошел. Картины, видения… Тук-тук-тук-тук. Тишина. Яркий свет люстры. Серебристо поблескивающее зеркало. Тонкий звон, словно где-то дрожит перетянутая струна. Лопнет? Выдержит?

Время шло. Вот один год позади, второй близится к завершению. Она расцвела первой девичьей красотой, той, которую иногда называют "красотой дьявола"… Давно позади их первый робкий поцелуй холодным ноябрьским днём. Многое уже между ними, запретное, тайное. Но последнего шага навстречу они ещё не делали. Они знали, что он будет и им этого было достаточно. Было. До того дня, когда…

– Я хочу этого и ты тоже. Давай. Сегодня.

– Слушай, но… Ты уверена?

– Да забудь ты свою книгу! Ты – не он, и я – не она.

– Это да. Сегодня?

– Сегодня!

Его губы тронула улыбка. Это 'сегодня' растянулось на четыре дня. Он боялся причинить боль, а она… Боялась этой боли, и думалось, что они делают запретное. Совсем запретное. Четыре дня… А потом… Быстрое горячее дыхание, сухие лихорадочные губы, вспотевший лоб, срывающийся шепот…

– Все. Да, сейчас. Зажми мне рот!

– Что?

– Зажми, кричать буду! Ну! Нет, сейчас! Не бойся. Не бойся!

Кому она это шепчет, обжигая горячим дыханием? Кого убеждает не бояться, его? Себя?

– Да? Можно?

– Да!

Потом они смеялись, глядя на его аккуратно забинтованную ладонь. Дома и в школе что-то сочинили про разбившуюся чашку. Или тарелку, неважно. Он не отнимал руку, пока она сама не разжала зубы. Их боль смешалась, как взгляды широко раскрытых глаз, как жар слившихся тел. Как было больно… И прекрасно. Тихие голоса.

– Мы обменялись кровью, видишь?

– Вижу, родная. Кровью и болью.

– Родная?

– Да.

На ее лице алел отпечаток ладони и она не спешила его стирать. Они смотрели друг на друга и улыбались.

Cледующие несколько дней были нелегкими, особенно в школе. Никто не должен был знать. Он ухаживал, суетился, баловал как мог. Ей это нравилось и она капризничала, больше в шутку, конечно. Но когда вдруг он стал просить прощения… В этот день ей было особенно нехорошо. Ее лицо посерьезнело и заострилось.

– Перестань сейчас же, слышишь? Я этого хотела, мы оба хотели. Я не жалею ни о чем. А ты жалеешь?

– Нет. Не жалею. Просто тебе плохо, я и…

– Льда ещё принеси, а? Вот и все, что мне сейчас нужно. А ещё чаю. И бутерброд хочу, большущий, с сыром! И давай что-нибудь смешное посмотрим, с Челентано.

– Ну, слава богу, хоть поешь что-то за три дня. Челентано, Челентано… О, есть!

– Лед!

– Могу газеткой помахать. Или как в первый день – вентилятор поставим?

– Убью, студент! Сам сиди тогда и дуй.

– О, класс! Давай. Ну-ка…

– Я же пошутила! Ой, дурак… Иди уже!

В него полетела подушка, он поймал на лету и со смехом запустил ее обратно. Попал.

– Ну, всё…

– Бегу за льдом!

О 'прощении' больше не вспоминали. Когда же нелегкие дни прошли… Но, нет. Не нужно. Это только их.

Дальше, дальше… Время коротко, а нужно столько всего вспомнить. Пробиться через десятилетия, взломать прочные замки, пробудить то, что, казалось, надёжно и навсегда скрыто за ними. Тепло руки, звук шагов рядом, голос, шум моря, соль на губах, ветер в лицо… Голос, смех. Задумчивое молчание. И протяжный тихий стон в жарком полумраке. Вспомнить все! Снова стать тем, кем был когда-то… Снова пройти с ней вместе теми залитыми солнцем или вечерними сумерками улицами. Снова оказаться… Где? Где угодно. В кафе-мороженое, кинотеатре, музее, школьном классе, на чьем-то дне рождения, в его или ее комнате. Всюду – вместе. Всюду – рука об руку. Метроном равнодушно отсчитывает секунды. Звенящая тишина.

Вот они идут по шумной улице другого города. Впервые они вдвоем так далеко от дома, предоставленные сами себе. Конечно, рядом учителя, экскурсоводы, галдящие одноклассники. Летняя поездка. Но вечером… Эти два-три часа перед сном – только их. Нарушение распорядка. Но им позволено. Просто погулять, поесть мороженого в тихом уютном кафе, купить oткрытки, сувениры. Они вместе со всеми – и сами по себе.

Другая картина. Она выбегает из дверей парикмахерской. Становится перед ним в нарочитую позу 'модели' .

– Ну как, нравится?

Он так же нарочито осматривает короткую 'мальчишескую' прическу, кокетливую челку. И грустно вздыхает. Только глаза и уголки губ улыбаются.

– Ну почему ты так любишь короткие волосы? Отрасти длинные, хоть до плеч. А?

– Не хочу! Возни с ними, мыть, расчёсывать… Зачем тебе у меня длинные волосы?

– Гладить их буду.

– На, гладь! Разве плохо? Ой, не так гладь, растрепал все…

Большая тарелка маминых пончиков, они забрались с ней на разложенный диван в его комнате, прихватив по большой чашке чая. Она подозрительно спрашивает.

– Ты уже этот фильм смотрел?

– Нуу… Немножко. Ай! Совсем немножко! Ну щипаться-то зачем…

– На голых теток смотрел?

– И что? Там и мужики голые будут, дай-ка тебя авансом ущипну, вот здесь! И здесь!

– Ай! Щекотно! Ты лапаешь, а не щипаешь! Правда? Совсем-совсем голые будут?

– Ага. Страшно?

– Нуу… Немножко. Вот мама моя если узнает, что мы тут смотрим… А папа… Жуть. Убьют.

– Но ты же им не скажешь?

– Дурак… Включай. Дай пончик!

Гулкий зал музея, бывшего дворца. Картины, картины… Они любили приходить сюда. Почти никого, можно долго ходить из зала в зал по тихо поскрипывающему старому полированному паркету, разговаривать шепотом. Голландцев она не любила – груды тусклой рыбы, раков, ещё какой-то еды, сумрачные тона. Этот зал они проходили быстро, спеша к солнечным и радостным итальянским, испанским мастерам. Перед их картинами она застывала надолго, любовалась то с одного места, то с другого. Как-то призналась, что примеряет их на себя, представляет, что попала внутрь, и…

Яркий летний полдень. Каникулы. Они прошлись по кинотеатрам и им ничего не понравилось из того, что еще не смотрели. На пляж сегодня не хочется, сидеть дома – тем более. Они просто гуляют, дошли до вечно шумящего порта. Им нравится стоять там и смотреть на вереницы нарядных пассажиров, поднимающихся на борт белоснежных лайнеров. Слушать разноязыкую речь. Мечтать, как и они когда-нибудь… Вместе, обязательно вместе. Разве может быть иначе? Они часто приходили сюда. Можно просто смотреть, вдыхать йодисто-соленый ветер, любоваться морем солнечных искорок, до самого горизонта. Слушать деловитый разноголосый шум – высоченные краны, снующие в паутине рельсов и подъездных путей погрузчики, зачастую – от души завернутое крепкое словцо. Вечный незатихающий гул громадного порта… И над всем этим – резкие крики парящих в вышине чаек. Вот смотрят на стремительные катера на подводных крыльях, стоящие у причалов. На них взгляд задерживается – они как-то хотели рано утром тайком отправиться на «Комете» в далекий город на юге. Ну, не такой уж и далекий – за день можно обернуться.

– Ну что, завтра? Сделаешь бутеры? Я не могу, увидят – спрашивать начнут. Мои будут допоздна на работе, вернутся после девяти. Я скажу, мы на дачу едем к…

– Подожди.

– Что?

– Я узнавал, иногда они задерживают рейс. Из-за погоды. На час, два, десять. Не часто, но… Бывает.

– Ой…

– Вот тебе и «ой». Прикинь, если мы там застрянем? Там! Это не «фару» словить и по-быстрому домой. Это… Это п…ц.

– Что же делать? Нас в жизни самих не отпустят, а если поедем… Теперь бояться только буду, что обратно застрянем. Домой оттуда звонить придется. Здрасьте, мы в… Жу-уть…

– Точно сказала, "мы в…" Глубокой такой, темной. Давай не рисковать. Не сейчас – через год, через два. Будет можно. Хорошо?

– Эх… Жалко, я уже настроилась. Но ты прав, не поедем.

Они не поехали.

Зато сам порт излазили весь, забираясь даже в закрытую грузовую гавань. Забор, сетка-рабица? Да не смешите…

– Вот это да-а… Ничего себе махина, – она прошептала это, задрав голову вверх.

Здесь радостный веселый запах моря смешан с мазутом, краской, металлом и машинным маслом. Над ними горой вздымается черный борт, в почти поднебесье видна надпись «Бирюса». Они видят, что вблизи все может быть не таким нарядным, каким кажется издали, с высокого причала. Краска местами отколота, видны неровности, морщины. Но это только оттеняет величие и мощь огромного корабля.

– Вот бы внутрь залезть, а? – она закусила губу, смерив взглядом виднеющийся вдалеке трап, – никого вокруг.

– Перестань, нам и тут нельзя быть. "Завтра – океана" начиталась.

– Ну да… Классная книга.

– А плыть все-таки лучше на «пассажире». Пошли, посмотрим?

– Давай!

Кассы пароходства, в витрине красoчные проспекты, фотографии. Экзотические названия городов и островов, море, солнце, пальмы, улыбающиеся загорелые люди среди всего этого великолепия. Девушка мечтательно вздохнула. Сзади раздался голос, они вздрогнули и обернулись. На них смотрит мужчина в морской форме, на лице улыбка. Он подмигнул.

– Что вздыхаем?

– Вот, плыть хотим, – юноша слегка поднял подбородок, не с вызовом, но…

Моряк понял и оценил, коротко одобрительно кивнул. Словно и впрямь сейчас они выберут круиз, купят билеты и отправятся на посадку.

– Правильно, молодые люди. Navigare necesse est. Знаете эту поговорку?

Девушка не успела покачать головой, пальцы парня сжали ее ладонь. Он усмехнулся.

– Vivere non est necesse. Верно?

Брови моряка приподнялись в веселом удивлении.

– Ого! Барышня, вы в отличных руках, и непременно когда-нибудь поплывете.

– Конечно, поплыву. Мы вместе поплывем! – девушка гордо задрала нос.

Когда, распрощавшись с моряком, пошли дальше, она спросила.

– Что это за поговорка? И что за язык, латынь?

– Латынь. Navigare necesse est. Vivere non est necesse. Плавать по морю необходимо. Жить не так уж необходимо.

– Ого!

– Ты совсем, как тот моряк!

– А я хочу мороженого, пошли?

– Сладкоежка, ели уже. И куда только лезет…

– Дурак!

Их смех, шелест густой листвы над головами, солнечные пятна под ногами, старинные улицы… Двое, идущие по ним рука в руке.

Запах моря. Его ноздри расширились, он снова почувствовал его, как тогда. Печальная усмешка на губах. Надо было плюнуть на риск, отправиться в то путешествие на юг. Он был заботлив и осторожен, он не хотел проблем, не хотел все усложнять. Возможно, зря. Кто знает… Глухая медленно нарастающая боль в груди. Дальше, дальше…

Школа… Он ничего не понимал в математике, а ей не давались гуманитарные. Каждый был хорош в том, что трудно другому, вот такое совпадение.

– Ну смотри, это же так просто, подставляешь коэффициент… И – раз, все взаимно сокращается. И – ответ. Вуаля!

Тяжкий вздох.

– Посмотрел. Понял. Все равно через час забуду. Дай потом списать, ладно?

– Горе мое! Давай ещё раз покажу… А ещё надо пройти иррациональные уравнения.

– Ой, мама…

– А расскажи мне, солнышко, про роль дуба в становлении характера и мировоззрения Андрея Болконского. Ась?

Не менее тяжкий вздох.

– Ну… Дуб, он…

– Что?

– Сам ты дуб! Вместе со своим Болконским… Я за чаем, тебе сделать?

– Делай, солнце, делай… Дубы ждут.

Кладбище. Она попросила взять ее с собой. Дальняя, очень дальняя дорога на другой конец города. Тихие бесконечные аллеи шумящих под теплым ветром деревьев. Со всех сторон – разноцветный мрамор, известняк, ракушечник. Изредка попадаются большие кубические старинные склепы, по стенам прихотливо изогнутым ручейком бегут на века выбитые буквы древнего языка. Выглядит таинственно и жутковато. Она замедляет шаг и шепчет.

– Можно подойти? Хочу посмотреть.

– Конечно, давай. И мне интересно.

– Знаешь…

– Что?

– Говорят, что были какие-то, хотели такой склеп взломать, ограбить или вроде того… Клад искали.

– И?

– Пропали они, совсем. Никто их больше не видел. Это правда?

Он улыбнулся, глядя в широко раскрытые зелёные глазищи, блестящие любопытством. Как же… Кладбище, страшные тайны, непременно клад и пара трупов рядом. Как в кино.

– Слушай, даже не знаю.

– Нуу… А я думала, знаешь…

– Не, я не по этому делу, совсем. Но могу спросить, если хочешь. Может, мама что-нибудь скажет. Хотя где она и где все это…

– Спроси!

Так переговариваясь, они доходят до семейного участка, спрятанного далеко в стороне от центральных аллей. Недалеко слева от тропинки – колодец. Он подаёт ей руку, помогая пробраться через высокую выгоревшую бледно-зеленую траву и кусты. Молча стоят перед выстроившимися в ряд невысокими памятниками. Старый ракушечник, мрамор, белый и черный. Прадеды, бабушки. Отец. Тишина, вокруг никого. Мягкий шелест густой листвы над ними, лучи солнца то пробиваются сквозь неё, то исчезают. Жужжание пчел, горьковатый запах сухой зелени.

– Спасибо, что взял меня сюда, Саш.

– Давай отсюда поедем к твоим?

– Ты хочешь?

– Конечно. И… Прости, что раньше не подумал об этом.

– Не надо, просто… Просто всему свое время, наверное.

– Да.

– Сходи к колодцу, набери воды. Ведёрко есть, веник. Тут убрать надо. А где тряпка?

– Вот, за прабабушкой. Слушай…

– Чего?

– А там, у вас, тоже есть истории про клады и трупы? Здоровое старое кладбище…

– Про клады не знаю… Ой, там один памятник есть, я его боюсь, вот!

– Э… Почему?

– Когда к нам идешь – мимо проходишь, он справа. Такой черный мраморный, а на нем – лицо, его… Страшное такое. Как иду – он словно смотрит. Брр…

– Ну, посмотрим, что там за лицо.

– Ага. Ты за водой идешь? Я пока цветы разложу, чтобы всем поровну. Где бы место найти нормальное…

– Вот тут.

– А можно? Памятник же… Это кто?

– Дедушка. Раскладывай, не бойся. Вернусь, со всеми познакомлю.

Тишина. Еле слышно посвистывает ветер в листве высоких старых деревьев, прожужжал вдалеке шмель. Деловитая возня муравьев возле невысоких холмиков, испещренных ходами. Недлинный ряд могил. Двое стоят, склонив головы, их пальцы переплелись. Ее тихий голос.

– Поцелуй меня.

– Здесь?

– Здесь. Пусть они увидят.

– Они будут за нас рады.

– Поцелуй…

Воспоминания… Одно за другим они возникают перед его мысленным взором, все запреты долой. На сердце, на душе становится все теплее, радостнее. И – все сильнее зародившаяся грусть, тоска. Это ушло и больше не вернётся. А как хотелось бы… Снова… Снова… Метроном затихает, стук пропадает… Тепло, тепло… Как же хорошо… И больно…

Новый Год. Их последний Новый Год.

Его лицо побледнело, пальцы судорожно сжались на смятом покрывале. Нельзя! Это запретно. Этого здесь ещё не случилось. Но поздно – яркая картина уже вспыхнула, почти ослепив. Поздно… Никто и ничто не спрашивает разрешения, это сильнее. Уже сильнее его ослабевшей воли.

Празднично накрытый небольшой стол. Весело перемигиваются огоньки на ёлке. Вкусный запах хвои, блеск украшений. Разноцветных фруктов, овощей, фигурок животных. И солидно висящие большие стеклянные шары. Синие, жёлтые, красные, зелёные. Покрытые серебристыми точками, спиралями, цветами. Старые, 'трофейные' немецкие игрушки. Это первый Новый Год, который они проведут вместе, от начала и до конца. Семейный праздник, и впервые ее отпустили родители, на всю ночь. К нему. Зная, что будет и его мама. А значит – можно. Вот только…

На часах около девяти. Праздничные хлопоты окончены, пора наряжаться, устраиваться у стола, неспешно и с удовольствием пробовать угощения, болтать и смеяться, смотреть телевизор. Ждать боя курантов. Потом они ещё немного посидят вместе, мама уйдет отдыхать. А они… Останутся вдвоем, тихо включат музыку, будут танцевать, говорить, молчать вместе… И все вышло не так.

На часах около девяти. Мама вдруг поднялась из-за стола.

– Дети, я приглашена к старой подруге, давно не виделись. Мне пора идти.

– Тёть Гень, вы уходите? – она почти пролепетала это, обомлев.

Мама улыбнулась, от ее глаз разбежались лучики добрых морщинок. Она любила эту девочку, все позволяла и все прощала, относясь как… К невестке, к дочери? Она любила ее…

– Да, сейчас ухожу. Ведите себя хорошо и громко музыку не включайте. Приду завтра после двух.

Негромко стукнула дверь, клацнула, закрываясь, щеколда английского замка. Они остались одни. Все время он молчал, думая о том, что его мудрая мама в эту ночь подарила им их. В первый раз за прошедшие пять лет она останется с ним здесь, на всю ночь, до утра и даже больше. Мама придет после двух…

На несколько мгновений им стало даже неловко, словно они незнакомы и впервые сейчас встретились. Она спросила.

– Что будем делать?

Он улыбнулся.

– Как что? Праздновать!

Она уже отошла от неожиданности и широко улыбнулась в ответ.

– Праздновать! И шампанское откроем, можно?

– А как же!

– А если будем пьяные?

– Тогда я непременно воспользуюсь этим, держись!

– Ой, как страшно… Пьяный воспользуешься? Это как?

– А вот так!

– Ай! Куда полез… Платье!

Нет, они не побежали в кровать. Они вернулись к столу, сели за него… И праздновали. Ели, пили, ухаживали друг за другом, говорили, смеялись. И, да, было шампанское. И она от него действительно немного опьянела. Была тихая музыка, они танцевали, ее голова лежала у него на груди, теплая щека согревала и баюкала. А потом… Они знали, что это – навсегда. Разве может быть иначе?

Им оставалось быть вместе полгода.

В его груди зародилась горячая волна, внезапно ударившая вверх, во все стороны, в сердце, в голову. Любовь, нежность, боль, тоска. Все вместе. Огонь, вспыхнувший, рвущийся наружу, на свободу. Вернуть, вернуть все! Это возможно, прямо сейчас! Ну же! Только сделать шаг, и…

Его глаза распахнулись, обычно темно-карие, сейчас из них черными провалами взглянула бездна. Холодная, безжалостная. Он готов сделать шаг. И…

Рывком поднялся с дивана, в три больших шага подошёл к тревожно бликующему зеркалу. Оно словно почувствовало приближающуюся угрозу, поверхность пошла волнами, словно в страхе подавшись назад. Словно в страхе задрожало само пространство. Шестнадцатилетний худощавый подросток с глазами демона встал перед зеркалом, упершись ладонями в стену по обе его стороны. Бледное лицо, тени во впадинах запавших щек. Кривая мерзкая усмешка. Он вгляделся в безмолвное сумрачное зазеркалье. Там ничего не изменилось. Совсем ничего? Oчертания комнаты… Что с ними? Все размыто, тут и там появились медленно растущие туманные пятна, поглощающие все вокруг. Пожирающие, выбрасывающие во все стороны отростки, и они распускаются новыми пятнами. Все быстрее, наглее, увереннее. Раковая опухоль. И уже почти не виден все так же лежащий навзничь мертвый юноша. Все так же лицом вниз, рука неловко подвернута. Ещё немного – и туман поглотит его. Навсегда. Без отклика, без памяти. Навсегда. Никто не заметит, не узнает. Мир равнодушно промолчит, он видел и не такое. Только будет горько плакать девочка, закусив зубами подушку. Потом же… Все проходит, закончатся и слезы. Она вытрет глаза, умоется. Вздохнет. И придет к тому, кто сейчас стоит перед тревожно бликующим зеркалом, вглядывается в него. Ждёт. Она придет к нему, ведь иначе быть не может. Он ждёт этого, хочет. Так будет. Так суждено. Верно?

Пальцы сжались в намертво окаменевший кулак. Губы дрогнули, приоткрывшись, готовясь сказать… что? Исчезни? Я остаюсь здесь? Я выбрал?

Губы медленно приоткрылись, кровь с гулом несётся по телу, грохот сердца заглушил все ещё мерно отсчитывающий секунды до конца метроном. Вот оно. Сейчас. Комната в зазеркалье почти исчезла, туман подобрался к ногам мертвого. Это – смерть вторая, последняя и бесповоротная.

Губы приоткрылись, рождая звук… Где-то за горизонтом, за гранью восприятия послышался смешок… Голос, этот добрый и убедительный голос – одержал победу. Все справедливо. Все будет хорошо. Ведь будет?

Губы приоткрылись и тишину комнаты прорезали слова. Подросток с глазами демона сделал шаг.

– ВСТАНЬ И ИДИ! СЛЫШИШЬ? ВСТАНЬ И ИДИ КО МНЕ!

Где-то за горизонтом смешок внезапно осекся. Что? Что он сказал? Кого он зовет? Нет… Нет… Нет! Стой! Остановись!

Усмешка на лице демона стала шире, белым хищным оскалом блеснули зубы, если бы кто-то увидел сейчас – бежал бы без оглядки, стараясь забыть, забыть увиденное. Тихий шепот онемевших от напряжения губ.

– Поздно, крыса.

И снова, с удвоенной силой, тараном посылая туда, на ту сторону, всю любовь, нежность, тоску и боль, собранную воспоминаниями. Не себе, для него он по крупице строил этот огненный таран, зная, что удар можно будет нанести только один раз.

– СЛУШАЙ МЕНЯ. МЕНЯ! ОТКРОЙ ГЛАЗА, ВСТАНЬ! ПОМОГИ МНЕ И ДАЙ МНЕ ПОМОЧЬ ТЕБЕ! ВСТАТЬ! ВСТАТЬ, СОЛДАТ!

Уже не голос – хриплое рычание осипшей глотки. Желание даже не прорваться – дорваться. Ненависть. Темная, подсердечная ненависть ко всем и всяческим Силам, играющим и ломающим.

– Не выйдет, мразь. Не выйдет!

Силуэт на уже почти исчезнувшем полу дрогнул. Он услышал? Да! Бери, забирай у меня все! Оно твое и только твое! У меня нет на это права. Я отдал, отказался от этого много лет назад. Ушел, уступил, не сберег. Так вышло, так было суждено. Так тому и быть! Слышишь? Ты – поступишь правильно, ты – не подведешь. Встань. Подойди к зеркалу! Сначала на колени, изо всех сил упираясь руками в пол. Пол? Он возвращается, есть на что опереться? Да. Туманные пятна отступили? Да! Юноша с трудом поднялся на ноги, пошатываясь, повернулся к зеркалу, так же висящему на стене с его стороны. Он смотрит в глаза своему отражению.

– Иди ко мне.

Уверенность крепнет, вкрадчивый голос затих. Ушел, замолк? Неважно.

Юноша делает первый шаг, второй. Он жив, он вспомнил, он забрал то, что принадлежит ему по праву. И вот он так же упёрся ладонями, так же приблизил бледное лицо. Они смотрят друг другу в глаза, намертво вмерзнув в это двуединство. Кто из них – кто? Кто уйдет, кто останется? Если та злосчастная мина принесла смерть, то один из них сейчас совершает самоубийство. Возвращаться ему некуда. Пусть! Его улыбка больше не кривая мерзкая маска. Теплая, добрая, заботливая. Так мог бы смотреть и улыбаться старший брат. Слышен его шепот, шепот, стремительно уходящий в небытие.

– Забирай, забирай все. Вот так…

Комната вокруг него бледнеет, выцветает. Сам воздух становится разреженным, лишенным запахов. Жизнь уходит отсюда, возвращаясь на свое исконное место, к тому, кто и есть ее хозяин. Мир и Зазеркалье меняются местами. И последним усилием он ещё успел нацарапать несколько слов на листке, пригвоздив его к стене схваченным со стола ножом для конвертов. Последний долгий взгляд в глаза. Там, на той стороне, к юноше уже вернулись краски жизни, комната приобрела свой обычный вид. Словно ничего не произошло. Он знает, что сейчас окружающее его видится призрачным, тающим, исчезающим. Он теперь – призрак. Скоро, уже совсем скоро… Только последнее осталось, пока его не развеяло, пока кулак ещё…

Он успел ударить. Разнести зеркало вдребезги, когда увидел, почувствовал – сейчас. Освободив обоих, разорвав связь между их мирами. Каждый должен отныне пойти своим путем. Но если юноша ожил, освободился… То что произошло со вторым? Нашлось ли ему, куда вернуться или… В любом случае он не поступил бы иначе. Удар, жгучая боль, осколки, пронзившие руку, хлынувшая горячая кровь. Уже гаснущим сознанием он услышал проклятый голос, кричащий, заклинающий…

– Глупец, глупец, глупец!

Усмешка и шепот в ответ.

– Я – не ты.

И настала тьма. Метроном остановился.

По ушам ударил низкий гул турбин, сквозь прикрытые веки пробился яркий луч солнца. Летим? И быстро летим. Куда? Я открыл глаза. Прямо надо мной – чумазое личико, исчерченное дорожками слез, дрожащие губы. И – восторженный визг. О, господи… Ну зачем прямо в ухо орать? Жив я, жив.

– Очнулся, глаза открыл!

Девчушка чмокнула меня прямо в кончик носа и повернулась к пилотам. Глубже нахлобучила съехавший набок шлем и громко спросила в микрофон.

– Можно лететь быстрее?

Ответ я, разумеется, не услышал. Она сморщилась и показала в микрофон язык. Ясно. Это вам не такси, барышня, сидите на попе смирно. Не усидела. Повернулась ко мне и затеребила за рукав.

– Ну как вы, лучше? Так рвануло, всех разбросало, а вы…

– А у меня сейчас отвалится голова от твоих воплей. И не тормоши командира! И кто разрешал в нос целовать? У нас тут телесериал 'На фронтире' , сто шестидесятая серия?

Она обескураженно замолчала, хлопнув глазами. И уже тише продолжила, оставив рукав в покое.

– Вы почти полчаса были без сознания, накрыло взрывной волной.

– Стой!

Я поднес к глазам часы. А это что у нас? Даже не почувствовал за всей неразберихой возвращения – капельница. Мастерски поставленная, в предплечье, не на сгибе. Белый венфлон. Я перевел взгляд на свою новую санитарку-помощницу. Та покраснела и опустила голову. Прошептала, я почти не расслышал за шумом.

– Я испугалась. Когда вы упали, не знала даже, за что хвататься. Все забыла.

– Ты справилась. Капельница – то, что нужно.

Она слабо усмехнулась, покачала головой.

– Я металась между вами и тем сержантом. Он вырвал все трубки, слетел с койки, заорал на меня, влепил оплеуху. Привел в чувство. И умчался помогать остальным.

– Потери?

– Нет. Все живы, только еще трое с легкой контузией. Остались там, их вывезут позже.

– Как ответили?

Она пожала плечами и скривилась, словно хватила горького.

– Как обычно. Подняли дроны, навели артиллерию, те перемолотили там что-то. Все знали, что делать. Кроме меня, – девушка вздохнула и опустила глаза, – растерялась, перепугалась, руки трясутся, «мамочки» шепчу… Спасибо потом сказала ему за пощечину, если бы не она… Не знаю. А так сумела, капельницу, стимулятор вколола прямо через рукав. Знаю, нельзя так, надо стерильно. Я потом протёрла спиртом. Вечно забываю…

Я положил ладонь на ее плечо, чуть сжал пальцы, встряхнул.

– Все хорошо. Всем достаются оплеухи поначалу. Ты свою получила сегодня. Ты молодец.

– Правда?

– Правда. А теперь дай мне пару минут тишины, хорошо?

Она кивнула и выпрямилась, сидя возле меня на дрожащем полу низко летящего вертолета. Подтянула к себе автомат, положила на колени. Умничка. Посиди пока, а я тем временем…

Посмотрел, наконец, на часы. 3.17pm. Меня не было здесь около получаса, а там… Там прошел очень длинный день и больше половины ночи. Да было ли это вообще? Игра воображения от контузии, потери сознания? Доводилось слышать интересные рассказы 'побывавших на той стороне' . Красиво, интересно, одно время даже записывал. Но – не более. Игра сошедшей с ума химии мозга в экстремальной для организма ситуации. Может, и здесь то же самое? Вдруг противно кольнуло в правой кисти, раз, другой. Я приподнял руку, скосил глаза. Медленно поднес руку к самым глазам.

– Возьми пинцет.

– Что?

– Пинцет.

Она быстро раскрыла сумку, достала упаковку, с хрустом разорвала. Про себя отметил, что сделала это нестерильно. Черт с ним. Показала.

– Вот. Зачем?

Я протянул ей правую руку, к которой была подсоединена капельница.

– Видишь? Здесь, между вторым и третьим пальцами. Нужно извлечь.

– Ой… Я такое не делала ещё, может… Может, подождем до базы?

– Можем подождать. Но нужно – сейчас. Пока летим. Пока мы в воздухе.

– Да что там такое?

– Извлекай, увидим.

Я невольно поморщился, когда она, от усердия высунув кончик языка, очень стараясь не причинить боль, ОЧЕНЬ больно влезла пинцетом в небольшой кровоточащий разрез. Промахнулась раз, другой. Я процедил, изо всех сил сжимая кулак левой руки, впиваясь ногтями в ладонь.

– Глубже войди, раскрытым пинцетом. И когда войдёшь – закрывай его. Не наоборот. Ну!

Есть. Увидел по ее лицу.

– Зацепила!

– Медленно тащи наружу.

Ах, черт! Как же режет и жжет… Осколок мины? По руке потекла кровь, когда из разреза медленно, словно выползающая из норы змея, показался длинный острый осколок. Вот тускло сверкнул на солнце, покрытый засыхающими красными разводами. Осколок зеркала. Она удивлённо на него воззрилась, так и держа пинцетом наотлет. Попыталась рассмотреть поближе… Мой окрик.

– Нет! Выбрось. Вниз. Сейчас.

– Но откуда там…

– Бросай. Не спрашивай.

Низко летящий вертолет уносится к горизонту. Из бортового проема вылетела сверкающая серебристая искра, на миг зависла в воздухе, словно колеблясь, не желая падать. И – понеслась вниз, набирая скорость. Через несколько мгновений осколок зеркала ударился в базальтовую плиту и разлетелся в невидимую пыль.

Ночь прошла. В окно заглянул сереющий рассвет, послышались птичьи трели. По улице пронесся первый, ещё пустой троллейбус. Во дворе тишина. В парадной полумрак, безмолвие. Не слышно шагов и голосов за плотно закрытыми дверями квартир. Все спят. Все? Во двор осторожно входит девушка, опасливо поглядывая по сторонам. Она все здесь знает, она здесь как дома. Была до вчерашнего дня. Сейчас ей не по себе. Полчаса назад она тихо оделась, собрала портфель и выскользнула на улицу, ничего не сказав родителям. Впрочем, она оставила им записку на столе. Какая-то ерунда про ранний сбор в школе, она даже не помнит, что придумала. Это не важно. Совсем. Важно то, что в горячей вспотевшей от волнения ладони она крепко сжимает ключ. Ключ, который вчера предложила вернуть. Она лежала в своей комнате, свернувшись клубочком в углу дивана, и смотрела на него, тускло поблескивающий в свете ночных фонарей. Тогда она решила – пойду. Не стану ждать, не хочу. И будь, что будет. Она неслышно поднялась на третий этаж, подошла к двери. Прижалась ухом, прислушалась. Ничего. Тишина, которую так и хочется назвать 'зловещей тишиной' . На миг закралось сомнение – может, просто позвонить? Да, это ее ключ, он ей дал и разрешил приходить, когда захочет. Этот дом – ее. Так он сказал. И его мама знает. Она грустно усмехнулась. Тогда же она принесла ему ключ от своего дома и тоже разрешила. Зная, что он никогда не воспользуется этим правом. Ее родители не знают, а если бы узнали, то очень бы рассердились. Но это не важно. Важно то, что сделала она. Так, хватит размышлять. Звонить? Уйти и потом ждать на их месте? В тишине парадной послышался звук вставляемого в замок ключа. Осторожный поворот. Второй. Она прислушалась. Ничего. Словно там никого нет. Словно… Она тряхнула головой и скрылась в темноте молчаливой квартиры. Дверь с негромким стуком закрылась.

Когда я вошла внутрь, сердце было готово вылететь от страха. Всю ночь думала, думала. Ничего не надумала, кроме того, что сейчас приду. Хочу увидеть его, услышать. Что с ним. Какой он. И тогда мы все решим. Слез не осталось, сил плакать не осталось. Пустота внутри. Только сердце колотится, отдаваясь в голове, в ушах, тук-тук-тук-тук-тук… Мы все решим. Хотя… Что решать, все и так ясно… Я сказала ему, и от своих слов никогда не откажусь. Я прошептала свое имя. То, короткое, которое он для меня придумал когда-то. Я – здесь! Короткий коридор закончился, вот и дверь в гостиную. Рука легла на ручку, нажала. И отдернулась. Я прошлась по другим комнатам, осторожно в них заглядывая. Нет, пусто. Даже неудобно стало, словно воришка тут брожу. И все это, чтобы оттянуть момент, когда нажму ручку и открою ту дверь. Он за ней. А если нет? А если ушел куда-то? А куда он может уйти? И что мне тогда делать? От этих мыслей стало совсем страшно и пока меня не накрыло, я быстро подошла и распахнула дверь, вошла внутрь ярко освещенной комнаты. И увидела…

Она застыла на пороге. Взгляд заметался. Разбитое зеркало, пол усыпан осколками. Нож, воткнутый рядом прямо в стену, пригвоздивший к ней небольшой листок бумаги. Но все это неважно! Она бросилась к ничком лежащему в луже крови юноше. Упала рядом с ним на колени, перевернула, склонилась к бледному лицу. Глаза закрыты. Она схватила его за плечи, затрясла, затормошила, позвала. Нет сил плакать? На его лицо упала одна горячая слеза, вторая. Она зовет. И вот… Вот… Его веки дрогнули, глаза открылись.

Нет, он ничего не произнес, не смог. Юноша ничего не помнил, не знал. Прошедшие сутки просто выпали из его жизни. Испугаться он тоже не успел – едва открыв глаза, тут же погрузился в сон, больше похожий на забытье. Девушка должна была, наверное, кинуться к телефону, вызвать «скорую». Да. Но… Не она. Не здесь. Не сейчас. Нахмурившись, закусив губу от усилия, она подхватила парня подмышки и потащила его к дивану. Она никогда прежде не делала ничего подобного, теперь же… Яркий свет люстры, лужа крови и алый след от бессильно волочащейся руки, хруст осколков под ногами. С первого раза поднять тяжело обвисшее тело не получилось. Ведь она не знала, как правильно это сделать… От усилия руки задрожали, ноги подкосились, они вместе упали обратно на пол. Испуганный вскрик – едва успела подставить ладонь под затылок. На глазах вскипели злые слезы, она стиснула зубы и процедила ругательство. Взрослое, грязное. Она сможет. Нужно всего лишь дотащить до дивана. Ну же, давай!

Окровавленные вещи осторожно сняты, она наскоро постаралась осмотреть, нет ли еще ран. Как в книгах, что она любила иногда листать. Нет, все чисто. Теперь протереть влажным полотенцем, укрыть пледом. Под его голову она заботливо положила большую подушку, взятую из спальни мамы. Только сейчас заметила большое кровяное пятно, расплывшееся по светло-бежевой обивке дивана. Чем его застирать? Она пожала плечами, потом, все потом. Без сил откинулась, не сводя глаз с его бледного, словно прозрачного лица. Дышит. Спит. Или все плохо и надо вызывать «скорую»? Сколько крови он потерял? Она посмотрела на широко растекшееся багровое пятно возле разбитого зеркала. Перевела взгляд на неумело, но старательно перевязанную руку. Бинт чистый, не протекает. И хорошо. Она еще подождет немного, пусть отдохнет. Потом попробует его разбудить. И если… Если он не очнется – вызовет «скорую». Сейчас же что-то удерживает ее от этого. Не нужно. Но если не «скорая»… Позвонить его маме? Она сейчас далеко, ничем не поможет и только разволнуется. Да и тамошнего номера телефона девушка не знает. Она вздрогнула, подумав о том, каково было бы пришельцу встретиться с ней. Нет, мама отпадает. Нельзя. Кто же? Она перебрала имена, друзья, подруги. Одноклассники. Нет. Никого звать она не будет. Никому она не доверит даже краешек тайны произошедшего, никто не должен видеть, знать. Он просто заболел. Бывает. Пройдет. Позови она даже лучшую подругу – засыпет вопросами и почувствует, что ей лгут. Нет, не нужно. Нельзя. Они – одни. А пока он спит, есть, что делать. Девушка решительно поднялась… И чуть не упала, покачнувшись на ослабевших ногах, схватилась рукой за подлокотник дивана. Прошедшие сутки сказались… Ее лицо бледно, черты заострились, синева вокруг глаз, сухие потрескавшиеся губы. Она выглядит больной. Бессонная ночь. Она слаба, измучена. Надо хотя бы напиться. Второй раз она встала намного осторожней, держась за стену, прошла на кухню. Влила в себя два стакана воды, как лекарство. Это приободрило. Теперь умыться. Она захотела влезть под горячий душ, но побоялась надолго оставлять юношу одного. Только плеснула воды в лицо.

Все осколки она старательно подмела и собрала руками. Подсохшую лужу крови замыла. Вот, теперь порядок. Только… Очень, очень неуютно смотреть в пустую раму, оставшуюся от зеркала. И эта записка, пригвожденная прямо к стене ножом для конвертов… Озноб прошел по коже. Что тут произошло? И главное – кто перед ней? Он? Или – другой? Девушка снова кинула взгляд на записку. Если она правильно ее поняла, то… Только бы это было правдой! Она сделает, как написано. Снова подумала о зеркале. Зеркало… Что-то с ним связано. Его разбили не случайно. А раз так – этим осколкам здесь не место. Сейчас она их быстро вынесет и выбросит подальше.

Вернувшись, она подошла к лежащему на диване юноше, склонилась над ним, близко-близко, так, что их дыхание смешалось. Тихий шепот. Она зовет. Вернись. Проснись. Я здесь. Возвращайся.

Двое в комнате. Снаружи солнечный день, но шторы плотно задернуты, горит небольшой ночник, освещая все неярким теплым светом. Он лежит на диване. Она сидит рядом. Молчат. Рядом на тумбочке – две большие чашки с чаем. Он давно остыл, чашки почти полны. Оба едва притронулись к нему за долгие часы, прошедшие после его пробуждения. Юноша перевел взгляд с ее лица на стену, где висела пустая рама от зеркала. Его тихий голос.

– Если бы рассказал кто-то другой, я бы не поверил. Но ты… И я. Не между нами, родная. Таким не шутят. И ещё это…

Он взял небольшой листок бумаги, тот, который был приколот к стене ножом. Листок. И несколько наспех нацарапанных слов, торопливые, изломанные буквы.

' Рассказанному ею – верь

– Что же он сделал? Что тут произошло ночью? Как он смог вернуться и вернуть меня?

– Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Она произнесла это с улыбкой, не сводя с него глаз. Он здесь, с ней. Он вернулся. Они никогда не расстанутся. Юноша нахмурился и снова посмотрел на стену, пустую раму и свою руку. Упрямо мотнул головой.

– Нет, подожди. Понятно, что не знаешь, но… Я хочу понять, хоть попытаться… Вот зеркало…

Девушка внимательно на него посмотрела и негромко спросила.

– Что – зеркало? Ну, ударился, упал на него, мало ли… Не болит? Может, осколок засел. Придется тогда в больницу.

Он посмотрел на забинтованную руку, поднес ее к глазам, осторожно согнул и разогнул пальцы. Слегка пожал плечами.

– Нет, ничего не чувствую такого. Но, слушай… Зачем надо было вообще разбивать зеркало? Давай подумаем…

– Нет, Саш.

– Что? Почему?

С ее лица сбежала счастливая улыбка, она наклонилась к нему и тихо сказала, очень тихо. Словно боится, что кто-то услышит. Почти прошептала.

– Ты уже один раз пытался понять, писал об этом. Там, в будущем. Видишь, что получилось? Я не хочу этого ещё раз. Не хочу. Хватит. Ещё раз тебя потерять… Ты ничего не знаешь, не помнишь, а я… Я была тут, – ее голос пресекся, она досадливым движением отерла глаза и прошептала, – не хочу больше, никогда. И я не дам тебе написать этот проклятый роман, так и знай. Пиши детективы или там… Про любовь. Хорошо?

Девушка подошла к книжному шкафу, медленно провела кончиками пальцев по корешкам. Пальцы дрогнули, остановились. Она посмотрела на юношу, словно спрашивая – можно? Он кивнул. Два небольших потертых от частого чтения тома. Обложка наискосок перечеркнута изображением небоскреба. Она положила их на стол и вернулась, села на диван, склонилась.

– Я заберу. Завтра отнесу в нашу библиотеку. Да?

– Да.

Юноша порывисто обнял ее, прижал к себе, зарылся лицом в волосы.

– Ты права, во всем права. Забери и отнеси, именно ты. Хватит. И не нужно пытаться понять. Он сумел вернуть меня и уйти сам. Вот и все, что нужно знать. Спасибо ему за это… Он… – юноша запнулся, но все же продолжил, – он ведь и вправду мог ничего не делать, посидеть неделю дома, все продумать. Ты бы… Ох, что я несу… Прости…

Она ласково положила ладонь на его руку.

– Все хорошо. Да, он мог. И не сделал этого. Разве ты бы так смог поступить? Ведь он – это ты. Только старше, опытнее. Наверное, даже умнее… – она не удержалась и хихикнула, тут же посерьёзнев, – будем надеяться, что он добрался к своим, жив и здоров. Его там ранило, взрыв этот…

– Будем надеяться, – задумчиво ответил юноша, – пусть у него все будет хорошо.

Он улыбнулся и приподнял бровь в шутливом удивлении, присмотревшись к лицу подруги.

– Так-так-так… Мы уже скучаем? Умнее, говоришь?

– А что, ревнуешь? Ой, как интересно… К самому себе ревнуешь, правда?

Он вздохнул, приподнявшись на подушке, девушка заботливо ее поправила.

– Не то, чтобы ревную. Просто как представлю…

– Что тебя нет, а тут – он?

– Да. Жуть. Слушай…

Он запнулся и закусил губу, не дав вырваться почти произнесенному вопросу. Она внимательно на него посмотрела… И улыбнулась.

– Во-от что ты подумал даже…

– Ну… Прости, я… Прости.

– Не волнуйся, он вел себя как настоящий джентльмен из книжек. Избегал меня касаться, очень было заметно. Это меня с самого начала и насторожило.

Юноша не сумел скрыть облегчения на лице, покраснел под ее лукавым взглядом. Она поспешила перевести тему.

– А я теперь знаешь о чем думаю? Тоже жуть страшная.

– О чем?

Она склонилась к нему совсем близко, оглянулась по сторонам, словно желая убедиться, что они одни. Прошептала в самое ухо.

– А если среди тех, кого мы знаем, есть такие, кто пришел – и остался?

– Ого… – он тихо присвистнул, нахмурился, – думаешь? А ведь верно, все может быть.

– Представляешь? Сидит внутри такой, смотрит на тебя… И что-то себе тихо думает. Притаился и живет, копошится потихоньку. Использует.

– Перестань. Я уже представил и хочется кого-то убить, – он ласково сжал ее дрогнувшие пальцы, – ну не надо, а?

Она зябко передёрнула плечами, виновато посмотрела.

– Извини, я не хотела. Просто мысли лезут и лезут… Тебе, теперь вот мне. Ну их, а?

Да. Ну их. Потому что в этот момент в сознании юноши холодным ручейком скользнула ещё одна мысль. А если бы… Если бы – не получилось? Что бы было? Пришелец ничего ей не объяснил, ничего не обещал, не позволил прийти ночью. Она ничего не знала. Ранним утром она пришла сюда – к кому? Он не хочет спрашивать. Не хочет искать ответ. Есть вопросы, которые нельзя задавать. Он промолчит, оборвет эту мысль, не дав ей набрать голос и силу. Промолчит и девушка, ведь она поймет невысказанное. Не нужно. Хватит. Ну их.

Юноша приподнялся и сел на диване, оказавшись совсем близко. Она положила ладонь ему на грудь и осторожно надавила, пытаясь уложить обратно.

– Ну куда ты, ложись. От тебя тень осталась, белый как мел, просто ужас. Отдыхай.

– Значит, касаться избегал?

Что-то в его тоне, взгляде, тепле ладони… Девушка прищурилась, ее щеки стали похожи на летние яблочки. Еще бледные, но с зарождающимся румянцем. Она ответила с лукавой улыбкой.

– Даже боялся, вот! А ты – тоже боишься?

– Кто, я?

– А вдруг ты – еще не ты? А докажи!

– Ну, держись, доказываю!

– Ай… Верю, верю, верю! Ну стой, ну перестань…

– И тут веришь? А тут? А…

– Сааш…

– Что?

Она мягко, но непреклонно повалила его обратно на подушку, прижалась разгоряченным лбом к его лбу, лицо к лицу, глаза в глаза. Изумрудно-зеленое смешалось с темно-карим. Касание губ. Стук сердца. Теплое дыхание. Шепот.

– Верю. Это ты, твои руки, прикосновения, все-все. Не спутать, не ошибиться. Но… Потом. Не сейчас. Хорошо? Хочу просто лежать, говорить… Столько хочу сказать, столько услышать от тебя…

Он улыбнулся и взъерошил ее густые каштановые волосы, притянул к себе. Она прильнула к нему, положив голову на грудь.

– Саш…

– А?

– Он ничего, ну совсем ничего не захотел мне рассказать, кроме…

– Нас?

– Да.

– Двое детей, говоришь… Мужа, значит, любишь… И у него там любимая семья. А мы…

– А мы скоро расстанемся. Не хочу… И уезжать никуда не хочу. И не хочу где-то там в будущем быть тебе другом и 'иногда общаться' .

– И я не хочу. Вот тут – не верю, что так будет.

– Он сказал, что…

– Я помню. Все помню. Оценка и расчет, планирование и не пить тебя до дна.

– Мы сможем? Ведь сможем?

– Мы постараемся, ведь мы с тобой очень поумнели за эти сутки, верно?

– Ой!

– Что?

– Сутки прошли.

– И что?

– Я пропустила свою таблетку… Что теперь будет?

Он с неожиданным, взрослым интересом посмотрел на нее, а она так же долго и внимательно смотрела в его глаза. Они улыбнулись друг другу.

– Думаю, от одного пропуска ничего не будет, но…

– Саш… А ведь я не испугалась. И ты не испугался.

– Хочешь перестать принимать таблетки?

Она потерлась щекой, устраиваясь уютнее, он вдохнул пьянящий запах ее волос.

– Нет, конечно. Но теперь смотрю на это не так, как вчера.

– Оценка и расчет?

– Да. Слушай… Я хочу ребенка. Не сейчас, конечно. Мы подождем. Ведь мы ещё сами дети.

– Раз мы так заговорили, то уже не дети. Но, само собой, не сейчас.

– Когда?

– Рассчитаем и спланируем, милая. Ну а сначала – поженимся. Когда придет время.

– Ой… Ты делаешь мне предложение?

– Извини, что лежа, без костюма, цветов и кольца. Выйдешь за меня замуж?

– Да. Выйду. Даже странно… Мы никогда так с тобой не говорили. Почему?

– Мы просто жили, были вместе… Ни забот, ни хлопот… Зачем усложнять? Так мы думали.

– Теплица…

– Да.

– А если это изменит будущее? Он сказал, что этого делать нельзя. И нечестно.

– Не изменит. Он ушел, вернулся обратно в свой мир, где мы действительно расстались через полтора года и пошли каждый своим путем. Там мы с тобой только друзья спустя много-много лет. А здесь… Здесь наш мир, наш! И его будущее – ещё не написано.

– Мы напишем его сами, вместе. Да?

– Да. И оно будет другим. Ведь ты – моя. И никак иначе.

– А ты – мой!

– А теперь…

– Что?

– Хватит валяться, встаём. Куча дел.

– Да, куча. Диван надо отмыть.

– Стену заделать. Ну и ручища, тупой нож вогнал на ладонь почти…

Она взяла с тумбочки чашку, жадно сделала несколько больших глотков. Сморщилась. Снова поднесла чашку ко рту, запрокинула голову и с громким бульканием прополоскала пересохшее горло холодным чаем. Он с улыбкой смотрел на нее, отпил из своей чашки.

– А я есть хочу, знаешь как? И тебе нужно. Чай даже не выпил, горе мое. Идем обедать? Мясо сделаю.

– Точно. И я хочу. Пошли! Мы оба, как я понял, почти два дня не ели. Я картошки начищу.

– "Эль-Пасо" еще возьмем к мясу, осталось?

– Вроде, было еще в банке. Тоже хочу.

– Картошку чистить-то как? Рука же… Я сама.

– Не инвалид же, перестань. Ты мясо делай, и побольше.

– Ой, что мы маме скажем про зеркало…

– Блин…

– Я скажу, поскользнулась и локтем… Меня она ругать не будет.

– Ага, а рука порезана у меня. Не пойдет. Думаем…

– Ну помнишь, когда в теннис играли на обеденном столе, ты подрезал, и я влетела в витрину… Мама не ругала.

– Угу… Все были так рады, что ты не порезалась ничем, что не до ругани. А сейчас мама решит, что ты не невестка, а стихийное бедствие.

– Не решит!

– Само собой, но мы еще подумаем.

– А контрольная? Ее ж писать как-то надо.

– Черт… Так… Дай-ка мне воон тот томище.

Она вскочила и подбежала к книжному шкафу, вытащила большую книгу в солидном черном переплете.

– 'Внутренние болезни' . Зачем тебе?

– Сейчас подберём симптомчики чего-нибудь и вызовем участковую. Возьмем справку, недельку посижу дома. Маме что-нибудь наплетем, перегрелся, переучился, понос, золотуха. И в школе забудут этот день…

– А мне что делать?

– Самое важное – делать круглые глаза и рассказывать про понос и золотуху.

– Черт, черт… Саш…

– Что?

– Английский. У нас "проблема Сыроежкина" теперь! Удружил дядя Саша, ничего не скажешь…

– Мдаа…

– Диана теперь не слезет, и что делать? Язык-то… – она улыбнулась и легонько щёлкнула его по лбу, – чуть лучше алгебры.

– А я знаю, как выкрутимся.

– Как?

– Помнишь наши опыты с метрономом и гипнозом?

– Аа… Из книжки про психотерапию?

– Да.

– Так ничего же не получилось и я просто уснула.

– Неважно. Можно сказать, что прочитали статью про гипнопедию и попробовали так учить английский. Ну и…

– Криво вышло? Алгебру вышибло, зато английский попер?

– Ну, вроде того.

– Нет! В дурку еще отправят! Ну что ты все усложняешь… Просто вызубрил – и все! Ну а потом… Что-нибудь придумаем. Она забудет.

– Тоже верно. Не будем усложнять, прорвёмся. Ну, встаём!

Они подошли к плотно занавешенному окну. Посмотрели друг другу в глаза – и вместе, каждый свою половину, слитным движением распахнули шторы. Яркий солнечный свет развеял полумрак и то, что в нем таилось. Юноша ласково коснулся ее плеча и подошел к музыкальному центру, склонился над подставкой для кассет. Вгляделся, крутанул ее, не находя ту, что искал. Удивленно пожал плечами, оглянулся на девушку. Она, поняв без слов, улыбнулась и подошла, быстро перебрала все и нажала кнопку, открыв гнездо на черно-серебристой панели.

– Вот она!

Они улыбнулись, увидев, как зажглась разноцветная радуга лампочек, осветивших разнокалиберные индикаторы, синхронно дрогнули стрелки.

– Слушай, они словно радуются…

– Что мы здесь, что мы вернулись…

– Вернулись!

Как же хорошо… И не нужно сейчас думать ни о чем, вот просто ни о чем. Громко, чисто, радостно звучащая песня, многажды слышанные простые незамысловатые слова. Их любимая песня, под которую так замечательно танцуется. Он подошел к бару, открыл его и достал небольшую плоскую бутылку, блеснувшую темно-золотистой этикеткой. Его отец когда-то сказал – можешь не пить, не курить, но дома всегда должны быть хорошая выпивка и хорошие сигареты. Они не курят. Бутылку открыли полгода назад и она почти полна. Раза два попробовали понемножку, и все. Звякнуло толстое стекло, он налил на палец. Темно-коричневый слегка тягучий напиток. Сейчас можно. Они чокнулись и почти не поморщились. Сейчас можно…

– Потанцуем?

– Да!

Улыбаясь, я поставил точку и на этом попрощался с ними. Пусть танцуют, пусть радуются, пусть. Сколько всего на них свалилось… И сколько еще предстоит… Я ведь ничего не рассказал. Теплица закончится, во всех смыслах. Скоро, совсем скоро. Верю, они прорвались, справились. И где-то там, в своем мире, счастливы. Верю, знаю – они вместе, они сберегли свой Дар. Пусть будет так. В их ли старинном солнечном городе, в другом ли. Или ветер разрушительных перемен унес их далеко-далеко. Как когда-то меня. И её. Кто знает… Когда мы приземлились на базе, когда меня, наконец-то, оставили в покое, я достал телефон. Палец скользнул по списку контактов. Приподнялся, готовый нажать. И осторожно отодвинулся. Нет. Не нужно. Я не буду рассказывать ей о том, что произошло. Зачем? Здесь это просто невероятная история, в которую почти невозможно поверить. Единственное зримое доказательство, осколок зеркала, уничтожено. Так что, она бы и не поверила. Расчет и оценка. Не нужно, ни ей, ни мне. Здесь, в этом мире – мы друзья, в тысячах километров друг от друга. Мы сумели ими стать, преодолев прошлое. Пусть так и будет, не нужно его будить. А потому… Я решил написать этот рассказ. И пусть кто хочет, тот верит, а кто настроен скептически – пожмет плечами и равнодушно пройдет мимо. Правда? Вымысел? Их причудливая смесь? Кто знает… Я написал этот рассказ и собираюсь поставить точку. А если… Я пишу. А если сейчас, прямо в этот момент – кто-то пишет уже меня? Нет. Я хочу знать, что было дальше. С Сашей, с его подругой. Почему он не называет ее по имени? Как ее зовут? Что было с ними на следующий день, в этот вечер, в следующий? Все ли закончилось с уходом Пришедшего? Я хочу знать.

Глава 2

Интермедия. Он и Она

Он прищурился, склонил голову, вгляделся. Бровь удивленно приподнялась, пальцы, минуту назад привычно пробежавшие по клавиатуре, дрогнули. Мягкий отсвет экрана на лице потемнел, собрался черными провалами, впадинами. Глаза, скулы, ямка на заострившемся подбородке. Он откинулся на спинку кресла, перевел взгляд на смутно белеющий в вечернем полумраке потолок. Снова на экран, словно надеется, что увиденное минуту назад исчезло, стерлось, пропало навсегда. Этого никогда не было. Он прислушался к тишине дома, улыбнулся негромкому шуму льющейся в душе воды. Надо немного подождать. Пусть. Спешить некуда и незачем. То, что так неожиданно появилось на экране, никуда не денется. Взгляд скользнул по имени в верхнем левом углу, губы дрогнули в усмешке. Он ждет, прикрыв глаза, слушает плеск воды и негромкий напев, по мокрому синему кафелю шлепают маленькие ступни. Глаза закрыты, улыбка становится шире. Он медленно втянул воздух носом. Знает, что это невозможно на таком расстоянии, но чувствует легкий запах хвои. Вода стихла. Он сделал движение, словно хочет встать – и остался сидеть. Негромко стукнула дверь, горьковатый аромат усилился, стал ближе, еще ближе. Он почувствовал тепло, открыл глаза. Залюбовался.

"Ее тело словно светилось и переливалось мягким жемчужным светом в полумраке комнаты. Он бы и хотел еще полюбоваться ее небольшой грудью отличного второго размера, маленькими темно-коричневыми торчащими сосками, узкими, но при этом уже отчетливо округлыми девичьими бедрами, манящим темным треугольником. Но невозможно терпеть, его набухшее достоинство требовало, кричало – ну же, давай! И он дал. Да так, что основательная дореволюционная кровать только жалобно просила пощады всеми своими скрипящими досками и сочленениями. Раз. И еще один. Они никак не могли насытиться, даже удивительно для неопытной пятнадцатилетней девочки. Такой темперамент… А напоследок она сама предложила, повернувшись к нему аппетитной упругой попкой и сексуально выгнув спину этакой игривой кошечкой. Все мальчики просят в попу – так она сказала. Что остается сделать в ответ настоящему мужчине? Что предложили и вдвое больше! И не иначе."

– Саш…

– А?

– Это откуда?

Он неопределенно пожал плечами, рука крепче обняла, женщина поворочалась, удобнее устроившись на коленях. Заметила имя в углу экрана, несколько мгновений смотрела на него. Изумрудные глаза чуть расширились, их цвет странно сочетался со смуглым лицом. Зелень на меди. Отвернулась, совсем по-детски уткнулась носом в его шею, вздохнула, согрев теплым дыханием. Шепнула.

– Это он?

– Да, – мужчина усмехнулся и повернул ее лицо к себе, в полумраке комнаты оно казалось почти черным, – я помню, как под очень страшным секретом героиня этой сцены кое-что тебе потом рассказала. А ты мне, хороша подруга. О, как мило мы краснеем… Ай! Ну когда ты отучишься щипаться?

– Никогда! И она не была мне подругой. И, да, я помню все. Все! Как и то, что… – она запнулась, смутившись.

– Что?

Она решилась.

– Все было не так. Ну, не совсем так.

– Разве?

– Ну… Слушай, вот почему им всем, – она мотнула головой на экран, – почему им всем непременно нужно влезть девушке в зад, а? Причем сходу, блин! А она и рада такому счастью! Вот ты – сколько меня уговаривал? И как – была я рада этому незабываемому событию? Ась?

– Нуу… Как тебе сказать, ээ…

– Я вся – ухо. Слушаю.

Он снова усмехнулся, покосившись на ровные строчки текста.

– Не говорят так по-русски, «я-вся-ухо», – мужчина посерьезнел, усмешка исчезла, – Это ведь не главное, – тихим шепотом он произнёс короткое слово.

Женщина замерла – это ее тайное имя, не для чужих. Только для них, еще с тех давних времен. Придуманное для нее, для самого сокровенного. Прошептала в ответ.

– Ты прав. И, знаешь, хоть и противно, но давай прочтем. Ты говорил, что он рано или поздно появится и напишет.

– Разумеется, появится. Не утерпит.

– Расскажет?

– Угу. Поведает миру свою историю. Как и все они, – мужчина запнулся и поправился, – как и некоторые из нас. Но каков, а? Вдвое больше и не иначе!

Она хихикнула, потерлась щекой о его плечо, устраиваясь удобнее, перевела взгляд на экран – блеснули кошачьей зеленью глаза. Кивнула.

– Сегодня ночь сюрпризов, милый.

– То есть? Есть что-то, чего я не знаю до сих пор?

– Шш, не воюй. Ой! Дурак!

– Не только ты умеешь щипаться, малая. Колись!

– Ка-ак интересно… Мы ревнуем?

– Придушу!

Она внезапно сильно обняла его и прижала всем телом к жалобно скрипнувшему креслу, оно сдвинулось назад, смяв толстый ковер. Шепнула, обдав лицо горячим дыханием.

– Конечно. И не иначе! И ты тоже расскажешь мне, покажешь. Да?

– Хочешь увидеть?

– Хочу. Особенно после того, что этот рассказчик написал про нас.

Она подчеркнуто медленно перегнулась через мужчину, протянула обнаженную руку, под гладкой кожей вдруг обозначился бицепс. Сверкнул фуксиевой искрой ноготок, палец нажал кнопку, вспыхнул второй экран. Ровные строчки текста, обрывающиеся на середине.

Интермедия. В стране слепых одноглазый – король

Его губы искривила усмешка. И не иначе! Хорошее завершение сцены. Настоящий мужчина всегда на высоте. И это – читают. Где-то на задворках сознания постоянно тлело удивление. Это – читают? Серьезно? Счетчик равнодушно подтвердил – да. За сутки – больше двух тысяч, и стоит обновить страницу – число растет. Да, в комментариях народ плюется, сыпет всеми этими «нечитаемо», "аффтырь убейся", "в СССР все было не так", "ГГ чмо". Усмешка бледных сухих губ стала шире. Плюйтесь, давайте. Все равно – открываете, читаете. Потому что в глубине души – завидуете моему герою. Хотите оказаться на его месте, вкусить наслаждение с влюбленной послушной девочкой-подростком. Хотите рулить, решать, распоряжаться. Да банально хотите поднять бабла и тратить его как заблагорассудится, хотите ногой открывать высокие двери. В вашей жалкой никчемной жизни такого не будет никогда. Так пусть хоть в жизни воображаемой – состоится. Есть такое у всех этих «критиков», есть. Тихо грызет, украдкой шепчет по ночам на незримой грани сна и бодрствования. Хочу туда! Хочу ее! Но ведь стыдно, верно? Стыдно взрослому человеку, отцу семейства – признаться в таком даже самому себе. Потому – аффтырь, убейся! Хрен вам. Не дождетесь. Я знаю, чего вы хотите. И я вам это дам, даже и против вашей ханжеской двуличной воли. Пожалуй, стоит подбавить подробностей в середине абзаца.

"Он страстно раздвинул в стороны ее горячие аппетитные упругие гладкие булочки и медленно ввел палец в узкую дырочку ануса, девушка тихо простонала от наслаждения. И сама начала наползать на осторожно продвигающийся палец, соблазнительно повиливая бедрами."

Вот так. Он вздохнул, снял очки и потер усталые покрасневшие глаза. Шесть часов перед монитором, а что делать? Если хочешь заработать на кусок хлеба с маслом, нужно выдавать по роману в месяц. И хорош уже читать хейтеров, сколько раз говорил себе. Пустая трата времени и сил. Что они знают, что понимают? Ни-че-го! Они ничего не знают! Пальцы сомкнулись на стакане воды и судорожно сжались, словно он хочет не напиться, а задушить кого-то. Пальцы пятидесятилетнего человека, покрытые узлами артрита. Человека, день за днем сидящего в небольшой комнате перед серебристо светящимся монитором. Он отпил несколько глотков воды, утер губы и прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Если бы они знали… Если бы они только знали… Что все написанное им – правда. Это – было! Ну, почти правда. Например, на анальный секс она согласилась только через месяц. Пришлось поуговаривать. Но кому это интересно? Как сказано в старом добром фильме – "хочу монтаж!" Вот и получите монтаж, уроды. Ненавижу. Ненавижу вас.

Но надо успокоиться и писать дальше. Пока воспоминания не увели его туда, где вспыхнет тот взгляд. В нем тоже была ненависть, чистая незамутненная ненависть. Словно зарница сейчас мелькнула среди черных строчек компьютерного текста. Словно взгляд с той стороны. Нет, не нужно. Не сейчас. Пишем дальше. Не нужно о мрачном, вспоминать и рассказывать нужно позитивно. Герой должен жить легко, приятно, иногда превозмогая некоторые трудности. Как же все хорошо начиналось… От кончиков дрогнувших пальцев вверх ударила волна, словно вены заполнились не кровью, а чистым бурлящим пузырьками шампанским. О, то первое чувство первого мига, когда он осознал и поверил – не сон. Правда!

Начало праздника было жутким. Рассказывать о нем подробно поклонникам не стоит, да и самому вспоминать не хочется. Как обычный сон внезапно залила черная клубящаяся тьма, пронизанная низким гулом. Тусклые багровые вспышки, ощущение полного конца всему. Захлестнул ужас, бежать, проснуться! Ноги не парализовало – все было куда хуже. Если парализован, можно оскалить зубы в усилии и бороться, пытаться ползти. А что делать, если по пояс врос во что-то твердое и при этом отвратительно подвижное? Словно муха в куске янтаря, который вот-вот… Что? Низкий гул надвинулся со всех сторон, придавил сверху, отдаваясь в костях нарастающей болью, мелкой тошнотворной дрожью. Он понял, что когда страшный гул опустится еще на тон – по костям зазмеятся трещины. Он начнет исчезать, распадаться. Он не хочет. Не хочет! Бежать! Любой ценой, куда угодно. Вырваться из ловушки. Да! Движение. Он свободен. Нет. Как и был, намертво вросший в свою ловушку, он во внезапно наступившей тишине обрушился вниз. Тьма. Так, наверное, умирают.

Он вошел в класс, чувствуя себя зрячим в стране слепых. Кто написал тот рассказ? Там было о том, как некто попал в уединенную долину, населенную слепыми. О, как же там можно развернуться, ведь он – видит! А они – нет. В стране слепых и одноглазый – король. Вот что он чувствовал, войдя в класс. Язвительную мыслишку, напомнившую, чем тот рассказ закончился, досадливо послал куда подальше. Уж он-то не оплошает. Только не он. Мечта – сбылась. То, о чем столько читал – оказалось правдой. Он – попал. Вторая молодость в тихой благополучной стране, наивной и благородной. Украдкой оглянулся по сторонам, пряча улыбку – ух, а девочки вокруг… Если бы старость могла, как говорится. Хо, теперь она может, да еще и как… Так, стоп. Не спешим, осваиваемся, думаем, составляем план. А девочки никуда не денутся. Тем более, что Она учится не в этом классе, а в параллельном. Пора брать реванш за тот давний отказ. У нее есть парень, они давно вместе? Ха! Сашенька наш не стенка, подвинем. Ему нынешнему он – не соперник. Есть варианты. От представившихся возможностей на миг захватило дух и стало страшно – а вдруг это сон? От этой мысли вдруг тоскливо заныло сердце – только бы не очнуться сейчас в небольшой комнате на шестом этаже серого панельного дома. За это утро, за это волшебное солнечное утро она стала ему ненавистной. Комната, дом, улица, город, страна. И время, из которого он явился. Он не вернется! И сделает все, чтобы то время – не наступило. Ну и себя не забудет, разумеется. Он незаметно перевел дух, перед мысленным взглядом снова появилось смуглое лицо, веселая улыбка, непослушная челка на лбу. Вгляд медленно сдвинулся, огладив тонкую крепкую фигурку сверху донизу, опытным глазом пятидесятилетнего представив, как тает сначала школьное платье, потом… Всегда хотел посмотреть, какого цвета ее тело, такое ли, как лицо. Язык непроизвольно облизнул губы, во рту пересохло. Так и будет. Будет! Пальцы мелко задрожали, от онемевших кончиков вверх словно побежали колючие муравьи. Неприятно. Он несколько раз сжал и разжал пальцы, прогоняя ощущение. Поднес руку к лицу и осмотрел кожу, не посинела ли, как утром. Поймал на себе взгляд, повернул голову. Мысленно вздохнул. Нет, солнышко, не в этот раз. Светик-Светочка. Безнадежно влюблена уже года два, смотрит преданно, наверное, готова на все. Еще вчера он задумывался, не взять ли то, что так настойчиво предлагают. Тем более, что взять есть что. Смазливая мордашка, синие глазки, а главное – отлично видимые округлости во всех стратегических местах. А если короче – попка и сисечки что надо, из этой девочки умелый мужчина извлечет немало удовольствия. А он сейчас умелый? Ого, и ещё как. Он почувствовал сладкое предвкушение, теперь можно спокойно насладиться тем, за что в его времени сажают пожизненно. Ну, не пожизненно. Просто надолго. Ха! А мы никому не скажем, верно? Я – девятиклассник и мне вполне себе можно поиметь девятиклассницу. Со всем старанием взрослого опытного юбочника, хе-хе. Ух! Но не тебя, Светик, извини. Мне теперь по зубам кусочек куда аппетитнее. А где сейчас этот кусочек, кстати?

Интермедия. Он и Она

– Юлька, давай! Подачка-неберучка! Гаси-и!

– Хрен ей!

– В сетку, в сетку, в сетку!

– Риф пропустит.

– Убью козла! Сашка-а, ты же мужик! Не давай ей!

– И почему они всегда друг против друга? Играли бы вместе.

– А им так лучше друг друга видно, принц-принцесска. Вон буфера-то как прыгают.

– Ты аккуратнее пялься, Наташка смотрит.

– И чё? Нельзя, что ли? Я ж вежливо, смотрю – не лапаю!

– Ха-ха.

– О, щас!

Разноголосый гомон затих, тесно сгрудившиеся вдоль стен спортивного зала болельщики затаили дыхание. Подающая девочка выпрямилась, сдула с глаз упавшую челку. Прищурилась, поймав озорной взгляд с другой стороны площадки. Уголки губ поползли вверх, улыбка обещала, заманивала. Куда? Внезапно улыбка исчезла, девушка сделала два быстрых шага назад. Левая рука подбросила мяч, короткий разбег, прыжок, крепкая ладонь встретила зависший мяч в единственно правильной точке. На миг сверкнул гладкий плоский живот под высоко задравшейся майкой. Звук оглушительного удара отдался эхом во всех углах высокого старого зала, отразился от лепных дореволюционных карнизов и вернулся в центр. Мяч размазанным в воздухе ядром понесся к сетке, по выверенной траектории, заканчивающейся точкой в полу, в неприкрытом секторе. Девушка славится идеальным глазомером, сильной рукой и, временами, скверным характером. Взгляд парня на той стороне похолодел, он пригнулся, когда мяч еще только взлетел перед ударом. Расчет, оценка. Прыжок вперед, вверх, в сторону. Одновременно. Второй оглушительный удар – и мяч громко запрыгал по полу, отбитый подставленным блоком. Все. В тишине отчетливо и очень обиженно прозвучало.

– Зар-раза.

Она тихо рассмеялась, оторвав взгляд от экрана. Протянула руку и слегка дернула мужа за кончик носа.

– Я не это сказала. Забыл?

– Не забыл. Но здесь пусть будет «зараза». Приличные девочки-девятиклассницы не матерятся.

– Я, между прочим, тогда обиделась!

– А ты чего ждала, что поддамся?

Женщина засопела и быстро сменила тему, не найдя достойного ответа.

– И вовсе не так красиво ты выпрыгнул! Раскорячился как сосиска.

– Но отбил же?

– Ну отбил. Дай пончик!

– На. Чаем запей.

– Угум. Саш. А про сиськи – правда?

– Что именно? Что Ромка на них пялился или что они "ого как"?

Вместо ответа она запрокинула голову, откинулась на его плечо, точно рассчитанным движением обозначив грудь под тонкой майкой. В ложбинке блеснул серебряный медальон-четырехлистник. Блики причудливо пробегали по металлу, отзываясь на биение сердца.

– Слушай.

– Чего?

– Почему – Юля?

Пролог

В наступивших сумерках тускло горит одинокая лампа под небрежно белёным сводчатым потолком подъезда. Неровная старинная облицовка под ногами, медленные гулкие шаги, неторопливо скользящие назад желтоватые стены, тяжелые кованые ворота. Раз и навсегда распахнутые когда-то, они намертво вросли черными узорчатыми створками в потрескавшиеся плиты. Он коснулся пальцами, захотелось почувствовать под ними прохладную шероховатую стену, неровности кладки, мелкие и не очень трещинки. Он остановился, закрыл глаза. Кончики пальцев провели по стене, но почувствовали другое – ласковое тепло, гладкую кожу, в ушах послышался шепот. Глаза широко раскрылись, он повернулся и в несколько быстрых шагов вышел обратно в только что покинутый темнеющий двор. Жёлтые прямоугольники окон, перечеркнутые крестами деревянных переплетов, взгляд скользнул вверх, надеясь. Зная, что увидит там, на четвертом этаже. Улыбка на сухих потрескавшихся губах. Да. Подавшаяся вперед девушка, вот она его заметила и помахала рукой. Он вскинул руку в ответном жесте. Пора идти. Но как не хочется… Нога сдвинулась обратно в сторону парадной, это заметили наверху – движение плеч, наклон головы, прижатый к стеклу лоб, он читает этот язык как раскрытую книгу – иди же, я жду, я открою, я не хочу тебя отпускать, я… Я боюсь отпускать тебя. Он сжал губы, отгоняя непрошенные мысли и страхи. Ну их. Все хорошо. Все ушло и больше не вернется, никогда. Так они решили. Страшные день и ночь, выпавшие из его жизни. Разбитое зеркало и лужа крови на полу, нож в стене, короткая записка. Долгий, очень долгий рассказ. И решение. Так было – так будет. Ведь будет? Пора идти. Они кивнули друг другу, поняв все без слов. Юноша скрылся в подъезде, быстро вышел на улицу. Девушка позвонит, когда он вернется домой. И по дороге лучше он подумает о чем-нибудь приятном, например… Он глубоко, полной грудью вдохнул прохладный воздух позднего вечера, прислушался к шелесту густой листвы над головой, к шуму проехавшего неподалеку троллейбуса. Как же хорошо. Вдаль уходит серебристая цепочка неярко горящих фонарей, на улице почти никого. Редкие прохожие спешат домой, к теплу и свету. Он замедлил шаг, подумав, что в его доме сейчас пусто и темно. Не хочется туда возвращаться, не хочется смотреть в пустую раму от разбитого невесть зачем зеркала. Надо будет убрать его со стены. Так, хватит. Всё – завтра. А сейчас – подумать о приятном. Язык облизнул губы, почувствовав их сухость. Губы девушки в окне сейчас такие же, в корочках, словно от лихорадки. Вся осторожность была забыта, они целовались как безумные прямо в подъезде перед её дверью. Не могли оторваться друг от друга, словно им мало того, что было у него дома. Когда закончился долгий, очень долгий разговор, и они набросились друг на друга, желая еще и еще раз убедиться – это он. Вернулся. Навсегда.

– Ну ты как?

– Нормально, а ты?

– А чего ты так дышишь?

– Юль, все в порядке, просто быстро шел, боялся пропустить звонок.

– Ну и что, сам бы позвонил.

– Нет. Забыла? Ночью я тебе не звоню, ты сама набираешь.

– Не забыла. Так было раньше. Теперь ты будешь звонить, когда хочешь. Понял?

– Так. А что твои родители скажут?

– Плевать! Мы теперь…

– Юлька, не воюй. Да, "мы теперь". Но давай-ка постараемся слегка успокоиться, ладно?

Помнишь, приступ.

– Расчет и оценка последствий?

– Ага. Так что, родная…

– Назови меня так еще раз.

– Родная.

– И ты мой родной.

– Завтра в школе держись, налетят с расспросами. Все помнишь?

– Помню, Саш. Понос, золотуха, перегрелся. Глаза буду распахивать и ужасаться.

Думаешь, поверят и забудут через неделю?

– Конечно. А что им еще остается? Они забудут.

День первый. Школа

– Что скажете, коллеги?

Завуч посмотрела на сидящих в учительской, медленно обвела их взглядом. Школьная медсестра. Преподаватели – Физика. Математика. Светлана Васильевна имела невинную привычку называть их про себя не по именам, а по названиям предметов. Так рациональнее, короче, современнее. Простоватое лицо физика выражало растерянность, он только сейчас понял, как его обвели вокруг пальца. Ему было обидно. Математика насмешливо посмотрела на него.

– Интересный получился урок, Валерий Анатольевич, я вам даже в чем-то завидую. Меня-то Рифф обрезал сходу, отказавшись писать контрольную. Получите – распишитесь. А вас вон как обработали, с душой и огоньком.

Несчастный преподаватель покраснел. Его невинную слабость к девочкам старших классов знали все. Но знали также, что за почти пятнадцать лет работы он ничего и никогда себе не позволил, оставаясь в строгих рамках и соблюдая дистанцию. Добродушное подтрунивание коллег и советы жениться наконец – вот и все последствия.

– Вот кляты девки, ну я им… Да я… Ну кто бы подумал, а так интересно им было, эх…

Косноязычие Валерия Анатольевича вне физики было так же одной из его визитных карточек. У доски он был богом и виртуозом, сейчас же искренне страдал, пытаясь высказать возмущение поступком "клятой девки".

Светлана Васильевна негромко прихлопнула ладонью по лежащему перед ней журналу, физик замолчал. Софья Андреевна, математика, поняла, что ее приглашают высказаться. Она коснулась очков, поправив их, слегка пожала плечами.

– Признаюсь, они меня купили. Я поверила, разволновалась, сама отвела к медсестре. Да вот, спросите Валентину, она все видела. Верно?

Полная добродушная Валентина Николаевна кивнула, поджав губы. Симулянтов никто не любит.

– Верно, Светлана Васильевна. И привела, и даже уложила. Вот, значит, как… Купили? Почему?

– Потому что Александр Рифф – идет в комплекте с Юлией Анисимовой, и никак иначе. И если, повторю, если по какой-то причине это была не болезнь, то действовали они вместе, – завуч приподняла ладонь, словно собралась еще раз прихлопнуть.

Медленно положила ее на стол, досадуя на себя за несдержанность. Собеседники молча ждали продолжения, завуч вздохнула и улыбнулась.

– Произошедшее, если они нас обманули, – Светлана Васильевна подчеркнула сказанное паузой, – если это так, то мы примем меры. К обоим. Это недопустимо! В конце концов, где бы ни работала его мать, какую бы должность там ни занимала – никому не позволено делать из школы посмешище.

– А Анисимова?

– Что – Анисимова, Софья Андреевна?

– В чем она виновата? Все это явно не её идея, Юля просто помогала, – учительница усмехнулась, – а как же иначе.

– Вот за это и пострадает! – в голосе завуча прорезалась неприятная металлическая нотка, – в конце концов, лично мне уже давно надоело это "вам и не снилось" на глазах всей школы. Может, призадумается. Девятый класс – не шестой, пора взрослеть. Того и гляди, натворит уже не детских глупостей, а школе расхлебывать. Четыре года это тянется, не пора ли за ум браться?

Металлические нотки исчезли на последних словах, сменившись невольной задумчивостью, завуч посмотрела на высокую «старорежимную» дверь учительской, которую несколько минут назад аккуратно закрыла за собой помянутая Юлия Анисимова. Вот же нахалка. Мать Риффа вне досягаемости, снова одна из ее таинственных командировок. Сам виновник торжества отмалчивается дома, не ответив на звонок. Пришлось вызвать Анисимову, надо же узнать хоть что-то. Техничка нашла ее в укромном уголке под лестницей, что-то рассказывала ахающим подружкам. И нет, чтобы минутку тихо постоять, послушать. Сразу передала просьбу явиться в учительскую. Заставь дурака богу молиться… И явилась, сознавая свое полное право говорить от имени парня, словно – кто? Подруга, жена? Ишь, стоит, выпрямившись во весь свой невеликий рост. Не поощряемая школьным распорядком челка старательно заколота шпилькой. Когда девочку отпустят, шпилька будет со смехом выдернута. Как же эта девчонка, эта парочка, как же они иногда раздражают. Своей дружбой, своими отношениями. Отношениями? При взгляде на вполне сформировавшуюся стройную фигуру невольно приходит мысль – все может быть. Даже и «отношения». Ишь, выпятила. Никакой скромности, хоть бы плечи опустила. Но к делу. На заданный вопрос Юля ответила бойко и без запинки. Слишком бойко.

– Наверное, переутомился, переволновался, готовился много, конец года же. Вот и…

Девочка сделала рукой сложный неопределенный жест, подчеркнув это самое "вот и…" Впечатление испортил совсем некстати блеснувший на ногтях перламутрово-розовый лак. Раздражение завуча усилилось, да что же это такое? Челка, теперь лак. Так можно докатиться до черт знает чего! Взгляд упал на Юлины круглые коленки, отчетливо видные под коротковатым к концу года школьным платьем. Девушка же, не заметив настроения завуча, решила добавить подробностей.

– А дома он чуть в обморок не упал, мы врача вызвали! Вечером придет.

– Мы? – Светлана Васильевна не сумела сдержать сарказм.

– Мы. Я вызвала.

Юля отлично поняла тон, но решила не тушеваться. Что такого, чего тут стесняться? Все наставления Саши в этот момент она забыла, как и то, что врача вызвал он. Пусть знают, что она вполне самостоятельна и может позаботиться о друге. А еще надо сказать, что…

– Не ляпни только о диагнозе, поняла? Его врач в справке напишет.

– Не ляпну. Все в общем буду говорить.

– У него вегето-сосудистая дистония.

Слова вырвались в запале, девушка запнулась, закусила губу. Молчание в учительской ощутимо уплотнилось. Бровь Светланы Васильевны приподнялась в скорее наигранном удивлении. Юля попыталась исправить ошибку.

– Это я в книжке прочла, потом.

Завуч мысленно только покачала головой. Горой стоит, врет в глаза. Ради него. И он сделает то же самое ради нее. Но довольно. Девочку надо отпустить, пока совсем не завралась на глазах у всех. Велеть смыть лак? Нет, пусть идет.

Высокая дверь аккуратно и тихо закрылась. Завуч посмотрела на медсестру. Пусть говорят взрослые, специалисты. Не устраивать же консилиум с девятиклассницей.

– Что это за странный диагноз, Валентина Николаевна? Слышала о таком раньше, но…

Валерий Анатольевич внезапно подался вперед, пальцы сжались в кулак. Все удивленно посмотрели на него, он-то что может сказать?

– Я знаю, что это! Слышал… Это…

Собравшаяся было отвечать медсестра озадаченно пожала плечами и решила дать физику высказаться. Он же, сказав первые слова, внезапно потерял остальные, растерянно посмотрел на коллег. Завуч улыбнулась и подбодрила.

– Да вы успокойтесь, Валерий, и скажите нам, что слышали. Итак?

Физик кивнул, шумно вздохнул, сцепил перед собой пальцы и по примеру завуча стукнул по столу. Ему очень хотелось реабилитироваться. И было очень, очень обидно.

– Это ерунда полная, от армии косить, вот. Голова там кружится, сердце, задышки всякие. Вроде больной, а как выйдет с обследования – здоровый. И гуляй, пусть дураки служат. Ну, так они говорят. Эх… И этот…

– Стоп, стоп, остановитесь на секунду, – завуч даже слегка растерялась от такой внезапной вспышки, – ну армия здесь при чем? Ему шестнадцать всего лишь, рано думать об этом, тем более «косить». Не та семья.

Послышался негромкий голос медсестры, о которой все в этот момент забыли.

– Не армия, Светлана Васильевна. Но, кажется, я поняла.

– Что же?

– Валерий Анатольевич прав, те ребята, кто, скажем так, не горит желанием исполнять долг перед Родиной, начинают симулировать всякое. Кто-то, не особо умный, изображает психическое отклонение, например.

– Валентина Николаевна, мы в курсе этих историй. При чем тут Рифф и его загадочное поведение? От контрольной решил «откосить»? Прямо в классе, в последний момент? – завуч, не сдержавшись, поморщилась от употребления жаргонного слова.

Софья Андреевна кивнула.

– Нелогично, совсем. Хотел бы не писать отчего-то – дома бы остался, врача вызвал, как в итоге и произошло, – она показала на дверь, – так что бесспорно одно – что-то действительно у них случилось, настолько серьезное, что они пошли на крайность. Подождите!

Она подняла руку, останавливая возражения.

– У него не было причины отказываться. Понимаете? Я знаю это точно. Рифф достаточно владел материалом, чтобы получить твердую четверку, тем более, что его ангел-хранитель рядом. Анисимова бы его вытянула, помогла бы, дала списать. Она уже приготовилась, я не слепая и все их уловки насквозь вижу. Листок выдернула, под локоть кинула.

Завуч приподняла бровь, и посмотрела на Софью Андреевну. Преподаватель математики взгляд не опустила, приподняла в ответ подбородок. Неявный, но отчетливый вызов. Анисимова – ее любимица.

– И вы бы допустили это?

Математика выдержала паузу. Негромкий ответ.

– Возможно.

Это короткое слово прикрыло собой то, что Софья Андреевна в последний момент решила не говорить. Листок под локтем, быстрая перебранка шепотом – и Рифф качает головой, отказавшись от помощи. Он даже не попытался начать писать. Сразу – жалоба на самочувствие и все последующее. Вот верное слово – демонстрация. Это была демонстрация. Чего? Кому? Зачем? И это было для Анисимовой таким же сюрпризом, как и для нее. Все же дальнейшее – ее импровизация. Помочь, прикрыть. Впрочем, выносить эти вопросы на обсуждение, пожалуй, не стоит. Не время, не место.

Завуч несколько мгновений смотрела на нее, взвешивая и оценивая. Их незримое противостояние началось практически с первого дня пребывания Софьи Андреевны в школе. Сторонница новых методов преподавания, она пришлась несколько не ко двору. Бывшая гимназия, старинное здание в историческом Центре, многолетняя репутация одного из лучших заведений города. Множество учеников – детей уважаемых родителей при должностях и постах. И, разумеется, учителя. Сообщество, которое так и хочется назвать «элитным». Новое там воспринимали настороженно. Революции не любили, предпочитая неторопливую эволюцию. И вот, подумать только, «возможно»! Завуч, однако, решила не обострять. Было интересно услышать выводы. И потому…

– Так что же вы предполагаете?

Софья Андреевна оценила слова и тон, улыбнулась уголком рта. После того странного дня она снова и снова думала о случившемся. И пришла к совершенно определенному выводу, который придется огласить. Саша и Юля, простите. Она любила эту порывистую девочку, за быстрый цепкий ум, способности и характер. Сильный, бескомпромиссный и честный. На Сашу же она давно махнула рукой, не всем быть математиками. И насильно скармливать то, что не лезет никак – неразумно. Историк, географ, врач, археолог, путешественник – это его. Точные же науки – это не его. Точка. Анисимова и Рифф. Они отлично дополняют друг друга. Девушка прекрасно знает математику, а ее кавалер – чистый гуманитарий. Вот и тянут друг друга, уже четыре года. И они честные, правильные. Юля никогда не станет обманывать просто так, если нет на то очень серьезной причины. Причины, которая если и не оправдает, то объяснит произошедшее. Она вздохнула. Ей не очень понравились слова о "вам и не снилось". Светлана Васильевна собралась вмешаться, задействовать "родительский ресурс"? Боится "взрослых глупостей"? Ох, ну что за наивность. Все возможные «глупости» между ребятами наверняка уже давно произошли. Она помнит тот урок. Первый урок первого дня после совершения «глупости», больше года назад. Все было понятно. Софья Андреевна тогда чисто по-женски от души посочувствовала бедняжке, не стоило сразу идти в школу, полежала бы дома пару дней. Девочка побоялась родителей и предпочла преодолевать известные неудобства. Иными словами, поздновато вы спохватились, Светлана Васильевна. И ребят вам так просто не разлучить, не та история. Или сами расстанутся, как чаще всего и бывает со школьными парочками, или все по-настоящему и они отобьются от всех, кто решит вмешаться. Не мямли, подобно героям помянутого фильма, и не дадут превратить свою историю в слезливую драму. Хотя, конечно, рано им жениться, ни кола, ни двора, ни специальности. На чувствах и маминых пирожках далеко не уедешь. И если очень постараться – разлучить, конечно, можно кого угодно. Юля с Сашей – не исключение. Но молчание затянулось, пора его прервать. Софья Андреевна заговорила, тщательно выбирая слова.

– Поскольку я не вижу объективной причины отказываться писать контрольную, остается одно. К сожалению, только предположение. Ибо, в конце концов, они предоставят справку – официальный документ, говорящий о болезни, и мы не имеем права его игнорировать.

Она взяла паузу, давая всем присутствующим понять – по факту предпринять ничего нельзя. Саша с Юлей надежно прикрылись, и все происходящее сейчас, по сути – бесполезный разговор, за которым не последуют действия. Негромкий голос продолжает. Софья Андреевна смотрит на поблескивающие стекла высоких шкафов, на переплеты классных журналов, на висящее напротив круглое зеркало. Дверь с легким скрипом приоткрылась, кто-то заглянул и тут же закрыл ее, послышались быстро удаляющиеся по гулкому сводчатому коридору шаги. Тишина.

– И это самое «одно» означает – у них что-то случилось. Случилось неожиданно. Что-то настолько серьезное, что заставило их целый день морочить нам всем голову. Потом они ушли, наверняка к нему домой, как и всегда. Вызвали врача, попросят неделю, получат её. Уверена, через неделю он вернется как ни в чем ни бывало. Они постараются, чтобы все забылось. Вот и все, что можно сказать, конкретно мы ничего не узнаем. Думаю, не нужно и пытаться, на расспросы они просто продолжат врать дальше. Коготок увяз, сами знаете. Нужно ли это? Вы правильно поступили, Светлана Васильевна, что отпустили девочку. Бедняжка не знала, что еще придумать на ходу.

– То есть, вы предлагаете просто промолчать, закрыть глаза на это вопиющее происшествие? Какой пример мы подадим этим всем остальным? – завуч слегка повысила голос, подчеркнув последние слова, – все увидят, что можно безнаказанно лгать.

Софья Андреевна нахмурилась, завуч упорно ведет разговор в сторону лжи и наказания за нее. Так нельзя.

– Вовсе нет, мы не промолчим. Когда вернется из командировки его мать, вызовем, побеседуем. Вы знаете ее, ему не поздоровится за такое, даже если он на самом деле заболел.

Завуч хотела возразить, но правильных слов на этот раз не нашлось – мать Александра Риффа знали все, как знали, где она служит и как ее там называют – Железная Леди, по аналогии с Маргарет Тэтчер. По абсолютно заслуженной аналогии. Более того, знающие люди уверенно говорили, что премьер-министр Великобритании в этой паре смотрится бледно. Ну, хорошо. Еще один момент.

– Как вы собираетесь решить вопрос с контрольной работой? Ведь она не написана.

Софья Андреевна слегка пожала плечами, откинулась на высокую спинку стула. В ее голове промелькнула мысль, что они здесь, в тихой закрытой учительской, сидят словно члены какой-то тайной ложи. Целое совещание затеяли, обсуждают, словно нет более важных дел. Вершат судьбы. Чьи? Господи, это просто мальчик с девочкой, у которых что-то стряслось. Вершить судьбы? Или, как подобает учителям, взрослым – протянуть руку и помочь? Почему завуч так настроена вмешаться в их отношения? Но оставим это пока. Контрольная.

– Рифф напишет ее отдельно, через неделю.

Валерий Анатольевич поднял голову.

– Один?

– Разумеется. Я выделю одно из своих «окон», и будет писать, – она перевела взгляд на завуча и добавила, – Анисимова, конечно, подождет снаружи. Сам будет справляться, и получит заслуженную оценку, не меньше и не больше. Эти дни дома, не сомневаюсь, они даром не потратят. Что скажете, Светлана Васильевна? Согласны?

Интонация вопроса отказа не предусматривала – все разговоры о лжи и наказании, по сути, не имели значения. Будет врач, будет справка, школа обязана предоставить возможность написать контрольную. Завуч кивнула.

– Согласна. Не сомневаюсь в вашей объективности и беспристрастности, Софья Андреевна.

Тон произнесенного говорил об обратном, но… Собеседники предпочли этого не услышать, с отчетливым облегчением завершив неприятный разговор. Завуч проводила взглядом выходящих коллег, ее губы поджались – даже в спине идущей последней Софьи Андреевны ей чудился вызов. Хорошо. Посмотрим на твою объективность, коллега. А также на Рифа, когда он вернется. Риф. Светлана Васильевна поморщилась, невольно назвав парня кличкой. Уж слишком ладно она произносилась, сама собой. Риф. Ей нравилось это имя, в нем была соль моря, ветер в лицо и блеск солнечных искр до горизонта. И она никогда никому в этом бы не призналась. Только самой себе, в тиши учительской, за закрывшейся высокой дверью. Она отогнала непрошеные мысли и заставила себя вспомнить иное. Есть над чем подумать. Коллеги не задали один простой вопрос, хотя завуч ждала его и заранее приготовила ответ. Она была уверена, что вопрос прозвучит. И ошиблась. На импровизированном совещании присутствовали не все. Никто не спросил – почему. Но к делу, пора привести мысли и предположения в систему. Ручка замерла над листом бумаги. Пока чистым. Колебания? Словно стоит появиться знаку на белой поверхности – и назад пути не будет. Не вырубишь топором. Да господи, это всего лишь мальчишка и девчонка, что на неё и всех остальных нашло? Куда она лезет, зачем? Губы сжались, тускло блеснув бледно-розовой помадой. Ручка твердо вывела шапку. Остановилась. Что же написать под ней? По сути, пока нечего. Неделю придется подождать. Когда пишешь в шапке "Инструктору Первого Отдела ГорОНО" – содержание должно соответствовать. Завуч прикрыла глаза, вспоминая разговор с той, кого не было на совещании.

– Диана Дмитриевна, что вы думаете о произошедшем на вашем уроке?

Преподаватель английского языка коснулась кончика носа немного забавным, но и задумчивым жестом.

– Какого рода мнение вы хотите услышать?

Завуч улыбнулась. Прежде чем начать преподавать в школе, Диана Дмитриевна почти десять лет была переводчиком за рубежом. По отдельным намекам, недоговоренностям и умолчаниям Светлана Васильевна в свое время поняла, что это были не обычные переводы и не обычный зарубеж. Школа же стала тихой гаванью. Но можно ведь задать простой и невинный вопрос. Итак…

– Мнение опытного переводчика, Диана Дмитриевна.

Учительница на несколько мгновений задумалась, зачем-то окинув взглядом кабинет.

– Хорошо, вот вам мнение, – вежливая улыбка на ее лице странно сочеталась с похолодевшими глазами, – неофициальное.

– Конечно. Итак? Оу, вы же не притронулись к чаю. Прошу вас…

Диана Дмитриевна неторопливо отпила из голубоватой чашки, поставила ее обратно на блюдце, фарфор негромко мелодично звякнул. Ее позабавило это внезапное «оу», словно они безмятежно сидят в гостиной на… Неважно, где. Далеко отсюда. Итак…

– Рифф никогда не преуспевал в языке, обычный уровень немного ниже среднего по классу. Меня, кстати, давно занимает один вопрос, Светлана Васильевна. Не принципиальный, но тем не менее…

– Какой же?

– Он откровенно средний ученик, верно? Хорош в истории, географии, биологии, литературе. Но и все. Алгебра, матанализ, геометрия, физика, химия, английский, все действительно профилирующие предметы – плохо. Если бы не Анисимова…

Завуч сделала нетерпеливый жест, Диана Дмитриевна поняла, что та не хочет сейчас слышать имя девушки. Слегка пожала плечами и продолжила.

– Как получилось, что такой вовсе не хватающий звезд с неба ученик отвечает у нас в ни много, ни мало – за идеологию, в комитете комсомола. Заместитель комсорга школы. Нашей школы, Светлана Васильевна. Как? Не нашлось кандидата получше?

Завуч вздохнула. Этот вопрос в своё время занимал и её. История внезапного продвижения нерадивого Риффа в комитет комсомола, на одну из первых ролей в школе, была необычна. Предложение классного руководителя, последняя попытка как-то повлиять на отпрыска достойной семьи, чуть ли не позор матери. Конечно, «позор» – сильно сказано, мальчик просто не интересовался ничем, кроме своих книг и подруги. Да, были ученики и хуже, но… Элина Вячеславовна, классный руководитель, восприняла происходящее как вызов лично себе, и – попыталась. И – получилось. Парень заинтересовался, словно очнулся. Слабо владея многим из школьного материала по основным предметам, он обладал знаниями из совершенно неожиданных областей, зачастую очень далеких от школы и его возраста. Огромная домашняя библиотека и никакого контроля за чтением. Плюс доступ в закрытый спецфонд городской научной библиотеки. Завуч припомнила несколько особо выдающихся случаев, когда Рифф решил блеснуть. Первый произошел еще во втором классе, всего-то надо было рассказать как применяется в жизни электричество. Но если его одноклассники, как и положено наивным восьмилеткам, рассказывали про утюги и лампочки, Сашенька решил, что интереснее будет о… Светлана Васильевна почувствовала, как к щекам слегка прилила кровь. Одно хорошо – кроме обомлевшей Анны Вольфовны никто, скорее всего, ничего просто не понял. Ну и очень увлеченно рассказывающий Саша. Этот точно все понимал. Пришлось вызывать мать и предостеречь от бесконтрольного чтения, особенно медицинской литературы. В более старших классах мальчик больше не шокировал подобными «сообщениями», переключившись на историю и космос. Хотя был случай, притащил что-то, рассматривали с Анисимовой на уроке, та сидела с очень заинтересованным лицом. Оказалось – не то, о чем все подумали. Учебник по судмедэкспертизе. Картинки разглядывали. Очередная беседа с ними и родителями. И как ее мать с отцом четыре года терпят, уму непостижимо. Завуч пожала плечами, взяла чашку с блюдца – и поставила ее обратно, не отпив.

– Были кандидаты лучше, но выбрали его. Я не вмешивалась. Вы – тоже. Зачем теперь это вспоминать? Еще год – и все закончится само собой. Сами сказали, что вопрос непринципиальный. Что действительно интересно – это ваш урок и то, что на нем произошло.

Диана Дмитриевна кивнула, соглашаясь. За время, понадобившееся завучу на раздумья и ответ, она приняла решение – не стоит говорить. Опыт "переводов за рубежом" подсказал – что-то здесь заряжено и не так, как выглядит. А значит – не стоит слишком распускать язык. Не стоит говорить о том, что Рифф внезапно заговорил, как взрослый носитель языка. Да, не родного, но второго материнского. Не изысканно, не книжно. Если бы он просто вызубрил материал к уроку, чего он раньше никогда не делал – все равно бы остался в рамках учебника и пройденного. И акцент. Диана Дмитриевна отлично знает его обычное произношение – неуклюжее и грубое. Теперь же – акцент есть, конечно, но… Слова произносились быстро, уверенно и было видно – он не обдумывает. Не строит фразу в уме. Он просто говорит. Совсем не изысканно, с ошибками. Но эти ошибки – обычное пренебрежение грамматикой в разговорной речи. Повседневное неизбежное упрощение языка. И еще. Фразы короткие, резко обрывающиеся. Так говорят военные in action. Этот стиль въедается в обыденную речь и очень заметен. Откуда Рифф внезапно нахватался всех этих замашек? И этот жаргон. Не вызубрить. Такое «наговаривается» годами обучения. Нет. Общения с настоящими носителями языка. Говорящими просто, быстро, грубовато, короткими рублеными фразами, использующими жаргон. Общения с военными, чей родной язык – английский. Диана Дмитриевна почувствовала озноб – вывод пришел неожиданно и поразил своей законченной простотой. Рифф долгие годы провел среди англоязычных военных. Более того, если раскинуть на бумаге стандартную лингвистическую таблицу, разложить произнесенное учеником по ее графам – можно установить, откуда родом эти самые военные и под какими широтами находятся. Абсурд. Тогда иначе – за три дня, прошедшие с последнего урока, Рифф заговорил так, словно провел долгие годы среди англоязычных военных. Абсурд меньше не стал. Не будем же торопиться с выводами. Тем более, что это не все. Есть другая загадка. Учительница вспомнила страх на лице Анисимовой, когда ее друг начал так блистательно отвечать. Не гордость, не восхищение. Страх. Она боялась его. И бледное лицо Риффа, его усталые глаза. Он словно постарел на многие годы. Которые провел среди загадочных вражеских военных? Когда успел, за три дня? Провал во времени, как в модных западных фантастических романах? Доводилось читать, там. Что же произошло с ним, с ними обоими в тот день? Страх в глазах девочки – вот самое главное и ключ ко всему. Внезапный блестящий ответ Риффа на уроке вовсе не так важен, Диана Дмитриевна внезапно поняла это. Как и то, что причина страха исчезла, скорее всего, тем же вечером или ночью. Ибо на следующий день Юля не явилась, сегодня же как ни в чем ни бывало прибежала в школу. Веселая, спокойная, обычная. Все закончилось, так же внезапно, как и началось. Знать бы, что она спрятала за своей задорной улыбкой и щечками-яблочками, что они спрятали за дурацкой историей про "почти обморок". Повезло с ней парню, ничего не скажешь. Неделя дома по болезни. Они подготовятся, они рассчитывают, что все забудется. Что же, она не будет мешать. Не нужно. Через неделю, возможно, все так или иначе прояснится. Участники события решили сделать передышку? Она поступит так же.

– Рифф просто вызубрил материал, Светлана Васильевна. Пара жаргонных оборотов из словаря, хорошая память и желание блеснуть перед классом, перед подругой. Блеснул, но… Разовая акция, продолжения не будет. Уверена, через неделю он будет говорить, как и всегда. Спросим, что это было – что-нибудь сочинит "на отвали", как они говорят.

Завуч задумчиво смотрела на лежащий перед ней все еще чистый лист бумаги с выведенным четким академическим почерком заголовком. Ладонь легла сверху, она медленно провела по белой поверхности кончиками пальцев, словно в поисках. Ничего не обнаружилось, пальцы застыли. Мгновение тишины. Пальцы смяли лист и он полетел в корзину. С улицы донесся звук сирены «скорой», кому-то нужна помощь. Светлана Васильевна хмыкнула, вспомнив пассаж про обморок. Дети, строящие из себя взрослых, просто дети. Но тут же невольно проследила за быстро удаляющейся сиреной, а вдруг это к нему? Досадливо поморщилась. Конечно, звук затих совсем в другом направлении. Она посмотрела в окно, на улицу, на перемигивающиеся светофоры перекрестка. Привычное зрелище остановившегося напротив троллейбуса, «десятки». Почти пуст в середине дня, немногочисленные пассажиры суетливо зашли внутрь, дверцы с громким хлопком закрылись. Она уже почти отвела взгляд, как невольно вернулась. А вот и наша героиня, быстро идет, отмахивая рукой с портфелем. Кто это с ней? Завуч пригляделась и вздохнула. Ну, разумеется…

Андрей

– Юль, Юлька, ну подожди!

Она поморщилась и обернулась на голос и быстрые шаги. Захотелось картинно закатить глаза и поморщиться, так, чтобы он увидел. Увидел, насколько надоел своими клейкими попытками привлечь внимание, своими ненужными чувствами. Полно девчонок спят и видят себя с ним, так нет же, прилип, как… Как жвачка. Подумаешь, папа генерал и связи большие. А кто сказал, что это что-то там решает и дает? Кто хочет – пусть дает. А она – пас. Усек? Последнее слово Юле очень захотелось выпалить прямо в узкое красивое лицо подошедшего к ней парня. "Вася из параллельного", он же Андрей Крамцов, и он же – шакал Табаки. Странно, почему Пришелец назвал его Васей? Забыл за три с чем-то десятка лет? Никакого Васи в параллельном девятом «б» не было, а был Андрюша, уже четыре года безмолвно, а иногда и не очень – пытающийся привлечь, завоевать. Отбить. Он имел для этого все, по его мнению – красивое породистое лицо с аристократической бледностью, ярко-синие глаза, атлетическую мускулатуру, отличные оценки в школе, уважение одноклассников и обожание девчонок. Огромная квартира, забитая импортной техникой, шикарная коллекция самой новой и редкой музыки прямо «оттуда», соответствующие шмотки – прилагаются. Вместе с очень влиятельным папой – милицейским генералом. Падай, Юлька, прямо в жаждущие руки! И побыстрее, желающих и без тебя – очередь. И не столько даже из влюбленных девочек, сколько из их дальновидных мам. Завидный жених, один из лучших в городе, пожалуй. После школы – университет, юрфак или даже Москва, МГИМО, карьера обеспечена. Жене такого парня можно только позавидовать. Только вот… У Юли он с самого начала вызывал отвращение – самоуверенностью, осознанием высокого положения и предстоящего блестящего будущего, которое он всерьез вознамерился украсить ею. И если бы только это… На каком-то подсознательном уровне Юля не терпела его, он отталкивал самим своим присутствием. И он искренне не понимал – что Юля, одна из самых красивых девочек класса, нашла в этом Риффе? Он, Андрей, намного лучше, «авантажнее», как говорила техничка. А человек, особенно девушки – должен получать лучшее. Это правильно и справедливо. И, разумеется, лучшие мальчики достойны лучших же девушек. Места Риффу в этой простой и совершенной схеме не находилось. Он нахально встрял между созданными друг для друга Андреем и Юлей, и исчезать не собирался. Что же, досадную ошибку можно исправить.

– Чего тебе?

Заданный в лоб вопрос слегка сбил Андрея с толку, он ждал, что хоть поздоровается. Он бы улыбнулся в ответ, что-нибудь веселое сказал. Она бы улыбнулась, слово за слово… Да. Так бы поступили Наташа, Света, Инна или Оксана. Но их здесь нет, а есть вот эта ведьма, ишь, смотрит кошачьими глазищами. И губы, о, эти губы… Сейчас сухие и бледно-розовые, а если к ним прижаться своими? Прямо сейчас, на улице? Он умеет, делал такое не раз. Неужели устояла бы, не раскрылась послушно навстречу, сначала робко, и тут же – жадно и влажно? Ну смутилась бы сначала, зато потом… Воображение услужливо нарисовало подробную картину этого и всего последующего.

– Ну? Чего хотел, Дрон? Мне идти надо.

Вырванный этими словами из грез, Андрей все же улыбнулся как можно непринужденнее. А увиденную картинку он запомнит и потом рассмотрит в подробностях.

– Я слышал, ты конспекты собирала по физике и литре, хочешь, мои возьми?

– А, ясно, – Юля поморщилась, – не, спасибо, мне все дали, там достаточно.

– По литре навряд ли, у меня есть готовые годовые сочинения, все темы, – и Андрей поспешил добавить, – только никому не говори, ладно?

Вот и общий секрет, с этого вполне можно начать. Юля поморщилась сильнее и сделала шаг дальше по улице.

– И не скажу, и не возьму. Сам с ними разбирайся.

– Но там на пятерки, гарантированно, студенты филфака писали, – Андрей очень рассчитывал на эти сочинения, и попытался убедить, – я просто помочь хочу, почему нет? Вот, посмотри.

Он присел на корточки и с громким щелчком раскрыл свой «дипломат», поднял крышку, так, чтобы Юля увидела содержимое. Тетради, учебники. Чтобы найти нужную тетрадь, Андрей неторопливо перебрал три фирменных «винила», сверкнувших прямо в глаза Юли яркими отблесками конвертов. Два Michael Jackson'а, «Thriller» и красочный редкий "Jackson's Victory" – шеренга всех Джексонов на шоссе, уходящем вверх и в космическую бесконечность. «Blondie». Девушке вдруг стало очень скучно и противно. Что он себе вообразил? Засветил пластинки – и, давай, милая? Она подняла руку, остановив Андрея, уже доставшего толстую общую тетрадь.

– Я же сказала, что не возьму, – она вдруг усмехнулась и добавила, – и тебе не советую.

– Почему? – юноша был рад любому развитию разговора. Юлька что-то отвечает. Отлично. Вот, она ему не советует. Проявляет заботу? Ох, если бы…

– Риф говорит, что текст должен быть своим. Если использовать чужие сочинения, то изменения стиля, другие типичные ошибки очень хорошо видны, это могут обнаружить. Неизвестно, сколько еще экземпляров гуляет по школам. И вообще, школьный стиль отличается от филфаковского, другой уровень, на раз выкупят. Короче, плохая идея.

Ах ты… Рука, держащая тетрадь, дрогнула, пальцы сжались на зеленой клеенчатой обложке. Риф говорит, подумать только… И ведь на память шпарит, даже тон сменила, чтобы уколоть больнее. Риф сказал. Иногда он ненавидел эту девчонку. Но нужно отвечать, любой разговор – может вывезти куда-нибудь, верно? Он усмехнулся в ответ, опустив руку с тетрадью.

– Но ты же списываешь у него сочинения, это все знают. Его стиль и типичные ошибки не замечают?

– А вот и нет. Мне он пишет только план и требует, чтобы писала потом сама, своим стилем и со своими ошибками. И все-все перед этим объясняет. Риф у меня строгий, Дрончик. У него на шару не посписываешь. Понял? Кстати, как ты эту Блонди слушаешь, она такая заунывная, у меня от нее зубы болят. Ну, пока. We can change, we can change the world…

Пропев эти слова, девушка отвернулась, подол колыхнулся чуть выше колен. И пошла прочь. Просто пошла. И здесь она не уступила ни пяди – это слова из песни на другом диске в его «дипломате». Глазастая, все рассмотрела, все поняла. И дала понять – у него нет ничего, что было бы ей нужно или интересно. А диски она и у Рифа возьмет, если захочет. Такие же диски. Уже слушала, кто бы сомневался… А он-то думал… Вот заинтересованно заглянет, попросит дать послушать. Он, конечно, с радостью. Готов даже подарить, так куда лучше. А можно пригласить домой, предложить записать ей кассеты на сверкающей деке Sharp, по ходу разговоры, задушевные разговоры… Запись – долгое и приятное занятие, на часы. Много чего может произойти, когда музыка негромко звучит в тишине большой уютной квартиры. У него есть песни, от которых девчонки совершенно дуреют, размякают и позволяют всё. Ну, почти всё. Неужели Юлька бы устояла против всего этого? Андрей смотрел, как она уходит, то появляясь на солнце, то исчезая в тени каштанов. Смотрел на стройные ноги, быстро отсчитывающие шаги до подъезда, на игру округлых бедер под школьным платьем, на ложбинку между ними. Ему показалось или он сумел разглядеть очертания трусиков под плотной коричневой тканью? Язык облизнул пересохшие губы, как бы он хотел… Он оборвал мысль, не дав ей набрать силу. Хватит себя мучить, пора идти, он не хочет видеть, как Юлька скроется в этом ненавистном подъезде. Мысль не послушалась и ехидно показала, что будет происходить через несколько минут. Иногда его одолевала ревность. Андрей не имел на нее права, но она все равно грызла и лишала покоя. Его давно мучил вопрос – Риф уже успел распечатать Юльку или все же нет? По слухам, все он уже успел, аж год назад. Так что она сейчас быстро пробежит двор, взлетит на третий этаж. Сверкающая разноцветными огоньками дека, негромкая музыка в тишине большой уютной квартиры. Андрей стиснул зубы. Ладно. Еще не вечер.

Дом. Риф, Юля

В тихий двор-колодец, зажатый между старинными зданиями когдатошних доходных домов, она почти вбежала, ключ уже зажат в горячей крепкой ладони. Поскорее подняться наверх, вставить его в скважину, два быстрых оборота…

– Юлечка!

Она чуть не споткнулась на полном ходу, услышав оклик. Повернула голову и увидела давешнюю тетю Свету, добродушную пожилую соседку, ту самую, что позавчерашним утром дала ей кружку. Придется остановиться, невежливо не обратить внимание. Юлю тут все знают, надо соответствовать. Тем более сейчас.

– Здрасте, теть Свет!

– Как там твой, оклемался? Я видела, как вы на скамейке сидели, Саша белый был, как стенка. Ты молодец, умничка, так и надо. Мужики, они без нас никак.

Произнося эту нравоучительную тираду, соседка многозначительно качала головой и поджимала губы. Юля чинно кивнула, борясь с желанием и рассмеяться, и бежать дальше. Тетя Света уже давно их с Рифом «поженила» в своих глазах, и обращалась с девочкой соответственно – как с будущей соседкой, младшей подружкой, несомненно, очень нуждающейся в советах более старшей и опытной.

– Все уже в порядке, спасибо, ой. Кружка! Ой, простите, я. Мы…

– Та я сама ее забрала со скамейки. Вы сидели, сидели, о чем-то говорили. Вдруг раз – встали и пошли. Понятно, что кружку забыли, голова другим занята.

– Так она не пропала? Уф, слава богу, – Юля облегченно вздохнула.

Признаться, она совсем забыла о кружке. Неприятно получилось, и хорошо, что соседка оказалась такой глазастой. Хорошо? А, кстати. Девушка вкрадчиво спросила.

– Вы ее сразу и забрали? А то украсть могли.

Соседка кивнула.

– Конечно. Я уж вам не мешала, как встали, так и вышла.

И обе закусили губу очень похожим движением, забавно смотрящимся на совершенно разных лицах – юном и пожилом. Полное красок жизни лицо пятнадцатилетней девочки. И широкое распаренное лицо женщины под шестьдесят. Пожилая погрозила юной пальцем, рассмеявшись и взъерошив ей волосы.

– Купила меня, ишь, молодая да ранняя!

– Ну теть Свет, – Юля покраснела и стала смотреть куда-то вверх, – ну я не думала, что вы купитесь. Oй!

Соседка шутя схватила ее за шиворот и слегка встряхнула, наклонилась ближе и негромко сказала.

– Не дура вчерашняя, видела, серьезное что-то. Ты скажи – не пьет, не колется? Время сейчас такое, рано начинают. Может, курит что-то? Бросай его тогда сразу. И не иди к нему, поняла? Сам погибнет и тебя утянет, навидалась. Ну?

– Да вы что такое говорите?

Юля резко высвободилась и нахмурилась. Вот же зараза какая, подглядывала, теперь еще и сплетничать будет во дворе. А вечером мама приезжает. Она представила яркую картинку – вот тетя Геня входит во двор, а эта ее уже поджидает с живописным рассказом наготове. Бр-рр.

– Ничего он не курит и не пьет! У нас знаете, какие контрольные с экзаменами сейчас? Он три дня не спал почти, вот! Ну и поплохело, тут взрослый свалится. Я сама еле тяну, хочу лечь и сутки спать. А вы… Вот сейчас вам тут в обморок упаду – милицию вызовете, пьяную забирать?

Девушка очень искусно обиделась и заморгала, готовясь расплакаться. Соседка поспешила признать ошибку, поняв, что действительно переборщила с беспокойством. Саша Рифф – и пьянки с наркотой? Да окститесь. Вырос на ее глазах, можно сказать. Книжки, игры во дворе. А последние четыре года – вот эта девочка, тоже фактически на ее глазах превратившаяся из угловатого ребенка в красавицу, аж сердце щемит, дай им бог, как говорится!

– Ну извини, сама знаешь, бабы, они все видят, и часто даже то, чего нет.

– Я еще не знаю, я девочка пока, а не баба! – Юля не собиралась уступать и задрала нос.

– Не баба, – тетя Света решила не спорить с всерьез раскипятившейся девчонкой, – но ты меня купила как именно что, ээ…

– Она самая?

– Она самая!

Обе рассмеялись, ссора закончилась, не начавшись.

– Ну я побегу, теть Свет?

– Беги, доча, а кушать-то есть у вас? Мать вечно в отъездах, и не готовит толком, наверное. Не до того…

– Все у нас есть, не волнуйтесь.

– Если что, только скажите, я сготовлю, или обедать заходите, как домой.

– Спасибо, теть Свет!

– Беги уж.

– Ай!

Юлька взвизгнула, получив шутливый, но чувствительный шлепок пониже спины. Обижаться не стоило – тетя Света действительно относилась к ней, как к слегка незадачливой дочке или даже внучке. И появился повод припустить к спасительной двери, уже не говоря ни слова. Девушка с облегченным вздохом скрылась в прохладном полумраке гулкой парадной. Поморщилась, потерла пострадавшее место – и одним духом взлетела по мраморным пролетам на третий этаж. Мама приедет вечером, можно не звонить, а войти самой. Конечно, она такое не раз делала и при ней, но всегда чувствовала неудобство. Все же это не ее дом, что бы Риф ни говорил, и как бы ни улыбалась его мама. Так было еще позавчера. Теперь же она вставила ключ с удовольствием, она пришла домой. Что бы на это сказали сейчас ее родители? Эту мысль она постаралась пока задвинуть подальше, не до того. Но последние дни она часто думала о том, что будь ей восемнадцать – просто собрала бы вещи и переехала сюда. Как долго еще ждать… Высокая резная дверь старого потемневшего дерева, легкий скрежет, два быстрых оборота. Знакомый и за годы ставший родным запах, сегодня и он чувствуется иначе. Все теперь будет иначе.

Внутри было тихо и темно, свет нигде не горел. Юля прошла по коридору и осторожно заглянула в самую дальнюю комнату, Сашину. Дверь в нее была приоткрыта, и его там не было. Диван сложен, занавески задернуты. Пусто. Казавшаяся такой доброй и домашней тишина вдруг сгустилась и ощутимо надавила на уши. Юля быстро пошла в гостиную, борясь с вновь подкатившим страхом и желанием громко позвать. В коридоре она заметила прислоненную к стенке пустую раму от разбитого зеркала, Саша вынес ее. Правильно, дурная примета. Но где же он, куда делся? Уфф. Ну дурак, напугал. Она уже орать собралась. Юля остановилась на пороге, улыбнулась. Вот он, чудо в перьях. Взгляд обежал в беспорядке разбросанные на низком столике учебники, раскрытые тетради. Матанализ, геометрия. Она быстро сбросила туфли и подошла, неслышно ступая по толстому ковру. Не нужно его будить, пусть спит. Пытался сам заниматься и уснул прямо на диване, положив голову на твердую стеганую подушечку. Юля наклонилась и прислушалась к дыханию, присмотрелась к лицу. Все в порядке, просто устал и вырубился. Даже за нормальной подушкой не пошел. Ее губы изогнулись в усмешке – за Сканави взялся, понятно. Задачник для матклассов, страх и ужас учеников. И развлекательное чтение для неё. Впрочем, и для Юли существует свой кошмар, "Война и мир", например. Она осторожно, стараясь не шелестеть, взяла тетрадь, перевернула несколько покрытых выкладками и чертежами страниц. Поморщилась, эх, криворучка моя. Ошибки тут и там. А тут начал и бросил. А тут просто жирно все перечеркнул. Кончик пальца медленно провел по странице, перо даже прорвало ее в конце. Ну и зачем было злиться, вот же решение. Она оборвала себя и положила тетрадь обратно на столик. Все будет хорошо, надо просто все еще раз объяснить, не теорема Ферма. Потом, когда проснется. У них много дел. А пока…

Весь день в школе она мечтала о душе. Встать под плотные горячие струи, блаженно закрыть глаза и на пять минут забыть обо всем. Ежемесячные «проблемки» как всегда некстати, сегодня прямо посреди химии. Пришлось бежать к Валентине, просить вату. Та старательно сделала вид, что не поняла, зачем вдруг девятиклассница обратилась к ней с этой просьбой. Не иначе, уши прочистить. Подобное всегда Юлю удивляло, потому что все всё знают – и все делают вид, что не знают. Это называется ханжеством, вообще-то. Ага, не понимает она, а за ватой полезла очень привычным движением. И Юля разглядела в шкафу початую и уже почти уполовиненную пачку. Зная, что в первый день может быть сильно, она попросила большой кусок и кое-как растянула его до конца дня. В школе собой не позанимаешься, всё и все на виду. Выйдя из гостиной Юля первым делом содрала с себя платье и все остальное, критически осмотрела… Да, сегодня домой она пойдет «экстремально», остается надеяться, что ветер где-нибудь не задерет ей подол а-ля Мэрилин Монро. Она тихо рассмеялась и вошла в ванную, на миг ей захотелось ее набрать и от души поваляться в горячей пенистой воде. А Риф бы ей "спинку потер", как в фильмах, что они иногда украдкой смотрят. Но он спит. Конечно, если его разбудить… Юля решительно повернулась к душу, не дожидаясь, пока соблазн победит. Ему надо отдыхать, да и какая ванна, какая вода? Сегодня она "не в форме". Тянущая боль внизу живота снова напомнила об этом, отдав в колени. Душ!

Как хорошо. Жаль, скоро вылезать. В ванну всё равно хочется, но, ладно, в другой раз. Вода льёт, стою. Живот побаливает, но это ерунда, дальше будет легче. Приступ первого дня. Если честно, было страшновато в этот раз – а вдруг не придет? После всего случившегося, да и таблетку пропустила. А потом ещё набросились друг на друга, жуть. Нет, не жуть, конечно, но. Хорошо, что началось, куда нам детей заводить, сами еще. В ухо налилось, не люблю. Мыло, ёлкой пахнет, нравится. Голову моем? Моем. Риф уже сколько просил отпустить волосы хоть до плеч, а я не хочу. Время на них тратить. Сейчас-то раз, два – и всё.

Просто постоять, расслабиться на пару минут, руки на стену, голову опустить, дышать медленно. Слушать плеск и думать. Есть о чем. Так. По порядку. Нам не поверили. Завуч смотрела многозначительно, Валерик обиделся, Валька тоже. Математичка, вроде, сочувствовала. Она меня любит и в обиду старается не давать. А я хороша, ляпнула про эту дис… дистонию. И кто за язык тянул с обмороком? Всё испортила. Сашке придется рассказать, пусть знает. Вечно я его не слушаюсь. Он просил запомнить, что Диана скажет, а её вообще не было. Что-то это значит. Подумаем. Дальше. Конспекты набрала, с математикой Сашка воюет, подготовимся. Сочинения. Он после всего слабый, может, сама как-нибудь? Ну, тройку получу. Лицо у мамы будет… не хочется всё же.

А ты откуда взялся, Табаки? Ах, сочинения. Отвали, не хочу о тебе думать. Почему сразу его не послала? Нет, надо ж было зацепиться, ещё решит, кокетничаю, цену себе набиваю. Песенки ему пела. Дура. А он во мне дырки сверлил взглядом, пока шла сюда. Диски эти дурацкие. А ведь находятся девчонки, покупаются. "Ах, Андрюша, дай послушать". О, в рифму. We can change the world. Блин, вот же прицепилась, в жизни ее слушать не буду больше. Всё, хватит о нем. Услыхал, что у нас с Сашкой не то происходит, и стойку сделал. Как сделал – так и осядет. Но по морде ему так и хочется. Терпеть его не могу до печенок. Печенка. Есть хочу. Пока Риф спит, что-то сделаю. Картошку пожарю с яишницей, по-быстрому. Так, хорош плескаться, на выход. Ой!

Юлька вскрикнула от неожиданности и прикрылась руками, не успев дотянуться до большого махрового полотенца – его держал улыбающийся Саша. Через неплотно прикрытую дверь гостиной он сквозь дремоту услышал плеск воды, тихо вошел в ванную.

– Риф! Ты подсматривал! Ну, как маленький. Дай полотенце!

– Иди сюда, сама возьми.

– Ну дай, тут скользко же, не пойду.

– Сама виновата, вечно воды на весь пол нальешь. Ты рукой держись и по стеночке иди.

– Хитренький! Я рукой возьмусь, и все видно. Ну Са-аш, мне холодно!

В следующий миг она оказалась закутана в пушистое зеленое полотенце, блаженно закрыла глаза и замерла. Он прижался лицом к мокрым волосам и вдохнул их запах. Прошептал.

– Вкусно.

– Ага, и мне нравится елкой пахнуть, – девушка прошептала в ответ, устраиваясь удобнее в объятиях, – я уже согрелась, подержи меня так еще.

Он ничего не ответил, только прижал ее к себе сильнее, ладонь медленно провела по чутко отозвавшейся спине сверху вниз. Юля слегка повернулась, давая дорогу второй ладони, уже под полотенце. Накатила теплая волна, девушка глубоко вздохнула, по телу пробежал озноб. Ладонь скользнула по гладкой коже, ощутила ложбинки ребер. Словно невзначай коснулась подавшейся навстречу груди, и тут же отступила, дразня. Ниже, ниже по дрогнувшему от прикосновения животу, отступление незаметно стало атакой в противоположном направлении. Юлька очнулась от сладкой истомы и сжала ноги.

– Туда нельзя.

– Эх… Точно, уже пора бы. Одеваться?

– Угу. Дай мне трусы свои, спортивные. Ну, или плавки. Не, твои мне не налезут.

– Твои тю-тю?

– Полное «тю-тю», еле до дома дотянула.

– Я тебе сколько раз говорил, держи здесь пару трусов. Каши не просят.

– Забыл, как твоя мама колготки нашла? Скажешь тоже, трусы. Неудобно. Тебе что, жалко?

– Наоборот. Очень хочу на тебя в моих фиолетовых спортивных посмотреть. И чтобы больше ничего!

– Губу закати, извращенец. Так, отпускай меня и тащи вату с трусами, быстро! И не заходи.

– Э, а как я все передам?

– В руку, рукой! Ну вали уже, правда нужно.

Юлька оттолкнула юношу и туго завернулась в полотенце, подбородок недвусмысленно указал направление. Риф подмигнул, она от всей души показала в ответ язык. Он скрылся за дверью, через минуту обратно молча просунулась рука с требуемым. Девушка схватила все и не преминула при этом дернуть озорника за палец. Ладонь печально обвисла. Юлька хихикнула, сделала жалостливую рожицу и на мгновение прижалась к очень грустной ладони щекой. Тут же отпрянула. Ладонь исчезла, дверь закрылась.

– Саш, давай вина, немножко. Можно? Ну чуть-чуть, хочется.

Он поднял взгляд от тарелки, с которой уже почти исчезла солидная горка вкусно парящей жареной с яйцами картошки. С такой же, не отставая, бодро управилась и Юлька. Откинулась на высокую спинку парадного стула и осторожно похлопала по животу, прислушалась к ощущениям и улыбнулась лоснящимися от масла губами, промокнула их салфеткой. Сегодня они захотели обедать не на кухне, как обычно, а за большим столом. Скатерть, тарелки с гербами на массивном фарфоре, ножи и вилки из бабушкиного футляра. Словно на званом приеме. Что с того, что прием устроили себе подростки, а в тарелках не какое-нибудь консоме с пашотом, а наскоро сварганенная жареная картоха, да еще и с луком. Куски черного хлеба, щедро намазанного маслом, оба любят еще и посыпать его крупной каменной солью. И запивается все это великолепие ледяной пепси-колой, даже не налитой в стаканы – прямо из горла одной бутылки на двоих. Саша взял пепси и отхлебнул большой глоток, залить последнюю картошку. Протянул бутылку Юле, та мотнула головой. Он пожал плечами и залпом допил оставшееся, с негромким стуком поставил бутылку на стол. Улыбнулся и прищурился, внимательно посмотрел на подругу.

– Что-то мы пить с тобой начинаем. Взрослеем?

– Хочу с тобой капельку вина за обедом. А? Мы никому не скажем. Давай?

Она склонила голову набок и улыбнулась, Риф невольно залюбовался ее лицом, немного взъерошенными темно-каштановыми волосами, блестящими после купания. Синяя рубашка в белую клетку, закатанные до локтей рукава, старые спортивные трусы-шорты – в его вещах Юлька выглядела забавно и даже немного трогательно. Далеко не в первый раз она их надевала, но сегодня все приобрело особое значение, все наполнялось новым смыслом. Смуглое от природы лицо под густой каштановой шапкой сейчас выглядело задумчивым и таинственным, цвет рубашки усилил и оттенил это впечатление. Риф кивнул и встал из-за стола.

– Давай. Возьми бокалы, не пить же как пепси.

– Ага. Я вот эти хочу.

Юля тоже поднялась, подошла к серванту, отодвинула толстое стекло и бережно достала два тяжелых хрустальных бокала – по рассказам матери юноши, оставшиеся от давних немецких предков. Она знала, что это не винные бокалы, но какая разница? Риф тем временем открыл дверцу бара, вспыхнул вделанный в стенку матовый плафон, свет отразился на боках и гранях стоящих внутри бутылок. Лаково блеснули разноцветные наклейки, красное, черное, коричневое, золотистое сияние. Красивое и соблазнительное зрелище. Юноша слегка пожал плечами – в этом доме не пьют и почти ничего в алкоголе не понимают. Бар остался от отца, внезапно умершего семь лет назад. Бар и традиция держать в нем хорошую выпивку, просто так. Что же взять? Они как-то вечером дурачились и решили попробовать коньяк, мартель. Юльке понравилась красивая наклейка, ну и название на слуху. Отпили по чуть-чуть, показалось невкусным. И вчера, после возвращения. На нервах, на радости, на адреналине. Не выпили – жахнули. Почти не поморщились и ни в одном глазу. Сейчас же – осознанное желание. Неужели это тоже знак того, что история изменилась и теперь будет другой? Так что взять? Наверное, вот это пойдет. И – запечатанное. Как и почти все здесь. Откроем – распишемся. На бутылке двенадцатилетнего сотерна. Он почувствовал тепло и услышал сопение – Юля подошла и заглянула внутрь, вопросительно на него посмотрела.

– Что выберем?

Риф рассмеялся и решительно извлек сотерн.

– Вот! К жареной картошке и луку отлично подойдет, согласна?

– Ух ты, красивая. Дай посмотреть. А оно вкусное?

– Сладкое. Тебе понравится. Только чур – один раз и все, ясно?

Он налил на треть – и сразу убрал бутылку обратно в бар. Они сели за стол друг напротив друга и подняли бокалы, переливающиеся в солнечных лучах ломкими золотистыми отблесками. Юлька залюбовалась игрой вина и хрусталя, медленно поворачивая свой бокал на фоне окна.

– Даже жалко пить такую красоту, Саш. За нас?

– За нас. Пьем, как герои Мопассана!

Они осторожно чокнулись, по комнате проплыл тихий мелодичный звон.

– Правда сладкое, вкусное.

Юля пригубила и сделала маленький глоток, облизнула губы и зажмурилась. Передернула плечами.

– Ух, и еще крепкое, внутри жжет даже.

Риф отпил из своего бокала и усмехнулся.

– Это с непривычки, мне тоже жжет. Но да, вкусное, нравится.

– Я еще отопью, можно?

– Конечно, можно. Мы все выпьем, для того и налил.

– А я уже привыкаю, не так жжет. Греет приятно.

– Эй, притормози-ка, ишь, привыкает она… Заешь чем-нибудь.

– Так уже нечем, все сожрали. Я потихонечку, не бойся. Нам еще заниматься, Ферма ты мой недоделанный.

– Ну-ну, посмотрим и на тебя, знаток ты наш литературный. "Отцы и дети" прочла, тот кусок, что я показывал?

Юля открыла глаза и посмотрела на него, сейчас она их зажмурила уже от удовольствия – вино действительно вкусное, сладкое, пить совсем не страшно. Тишина, покой, внизу совсем не болит, тихий звон старинного хрусталя, рядом любимый… юноша? Мужчина? Муж? Проблемы где-то далеко.

– Саш…

– А?

– Сначала новости и что было в школе.

Сразу посерьезневший юноша со вздохом поставил свой бокал на стол, то же сделала Юля. Праздник закончился.

– Рассказывай, Юль. Потом допьем.

– Значит, не поверили. Софья все раскусила, мисс Марпл, блин. Будет контрольная в одиночку, ну, это понятно. Неделю они дают на тайм-аут. И, наверное, пытать нас особо не будут. Бедняжка ты, не знала, что и придумать на ходу, – юноша подмигнул, – хорошо, что они тебя отправили. Но почему Дианы не было? Да, что-то это значит. Отдельно говорили? Знать бы, о чем… И мать вызовут.

– Саш, ну не сердись, – девушка виновато на него посмотрела, – само ляпнулось, правда. Вечно я тебя не слушаюсь.

Он улыбнулся и пододвинул к ней блеснувший в лучах заходящего солнца бокал, взял свой и приподнял в шутливом салюте. Юлька ответила тем же, они допили вино, не чокаясь.

– Ну что с тобой делать… Сегодня даже не отшлепать.

– Нуу…

Юля подчеркнуто грациозно встала и обошла стол, повернулась к юноше спиной и соблазнительно изогнула спину.

– Я готова.

– Всегда готов!

– Сашка! Ты не шлепаешь. Куда стащил… Ну что ты там не видел, исследователь, ай! Ну дурак, отпусти меня, а-ах!

– Правда, отпустить?

– Нет! Еще чуть-чуть… Ну вот, вся моя конструкция развалилась, а я старалась. Все, убегаю в неизвестность!

Прозвучал звонкий шлепок ладонью по голой коже, Юлька возмущенно пискнула, рванула обратно наверх спортивные трусы и повернулась к Рифу. Уперла руки в боки, он с очень натуральным испугом откинулся на спинку стула.

– Ну что это такое! То тетя Света, то этот теперь… Больно, она там же шлепнула!

– Давай другую половинку, побалуй страждущего.

– Страждущий сегодня обойдется!

Юля гордо прошествовала прочь из гостиной, впечатление слегка нарушали криво натянутые трусы. Небрежно хлопнула дверь ванной, послышался плеск льющейся воды. Риф усмехнулся и покачал головой, вот же язвочка бывает… Встал и подошел к окну, за которым скоро начнутся неторопливые майские сумерки. Яркий солнечный свет сменит дневной накал на темно-золотистую гамму заката. Как же быстро летит время… Казалось бы, столько его до вечера, а уже шесть, сейчас придет участковая, потом проводить Юлю домой. И около девяти приезжает мать. Разговор будет нелегким, это вам не в школе головы морочить. Впрочем, даже это – не получилось. Он скользил взглядом по окнам флигеля напротив, по кроне каштана за стеной, по виднеющемуся вдалеке высокому шпилю старинной немецкой кирхи. Мысли же его были в учительской, в ушах звучали слова, произнесенные там. Он ошибся – не забыли и так просто не забудут.

– Как ты все узнала, тебя же отпустили почти сразу?

– Ха-ха.

Она вышла из учительской, аккуратно прикрыла за собой дверь. Подхватила оставленный рядом портфель и сделала шаг в сторону выхода. И остановилась. Из-за двери донеслись приглушенные голоса, Юлька узнала завуча. Что-то спросила. Не разобрать. Послышалось ее имя. Говорят о ней. Девушка закусила губу, быстро посмотрела по сторонам – никого. Подбежала к углу коридора, осторожно выглянула – тоже пусто. Взгляд на большие часы – до звонка пятнадцать минут. А голоса все доносятся, Юля не выдержала и прижалась ухом к темному дереву, досадливо скривилась – ничего не разобрать, бур-бур-бур какое-то. Она испуганно вздрогнула – слишком сильно нажала на дверь и она с громким щелчком открылась, голоса внутри затихли. Блин. Пришлось опустить голову, скрыв лицо, на миг просунуться внутрь, словно кто-то ошибся – и быстро захлопнуть дверь обратно. Юля шмыгнула за угол и затаилась, сердце бурно колотилось, отдаваясь в голове и кончиках пальцев. Подслушивать у учительской! Если ее поймают… А они там продолжают говорить о Рифе и ней тоже, наверняка. И она должна знать, должна. Что же делать? Она резко выпрямилась и улыбнулась. Конечно! Только бы было открыто. Юлька стремглав сорвалась с места и через минуту вернулась, сжимая в руке стакан, который удалось стащить из буфета. Чувствуя себя заговорщицей, она прижала его к двери, и…

– Риф…

Сзади обняли теплые крепкие руки, ласково прижали. Юля выглянула из-за его плеча и тоже посмотрела на знакомый до мелочей пейзаж за окном. Двор, подъезд. Вот напротив окно, там живет Вика, с ней она три года назад даже подралась, а нечего на Сашку засматриваться! Ну и что, что в одном дворе сызмальства играют? Нечего, и все. Впрочем, этажом ниже – Сережка, с ним года полтора назад дрался уже Риф, угадайте, почему. А вот слева вход на черную лестницу, оттуда можно пролезть и в подвал, и на огромный чердак. Подвал в дальнем полуобвалившемся углу переходит в узкий проход-мину, там начинаются катакомбы, бесконечный подземный лабиринт, простирающийся подо всем городом и далеко за его пределы. Никто и никогда не смог составить карту этой системы, многие туда входили – и больше их никто не видел. Страшное и завораживающее место. Риф совершенно не боялся темноты и подземелий, а вот Юля – очень. Потому она только несколько раз согласилась спуститься вниз и то недалеко. А вот залезть вместе на чердак и оттуда на крышу, выстеленную старым волнистым шифером – это с удовольствием. Крыши старинного квартала причудливо соединялись между собой, там были свои тропинки и дороги. Зная их, можно было обойти все, ни разу не спустившись на землю. Они – знали, и в свое время проводили там часы. Иногда в жаркие солнечные дни даже загорали, болтая обо всем подряд и глядя сверху на снующие внизу фигурки людей. В нескольких местах красовались "наскальные рисунки", графики и формулы – Юлька объясняла математику, вооружившись большим ржавым гвоздем, подобранным здесь же. Были там их собственные укромные уголки, куда они любили забираться, и… И довольно об этом. Из подъезда показалась быстро идущая молодая женщина в светло-сером платье и голубой жакетке. В руке небольшой саквояж характерной формы. Юля фыркнула.

– Лягушонка с коробчонкой бежит, бежит…

– Анисимова, это не лягушонка, а наша участковая. И чего ты ее не любишь? Участковая!

Они вдруг осеклись и испуганно переглянулись, разом прекратив веселую пикировку.

– Бля, быстро палево со стола! Бокалы в кухню, в шкаф.

– Ложись, я сама! Рожу больную скрои. Ой, я в трусах же… Где платье? Мамочки…

– Рубашку снимай!

– А лифчик?

– Забей, не успеем. Вот твое платье, влазь. Руки подними. Оп!

– Полегче, изверг! Трёт же…

– Есть что тереть, хвала богам.

– Ха-ха-ха. Лапы! Уф… Ложись и харэ лыбиться. Лифчик под подушку сунь.

На несколько минут, потребовавшихся врачу, чтобы пересечь двор и подняться на третий этаж, воцарились суматоха и беготня. К моменту, когда раздался звонок, Риф лежал на диване с подобающим выражением лица, Юля, в школьном платье и с наскоро причесанными волосами, пошла открывать. Участковой предстала мирная картина заболевшего школьника и его скромной одноклассницы, пришедшей проведать друга после уроков.

– Здравствуйте, Ирина Семеновна.

– Ну, здравствуй, молодой человек.

Участковая положила саквояж на стол, со щелчком раскрыла его створки, извлекла фонендоскоп, тoнометр и разлинованную официального вида тетрадь. Вопросительно посмотрела на Юлю и слегка приподняла бровь.

– Хотите чаю? У нас как раз горячий, – Риф улыбнулся, постаравшись снять заминку и дать понять, что Юля имеет полное право здесь находиться.

Врач оценила ход и "у нас", улыбнулась в ответ и кивнула. Юля с готовностью отправилась на кухню, не преминув уже в дверях обернуться и показать ей в спину язык. Загремели чашки, Ирина Семеновна хмыкнула.

– Надеюсь, не расколотит ничего твоя хозяйка. Ну-с, а пока она там воюет, рассказывай.

Риф собрался с мыслями, чтобы изложить заранее подготовленную версию произошедшего. И ничего не произнес. Снова вспомнил все, рассказанное Юлей, совещание в учительской, непонятное отсутствие Дианы Дмитриевны, общее ожидание того, что он заляжет дома в подполье. Быстрые секунды раздумья. Врач заинтересованно посмотрела на него. Выглядит нормально, здоровый ухоженный юноша, немного бледный, но это явно конституция такая. Ишь, аристократ, и квартира соответствующая, и одет как бы и в простое домашнее, но… И красивая подружка рядом, как без этого. Опытный взгляд оценил отсутствие лифчика, а также краешек чего-то синего, предательски выглядывающий из-под небольшой диванной подушки. И девочка держится очень уверенно, словно дома, а не в гостях. Ладно, это не ее дело, пусть их родители ломают голову, если что. Что же он молчит, ведь хотел что-то сказать?

– Я слушаю, Александр, на что жалуешься?

За прошедшие секунды Риф принял решение. Внезапное, меняющее все планы. И – правильное. Ждете, что спрячусь? Залягу?

– Понимаете, наверное, просто переучился в конце года, Ирина Семеновна, ночами не спал, ну и пробило.

Врач неторопливо кивнула. Куда он клонит?

– Накануне был почти сутки на ногах, у нас годовая по математике, а с ней у меня не очень. Стараюсь, стараюсь…

Риф махнул рукой, показывая всю тщетность усилий.

– Так что случилось? – в тоне врача появилось нетерпение.

– Утром прямо возле дома почувствовал очень сильное головокружение, почти сознание потерял.

– Почти? Это как?

Тон участковой изменился, в нем появилась заинтересованность. Наконец-то пациент перестал лить воду и перешел к делу. Да, такое иногда бывает, загоняют себя и сваливаются. Но то студенты перед сессией в университете, она еще не забыла себя в такие моменты. Но чтобы в школе? Она раньше не слышала о таком. Интересно. Юноша продолжает.

– В глазах потемнело, звон в ушах, ноги подкосились. Хорошо, Юля как раз подошла и подхватить успела, усадила.

Послышался дребезжание фарфора, Юля поставила на столик у дивана небольшой лаковый поднос с чашкой, блюдцем и печеньем, вежливо пригласила.

– Вот, пожалуйста.

– Спасибо, девочка. Как тебя зовут, Юля?

– Да, мы с Риф… с Сашей учимся вместе.

– Риф? Как красиво… Это прозвище такое, от фамилии?

– Да, Ирина Семеновна, кто-то припечатал классе во втором – и прилепилось, – Саша заметил, что Юле не понравился такой интерес врача. И не понравился его ответ.

Рифом назвала его она. В шестом классе. И юноша заметил, как дрогнули ее руки, когда он стал рассказывать о произошедшем возле подъезда. Он ничего не помнил. Не знал. Он рассказывал о своей смерти, с ее слов. Дрогнувшие руки. Дребезжание фарфора.

Врач отпила чаю и улыбнулась.

– Очень символическое прозвище, Риф. О него можно разбиться. И так приятно выговаривается, весьма удачно получилось.

– Так вот, мы с Юлей посидели немного, она побежала, принесла воды, я немного оклемался и мы все-таки пошли в школу, – юноша поспешил вернуться к рассказу, увидев, что губы подруги скривились и глаза опасно сузились при последних словах врача.

Черт… Он совсем не подумал о том, каково сейчас Юльке слышать все это. От него. Они оба об этом не подумали, что сейчас своим расказом он словно возвращает Того, Кто Пришел. А если и впрямь – вернет? Нет. Юль, держись. Прости. Так нужно. Еще совсем немного – и она уйдет. Ирина Семеновна что-то спрашивает, отлично. Голос врача – то, что сейчас нужно.

– Так, и что в школе? Вы не пошли к медсестре? И, кстати…

Она оглянулась по сторонам, словно кого-то искала.

– А где твои родители? Мама, папа? Они в курсе?

Риф мысленно закатил глаза, вот же зараза, с Еленой Васильевной было бы куда проще, пожилая добродушная участковая знала его с пеленок, знакома с их семьей лет двадцать, да и Юльку знает как облупленную. Все было бы проще. Но прислали вот эту, новую, ничего и никого не знающую. Послать ее к старшей коллеге, дескать, та все объяснит? Позвонить Елене и она скажет молодой, что написать? Объяснит, что это хороший мальчик из хорошей семьи и надо помочь? Проворачивать такие комбинации Риф не любил и не умел. Итак, где его родители…

– Папа умер семь лет назад, сердце.

Лицо врача приняло выражение дежурного сочувствия, бедный мальчик. Риф сжал губы, он не бедный мальчик, ясно? Не глазами, шестым чувством он ощутил, как напряглась Юля и даже слегка подалась вперед, готовясь… К чему? Это же просто разговор, мирный и негромкий. Что на них нашло? Рассказ о произошедшем? Но это в прошлом, это просто слова. Слова?

– А мама в командировке, как раз сегодня вечером возвращается.

– А кто твоя мама, далеко командировка?

Ирина Семеновна окинула взглядом гостиную, мебель, телевизор и музыкальный центр, снова посмотрела на юношу. Тонкую улыбку на ее губах он понял правильно.

– Нет, не так далеко.

– Так кем работает твоя мама?

Риф помолчал мгновение, обдумывая ответ. Юля притихла рядом. Ей очень хотелось вмешаться и заткнуть эту самоуверенную докторшу в дурацкой жакетке и с «перекисными» локонами, но – Риф говорит, она молчит. Это его дело и его семья. Он посмотрел на врача и негромко ответил.

– Моя мама не работает. Она служит. И звонить ей в поездке нельзя.

Врач не ответила, не нашлась, что сказать. Риф больше ничего не добавил, и как ни в чем ни бывало продолжил рассказ о своей болезни. Сказанное разрядило напряжение, поставив точку и вернув беседу в привычное русло. Ирина Семеновна не возражала, решив не углубляться в скользкую тему. Потом она спросит старших коллег на участке. Елена Васильевна должна знать эту семью. Ей захотелось поскорее закончить визит и уйти. Что ему нужно, справку? Так он же был в школе.

– Мы пошли на урок, но там снова стало плохо, те же симптомы. А у нас контрольная же…

– И?

– И я не смог ее писать, попросился к медсестре.

Юля молча сидела, не двигаясь. Слова Рифа картина за картиной разворачивали перед ней тот страшный день. Она рассказала ему, теперь это возвращается к ней обратно. Как же больно… Но она вытерпит, так просто нужно для справки. Это слова, слова.

– Думаю, это было что-то типа presyncope, давление скакнуло вверх-вниз, по типу ВСД. Пару раз бывало нечто подобное, но я не обращался.

– Ого, молодой человек, такие термины… – брови участковой приподнялись в удивлении, – в семье есть и врачи?

– Нет, но медицину люблю, и от соседа, студента-медика, осталось много книг, учебников. Интересно бывает почитать. Вот, посмотрите, если хотите, четвертая полка снизу, левая секция.

Риф сделал приглашающий жест, показав на высокий книжный шкаф. Врач заинтересованно подошла, провела ладонью по корешкам. Да, неплохая батарея. Там вполне можно вычитать и про вегето-сосудистую дистонию. Весьма нынче популярный диагноз среди молодых людей предпризывного возраста. Она повернулась к Рифу.

– Ведь тебе шестнадцать?

– Да.

Она прищурилась и невинным тоном спросила.

– В армию собираешься?

Риф усмехнулся в ответ.

– И собираюсь, и пойду. В нашей семье все слуги государевы.

Вот же наглец… Впрочем, она неправа – не дерзит, не грубит, отлично воспитан и не кажется одним из "золотых горшков". И эта девочка с ним – не выглядит одной из подружек помянутого «горшка». Ишь, глазищи зеленые кошачьи распахнула, того и гляди когтями пройдется. Серьезно тут у них. Обязательно надо расспросить Елену Васильевну, та вот-вот на пенсию уйдет и оставит ее с этими, да и про других тоже надо узнать. Ирина Семеновна взяла фонендоскоп и выразительно посмотрела на Юлю, потом на дверь. Та поняла и подчеркнуто неторопливо встала и вышла из комнаты, негромко щелкнула дверь.

– Серьезная девочка, никого к тебе не подпускает, да? Садись прямо и подними футболку, я послушаю.

Риф слегка поежился от прикосновения холодной мембраны фонендоскопа.

– Сядь прямее. Дыши. Еще. Не дышать. Глубокий вдох.

Врач сняла наушники и оставила фонендоскоп висеть на шее, сунув мембрану в карман жакетки. Пожала плечами.

– Ничего. Да и с чего бы, не правда ли, почти коллега? Ложись. Футболку не опускай.

Вдруг что-то с негромким стуком прижалось к двери с той стороны, проехалось по дереву. Риф с трудом сдержал улыбку, поняв. А поняла ли врач? Виду не подала, в лице не изменилась. Когда ее сухие прохладные пальцы легли на вздрогнувший живот, он на мгновение подумал – не решила ли доктор "поиграть в доктора"? Так, просто, чтобы позлить Юльку, да и сбить апломб с барчука? Да просто так, в конце концов. Мало ли, что у нее в голове. Пальцы неторопливо двинулись справа налево, осторожно, но и сильно нажимая. Пока все в рамках осмотра. Бред, о чем он думает? Она старше лет на десять, а то и больше, кого злить, с кого сбивать, зачем? Бред.

– Не напрягай, расслабь. Вот так.

Пальцы продолжают свое путешествие. С той стороны двери тихо. Слишком тихо. Пальцы сдвинулись ниже. И остановились. Ирина Семеновна выпрямилась и негромко сказала.

– Можешь опускать. Разумеется, никакой патологии нет, – она повернулась к двери и позвала, – Юля, заходи. Стакан можно вернуть на место.

С той стороны отчетливо замерло, послышались шаги, девушка действительно отошла на кухню. Дверь распахнулась, Юлька невозмутимо прошествовала обратно и уселась на диван рядом с Рифом. Врач взяла тoнометр.

– Дай руку, и постарайся ею не двигать, пальцами не шевелить и мышцы не напрягать.

– Давление будет тоже в норме, Ирина Семеновна.

Она поджала губы и с треском развернула манжету.

– Вот и посмотрим. Заодно не расскажешь, что у тебя с рукой?

Она кивнула на забинтованную ладонь Рифа, о которой он откровенно забыл. Не болит, не беспокоит, зачем о ней думать? Теперь же, после слов врача, он снова почувствовал противное покалывание, словно между пальцами засел осколок зеркала. Риф знал, что это не так, но четко ощутил на миг – он там. Или был там и – исчез. Как исчез Пришелец, разбивший зеркало этой самой рукой. Для чего? Оно было чем-то важно для возвращения? Снова вопросы. А ведь хотели ничего не выяснять, ни о чем не спрашивать. Ошиблись – вокруг не вакуум, целый мир, и они – его часть. Не сбежать, не отсидеться дома. Мир устами врача сейчас спросил, указав на руку – придется ответить. И показать.

– Случайно порезался, зеркало перетаскивал, – Риф развел руками, – уронил, оно разбилось.

– Прямо на кулак уронил? – Ирина Семеновна не стала скрывать усмешки, – Юля, а ты что скажешь?

– Меня тут не было, так что не скажу, – Юля пожала плечами, – а что такого? Я и сама тарелки разбивала иногда, чашки. Резалась. Ерунда.

– Конечно, – врач решила не развивать эту тему, в конце концов, и это не ее дело.

Порез чистый, инородного тела нет. Бинтовать они хоть и не особо умеют, но справятся. Хотят разбитое случайно зеркало – пусть. Не ей с этим разбираться. Потому она не стала спрашивать и о припухшей левой кисти. Пальцы и их костяшки. След удара? Он с кем-то дрался? Тогда и порез получает совсем другое объяснение. Тоже не клеится – ребята не выглядят, словно влипли в подобную историю. Но что-то здесь не так… Врач вздохнула и решила все же померить давление.

Через минуту она прямо спросила, убрав принадлежности обратно в саквояж.

– Зачем вы меня вызвали? Нет, я понимаю, что нужна справка. Что ты не написал контрольную. Но ты – абсолютно здоров, юноша. По крайней мере здесь и сейчас. Ничего больше не хотите сообщить? Про порез на руке, например. Или про ушиб на левой кисти. Я никому не расскажу, обещаю. Я – врач, хранение тайны – моя прямая обязанность, – Ирина Семеновна подумала мгновение и добавила, – конечно, если речь не о чем-то криминальном.

Риф покачал головой.

– Больше сказать правда нечего, простите. И справка мне нужна совсем маленькая.

Юлька не выдержала и широко распахнула глаза, посмотрела на него. Риф кивнул.

– Завтра я возвращаюсь в школу.

– Уфф… Слава богу, свалила. Саш…

– А?

Юля вытянулась на диване, уютно устроив голову у него на коленях, прикрыла глаза. Ей нравилось так лежать, чувствуя, как пальцы юноши медленно перебирают волосы.

– Почему – завтра? Мы даже не позанимались, то одно, то другое…

Риф вздохнул, склонился к ней совсем близко. Она почувствовала тепло дыхания и открыла глаза. Зеленое смешалось с темно-карим, почти черным. Касание губ.

– Не выходит у нас отсиживаться, сама видишь. Врачиха зоркая, даже левую руку разглядела. О криминале заговорила. А ведь точно, болит.

Он поднял ее и внимательно рассмотрел, поворачивая перед глазами. Согнул пальцы, сжал в кулак, слегка поморщился – движение отдалось болью. Словно кого-то или что-то ударил. Риф пожал плечами, никого он не бил.

– Не буду прятаться за твоей спиной. Ты там одна против всех, это неправильно. Мы вместе?

– Вместе.

– Кроме того, все ждут, что я залягу. Ты сама слышала, да и мы того же хотели, помнишь?

– Помню.

– Хер знает, до чего они еще додумаются за эти дни, без меня. Верно?

– Верно.

– Дианы не было. Думаю, Светлана с ней говорила отдельно. А знаешь, кем была Диана? Военным переводчиком в разных интересных местах. Этот Пришелец круто говорил по-английски?

– Очень круто, как… Наверное, как американец, как в фильмах. Похоже очень.

– Угу. И как Диана на это?

– Знаешь, она не особо прям восхитилась и даже пятерку не поставила. Я же рассказывала.

– Помню, просто сейчас снова думаю. Мама всегда говорит – «прокручивай». Вот и кручу.

– Вот бы ей все рассказать, она бы их…

– Нельзя. Ничего ей не нужно знать. Мы не можем ее подставлять, никак.

– Понимаю, конечно.

– Вот они ждут, что спрячусь, а мы их завтра – удивим. Удивил – победил. Спрячемся не дома, а среди людей.

Риф погладил подругу по щеке и шепнул.

– Где умный человек прячет лист? Помнишь?

Юля улыбнулась и подмигнула, прошептала в ответ.

– Помню. В лесу.

– Вот и идем в лес, Юлька-барабулька.

– А контрольная? Если завтра заставит писать?

– На тройбан всяко напишу, не дрейфь, мэм.

– Ой, не кажи гоп…

– Все, поздно уже, домой.

– Ну Са-аш…

– Лифчик не забудь. Подъем, солнце. И домой позвони, что все в порядке и выходим. Опять забыли, Юль. Так нельзя, твои волнуются.

– Ну что со мной случится? Два шага от школы, сидим дома. Я сказала, что ты немного приболел и мы никуда не пойдем. Так что, не страшно.

– Все равно. Звони. Боишься, что влетит? Давай я.

Юлька покачала головой и подошла к стоящему на тумбочке в углу телефону, сняла трубку. Посмотрела на часы и поморщилась – почти семь. Стоило позвонить еще часа три тому назад. Да, ее родители знают, где она и с кем, они в любой момент могут в этом убедиться, просто набрав номер. Раньше так и было, потом привыкли и перестали проверять. Но злоупотреблять их терпением не стоило. Шесть оборотов диска, Юля поднесла трубку к уху.

– Мам? Привет, это я… Да, конечно, а где мне еще быть?… Все в порядке, уроки сделали, поели… Да, да… Уже лучше себя чувствует… Простыл немного, наверное… Участковая? Конечно, была… Мы уже выходим, будем как обычно… Конечно, проводит, и тебе привет от него… Нету температуры, и не кашляет, и я в порядке, ну что ты, в самом деле… Ага… Целую!

Она положила трубку и посмотрела на Рифа.

– Ну вот, все хорошо. Идем?

Трусы вместе с так и не надетым лифчиком Юлька положила в портфель.

Веселая суматоха сборов, шутливая перебранка. На миг вернувшаяся мгла рассеялась, они перестали о ней думать. Они знают, что делать, что будет завтра. Сейчас выйдут на тихую вечернюю улицу, рука в руке, совсем недлинная дорога к ее дому. Что может теперь с ними случиться? Все позади, предстоящее – понятно и знакомо, как до последнего камня знакома им исхоженная вдоль и поперек улица. Вдаль уходит цепочка горящих серебристым светом фонарей, старинная брусчатка мостовой отражает их своими неровностями, причудливой "лунной дорожкой", перечеркнутой тенями высоких каштанов. Прохожие торопятся по последним делам, прежде чем пойти домой, к ждущим их семьям. Ужин, непременные разговоры о делах, о планах, новостях, обо всем. Обязательная программа «Время» и после нее фильм.

– Будешь "Государственную границу" смотреть? Я буду. Интересно, что там дальше. Матроса не люблю, а вот Арамис там… – Юлька деланно вздохнула, изобразив влюбленность.

Риф покачал головой, его пальцы сильнее сжали ладонь девушки, она посерьезнела.

– Не волнуйся, с мамой все хорошо пройдет, вот увидишь. Когда звонить?

– Ночью уже, давай в двенадцать?

– Ага, точно, чтобы наверняка.

Риф улыбнулся.

– Заодно и серию расскажешь. Не засни только.

– Когда это я засыпала? Ну, максимум, дипломатический «сквозняк» полчасика.

– И не «матрос», а Гамаюн. Не «Арамис», а Данович.

– О, Данович, точно. И фамилия красивая… А кто такой Натье?

– Чего?

– Ну Натье… Его буржуй в чемодане прятал.

– Аа… Это был художник, французский. Только его в чемодане быть не могло.

– Почему?

– Он не рисовал миниатюры. Его стиль – портреты женщин в сказочных костюмах. Дома есть в альбоме, покажу.

– Ага, интересно, хочу посмотреть. И как ты все это запоминаешь, имена, художников? А простую теорему – никак.

– У нас мозги по-разному устроены, вот и мне теоремы не даются, а тебе художники и прочая "минералогия".

– Это точно, что по-разному.

Юля решила сменить тему, отвлечь друга и себя от неспокойных мыслей. Лучше просто поболтать. Хоть о кино, хоть о теоремах, хоть о чем.

– И все-таки она противная, врачиха эта, – Юлька на ходу заглянула в витрину булочной и дернула Рифа за руку, – пошли, там сладкие. Возьмем парочку?

– Не, очередь, опаздываем. Я на обратном пути возьму, завтра поделюсь, – парень не поддался и потянул подругу дальше, – и куда лезет только…

Девушка спорить не стала, но последнее слово постаралась оставить за собой.

– У меня в первый день всегда взрыв жора! Я сейчас хочу, а утром не то, и аппетита не будет.

– Мама опять манной кашей пичкать будет? – Риф рассмеялся, зная о вечной утренней войне, – а я ее люблю, можно с той же сладкой булкой замолотить. С маслом.

Юля ткнула его кулаком в бок и заявила.

– Вот! Завтра отдам тебе кашу, а ты мне булку принеси. Помнишь, как я тебя спасала от биточков с тюлькой, а ты меня от манки? Детьми еще совсем были…

– Ой, старушка…

Они рассмеялись оба, свернув в подъезд проходного двора, тут можно было срезать дорогу. Десятки раз они ходили здесь, утром, днем, вечером. В этих местах они росли, играли. Здесь все было им знакомо. Их шаги отозвались эхом в длинном полутемном тоннеле, полого уходящем вниз, дальше – поворот и выход во двор. Во времена их детских игр здесь был Меридор. Юлька – Диана, Риф – Бюсси. Этот дом вправду был очень похож на замок своими угловыми башенками, остроконечными крышами, узорными карнизами. Мрамор подоконников и парадных, винтовые лестницы черных ходов. Меридор. Бюсси всегда спасал свою Диану. Они прошли меньше половины пути до поворота, когда эхо их шагов внезапно многократно умножилось, сзади скомандовали.

– Стой!

Глава 3

Серый, Коха, Крест, Кубик

– Да пиздишь, как Троцкий! Вот так раз, и всех завалил?

– Ну мы малость в невменухе были, Кубик дернул шмали у Маринки, мы пыхнули…

– И потому стояли как параличные, пока он вас гасил? Ну, кадры… Я бы не потерялся.

– Ну-ну, пиздеть – не мешки ворочать.

– Завалил! Я сказал.

Они шли по улице, громко обсуждая случившееся позавчера вечером тут неподалеку. Подумать только, какой-то штымп мамочкиного вида на культурную просьбу дать сигаретку и заодно поделиться содержимым карманов – взорвался серией ударов, сбил троих и как ни в чем ни бывало пошел себе дальше. Во всяком случае, такую картину увидел для себя Серый, когда приятели рассказали ему о произошедшем. Давно, очень давно никто здесь не рисковал давать такой резкий отпор. Компания привыкла к безнаказанности, проводя время в "обходах территории", сшибании мелочи с малолеток у киосков и кинотеатров, в последнее время пошли дела посерьезнее. Грабежи, нападения на одиноких прохожих. На девушек. Они уже понюхали крови, слышали просьбы о пощаде и видели слезы боли. Они научились смеяться в ответ, они научились получать свое. Они уже умели подавлять страхом, знали, как его вызывать. Им нравилось это делать. Они готовились двигаться дальше и горе тем, кто попадется на пути. Каждый поодиночке не представлял особой опасности, вместе же сплоченная компания была беспощадна и неумолима. Крест, Кубик и Коха. Три К. Серый иногда в шутку называл их «ку-клукс-кланом». И вот – какой-то левый пацанчик, подумать только… Шутя уделал троих из четырех. Конечно, будь с ними Серый, такого бы не случилось.

– Найти его надо, пацаны. Я рожу запомнил!

– Местный, знаешь его? Видел раньше?

– Нет, вроде. Но узнаю, если увижу. А я увижу, раз он тут ходит.

– Ну, посмотрим.

– Отхуярим так, что говно польется! Завалил бы его ваще нах, урода.

Компания шла по быстро темнеющей улице, хищно посверкивая глазами по сторонам. Вечер только начинался, жажда приключений разгоняла кровь в жилах, хотелось чего-то… Жертвами этого желания уже стали несколько девушек, неосторожно не свернувших с их дороги. В первый раз было страшно. Коха так и не смог. У остальных все получилось, как надо. А девка… А что девка? Вырвали адрес, пригрозили, что придут и семью вырежут, если заявит. Понятно, что мамаши не слепые, но ведь можно в ментовке никого не опознать в альбоме? Можно сказать, что лиц не помнит? Можно. Особенно когда имя и адрес – записаны в ма-аленькой такой книжечке. Имена родителей, братиков-сестричек. Все тут. Любишь их, сучка? Помалкивай. Иначе… Как сестричку зовут, Настенька? Ей сколько, девять? Красивая? Коха, хотел бы трахнуть? Вложишь нас – Коха не откажется от Настеньки, а ты смотреть будешь. Они научились вызывать страх. Серый уже не раз ловил себя на мысли – зачем резать семью? Вот она, сидит на грязном полу глухого подвала, юбку на исцарапанные колени натягивает, слезы размазывает и все остальное. Шея такая тонкая, жилку видно, как судорожно бьется. Взять финак… Интересно, как бы она дергалась, затихая? Его пальцы дрогнули, рука двинулась к карману. Тогда он сдержался. Пусть живет. Серый знал – когда-нибудь он попробует, как это, когда ужас в вытаращенных глазах, когда хрип, когда мольба, когда кровь горячо хлынет на жаждущие пальцы. Когда уходит жизнь, когда медленно тускнеют еще час назад яркие и веселые глаза, не веря, не веря, что – всё. В следующие разы было уже не страшно, они поняли, что ни одна из жертв их не выдала, не описала. Страх за близких прочно закрыл им рты. Хорошие девочки, побольше бы таких. К их услугам всегда были приблатненные подруги, тертые в свои пятнадцать во всех щелоках. Но это так, сбросить давление. "Папы, мамы, прячьте девок, мы идем любовь искать!" – вот была жизнь! Они очень любили эту песню. Серого кто-то дернул за рукав.

– Че? – он раздраженно повернул голову к Кохе.

– Серый, цинкани туда! Ребя, гляньте!

Приятель возбужденно протянул руку, показав на идущих впереди парня с девушкой. Серый присмотрелся. Ну, идут. Девка ничего так, можно и «поухаживать». Но почему вся троица так встрепенулась?

– Знаешь их?

– Это же он! Крест, Кубик, зырьте. Он? А ну…

– Стоп.

Все послушно выполнили команду, уловив знакомую интонацию – будет дело. Серый быстро обежал глазами улицу – темно, фонари, людей мало. Ментов не видно, да и что им тут делать?

– Кубик, догнал, обошел. В лицо посмотришь. И назад. Понял?

– Понял. А если не он? Отпустим?

Серый еще раз взглянул на ничего не подозревающую парочку, мирно идущую по своим делам. За руки держатся, о чем-то говорят, паренек портфель несет. Домой подружку провожает. Взгляд главаря намного внимательнее прошёлся по стройной фигуре девочки, он усмехнулся. Пальцы дрогнули, рука сделала движение к карману.

– Нет. Не отпустим.

Риф, Юлька

– Стой!

Окрик гулко разнесся в полумраке длинного тоннеля, они вздрогнули и остановились, обернулись. К ним быстро приблизились четверо, встали полукругом, загораживая дорогу обратно. Юля сильно сжала пальцы и придвинулась вплотную, Риф почувствовал боль и осторожно высвободил руку. Они замерли, касаясь друг друга плечами. Четверо не произнесли ни слова. В тишине подъезда эхом отдался сигнал проехавшей по улице машины, где-то наверху в одной из квартир громко хлопнула крышка кастрюли. Юля набрала воздух. Одна из темных фигур подняла руку и негромко, очень спокойно произнесла.

– Заорешь – парня в расход пустим, прямо здесь. Дело нехитрое.

Юля неслышно выдохнула, и еще теснее прижалась плечом к неподвижно застывшему Рифу – в поднятой руке блеснуло лезвие ножа. В ушах тонко зазвенело, колени вдруг ослабли, она покачнулась. Она раньше только слышала такие истории, втихомолку рассказываемые подругами. С ней, с Рифом – такого никогда не случится. Потому что… Потому что не случится. И вот – минуту назад все было замечательно, а сейчас – темный подъезд, тишина, четыре фигуры, от которых так и разит угрозой. Ей не десять лет, она прекрасно знает, чем иногда заканчиваются такие встречи. Но она не одна. С ней Риф. Она чувствует его твердое плечо, он знает, что делать, ведь он… Он защитит. И сама она не дастся. Не дастся! Что им нужно?

– Ребят, все в порядке? – Риф произнес это спокойным тоном.

Этот тон никого не обманул. Четверка рассмеялась. Тот, кто стоял в центре, снова поднял руку – смех стих, как отрезанный. Вожак, главарь. На вид ему лет восемнадцать, выше Рифа на полголовы, широк в плечах, уверен в себе. И никуда не спешит.

– У нас все в порядке. У тебя, братан – нет.

– Почему?

Риф

Он чувствовал страх Юли, чувствовал дрожь ее плеча. Черт же дернул свернуть в этот подъезд… Потянуть время, вдруг кто-нибудь пройдет. Чудес не бывает – шансов против четверых, начнись свалка – нет. Будь он один – плевать. Можно даже и сбежать, от чести не убудет. Но он не один. И если с Юлькой что-то случится – лучше сразу спрыгнуть с крыши этого же дома. Потому – тянуть, тянуть время. Главарь ловким движением сложил нож и положил его обратно в карман. Риф успел заметить цветные накладки на полупрозрачной рукоятке. Не магазинное изделие. Тюремная игрушка. Скверно.

– Почему?

– Должен ты нам потому что, – Серый неспешно процедил эти слова, не спуская глаз с Юли.

Серый

Главарь улыбнулся, увидев, как девушка попятилась и встала за плечом Рифа, попыталась спрятаться от его взгляда. Коленки подгибаются. Красивые такие коленочки, круглые, гладкие. Выше все тоже наверняка гла-аденькое. Платьице это школьное. А что это поблескивает слева над очень привлекательной сисечкой? Комсомольский значок. Как забавно… Боится, сучка. Правильно, бойся. Потому что – сегодня, сейчас. Горячая кровь на пальцах. Парень что-то спросил? Хорошо, так даже интереснее, поговорим. А потом… Есть тут рядом хороший подвал. Глубокий, дверь толстая.

Кубик

Пока он быстрым шагом пересекал улицу, пока почти бегом догонял парочку по противоположной стороне, пока ждал зеленого, чтобы перейти обратно и уже обычным шагом пойти им навстречу – его распирала радость. Он предвкушал месть за унижение – они не рассказали Серому всего. Та злополучная встреча. Когда фигура с виду обычного фраерка внезапно словно размазалась в воздухе, когда Крест и Коха с коротким взвизгом не отлетели, не упали – осели на асфальт… Кубик сам упал и взмолился – не бей, не трогай, не на-адо! Потому что – пахнуло смертью. Не угрозой, не силой. Смертью. После этого наступила тьма – паренек не пожалел и предпочел подстраховаться. Крест сказал – ударил куда-то в шею. Кубик умолял не рассказывать Серому о своей слабости. Потом, при свете дня, ночные видения поблекли, и все произошедшее уже не казалось страшным. Ну, подумаешь, повезло пацану. Зато очень не повезло сейчас. Он отыграется за все.

Юля

Должен? Что Риф им должен? Он никогда не общался с подобными ребятами, хватит его старшего брата, чудом избежавшего очень больших проблем. Она бы знала, Риф бы не скрыл от нее. И тем более никогда бы не подставил под угрозу. А угроза нарастала, взгляды парней все настойчивее касались ее, липко заползали под одежду. На Рифа сейчас смотрел только главарь, остальные же раздевали ее. Пока глазами. Особенно этот, низенький и присвистывающий носом. Она не позволит. Лучше умереть.

Коха

Вот это хуна! Ну почему такие гладкие, ухоженные и красивые вечно достаются другим, чем он хуже? И приятели смеются. Ну да, да, не всегда у него получается, так это пройдет. Вот сегодня и пройдет. Козлы… Он во всем помогает, и держит, и рот зажимает. Одна как-то неслабо ухитрилась укусить, до крови. Так все ржали, что сорок уколов в живот отправят делать, ха-ха-ха. Сегодня все будет не так. Он попросит Серого быть вторым, а не последним. Пока она еще будет почти свеженькая, а не изгвазданная, хлюпающая и безучастная ко всему. И пахнут они уже противно к этому моменту, чем угодно, только не чистенькой девочкой. Потому у него и не получается, а у кого получится с такой? Разве он не заслужил быть вторым? И он заставит девку сделать ему о-очень приятно… Интересно, она умеет? Губки рабочие. Те не очень умели, и не хотели. А ее парень пусть смотрит. Пусть все смотрят! У него получится. Ну, же, Серый, хватит муслить муму!

Риф

Он должен? На миг ощутилось абсолютно глупое облегчение – они обознались. Риф никогда их раньше не видел и уж точно ничего у них не брал. Сейчас он объяснит и все закончится. Закончится? Все более масляные взгляды шпаны на Юлю не давали в это поверить. Спиной он чувствовал ее дыхание, ее нарастающий страх. Губы пересохли, пальцы изо всех сил сжались на ручке портфеля – он так и не выпустил его.

– Ребят, вы ошиблись, я вас вижу впервые. И ничего у вас не брал, – Риф не удержался и облизнул губы, выдав свой страх, – может, разойдемся?

Один из парней вдруг подался вперед, вожак удержал его за шиворот. Но мешать говорить не стал. Пусть. Серый наслаждался. Скоро, уже совсем скоро – подвал, полумрак. Мольбы, просьбы. И после – треск платья, сдавленный скулящий визг… Серый наслаждался.

Крест

Ах ты сука! Никогда нас не видел? Да я ж тебе… Он подался вперед и выплюнул прямо в побледневшее лицо парня.

– Не видел? Не видел? Забыл, как мудохал нас…

Крест осекся – претензия выглядела несолидно, до него, до всех это дошло только сейчас. Серый тихо рассмеялся. Парень вдруг широко раскрыл глаза, поднес руку к самому лицу, вгляделся, сжал пальцы в кулак. Смех стих.

Риф

Так вот оно что! Боль в левой руке, словно… Словно он дрался. Но он ни с кем не дрался. Но обвиняют именно в этом. Он быстро спросил, уже не обращая внимания на взгляды.

– Когда это было? Я серьезно. Ну!

– Не нукай мне тут, с-сука! Вечером, позавчера, на углу Петра и Бедного. Скажешь, не ты? Память отшибло?

За его спиной сдавленно охнула Юля, она тоже все поняла. Ну, спасибо тебе, мудак…

– Это был не я, – Риф все равно решил попытаться, даже зная, что бесполезно, – понимаю, как это выглядит, но… Это был не я.

Вожак неторопливо растянул тонкие губы в усмешке. Ага, не он. Верю. Брат-близнец.

Серый

Совсем поплыл фраерок, пургу понес. Да какая разница, в конце концов? Он, не он. Подвал ждет, Коха уже пританцовывает, того и гляди штаны обтрухает. Да и задержались они тут, кто-то может пройти и обломать всю таску. Хватит.

– Ты или не ты – разберемся. Тут недалеко, посидим…

Коха потер ладони, вытер их о штаны и хохотнул.

– Посидим, поохаем. Серый, чур я второй буду? Ну хоть сегодня, а?

Юля

Что? Что? Второй? Нет, она ослышалась, этого не может быть. Этого не происходит. Вокруг не война, не враги. Так делают враги. А здесь мирный город. Они так глупо шутят. Сейчас все рассмеются и на этом кошмар закончится. Она обвела взглядом рассмеявшихся подонков и поняла – не закончится. Кошмар еще даже не начинался. Где-то недалеко… Куда они хотят идти и что там будет? Этот потный со свистящим носом будет второй. Будет первый, третий, четвертый. И снова, и снова. Её захлестнул ужас, простой девчоночий ужас. Где мысли, что она не дастся, не позволит, что лучше умереть? Ужас смыл всё. Риф… Саша… Сашенька… Не отдавай меня… Все было так хорошо, мы же решили, что всегда будем вместе. Не отдавай… Из ее глаз потекли слезы, вызвав еще один приступ веселья.

Риф

Гиены. Однажды смотрели кассету с документальным фильмом про Африку. Юлька разревелась, он тоже несколько дней не мог отойти. Средь бела дня, рядом с каким-то поселением, стая гиен завалила антилопу. Они жрали ее неторопливо, не убивая, отхватывая куски горячего сочащегося кровью мяса. Заживо. Руки оператора, снимающего это – не дрожали. Гиены сейчас завалят Юльку и будут жрать заживо, наслаждаясь болью, страхом и страданием. И его бессилием. Ему на это смотреть. Но он – не тот безвестный оператор, а Юлька – не антилопа. Юля… Его Юля… Жить после этого? Не смешите. Уши заложило, окружающее стало доноситься словно сквозь толстый слой ваты. Риф вдруг присел на корточки, щелкнул замок – он открыл портфель. Гиены…

Юля

Что он делает? Зачем открыл портфель? Там нет ничего, чтобы им отдать… Там только…

Серый, Крест, Коха, Кубик

Э, а это у нас что? Что он бормочет? Вожак прислушался, нагнулся, пытаясь разглядеть лучше. Что он достает? Остальные подошли ближе. Паренек запустил руку внутрь и достал что-то скомканное, не глядя сунул в руку Кубику. И продолжил бормотать торопливой скороговоркой. Девка прижала руки ко рту, ее била крупная дрожь.

– Ребят, пожалуйста, отпустите, вот, у нас деньги есть, стольник. Сейчас достану. Подержи вот… Я щас.

И он сунул в руку Кохи еще какую-то тряпку. Приятели рассмотрели полученное – и не удержавшись, громко заржали.

– Гля, трусы! Девка, твои что ли? Синенькие! В горошек, бля! Коха, на, занюхать хочешь?

– Сам нюхай! А у меня лифчик, охереть! Духами пахнет… Давай, доставай, что там еще! Серый, она там без труханов и лифона под платьем! Голая и пахнет классно!

– А ну подними, повернись-нагнись, засвети монетку! Да не реви, мы не порвем, растянем только!

Девчонка вцепилась в подол, стараясь закрыть колени, ох и потеха пошла! Серый, не удержавшись, рассмеялся вместе со всеми – такого представления у них еще не было. А хмырь еще что-то тащит… Пенал? Что он про стольник говорил?

– Давай сюда, сам разберусь. Эй, вы, хорош ржать, услышат. Коха, Кубик, чо, дрочить пристроились? Ну, ваше дело, нам с Крестом больше достанется.

Совсем потерявшийся паренек поднял на Серого глаза и показал – пенал закрыт на хитрый замок, два колесика. Настроить надо. Крутой, с картинкой аквалангиста, гарпунное ружье. Не наш пенал.

– Ну, давай сюда стольник. Не врешь?

– Нет, нет, сейчас открою.

– Если врешь – будешь должен.

Приятели веселились вовсю – сколько всего он им уже должен. В голове Серого вдруг мелькнула совсем неуместная сейчас мысль – и это дрожащее полумертвое от страха чмо позавчера завалило троих посреди улицы? Да херня, точно все было не так. Обкурились шмали до зеленых чертей, вот и привиделось. Не, в самом деле – даже не рыпнется? Его девку уже считай разложили, а он в портфеле шарит? Говно парнишка. А, какая уже разница… Стольник приберем, пригодится. И – продолжать культурную программу, парочка готова к употреблению, подзатыльник – и смирненько почапают куда велят. Ну вот, справился, наконец, с колесиками, открыл крышку. Хороший пенал, Серый его потом заберет себе. Он дотронулся до кармана, где лежала небольшая записная книжка. Там три адреса, имена. Три девушки и их семьи, угроза которым надежно обеспечила молчание. Сегодня он не откроет ее, адреса не понадобятся. Зачем Серому знать, как найти семьи парня и девчонки? Они к ним не вернутся.

Юля

Нет! Это не мой Риф, это не он… Дрожащие руки, ее белье в руках ржущих подонков, вот рассматривают при тусклом свете фонаря, с ухмылками суют по карманам. Он сам им отдал. Глумятся… Все кончено… Риф не сможет ее защитить. Вот полез еще и за пеналом, зачем? Там нет никаких денег. У нее есть рубль с мелочью. Губы задрожали в горькой усмешке, cлезы текут по щекам – не разжалобить, не откупиться. Да и был бы тот стольник, толку? Их уже ничто не остановит. Риф открыл крышку пенала и что-то достал. Что? Что? Риф!

Он распрямился, мелькнуло белое пятно бинта на его руке, четко раздался влажный чвакающий звук, сменившийся захлебывающимся булькающим хрипом – остро заточенный карандаш снизу вверх врезался Серому под подбородок, прошив тонкую кожу, пробив дно рта и язык. Графитовый наконечник в прочной оболочке из кедра глубоко засел в нёбе. Серый застыл, вцепился ногтями в щеки, распялив их в жуткой гримасе клоуна, глаза выкатились, блеснув в свете фонаря, рот приоткрылся – из него хлынула пузырящаяся кровь, она казалась черной. Он очень хотел крикнуть от пронзившей голову жуткой боли, но не мог, и только старался открыть рот как можно шире, шире. Серый не верил, не верил, не верил. Несколько секунд назад все было так хорошо, все было, как обычно. Страх жертв, пьянящее чувство власти, предвкушение наслаждения с этой чистенькой девочкой, ах, какая челка… А сейчас… Он чувствовал косо засевший толстый карандаш. Засевший намертво. Чувствовался резкий привкус дерева. Если раскрыть рот еще только чуть-чуть… С отчетливым щелчком челюсть вывернулась из сустава и застыла. Белая как мел Юля увидела зияющую дыру, хлещущую кровью. Две темные блестящие струйки потекли из носа. Она застыла, оцепенела. Лицо Рифа было бесстрастно, когда он отчаянным усилием скользящих пальцев с треском сломал карандаш в ране и с размаху вонзил зазубренный обломок в левый глаз Серого, безжалостно вбив его ладонью до упора. И сразу, пока не заколебался, пока дикая ярость, пока не подкатила дурнота. Пока он готов. С размаху захлопнул Серому рот ударом той же ладони по подбородку, корявым, неуклюжим ударом. Ударом, разнесшим нёбо, размолотившим изодранный язык, с мокрым хрустом порвавшим связки. И еще раз – по левому глазу, вбить, пробить. Насквозь. Убить. Убить! Он почувствовал, как проломилась тонкая кость, как тело врага конвульсивно дернулось. Обломок глубоко вошел в ткань мозга, разрушая все на своем пути торчащими во все стороны острыми занозами. Серый медленно повернулся к обомлевшим, оцепеневшим приятелям, пошатнулся, невидяще пошарил руками в воздухе, шагнул к ним. Они попятились, боясь дотронуться. Кровь залила лицо, шею, грудь, потекла по животу, закапала на асфальт. Не найдя опоры, рука Серого бессильно упала, он попытался что-то сказать, из развороченного рта вырвались только хрип и пузыри – и с новой волной кровавой рвоты рухнул под ноги застывших Креста, Кохи и Кубика. Ослепший, парализованный, задыхающийся. Но все еще способный мыслить и чувствовать непереносимую боль. Но есть предел и ей, она вдруг стала затихать. Затихать. Исчезла совсем. Серый перенесся в подвал, куда он так мечтал попасть. Какое зрелище… Девчонка, она его, его. Мольбы о пощаде, совсем детский скулёж и плач. И судорога сладкого наслаждения, его тело выгнулось, Серый почувствовал, как где-то внизу стало мокро и горячо. Хорошо-о… Все погасло. Он затих. Далеко не сразу оставшиеся на ногах поняли, что остались в подъезде одни – Риф и Юля пробежали тоннель, двор – и сломя голову помчались по улице.

– Юль, ты как? Не отставай!

– Держусь, Саш, ох…

Она пошатнулась и прислонилась спиной к стене подъезда, обессиленно согнулась и уперлась ладонями в колени, отбросив на желтоватую стену изломанную тень. Дыхание с судорожным свистом вырывалось изо рта, еще больше высушивая губы. Риф развернулся и быстро подошел к ней, положил руку на плечо, заглянул в глаза. Ее лицо горело лихорадочным румянцем, лоб обжигал ладонь, на щеках засохшие дорожки слез, на шее видно бьющуюся жилку. Девушка всхлипнула и привалилась к нему, уткнулась лбом в грудь, прошептала.

– Родной мой, Сашенька… Я сейчас, сейчас, немножечко постою. И… побегу с… тобой… дальше.

Он вздрогнул, такая недетская нежность прозвучала в сбивчивом задыхающемся шепоте. Извечная, древняя нежность женщины к своему мужчине. Слова отдались в сердце глухой болью. Все из-за него. Эту милую домашнюю девочку чуть не растерзала стая подонков. Из-за него. Всего десять минут назад она беззаботно шла рядом, держала за руку, весело о чем-то болтала. Сейчас – затхлый подъезд, еле горящая пыльная лампочка, хриплое дыхание, засохшие слезы и его рука, обмотанная пропитанным кровью бинтом. Вот счастье, которое он ей дал. А она шепчет в ответ на все это нежные слова, обняв и прижавшись крепко-крепко, сейчас она немного отдышится и побежит с ним дальше. Риф чувствовал частое биение ее сердца, силу обнявших рук, вцепившихся в него пальцев. Он прислушался к себе с холодным отстраненным удивлением – нет, никакого раскаяния. Случись снова – поступил бы так же. Но Юля не заслужила всего этого. Риф оборвал мысли, есть дела поважнее. Остальное – потом. Сначала – добраться до дома. Он мельком взглянул на часы. Им казалось, что прошла бесконечность, но циферблат бесстрастно опроверг – в Меридоре все заняло меньше пяти минут. Пять минут в мрачном тоннеле, тянувшиеся как пять часов. И пять минут сумасшедшего бега.

Когда Серый рухнул под ноги оцепеневших от ужаса приятелей, больше всего Риф хотел заорать – "бежим!". Вовремя сообразил, что именно сейчас шум поднимать нельзя. Только бы она не закричала… Быстро кинул пенал обратно в портфель, щелкнул замок. Уже не обращая внимание на остальных, развернулся и хотел схватить девушку за руку, увлечь за собой. Она посмотрела на протянутую ладонь – и безотчетно попятилась, замотав головой. Юля все еще не могла произнести ни слова – горло перехватил спазм, по телу пробегала дрожь. Риф понял. Сжал пальцы в кулак и почувствовал, как они вязко скользят в густой застывающей крови Серого, насквозь пропитавшей бинт. Кивнул в сторону выхода во двор и негромко скомандовал.

– Очнись. Бежим. Быстро.

Услышав его голос, Юля вздрогнула и встряхнулась, широко раскрыла глаза. Попыталась сглотнуть, прошептала.

– Бежим.

Две тени ринулись в сторону поворота во двор, сначала неуверенно, но с каждым шагом набирая скорость. Позади остались так и не сдвинувшиеся с места Крест, Коха и Кубик. Серый еще дышал, бессмысленно скребя по асфальту скрюченными пальцами, обдирая ногти.

Они промчались по узкому извилистому двору, необычно безлюдному в этот совсем не поздний час. Повезло. Возможно, кто-то из жильцов проводил удивленным взглядом из окна бегущую сломя голову парочку. Или, заходя в парадную, услышал за спиной хриплое дыхание, топот, невнятный вскрик. Обернулся – и не увидел никого. Или размытые сумерками тут же исчезнувшие силуэты. Пожал плечами и вернулся к домашним делам. Ужин, семья, телевизор. Бегут? Значит, нужно. Не сбавляя скорости Риф с Юлей вынеслись на улицу, лихорадочно переглянулись, он ткнул пальцем – направо! Юля кивнула – прямо домой бежать нельзя. Пока они не произнесли ни слова, все потом, потом. Сейчас же – оказаться как можно дальше. К счастью, район они знали как свои пять пальцев, годами гуляя здесь, играя, еще со времен детства. Конечно, те игры уже в прошлом, но они ничего не забыли. Первый проходной двор, второй, третий. Наконец, они остановились, выбившись из сил.

– Родной мой, Сашенька… Я сейчас, сейчас, немножечко постою. И… побегу с… тобой… дальше.

Он прижал ее к себе, стараясь не коснуться окровавленной рукой. Зарылся лицом в растрепанные вспотевшие волосы, глубоко вдохнул. Убедиться – она тут, с ним.

– Ш-шш, все, все, бежать уже не нужно, мы далеко.

Юля закивала, не отрывая лица от груди, обхватив его обеими руками, словно боялась, что он исчезнет. Вдруг подняла к нему заплаканное лицо.

– Они нас не догонят?

– Нет, им не до нас, Юль. И мы уже далеко, хорошо покружили.

– Я люблю тебя, Саш… Ты… Ты такой… – она остановилась, не найдя слов, и вновь уткнулась лицом ему в грудь.

Риф не сдержал улыбки, услышав это признание, словно от ребенка. Юлька и есть ребенок, подумал он. Риф вдруг понял, что сам он стал сейчас старше на много-много лет. Он изменился и больше никогда не станет прежним, вот и закончилось детство. Теплицы больше нет. Осознание этого наполнило его горькой и печальной гордостью, глаза подернулись влагой, губы задрожали. Юля почувствовала это и шепнула.

– Саш… Что?

– Ничего, солнышко, – Риф перевел дыхание и осторожно высвободился, – ничего. Отдохнула?

– Ага. Куда теперь? Риф…

– Что?

– Давай порвем на мне платье, наставим царапин, ну, стукни меня по лицу – и в милицию. Заявим, сами.

Он на миг задумался, всерьез прикидывая. Покачал головой.

– Нет, нельзя. Мы такое делать не умеем, нас спалят. Очные ставки, фотороботы. Родителей твоих вызовут, маму мою. Представляешь? И я в итоге сяду. За убийство.

Юля замотала головой, даже зажмурилась, представив себе это.

– Ты не убийца! Слышать не хочу!

– Тсс, тихо!

Риф оглянулся по сторонам, их шепот отдавался эхом в тишине безлюдного подъезда. Он осторожно подбежал к выходу и выглянул – никого. Вернулся и склонился к лицу Юли, очень близко, почувствовал ее дыхание. Взял горячие щеки в ладони, прошептал прямо в широко раскрывшиеся глаза, блеснувшие зеленью.

– Я – убийца. Я только что убил. Потому что хотел убить. Потому что не мог не убить. Я очень надеюсь, что он уже сдох. Услышала?

Юля закусила губу, поняв, что ей сейчас сказали и почему.

– Услышала?

Она накрыла его ладони своими, несколько долгих мгновений смотрела в лицо. Риф молча ждал. Юля кивнула, сжав пальцы на его руках, чувствуя кровь и не отстраняясь.

– Да. Ты убийца. Ты убил ради меня, потому что не мог не убить, и я горжусь. Горжусь, что ты со мной, и никогда не оставлю тебя. Я хочу, чтобы он сдох. Чтобы все они сдохли. Услышал?

– Услышал.

На ее щеке остался багровый отпечаток и она не спешила его стирать, в тусклом свете он казался черным.

– Это наше обручение?

– Да. А теперь, муж, давай сматываться.

– Давай, только нужно умыться. Здесь где-то кран. Идём? И надо снять это, лучше прямо здесь.

Риф приподнял руку и слегка встряхнул ею, осторожно пошевелил пальцами. Кровь начала засыхать, превращаясь в заскорузлую багровую корку. Юля присела на корточки и открыла портфель, снова появился пенал. Она усмехнулась уголками губ, погладила кончиками пальцев вечно плывущего куда-то аквалангиста с гарпунным ружьем наизготовку. Сегодня его ружье выстрелило. Юля очнулась от секундной заминки и тряхнула головой, надо спешить, в любой момент кто-нибудь может пройти здесь. Им не может вечно везти. Нет, всегда можно сделать вид, что они просто влюбленная парочка в поиске уголка для поцелуев. Но сначала – избавиться от бинта и умыться. Юля открыла крышку и достала небольшие, но острые ножницы. Риф протянул руку, она покачала головой.

– Я сама. Давай.

Она помнила, где порез от зеркала, и перевернула кисть юноши ладонью вверх, уверенно поддела вязко подавшуюся мешанину бинта. Раз, два, три – ножницы тихо лязгнули, упав на асфальт, она отогнула повязку в стороны, Риф с облегчением высвободил руку. Он только сейчас почувствовал, как ей было тесно и душно. Прохладный воздух освежил разгоряченную кожу, отдаваясь покалыванием в пальцах.

– Дай посмотрю.

Риф не мешал, молча наблюдая, как Юля взяла на себя роль хранительницы, жены. Новые, совсем недетские мысли. Останется ли она такой – или сломается, когда немного отойдет? Ей же всего пятнадцать, девчонка, школьница. Соучастница убийства. Выдержит ли? Если она захочет уйти – он не имеет права ее удерживать. Произошедшее или свяжет их крепче любых брачных уз… Или навсегда оттолкнет друг от друга. Как же они были наивны, решив, что все позади, всего-то час назад.

– Не кровит, все в порядке. Просто порез маленький. Болит?

Она осторожно нажала пальцем, вопросительно посмотрела.

– Нет, нормально. Всё, идем, умоемся.

Риф выглянул в тихий двор, обвел глазами пустые скамейки, бордюры возле входов в парадные – излюбленное место детворы. Никого. Взгляд обежал светящуюся мозаику окон, почти везде горит свет. Время к восьми, люди возвращаются домой. Но почему… Он повернулся к Юле, настороженно наблюдавшей за ним. Нет, и об этом после. Везение не может длиться вечно. Пора домой и им. Кран в углу двора под виноградом.

– Идем. Быстро все делаем, но не суетимся. Там окна светятся. Мы идем с… Со стадиона, как раз ваш судоремонтовский недалеко. Там сейчас полно народа, и мы могли быть. Если нас увидят, пусть и услышат. Поболтаем об этом, лица не светим, там тень, нормально. Поняла? Сможешь? Улыбнись.

Юля с готовностью кивнула, на ее еще бледном, чумазом от засохших слез лице появилась слабая улыбка. Риф нахмурился. Нет. Так не пойдет. Из одной крайности в другую. Это не игра в шпионов. Он вздохнул и придержал девушку, уже шагнувшую к выходу во двор. Он очень не хотел это говорить, но знал – нужно. Он должен. Сейчас? Да. Ему не понравилась ее улыбка, возможно, Юлька просто не до конца понимает, во что влезает. Ребенок… А он – уже нет. И он за нее в ответе. Она этого не заслужила.

– Юль, стой. Послушай, – он набрал воздух, – ты должна уйти, сейчас. Пока еще не поздно. Я провожу тебя домой, но…

Девушка застыла, улыбка медленно исчезла, губы сжались в ниточку. Глаза опасно сузились. Риф знал это выражение лица, но взгляд не опустил. Он должен.

– Это не игра. Понимаешь? Совсем не игра.

Ее взгляд вдруг потерял твердость, снова затуманился слезами, губы задрожали. Она как никогда стала похожа на обиженного ребенка. Но слова, которые она произнесла… Шепотом, слышным в тишине подъезда не хуже крика. Крика в лицо. Риф молча слушал, понимая – всё. Теперь – всё.

– Ты не смеешь, слышишь? Не смеешь так со мной. Не делай из меня дурочку, Сашенька, понял? Ты не отошлешь меня, я никуда не уйду. Нет, вы оба – козлы! Что тот, что ты. Благородные какие… Отсылатели! Засуньте оба свое благородство знаете куда? Все я понимаю. Понял, фриц несчастный?

– А если меня найдут? Ты – соучастница.

– Тра-ля-ля! Не найдут. А найдут если… Я везде пойду, все расскажу, всем! Помнишь, мы фильм смотрели, как его… Там мужик тоже урода убил, жену защищал.**

– И ему семь лет дали. Наш суд, самый гуманный суд в мире.

** Отсылка к фильму "Средь бела дня"

Юля взяла его за руку и сильно сжала, заглянула в глаза.

– Значит, я тебя дождусь. И кончено.

Риф вздрогнул, услышав эти слова. И кончено. Ничего не ответил. Еще несколько мгновений тишины, мир словно замер вместе с ними. Он чуть пожал плечами, усмехнулся, кивнул на уже совсем темный выход.

– Идем. Нет, стой.

Юля раздраженно обернулась.

– Ну сейчас что?

– Лицо дай вытру, нельзя так выходить. Кровь на щеке.

– Ой… Забыла. Я сама, щас.

Она попыталась оттереть засохшее красное пятно рукой, но оно держалось. Риф плюнул на свою ладонь и несколькими движениями наскоро вытер самые заметные места. Юля послушно дала все это проделать, юноша критически осмотрел результат, кивнул.

– С пивом потянет, пошли. Прямо к крану, болтаем о футболе.

Когда они вышли из подъезда, нахлынуло четкое ощущение перехода, словно они пересекли какую-то границу миров. Тишина сменилась звуками – из окон послышались голоса, где-то включили телевизор. Юля втянула носом воздух – появились запахи, пыльную затхлость подъездов сменили кухонные ароматы. Где-то готовят ужин, семья скоро сядет за стол. С улицы донесся шум машин, гудки. Там – жизнь, там – люди. Люди, которых они почему-то не видели и не встречали все эти загадочные почти полчаса – Риф снова взглянул на светящийся циферблат. Они ускорили шаг, почувствовав, что их непонятное везение, их странная невидимость – на исходе. Мир устал ждать, устал держать Время. Они быстро подошли к невысокой зеленой колонке, стараясь не смотреть на два окна прямо за ней – там кто-то есть, и сейчас этот или эти «кто-то» их увидят и услышат.

– Коль, а как ты так сумел их аж троих обвести?

Звонкий голос отдался эхом в углах двора, Риф вздрогнул от неожиданности, Юлька же продолжила. Она наклонилась к небольшому латунному крану, раз-два – с плеском полилась вода. Наконец-то. Но быстрее…

– Ну ты, Катька, и спросила, это ж пеньки каличные были, а в воротах – дыряк голимый.

– Я думала, задавят тебя, а ты – в десятку, класс!

– Мы пскопские – мы прорвемся! Давай, домой опаздываем, грязные, как тебя маме сдавать такую? И чего ты тоже полезла гонять, сидела бы в сторонке. Дай умоюсь, ты все?

Юля с удовольствием вымыла лицо, руки и даже плеснула на волосы, попытавшись их привести в порядок "немецким гребнем", то есть просто пятерней. Получилось только с грехом пополам пригладить. Она улыбнулась, отфыркиваясь. Шепнула.

– Иди сюда, дай мне руку. Да, эту.

Она осторожно подставила ее под струю льющейся воды, стала обмывать медленными ласкающими движениями. Вода на несколько мгновений стала багровой, и тут же – снова чистой, прозрачной, прохладной, весело мерцающей в домашнем свете окна. И его рука – снова белая, тоже чистая. Они оба смотрели на нее, на бурлящую воронку уходящей под землю воды. С ней навсегда ушла кровь подонка, а они – остались. Чистые и заново родившиеся. В окнах все еще никого, никто не вошел во двор. Еще есть немного времени, совсем немного, чтобы… Юля подняла с земли брошенный окровавленный бинт. Секунда – и красный комок исчез в стоке, отправившись в долгое путешествие к морю. Все. Они выпрямились и посмотрели друг на друга, словно в первый раз. В каком-то смысле так это и было. Они никогда больше не будут прежними. Риф протянул ей руку, в другой уже был портфель.

– Идем?

– Идем.

Уже выходя на ярко освещенную фонарями улицу, они услышали, как за их спинами во двор высыпала шумная ватага детворы, хлопнула дверь парадной, послышались шаги. Они поняли, что так происходило в каждом подъезде, в каждом дворе, через которые пробежали. Они словно на полчаса выпали из привычного мира, став в нем призраками, шедшими каким-то своим, особым путем. Риф вдруг подумал, а если бы они не нашли дорогу обратно? Так и остались бы бродить в лабиринте безлюдных дворов, подъездов и парадных? Одни. Он оборвал эту мысль.

Двое быстро шли по вечерней улице, избегая фонарей и стараясь держаться в тени. Редкие прохожие не обращали внимания на спешащую парочку, девушку в школьном платье и юношу, несущего ее портфель. Обычная картина.

– Саш, когда мама прилетает?

– Часа через два, и еще минут сорок от аэропорта ехать.

– Значит, есть время. Зайдешь?

В вопросительном тоне было и полуутверждение, Риф прекрасно его понял. Обычно в это время он доводил ее до двери и возвращался домой. Он старался не злоупотреблять терпением Юлиных родителей, заходя в гости к их дочери затемно. Достаточно, что они и так не расстаются с самого утра, а потом еще и шепчутся допоздна по телефону. Вечером девушка принадлежит семье. Разумеется, за четыре года ее родители привыкли к нему, признали увлечение дочери. Да, увлечение. Мальчик приличный, глупостей не делает, девочка в хороших руках. Конечно, фигурально выражаясь. Мыслей о чем-то большем, чем невинные поцелуи, чего уж там, они не допускали. Юля усердно поддерживала их в этом убеждении. Короче говоря, Риф не слишком часто пользовался гостеприимством ее семьи в эти часы. Но сегодня… Он не хотел оставлять Юлю, даже и в безопасности дома. Она не хотела оставаться одна. С папой и мамой, и при этом – одна. Так она чувствовала. Риф кивнул.

– Зайду, солнце.

– Ну тогда пошли быстрее, я сейчас лопну, терпела всю дорогу. Ой, Саш… – она остановилась на полушаге.

– Что?

– Трусы… Лифчик…

Риф помрачнел, эти слова снова вернули их в тоннель Меридора. Но Юля вспомнила их не поэтому, здоровая психика стремительно задвигала страшные воспоминания на самую дальнюю полку. Она положила руку на живот и сконфуженно сказала.

– Твоим шортам хана, Саш. По-моему, уже по ногам пошло, б-ррр… Бегом! И вообще надо.

Они вошли во двор, миновали непременных "скамеечных бабушек", проводивших их одобрительными взглядами. Молодец, кавалер, всегда вовремя девочку приводит. Тоже старинный дом, просторные гулкие парадные лестницы с вытертыми до блеска мраморными ступенями, узорные перила, высокие двери квартир. Юля подняла глаза на окна четвертого этажа, горит свет. Ее пальцы сжались, она почти потащила его за собой. Войдя в парадную, они бегом поднялись наверх.

– Дай портфель.

Юля торопливо стала доставать ключи, не сразу нащупала и взмолилась.

– Риф, открой сам, своим. Ну где же они, блинство…

Cвоим ключом он в замок не полезет – не нужно, чтобы это вдруг увидели ее родители. Юля отлично знала его мнение на этот счет. Наконец-то…

– Нашла, уфф. А ты вредина, вот!

Щелкнул замок, они вошли внутрь.

– Пап-мам, мы дома! – она громко оповестила родных и тут же шепотом скомандовала, – иди пообщайся, я в комнату и в ванную, ой, мамочки, не могу больше!

Риф слегка подтолкнул ее, Юлька сделала ну очень страшное лицо и унеслась по высокому узкому коридору. Хлопнула дверь. Он пожал плечами и шагнул навстречу вышедшему из кухни отцу Юли. Рукопожатие было традиционно на слом – широкоплечий кряжистый мужик относился к другу дочери слегка снисходительно, не считая увлечение историей достойным занятием. Рука у начальника цеха судоремонтного завода была крепкой, что он каждый раз заново давал понять Рифу. Работай, много и тяжело – добьешься чего-то в жизни. А история… Ну-ну, как говорится. Дочь Родион Васильевич обожал и баловал, потому дружбе не мешал. Год назад он позвал Рифа на кухню и негромко сказал, что все понимает, мол, уже не совсем дети. Короче, если обидит девочку – пусть пеняет на себя, и мама не спасет, понял? Риф кивнул и обещал. Иногда он думал – догадывается ли дядя Родион о происходящем между ними? Или до сих пор думает, что они просто дружат, ходят в кино, делают уроки и кушают мороженое? Отцы часто наивны и узнают все последними. Юля иногда признавалась, что побаивается грозного родителя. Знала, что он в ней души не чает и пальцем не тронет, но – все равно побаивалась. На это Риф сказал – если что, просто скажи своим все и позвони. Я приду. С Юлиной мамой ему было легче, возможно, потому, что сам рос без отца и привык к отсутствию мужчины в доме. Тетя Нина ценила его за то, что Юля улыбается и ей с ним хорошо. Так родителям спокойнее, когда девочка дружит с одним мальчиком, никуда не бегает, дома не толкутся гости. Все спокойно и размеренно, утром мальчик забирает дочку в школу, вечером приводит домой. То, что между школой и домом есть еще несколько часов, которые они вместе – она смирилась, а что делать? Не запретили четыре года назад – поздно что-либо менять. Да и причины нет, Юля счастлива. Выходные и каникулы они также практически не расставались, но мама всегда знала, где они, с кем, и когда вернутся. Ни разу Риф не нарушил слово, ни разу они не опоздали. А если надо задержаться на часик-другой – всегда звонили. Что еще нужно? Конечно, чем старше дети становились, тем больше мать задумывалась о будущем. Школьные романы редко заканчиваются хорошо. Парочки или расстаются после выпускного, погрузившись во взрослые заботы. Разъезжаются кто куда, поступают, новые друзья-подруги, новые интересы, увлечения. Школа, это… Школа. Или второпях женятся, второпях рожают, второпях разводятся. Нина Николаевна не хотела такой судьбы для любимой дочери. Рассматривала ли она Рифа как возможного зятя? Скорее нет, чем да. На дочь были свои планы, места для юноши в них не находилось. Но пока еще целый год – зачем им мешать? Пусть дочь спокойно доучится, получит хороший аттестат. А там… Все решится так, как нужно. Разумеется, на благо Юли. Только бы за этот год не натворила глупостей, нынче молодежь куда легкомысленней, чем в ее время. Иногда Нина Николаевна думала, глядя на дочь – может, все уже случилось? Может, позвать ее, поговорить, прямо спросить? Она мать, ей можно рассказать все. Но каждый раз что-то удерживало ее. Возможно, то, что четыре года – не шутка. Это – серьезно, и лучше не лезть. А если отец узнает… Пусть все идет, как идет. В одном мать была уверена – Риф никогда не поступит с Юлей непорядочно. И она хорошо знала Евгению Алексеевну, мать юноши, знала, как та любит Юлю. Любит, как… Дочь? Невестку? Иногда она ревновала, сознавая, что у ее дочери появился второй дом. А если она в один совсем не прекрасный день решит уйти туда? Кто ей сможет помешать? Мать Рифа примет ее, несомненно. Все эти мысли часто лишали Нину Николаевну сна и покоя. Мужу легче – он не сомневается в своем отцовском авторитете. Мужчины наивны.

Нина Николаевна как раз накрывала ужин, когда вернулась дочь. Улыбнулась, услышав из коридора звонкое «пап-мам», Юля промчалась мимо кухни прямо в свою комнату, хлопнула дверь. Что это с ней? Она вышла в коридор и увидела Рифа, они как раз обменялись с мужем рукопожатием. Теперь придется пригласить парня ужинать. Дочь у него дни напролет проводит, и по телефону сказала, что поели. Как не накормить его? Она пригляделась к юноше, он ведь простужен или вроде того? Бледный какой-то… Нина Николаевна подошла к мужчинам.

– Здравствуй, Саша, как себя чувствуешь?

– Добрый вечер, теть Нина, нормально. Температура была пару дней, подкашливал. Уже прошло почти.

– Ну и хорошо, идемте на кухню, будем ужинать. Мама еще не вернулась?

– Сегодня вечером прилетает.

Разговаривая, они вошли на кухню, сели за накрытый клетчатой скатертью стол, Риф увидел, что приготовлено. К горлу подкатил комок и он сглотнул, отведя взгляд. В центре красовались большая стеклянная салатница с пюре и овальное блюдо с куриными котлетами, тут же кисло-сладкий соус в небольшой пиале. В другое время он бы с удовольствием присоединился – мама Юли отлично готовила. Но сегодня… Помимо воли перед глазами встал Серый, его выкаченные глаза и черный провал рта, хлещущий кровью, две блестящие багровые струйки из носа. Удушливо-кислый запах рвоты. Юлька сейчас войдет и тоже увидит. Ничего еще не закончилось. В ушах зазвенело, он почувствовал головокружение, откинулся на спинку стула. Не хватало еще грохнуться. Да что ж такое… Словно издалека донесся голос дяди Родиона, он что-то спросил, Риф повернул голову.

– Саш, мама твоя шороху, небось, навела там? Старая школа. Саш! Ты в порядке? Мать, налей ему сока, совсем бледный.

– Спасибо, теть Нина, – он взял запотевший стакан яблочного сока и осторожно отпил, смывая противный горький привкус.

Полегчало. Риф покосился на вовсю ароматящий стол, проверяя себя. Смотреть уже можно, но есть это он не рискнет. Невежливо будет. Что же делать? Как Юлька отреагирует? И надо ответить что-то Родиону Васильевичу. Про службу матери он никогда ничего не рассказывал, только Юльке. Та ахала, но хранила узнанное как могила. Риф постарался улыбнуться как можно более светски. Не смотреть на стол.

– Мама мне особо ничего ведь не рассказывает, дядя Родион. Возможно, что-нибудь в газетах потом напишут. Конечно, не упоминая имен.

Отец Юли усмехнулся.

– Понятно, что не рассказывает. Просто вот у нас на судоремонтном давно пора пошуровать, так думаю.

– Родион! – Нина Николаевна слегка повысила голос, – мальчик-то тут при чем? Саша, пей сок. А чего это Юля помчалась сразу?

Она знала, что муж давно уже возмущен кое-какими делами, втихомолку проворачивающимися коллегами на заводе. Не желая при этом «стучать», он иногда отводил душу при встречах с Сашей. Она как-то ехидно сказала ему, дескать, хочешь, чтобы парень задействовал маму – выдай за него Юльку. Будем семьей, вечерком пообщаетесь на ваши темы, по-родственному. Родион ответил сопением и промолчал. Так что нечего дергать парня почем зря. И лучше сменить скользкую тему. Так чего это дочь умчалась к себе прямо от дверей? Саша отпил еще сока, поставил стакан на стол и развел руками.

– Ну, может, живот заболел, бывает.

– Не живот, а я пепси перепила за обедом! Вот и побежала.

Все обернулись – Юля стояла в дверях, уже умытая, переодетая в мешковатые спортивные штаны и футболку, на лице улыбка. Мама погрозила ей пальцем, как можно так беспардонно…

– А что такого, я Рифу всю дорогу ныла, мол, давай быстрее. Мам…

Улыбка на ее лице вдруг потускнела – она увидела, что находится на столе. Риф напрягся. Юль, не надо. Это всего лишь котлеты и соус.

– Что, Юльча? – отец заметил перемену в лице дочери.

– Ээ, я… Я маме скажу, ладно?

Юлька что-то прошептала матери на ухо, показав глазами на стол и положив руку на живот. Риф еле сдержал улыбку, поняв. Юля выпрямилась и заявила.

– Я творог намешаю со сметаной и сахаром, хорошо? И чай. О, «картошки»! Риф, ты будешь?

– Это что еще за фокусы? – Родион Васильевич удивленно поднял брови, – мать старалась, готовила. И не подпрягай кавалера, дай ему поесть нормально.

Нина Николаевна пришла дочери на помощь, махнув рукой на мужа.

– Все в порядке, пусть творог сделает.

Риф поспешил добавить, перехватив взгляд подруги.

– Я тоже творог буду с чаем.

– Тоже живот болит? – Родион насмешливо прищурился, догадавшись, что шептала дочь на ухо матери.

Риф решил честно признаться.

– Из солидарности.

Родион Васильевич кивнул с преувеличенной серьезностью.

– Ну, разумеется. Ладно, давайте уже ужинать. Саш, точно ради мадмуазельки молочком пробавишься?

– Точно-точно, пап. Он болеет, на ночь мясное вредно.

Юлька пошла к холодильнику, по пути незаметно стукнув по спинке стула Рифа, тот благодарно прикрыл глаза. Головокружение немного отпустило, оставив дурнотное чувство нахождения в падающем самолете. Мимолетное прикосновение Юлиной руки поддержало и приободрило. Дай бог, все спишут на простуду. Сзади послышались звуки азартного перемешивания – подруга взялась за дело, ложка так и летала. Он почувствовал тепло, Юлька поставила перед ним глубокую тарелку. Творог, сметана, щедро сдобренные сахаром. Вот снова повернулась, теперь к плите. Чиркнула спичка, ровно зашипел газ, негромко лязгнуло – она поставила кипятиться чайник. Обошла стол, держа свою тарелку, и села напротив Рифа, рядом с отцом.

– Приятного аппетита, дорогие товарищи.

Родион Васильевич только головой покрутил, принявшись за пюре и котлеты, полив все соусом. Юлька покосилась на его тарелку и отчетливо сдержала рвотный позыв, поспешила опустить глаза в свою порцию и осторожно зачерпнула творог. Быстро вскинула глаза на Рифа, он ободряюще подмигнул и тоже попытался есть. Молочное они оба любили, Юлька только терпеть не могла манную кашу. Отец Юли заметил перестрелку взглядов и строго произнес.

– Мелюзга, вас кормить? Юльча, хорош уже, я сказал.

– Родя, перестань, – Нина Николаевна укоризненно посмотрела на супруга, – а вы ешьте, хватит переглядываться.

На несколько минут за столом воцарилась тишина, нарушаемая только негромким стуком вилок и ложек. Юля быстро управилась, стараясь ни о чем не думать и ничего не вспоминать. Только когда из-под быстро уменьшающегося слоя творога показалась белая поверхность тарелки, она вспомнила. Нет, не тоннель, не ужас, не хрип упавшего подонка. Ей на помощь пришло из глубин памяти другое – тоже тарелка. С красивым гербом, за сто двадцать лет краски не потускнели. Щит, разделенный надвое, в левом поле черный орел, в правом – желтые и черные косые полосы. И надпись.

Nos have ut vado longe

Риф переводил это так – Идти надо далеко. А полоса на щите значит, что ветвь рода не имеет права на титул. И пусть. Сашка лучше всех графов и баронов, вместе взятых. И тарелка все равно очень красивая, из нее она ела всего несколько часов назад, простую жареную картошку с луком. Ничего изысканного, как в те давние времена. Никаких лакеев, поваров. Она была и тем, и другим. А Риф был виночерпием. Это невозможно, но она вдруг почувствовала во рту вкус вина. Как Риф его называл, сот… сотарн… сотерн! Вкусное. Как было хорошо… Как она снова хочет там оказаться. Уже не в первый раз за последние дни она сказала себе – я хочу быть там. Конечно, не из-за красивых тарелок и вкусного вина. Это просто знаки, как маячки такие. А причина… Вот она, сидит напротив и старается не подавиться. Бедный… Что он перенес из-за нее… Не будь ее, он бы просто мог убежать, и ничего страшного, подумаешь. Но он был с ней и был вынужден сделать то, что сделал. Ее любимый, ее мужчина, ее рыцарь. Муж. Юля еще раз медленно про себя произнесла это короткое, и такое весомое слово – муж. На миг стало страшно – ее жизнь словно с этого мига разделилась надвое. То, что было до страшного вечера. Веселая беззаботная юность рядом с Рифом, юность, казавшаяся бесконечным праздником. И то, что настало после. Зрелость, взросление? Но они такие же, ей всего пятнадцать. Она дернула уголком рта, новым для себя, незнакомым движением. Нет, ей уже куда больше. А насколько Риф постарел за эти быстрые часы? Страшно подумать. Наверное, он теперь стал в чем-то похож на того, который… Юля вдруг сжала губы. Из-за которого все и произошло. Вот так. И – хватит пока об этом, можно крышей поехать.

От плиты очень вовремя донесся свисток закипевшего чайника, Юля вскочила, положила тарелку в раковину, Риф поспешил подобрать со своей остатки сметаны. В этом доме не одобряли, когда что-то оставалось – труд хозяйки надо уважать, изволь съесть все, раз сел за стол. Девушка подхватила его тарелку и скомандовала.

– Чашки дай. Мам, мы ко мне пойдем чай пить.

Ответил отец, демонстративно посмотрев на мерно тикающие стенные часы.

– Только недолго, вам потом еще по телефону болтать.

Он хотел пошутить, но в его голосе помимо воли промелькнуло раздражение, отлично понятое всеми. Риф и Юля предпочли ничего не заметить, супруга же только покачала головой. Все же так нельзя, мальчик ничего плохого не сделал и не делает. Надо потом поговорить с мужем, пусть будет помягче. Дочке пятнадцать, самый опасный возраст. Вон как расцвела, фигурка, грудки, все остальное – красавица. Да, нужен глаз да глаз, но и перегибать нельзя. Натворит глупостей просто из противоречия – хлебай потом полной ложкой. Нина Николаевна следила за хлопочущей дочерью, как она вручила Рифу небольшой поднос, который нагрузила двумя парящими чашками чая, тарелочкой с пирожными "Картошка".

– Пошли, осторожно только. Мам-пап, мы недолго.

Они молча проводили взглядами удалившуюся парочку, их шаги и негромкие голоса стихли, дверь в комнату дочери закрылась. Родион Васильевич посмотрел на жену. Она пожала плечами, передвинула по столу пустую тарелку.

– Ну что ты на меня смотришь, как Ленин на буржуазию?

– Я нормально смотрю, Нина, а вот они…

– Что – они?

– Странные какие-то, не заметила? Юлька дерганая, этот бледный, словно… Не знаю.

– Болеет.

– Это дочь сказала. Она тебе напоет – не заикнется, если понадобится.

– Родион! – Нина Николаевна рассердилась всерьез, – наша дочь не лгунья. Совсем ошалел, что на тебя нашло?

– Не знаю! – супруг взял давно налитую и так и не тронутую стопку водки, – может, и нашло.

Он шумно выдохнул, опрокинул стопку в рот, осторожно поставил ее на стол. И уже тише, примирительно сказал жене.

– Волнуюсь я за дочу, вот и все. И чувствую – что-то у них не то. Хотел бы знать, о чем они сейчас говорят. Зуб даю, не об уроках и не о кино. Что-то у них там свое, такое, что спросим – не расскажут. А если расскажут – то вранье будет. Заболели, – последнее слово он насмешливо подчеркнул.

Нина Николаевна промолчала. Она чувствовала то же самое. И тоже хотела бы сейчас проникнуть за аккуратно закрытую дверь в комнату дочери.

– Юль, перестань.

– Ну Са-аш…

– А если зайдут?

– Не зайдут. Просто посиди рядом, обними. Вот так, за плечи. Ох, хорошо… Свет пригаси.

Юля закрыла глаза, положила голову на плечо Рифа и блаженно замерла, наслаждаясь тишиной и покоем. Прошептала.

– Ри-иф…

– А?

– Останься со мной сегодня.

Он изумленно раскрыл глаза в полумраке комнаты.

– Ты что? Как остаться? Где?

Юля негромко рассмеялась, свернувшись клубочком рядом с юношей. Тот настороженно посмотрел на дверь. Риф не хотел отказывать Юле в ласке и объятии, он понимал, как ей сейчас это нужно, и сам хотел того же. Но… Здесь, в этом доме они старались границ не переходить. А теперь еще и это заявление. Остаться.

– Испугался?

– Ну, не то чтобы…

Юля вздохнула и запрокинула голову, ее глаза замерцали теплыми огоньками.

– Это я так хочу просто, чтобы ты остался. Сейчас ты уйдешь.

Девушка вдруг резко выпрямилась, Риф почувствовал, как ее тело напряглось струной. Истома исчезла.

– Я боюсь, Риф. Как ты пойдешь домой? По улице, там же они где-то бродят. Оставайся. Мы что-то придумаем. Я тебя не отпущу туда. Боже, какая дура, размякла-раскисла. Все забыла…

Он обнял ее и привлек к себе, уже не думая о двери, и о том, что за ней ее родители. И что они подумают или сделают, застав дочь в его объятиях. Зашептал.

– Хорошо, что забыла. Не нужно это помнить, не нужно думать.

Жаркий шепот в ответ, раскрытые губы, смешавшееся дыхание.

– Нельзя забывать, нельзя не думать. Хочешь, я с тобой пойду? Я буду тебя охранять.

– И я снова кого-нибудь убью. Потому что хранить надо тебя, а не меня.

Сказал – и осекся. Это вырвалось само. Это уже не шутливая бравада – это правда. Он может убить. Зачем он так сказал… Ведь улыбалась уже. Горячее тело в его объятиях, как же кружится голова… Шепот, шепот. Дверь, из-под которой напоминанием об осторожности пробивается полоска света. Нельзя. Нельзя? Юля шепчет. Серебристо светится окно, ветер колеблет белые цветы на занавеске, отблески ночника на зеркале, полировке шкафа, на откинутом столике секретера, книжных полках.

– Убьешь. И я убью за тебя, слышишь? Ты – мой. Никто не смеет тебя обидеть.

– Ты – моя. Никто…

– Ш-шш, милый. Тут никого нет, только мы.

– Юлька! Ты что…

Она вдруг приподнялась, гибко высвободилась из его объятий и одним движением сняла с себя футболку, повернулась спиной совершенно недвусмысленным образом.

– Расстегни.

Риф отшатнулся, губы пересохли, в ушах гулко заколотилось. Он знал – нельзя. Нельзя! Дверь не закрыть изнутри, нет ключа. Он никогда не был им нужен, они никогда такого здесь не позволяли. Юля нетерпеливо повела плечами и повторила.

– Расстегни. Не бойся. Никто не войдет.

– А если…

Она посмотрела на него через плечо блестящими в неярком свете ночника глазами.

– Пусть. Не бойся. Ну! Ты не побоялся убить ради меня. Теперь я прошу всего лишь – расстегни эту застежку. Так нужно. Я так хочу, Риф.

Он все еще не мог решиться, привычная осторожность не давала сделать то, чего хотели пальцы, руки, все тело. Желание нарастало, по телу прошла волна озноба. Юля отвернулась и опустила голову, ее плечи дрогнули, она тихонько всхлипнула. Совсем другой голос, из него вдруг исчезла решительность взрослой опытной женщины. Пятнадцатилетняя девочка.

– Саш… Пожалуйста. Это нужно, правда, сейчас. После всего этого… Я словно грязная. Сделай меня снова чистой, слышишь? Не завтра, не у тебя. Сейчас! Пока грязь легко смыть, пока она не пристала ко мне, к нам. Саша!

Да. Сейчас. Она права, во всем права. Все той же извечной мудростью женщины-хранительницы. Риф отбросил все мысли. Да! Рывком он развернул Юлю к себе, даже не почувствовав, как под пальцами расстегнулась застежка, лифчик упал на пол. Тишина. Частое дыхание. Юля выпрямилась, через мгновение за лифчиком последовали спортивные штаны. Риф нерешительно замер, они взглянули друг на друга. Юлька улыбнулась, в глазах мелькнул огонек, она подчеркнуто медленно повернулась к нему спиной и слегка нагнулась, шепнула.

– Снимай.

– Юль…

– А?

– Мы же так почти не делаем, ты не любишь…

– Просто – снимай! Нет, подожди.

Она снова повернулась к нему, Риф почувствовал, как ее руки скользнули к поясу джинсов, рванули ремень, расстегнули.

– Ложись. Не трогай меня, просто лежи.

Риф закрыл глаза, не веря, что это происходит, не желая просыпаться. Ее руки, пальцы, губы, жаркое дыхание, влажное прикосновение языка. Сначала робкое, неуверенное, осторожно пробующее. И – смелее, настойчивее. Он тихонько простонал, закусил губу, стараясь держаться. Рука сжалась в кулак, захватив кусок плюшевого покрывала. Юля хихикнула, не прекращая медленных движений. Ее ладонь поползла по телу, лаская, успокаивая. И – пробуждая шторм. Он услышал, почувствовал, как ее дыхание участилось, ногти впились в кожу на груди, острые зубы слегка сдавили. Не болью, наслаждением. О, боже… Он резко приподнялся, коснулся каштановой макушки, погладил. Неужели она хочет…

– Юлька… Еще немного и…

Она подняла на него улыбающееся лицо, искрящиеся глаза жмурились от удовольствия.

– Что?

– Ну…

– Ну?

– Авария. Я честно говорю, если не остановишься, то…

– В рот?

– Ага.

– Не хочешь?

– Ну Юль…

– Готов?

– Почти… А-ах…

– Стой! Ш-шш, какой быстрый… Успокойся-ка немного, вот так. Вставай.

Она полностью стащила с него джинсы, Риф остался стоять возле дивана. Юля выбралась из трусиков, уже не тратя время на слова и уговоры, легла на живот и выгнулась предельно откровенным движением. Протянула руку. О, эти медленные мучительно приятные движения, легкие касания пальцев, самыми кончиками… Юля посмотрела на их результат и тихонько рассмеялась, устроившись удобнее. Его жадный взгляд не упускал ничего, полумрак не мешал – только добавлял соблазн и желание. Это тело он знал до каждого, самого сокровенного уголка – и все оно сейчас было тайной. Он не мог больше терпеть, не хотел сдерживаться.

– Растяни меня, Риф!

Она вышла проводить его на лестничную площадку, прикрыла дверь и быстро обняла, крепко поцеловала в губы. Подошла к перилам и посмотрела вниз, убедилась, что там никого нет. Повернулась и вполголоса сказала.

– Иди осторожно, вкруговую. Ты обещал.

Риф кивнул, прижал ее голову к груди, вдохнул запах волос.

– Не волнуйся, буду очень осторожен.

– Звони с дороги, двушки есть? Я принесу.

Он шутливо закатил глаза и покачал головой.

– Юль, я больше времени потрачу искать работающий автомат, чем до дома идти. Приду, сразу позвоню. Только пара слов, не злим твоих, ладно?

– А потом я, после двенадцати, да?

– Да.

– Я тебе спать не дам, понял?

– Испугала ёжика…

– Испугать, ёжик ты мой?

Юля шкодливо зыркнула себе через плечо и взялась за резинку штанов, оттянула, приспустила, показав кусочек манящей ложбинки. Риф не удержался и заглянул в соблазнительную глубину. Они прыснули от смеха, отразившегося эхом от высокого потолка, от лепных ангелочков карнизов. Порыв ветра шевельнул полотнища старой паутины. Рука юноши сделала движение, Юлька проворно отскочила и погрозила пальцем, поправив штаны и даже подняв их повыше, при этом туго натянувшаяся светло-голубая поблескивающая ткань отчетливо выделила все округлости и складочки. Ее глаза смеялись.

– Не лапать! Как хорошо, что последний этаж и тут никто не ходит.

– А то!

Юля вдруг подалась к нему и обняла, прижалась всем телом, не для веселой игры. Еще раз почувствовать его, себя. И, наконец, отпустить. Отпустить, чтобы сесть вместе с родителями смотреть "Государственную границу" – и смотреть на телефон. Делать вид, что ей интересен фильм – и кусать губы, сдерживая страх и ожидание.

– Иди.

Она стояла на лестничной площадке, сжав пальцами отполированные перила потемневшего от времени дерева, и смотрела вниз, в высокую тонущую в полумраке спираль лестницы, на тень, быстро скользящую по ступеням. Слушала затихающие шаги. Вот он идет по темному двору, сейчас оглянется и посмотрит наверх. Юля сорвалась с места, хлопнула дверь – она побежала обратно в свою комнату, к окну. Зажгла большой свет. Она успела увидеть, как Риф оглянулся и помахал ей рукой, она помахала в ответ. Вот юноша вошел в подъезд и исчез. Юля постояла еще несколько минут, представляя, как он идет по темной улице, видя весь его путь домой. Он обещал пойти в обход. Юля вообразила, как усилием воли убирает с его дороги все опасности, как в сказках. Дать бы ему волшебную котомку, а там чудо-гребень, колечко и… И что там еще было? Она не помнит. Юлька вздохнула и прижалась горячим лбом к прохладному стеклу, от ее дыхания по нему раскинулся туманный круг, и тут же исчез. Она еще раз выдохнула, глядя, как двор теряет четкие очертания за созданным ею туманом, и снова возвращается. Еще раз, это зрелище заворожило ее. В дверь стукнули, распахнули, Юля вздрогнула и обернулась.

– Кино начинается, пошли.

– Иду, мам.

На стекле еще оставался круг от ее дыхания, Юля стерла его ладонью, несколько мгновений вглядывалась в темноту на улице, и вышла из комнаты. В гостиной уже звучала музыка заставки, когда они с матерью сели на софу и устремили глаза на экран телевизора. Слева от него на тумбочке – телефон. Будет удобно на него смотреть и ждать звонка. Риф, где ты? Бог, если ты есть – пусть он дойдет. Пожалуйста. Еще днем поручик Данович был ее любимый герой – сейчас он что-то говорил, что-то происходило, но Юля не видела, не слышала. Она не видела ничего, кроме стоящего на тумбочке телефона. Она не заметила внимательного взгляда отца, сидящего в кресле. Улыбка, смех, радость близости, все, что было буквально несколько минут назад – исчезло. Снова вернулся страх. Риф, где же ты?

На улице посмотрел на часы и в который раз удивился – время словно спрессовалось. Столько всего произошло за короткий срок, еще нет и девяти. Риф глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и сделал шаг. Остановился. Он обещал пойти кругом, а ноги сами выбрали привычную дорогу. Нет. Умом он понимал, что гиен тут быть не может, разве что по какой-то совсем уж дьявольской случайности. Ха. Такая сегодня уже произошла, а до нее случилось нечто и вовсе невероятное. А еще их необъяснимое одиночество на улицах и во дворах во время бегства. Сюда вполне может вписаться и троица гиен за ближайшим углом. Продолжить проверку, насколько хватит запаса везения? Нет. Риф спохватился и быстро отошел от входа в Юлин подъезд – лучше встать у следующего, не стоит палить. Внимательно оглядел улицу, ряды уходящих вдаль деревьев. Да что он делает? Застыл истуканом, что-то пытается высмотреть. Строит из себя шпиона. Риф решительно развернулся и пошел в противоположную от дома сторону, заходя на обещанный Юле круг. Надо поторопиться, она ждет звонка, двух слов – я дома. Кроссовки бесшумно отсчитывали шаги, Риф не забывал поглядывать по сторонам. Все выглядит обычно, слышится как всегда. Желтые прямоугольники окон, в некоторые на ходу даже можно заглянуть. Он улыбнулся – было время, они с Юлькой любили смотреть на кусочки чужих жизней, которые удавалось увидеть. Люди, домашняя обстановка, обрывки разговоров. Было очень интересно пытаться угадать, о чем они. Они смотрели на беззвучно шевелящиеся за стеклом губы и сочиняли целые истории. Особенно было здорово зимой, перед Новым Годом. Они до темноты гуляли, скрипя по снегу – и смотрели на перемигивающиеся разноцветными огоньками елки, на нарядных людей. Они чувствовали себя призраками, им нравилось ощущение своего незримого присутствия.

Риф шел по улице. Желтые, красные, зеленые глаза светофоров провожали его. Несколько раз он не удержался и перебежал на красный, словно за ним хвост и его надо обрубить. Такое он видел в кино. Настоящий убийца играет в придуманных шпионов. Эта мысль отрезвила его, он даже замедлил шаг и перестал бесконечно оглядываться по сторонам. Глубоко вдохнул, выдохнул. Надо спокойно идти и думать о чем-нибудь хорошем. Не думать о случившемся в тоннеле получалось при этом на удивление легко. Юлька, похоже, тоже не хочет вспоминать. Все было сделано – правильно. Точка. Подонок получил, что заслужил. В тот страшный окончательный момент, когда Риф заглянул в стеклянные глаза главаря, когда увидел его улыбку – он понял, что им вынесен приговор. Юле, ему. В глазах главаря – они уже мертвы. Юля – мертва после долгих, очень долгих мучений. Риф открыл портфель и достал пенал. Чтобы не пугать, не защищаться. Чтобы убить. И потому – он не боится, не раскаивается, не жалеет. Он даже не боится, что его найдут. Юля с ним. Она будет с ним всегда. Его Юлька-декабристка. Вот. В ад подонков, лучше он подумает о ней, о том, что было сейчас в ее комнате. Хотя нет. Как тогда идти по улице? Риф скосил глаза вниз. Хорошо, что уже темно, однако. Он улыбался, проходя мимо идущих навстречу людей, глядя вслед проносящимся троллейбусам, в этот час уже полупустым. Сзади прозвенело, с протяжным лязгом повернул на Горького трамвай, Риф проводил взглядом удаляющиеся по лунной дорожке рельсов огоньки. Невольное волшебство этого вечера, этих улиц захватило его. Все хорошо. Все будет хорошо. Он замер на полушаге, как вкопанный. Перед ним был Меридор, проклятый дом.

Как… Как он оказался здесь? Взгляд панически заметался. Нет, это неправда, это просто какой-то очень похожий дом, он спутал неверные очертания в полумраке. Разум холодно прервал панику, напомнив – второго такого дома нет. Не существует, архитектор не хотел повторяться. Это – Меридор, он же дом Хаузера, он же Петра Великого, 18. Он же – место преступления, на которое Риф вывернул неведомо как. Он шел кругом, должен был быть совсем в другой стороне. О, черт… Хорошо, что спохватился метрах в пятидесяти и небольшая негромко галдящая толпа людей у подъезда не заметила его испуга. Люди обмениваются впечатлениями о том, что произошло. Они не знают, что виновник – совсем рядом и смотрит на них, укрывшись в тени каштана. Виновник? Риф заставил себя встряхнуться. Виновник – подох, он очень на это надеется. Ему вдруг захотелось пройти там, посмотреть. Видимо, не врут романисты, когда пишут о том, что убийц тянет на место убийства. Риф понимал, что ничего важного или нужного он там не увидит и не услышит. Не расспрашивать же людей… И он обещал Юле, она ждет звонка. Мало того, что он черт знает как и почему нарушил обещание, так еще и на рожон попрет? А если кто-то узнает его? Не всерьез же верить в то, что они, кинувшись бежать – исчезли из этого мира и их никто не видел? Но довольно – он стоит неподвижно в виду подъезда и людей, чем дольше так будет – тем подозрительней. Он шел к дому и вдруг застыл. Повернуть обратно – уже нельзя. Риф сделал шаг вперед. Идти спокойно, не торопиться, не тормозить. Подъезд и люди возле него начали приближаться, в ушах зазвенело, потом звуки словно приглушило. На миг мелькнул страх – вдруг сейчас все исчезнут и он останется один? Не сможет вернуться, навсегда останется посреди опустевших обезлюдевших улиц. Он помнит, как это было. Тишина, запах пыли и сырой известки, тусклый свет лампочки в подъезде. Где-то хлопнувшая дверь, шаги, неразборчивый разговор. И – никого. Ощущение, что они с Юлей прошли тут или немного раньше других – или немного позже. Не дождаться. Не догнать. Они – между. Раз за разом. Тогда он оборвал мысль. Мысль о том, что можно остаться «между» навсегда. Но он был с Юлей. Случись – вдвоем не страшно. А если сейчас он снова провалился, выпал? И не сможет вернуться. Ведь как-то он здесь очутился! Но довольно, вот, он уже поравнялся с зияющим входом в тоннель. Никто не обращает на него внимания, идет себе паренек. Иди домой, к маме, тут опасно. Риф, очень стараясь не слишком замедлить шаг, повернул голову, попытался заглянуть за спины зевак. Ему показалось или на земле виднеется широкое темное пятно? Кровь? Он прислушался к голосам.

– Скорая…

– Менты почти сразу…

– Слышал, жуть…

– Бедный парень, не жилец…

– Каким же извергом надо быть…

Риф до хруста стиснул зубы, полыхнула ненависть. К гиенам. К этим зевакам, не знающим ничего. Подонок, готовившийся растерзать Юльку – бедный парень. А Риф, убивший его – изверг. Он сжал кулак, словно снова в нем мертвой последней хваткой зажат карандаш. Словно готов ударить, насмерть. Теперь он знает, как это сделать. Ненавижу. Он зашагал прочь, изо всех сил стараясь не побежать. Подальше отсюда. Иначе…

– Риф! Саша…

– Юлечка…

– Вся уже извертелась, часы не выпускаю, дырку в циферблате протерла.

– Я же позвонил, сразу как вошел домой.

– Угу, и все равно. Ну, неважно. Рассказывай! Мама как, что? Нормально долетела, доехала, как себя чувствует?

– Все в порядке, устала, конечно. И хорошо, меньше сил на нас осталось. А как прошло с ней… Ты что, ее не знаешь? Я изложил, она вникла и потом еще "прокрутит".

– Ну да, школа дяди Ромы… Саш? Ты чего, подавился?

– Ой, не могу, подожди. Как ты его назвала? Дядя Рома, блин…

– А что такого? Он мне разрешил так называть и яблоком угостил. И вообще это давно было, и неправда. Ладно, забили. Что с зеркалом, контрольной?

– Зеркало я просто хотел поправить, оно перекосилось. И упало. Бывает.

– Ну, как мы и решили. Съела?

– Ну, не уверен. Важнее школа.

– Это да… Справку показал?

– Ей не понравился диагноз. Она прямо спросила – не мог другой придумать?

– Не съела.

– Не-а. Я особо и не рассчитывал, и не настаивал. Короче, ее вердикт…

– Ну?

– Вы что-то скрываете. Саша, если есть нечто, что я должна знать – скажи сейчас, я не хочу получить это сюрпризом. И еще. Я знаю, что это маловероятно, но – мне делать обыск в собственной квартире? Тут есть что-то, что также может быть сюрпризом? Да или нет? Вот тут – лучше вам не врать. Про школу поняла, это не страшно. Конец цитаты.

– Тетя Света. Вот сучка… Все-таки перехватила и напела про водку и наркоту, она нас видела, ну, когда на скамейке. Ты весь белый был. Она и меня пытала сегодня, еле отругалась от нее. Дура старая. Окно бы ей выбить. Напридумывает хер…

– Не ругайся. Она нас вырастила, можно сказать, а тебя обожает.

– Ну а чего она лезет? И маме ерунду свою, а она, конечно…

– Ну мама-то не дура, где мы, и где водка или шмаль какая, ну, Юлькин…

– Это да. Мои бы уже все перевернули вверх дном. Ой, они не дураки, просто, ну… А, ладно. Так что дальше было, что ты ответил?

– Ответил, как римлянин – Нет. Нет. Нет.

– Идиотина! С мамой так нельзя.

– Сама такая, я пошутил. Сюрпризов нет, дома ничего нет. Мы не врем.

– Слушай, я подумала. Может… Может, расскажем ей? Правду. Все, как было. Ведь ты ничего плохого не сделал! Она что-нибудь придумает.

– Я тоже об этом думал. Нельзя ее подставлять, ей же придется узнавать, кому-то говорить. Круги пойдут, Юль. Хорошо это не кончится. Нельзя. Прости, но… Мы одни.

– Против всех?

– Не воюй. Просто нельзя никому говорить, даже маме. Ты такое прошла… И с этим справимся.

– Саш…

– А?

– Как ты вообще? Прости, я… Я совсем ничего тебе не сказала дома, не спросила, словно…

– Юля…

– Подожди. Дай сказать… Саш. Я… Я тебя очень-очень люблю, слышишь? Всегда любила, а сейчас… Тебе труднее всего.

– Юль, пожалуйста… Не плачь, ну что ты… Нормально разговаривали же. Все хорошо.

– Я всё уже, всё. Просто, потом подумала, вот ты ушел, идешь там, совсем один. А если опять эти? Саша, мне страшно! Как теперь жить, как по улицам ходить? Они были наши, наши, наши. Сколько там гуляли, играли, ходили. Сколько раз мы шли этим подъездом – пятьдесят, сто? В жизни больше там не пойду! И тебе не дам. Какие, какие сволочи, Саш… Что мы им сделали? За что? А я… Прости меня, пожалуйста, я там скулила и умирала от страха. Плакала перед ними… Хотела даже сказать, что беременная, вдруг бы отпустили. О-ох… Я такое в кино про войну только видела, где враги набрасываются. Помнишь, кино про Савинкова, там бандиты. "Кто-нибудь хочет?" Я еще не поняла, о чем он. Ты объяснил. А тут… Войны нет, а враги есть.

– Ш-шш, не надо, Юль. Все закончилось, его уже нет. Не нужно больше плакать. Они враги. Врагов нужно убивать. Вот такая война.

– А если выживет?

– Будет всю жизнь с трубочками. Уже не до нас.

– А эти трое? Особенно этот, плюгавый, убила бы. Ох, какая я теперь смелая, а там…

– Перестань. Ты девочка, тебе можно плакать и бояться, и было чего.

– Саш, я… Я на миг почти умерла, когда ты в портфель полез. Решила, что…

– Я так испугался, что не буду тебя защищать?

– Да. Я дура, дура, дура, прости. Но должна тебе рассказать все, правда?

– Правда, родная. Говори все.

– И ты говори все.

– Если бы я не смог тебя защитить, то… Я бы умер.

– Саш…

– Как бы я смотрел в глаза твоему папе, Юль? Маме? Да всем? Умри там я, а ты нет – этим можно даже гордиться, и жить дальше.

– Нет!

– Да. А если наоборот? Только умереть.

– Не хочу слышать. Мы живы. Мы никогда не расстанемся, да? Я тебя не отпущу, так и знай. Ты мой!

– Юль…

– Если ты опять сейчас предложишь мне уйти, я брошу трубку! И через двадцать минут буду у тебя. И повырываю все волосы, понял? А потом… Потом…

– Что – потом? Чего хихикаешь?

– А потом ты сделаешь со мной то, что сегодня было в моей комнате. Два раза!

– Ой, мама…

– Испугался?

– Нуу… Кому тут бояться надо, это еще вопрос. Сидеть-то можешь?

– Еле кино досмотрела, если честно. Надо это почаще делать.

– Ты же туда не любишь.

– Мне понравилось сегодня, и даже очень.

– Да?

– Милый мой Сашенька, мне правда было очень хорошо. Но боли-ит, прямо ой… Как завтра в школе высижу, без понятия.

– Э… Подушечку?

– Ха-ха.

– Можно "Детским кремом".

– О, точно. Пойду намажу потом.

– Эх…

– Чего?

– И почему я не рядом…

– Представляю…

– Правда? Я тоже представляю.

– Саш! Прекрати меня смущать, я уже вся красная сижу.

– Я завтра в школу крем принесу, у меня тоже есть. Мазать тебя буду. А может, присыпку? Я бы тебя положил и посыпал от души. Представляешь? Ты такая, ээ, вся белая…

– Ну Са-аш, хватит меня расхохатывать, я щас всех перебужу.

– Хочу, чтобы ты смеялась.

– Ой, уморил меня совсем.

– Значит, спать пора.

– Не хочу. Буду лежать и в окошко смотреть.

– И уснешь.

– Ага. Саш… Хочу с тобой спать, всю ночь.

– Когда-нибудь так и будет, раз уж ты согласилась за меня выйти.

– Долго так еще ждать…

– Дождемся, Юль. Да?

– Да!

– Все, спать. Завтра как обычно.

– Да! Целую тебя всего.

– А уж я как целую… Везде!

– Я теперь не усну.

– Спа-ать.

– У-уу… Ш-шшш… Хр-рррр… Сплю.

– Умничка. И я пошел.

– Иди, вредина.

Юля показала в трубку язык и аккуратно положила ее на место. Глубоко вздохнула и посмотрела на часы – почти пол-второго. Она на всякий случай выждала и позвонила около часа ночи, пусть все крепко спят, и его мама, и ее родители. Им нужно было поговорить о слишком тайном, чтобы кто-то это случайно услышал. Многое так и не было сказано, лучше с глазу на глаз, завтра. Юлька сладко зевнула и покосилась на кровать, на измятое покрывало. Озорная улыбка изогнула ее губы – она помнит, как вцепилась в него изо всех сил, как закусила его, как старалась не стонать и не дышать слишком громко. А Риф тем временем… Она хотела этого, именно здесь и сейчас. Чего уж, приготовилась немного потерпеть, туда больно. Риф никогда не настаивает, но, конечно, изредка Юлька его балует. И неожиданно захлестнуло наслаждение. О, нет. Так она и в самом деле не уснет. Спать и вправду совершенно расхотелось. Почитать? Она начала Буссенара "Похитители бриллиантов", очень понравилось. Юля уселась было, раскрыла зеленый томик, придвинула ближе лампу. Через несколько минут она досадливо закрыла книгу – никак не удавалось сосредоточиться, слова не соединялись, смысл убегал. Словно это не интересная книжка о приключениях, а "Война и мир" какая-то. Юля встала и осторожно открыла дверь, выглянула в темный коридор. Тихо, дверь в спальню родителей закрыта. Она на цыпочках пробежала до кухни – тоже темно и пусто. Спят. Значит, можно… Вернувшись в свою комнату, она подошла к секретеру и сунула руку глубоко в нижний ящик, отодвинула несколько толстых старых книг. Там был ее тайник. Зажав искомое в ладони, снова выскользнула в коридор. В его дальнем углу была узкая лестница, ведущая к маленькой дверце под потолком, под самой крышей. Юлька уже поставила ногу на первую ступеньку, вдруг оглянулась. Что за растяпа – из приоткрытой двери комнаты падал луч света, освещая стену коридора. Совсем как на афише какого-нибудь фильма. Нет, такое кино нам здесь не нужно. Свет погас, дверь бесшумно закрылась, Юля ощупью вернулась обратно к лесенке. Хорошо, что она прочная и не скрипит, а дверные петли она смазывает регулярно. Тут ее царство, любимый уголок – маленькая комнатка-пенал, антресоль. Когда они сюда переехали пять лет назад, Юлька обегала все комнаты и сначала выбрала себе ту, в которой и живет. Антресоль она обнаружила не сразу, а когда в первый раз забралась туда, когда выглянула во двор из стрельчатого окошка – захотела жить здесь. Даже попыталась плакать, когда ей не разрешили. Уж очень ей понравился этот уединенный таинственный уголок. Прошло несколько лет – и она отвоевала его, теперь тут есть небольшой диванчик, столик и пара полочек. Лампа, плетеный коврик на полу, пара фотографий киноактеров, книжки. Зимой тут холодно и не очень уютно, зато весной и летом – здорово! Когда они с Рифом были еще маленькими, часто сюда забирались и сидели у окна, смотрели сверху. И болтали обо всем на свете. У него дома тоже есть похожая антресоль, но там нет окна и всё заставлено полками со всякими компотами и вареньями. Тоже здорово, но совсем не романтично. Хотя там не только компоты – целые залежи старых книг и журналов, есть даже начала века. Иногда они копались в них и находили немало интересного, вроде подшивок дореволюционной «Нивы» про англо-бурскую войну или россыпи открыток… Юлька помнит, как тогда тихонько взвизгнула от смущения, увидев нечто очень неприличное. Саша тоже покраснел, как тот помидор, и сунул ее куда-то под "Науку и жизнь". Впрочем, это не помешало ему потом собрать весь набор и спустя какое-то время они его рассмотрели. Юлька даже притащила несколько в школу показать подружкам, это вам не карты противные или брелки у глухонемых, это искусство, антиквариат и раритет, вот! Подружки ахали, краснели, хихикали и просили показать еще. Риф узнал, отчитал и запретил. И правильно. Ах, воспоминания… Юля усмехнулась, растянувшись на диванчике под распахнутым окном. Ночной ветер шевелил растрепанную челку, касался щек и приоткрытых губ. Хорошо… Немного заныл живот, напоминая о проблемах. Она подняла футболку до груди, открываясь ветру. Немного поворочалась, удобнее устраивая пострадавшее место, хихикнула, подумав, что и вправду стоит намазать кремом. Прикрыла глаза, так лучше чувствуются прикосновения ветра. Так тихо вокруг, все спят. Так приятно… Ладонь легла на дрогнувший живот, медленно провела. Веки затрепетали, она представила, что это рука Рифа. Выше. Еще выше. Она подняла футболку, освободив грудь. Ветер словно льнёт к ней. Как в песне. А следом за проказником-ветром – рука. О-ох. Риф, почему ты не здесь… Нет, так нельзя, еще немного – и придется заняться неприличным, а сегодня это лишнее. И вообще, она уже большая девочка, чтобы такие глупости себе позволять. У нее есть Риф. Футболка опустилась, ветер разочарованно затих. Улетел искать другую девчонку? Лети, лети. Юлька послала в окно воздушный поцелуй, повернулась на бок, подложила ладонь под щеку. Совершенно не думается о тех, в Меридоре. Даже странно. Ей казалось, что теперь год будет бояться выйти из дома, будет шарахаться от каждой тени. А вот же ж – Риф дошел домой, поговорили, она выплакалась. Все прошло? Нет, конечно. Ведь будут искать того, кто это сделал. А если найдут? Она всюду пойдет, всем расскажет, как было. Правду. Она всего лишь подросток, ей пятнадцать, сопливая школьница? Что с того, что это меняет? Рифу шестнадцать и он убил за нее. Она будет сражаться за него. Иного она себе не представляла. Юлька посмотрела, плотно ли закрыта дверь, села и облокотилась о маленький мраморный подоконник. Чиркнула спичка, вспыхнул огонек – она закурила взятую из тайника сигарету. Редко, очень редко она это делает, и Риф не любит. Сам он не курит вообще и ей не позволяет. Но иногда, вот как сегодня – можно. Она смотрела в темный колодец двора, на светящиеся окна соседних домов, слушала тишину. Огонек сигареты то разгорался, то тускнел, пульсировал, словно медленно бьющееся в темноте сердце.

Она очень устала за эти четыре дня, дело было не сложным, но… Грязным. Она не любила такие. Евгения Алексеевна Рифф поджала губы, вспомнив лицо. Как он просил, как раскаивался. Поздно, милый. Тебя предупреждали. Как сказано – ваши мелкие гнусности нас не интересуют, ибо зло многолико и вечно. Бойтесь перейти границы настоящей скверны, ибо однажды вы оглянетесь и увидите нас. В этот день вы пожнете плоды. Она усмехнулась – услышь кто сейчас эти слова, решил бы, что сотрудник центрального аппарата ОБХСС некоего портового города объявляет личную вендетту. С нее станется. Неофициальное прозвище – Железная Леди. Список персональных взяткодателей «стоит» чуть меньше двух миллионов. Коллеги иногда смеялись – надо быть клиническим идиотом, чтобы пытаться «занести» той, кто плакала в марте пятьдесят третьего, у кого в знакомых – Роман Руденко, Генеральный Прокурор СССР. О, не подумайте чего, речь не о дружбе, и даже не о приятельстве. Так… Знакомые. Другой же прокурор, один из ветеранов, военных прокуроров соседней республики – родственник. Однорукий сухой старик, не потерявший выправки, ледяного взгляда и друзей. Тот еще людобой, руки по локоть в крови. Тогда еще – обе. Умному – достаточно. Идиоты же – пытались. Железная Леди ломала судьбы и карьеры, множество раз ее проклинали, ей угрожали. Многие думали, что она слетит после внезапной смерти мужа, довольно известного строителя. Якобы, не все чисто с этой смертью, и если копнуть среди его друзей, коллег… Наверняка найдется, чем замазать его вдову. Не вышло. Вот просто – не вышло. Подробности? О, не стоит. Безупречный послужной список, жесткий до жестокости характер, какие-то серьезные, но неясные связи на самом верху – все это ограждало ее от "служебного несоответствия". Тем не менее многие, очень многие зорко отслеживали ее шаги, не сомневаясь – придет день, когда она ошибется, оступится. И теперь что-то случилось с Сашей-Сашкой. С Рифом, как его прозвала Юля. Ох, не оказалось бы прозвище пророческим… Не разбиться бы о то, что тут случилось в ее отсутствие. Разумеется, она не поверила в бредни соседки о наркотиках и пьянках. Подозрения озвучила, увидеть реакцию – нет, все в порядке. Зеркало разбил. Жаль, ему больше ста лет. Но это всего лишь зеркало, его легко заменить. Не написал контрольную. Необычно. Придется пойти пообщаться в школу, погасить кривотолки. Сын молодец, решил не отсиживаться, завтра выйдет. Наверняка этого не ждут. Диагноз, конечно, с душком. Простой понос был бы лучше. Но и это не катастрофа, ему всего шестнадцать, запись успеет забыться, затеряться. И все эти мысли – бессмысленны. Она вздохнула, отпила глоток теплого чая. Сын что-то скрывает. Само по себе это нормально, он давно пользуется большой свободой. Имеет право и на тайну. Особенно, когда рядом Юля. Евгения Алексеевна улыбнулась, когда перед ее мысленным взглядом появилась эта девочка. Немного скуластое лицо со смуглым румянцем, зеленые кошачьи глазищи, крепкая стройная фигура. Честная и упрямая. Она любила ее. Воистину луч света в царстве сына, где до ее прихода были только книги и Роберта Олден. Она поморщилась, вспомнив это имя. Угораздило же, прочел и влюбился. В несуществующий образ. Всерьез. В 12 лет. Одно время даже думала посоветоваться с каким-нибудь специалистом, это увлечение начало ее беспокоить. Все прекратилось с появлением Юли. Детская дружба, потом любовь. Уже четыре года. Для Евгении Алексеевны не было секретом, что дети давно уже близки. И, значит, они уже не дети. Что же, это закономерно – если два года не расстаешься с девочкой, которую любишь, и которая любит тебя – на третий ты взглянешь на нее по-взрослому, и взгляд будет взаимным. Случилось. Она была спокойна – сын никогда не поступит с девочкой подло. Тут впору как раз сказать спасибо американскому классику – раз и навсегда научил порядочности. Она как-то посмотрела медицинские книги, которые сын читал. С усмешкой обнаружила исчерканные карандашом страницы о профилактике беременности, листки с подсчетом циклов. После перевела взгляд на двухтомный фармацевтический справочник. Да. Несколько подчеркнутых названий таблеток. Внимательно прочитала. Если выбрал что-то вредное, придется вмешаться, девочке всего четырнадцать. Потом в одном из его тайников она обнаружила солидный запас, пожалуй, потратил почти всю копилку. Хорошее импортное средство, безвредное. И где только ухитрился достать? Что же, любишь кататься – береги свои саночки. Сын берег. В последнее время Евгения Алексеевна все чаще задумывалась – что дальше? Скоро школа закончится. Ей не хотелось, чтобы ребята расстались, подобно большинству парочек. Ей не хотелось и скоропалительного брака, двоих орущих малышей и беспомощных детей-родителей на своей шее. Нет, она готова принять Юлю как невестку, хоть… Хоть завтра. Но это от сердца, ум же говорил – рано. Слишком рано. Она потерла уставшие глаза и откинула голову на спинку кресла. Почти два ночи. Сын о чем-то таинственно шептался с Юлей допоздна, позвонила около часу. Вот же не спится им… Был соблазн тихо поднять трубку параллельного аппарата и послушать. Она оборвала себя – никогда такого не делала и не сделает. Пора спать, завтра, как всегда, очень много дел. А тайны сына и его подруги – могут подождать. Ну что там может быть, в конце концов, точно ничего страшного. Когда сын ушел к себе, Евгения Алексеевна решила проверить два места – кухню и бар. Здесь могло отразиться то, что происходило. Увиденное успокоило – кусочки картофельной и луковой шелухи. Две «парадные» тарелки. Бар – ох ты ж, сотерн открыли. Это праздничное вино. Совсем немного отпили, молодцы. Столетние тарелки, выдержанное вино. Она подошла к серванту. Да, хрусталь взяли. Устроили себе праздник с картошкой и луком. Помолвку, что ли? Это, конечно, событие. На его фоне все остальное – не критично. Зеркало. Школа. Контрольная. Справка. Они с этим разберутся. Пойти заглянуть, что он делает? Нет, не нужно. Пусть отдыхает, и у него завтра нелегкий день.

Он лег, не раздеваясь. Только сейчас осознал, насколько устал за этот бесконечный день. То, что он поначалу принял за попытку объяснить и убедить, слова Пришельца о теплице – внезапно обернулось жестокой реальностью. Непрерывный праздник длиной в годы – закончился. Внезапно, ударом наотмашь. Словно они с Юлей кого-то там наверху основательно рассердили своей безмятежной жизнью. Риф замер, поняв очевидное – эта безмятежность совсем скоро должна была закончиться их расставанием. Теперь же… Мир нанес жестокий удар, но он еще сильнее сблизил их. Конечно, если Юля не передумает. Теперь они не расстанутся. История изменилась. Что-то он хотел сказать, этот пришелец из будущего, когда кинул на Юлькины колени "Конец Вечности". Они – что-то вроде собственных Аналогов, произошло Изменение Реальности? Что еще тогда их ждет, чего не произошло в той, где они были еще несколько дней назад? Риф почувствовал страх – что еще успел натворить Пришелец в ту ночь, когда неведомо каким способом сумел уйти, вырваться из ловушки собственного тела? И кто он вообще такой? Юлька говорит, военный врач. Так он сказал. Ну-ну, хороший добрый доктор, чем-то сумевший разозлить напавшую на них стаю гиен. Сделавший его убийцей. Кулак сжался. Он о чем-то жалеет? Все же – жалеет? Риф прислушался к себе – нет. Вот нет, и все. О чем жалеть, о ком? О гиене? Ему просто страшно, что найдут. Риф понимал, что с точки зрения закона он – виновен. Уроды по факту ничего им не сделали. Ржали, угрожали, нож показали. Даже мелочь не отняли. Если что, так и будут говорить – да мы шутили! Глупо, плохо, прощения просим, но – шутка юмора. Сколько угодно говори, что Юльку собирались изнасиловать – нет никаких доказательств. Так что, если найдут, а искать будут – все плохо. Очень. Сядет. На миг он почти решился встать и пойти признаться матери. Она не сдаст, она что-нибудь придумает. Она любит Юльку, и когда услышит, что ее хотели изнасиловать… Приподнявшийся уже было Риф потер лоб в раздумье – и лег обратно. Любящая девочку мама исчезнет, заработает бесстрастный аналитический механизм. Он увидел ее холодные глаза и услышал голос – что они сделали, Саша? Конкретно? Рассказывай, по минутам. Факты. И что он расскажет? Юльку и пальцем никто не тронул. Его губы искривились в горькой усмешке. Надо было сначала дать им тронуть? И только тогда он получил бы право на тот удар? Это несправедливо. Это отдает нас в их полную власть. И что самое дикое – суд будет на их стороне. К матери он не пойдет. У него нет ничего, с чем она обратилась бы к тем, кого знает. Что тогда остается? Просто просить об услуге. Мой сын убил, помогите отмазать? Ха-ха, как говорит Юлька. И маме – конец. Спасибо, сынок. Но если не признаться и его найдут – еще хуже, верно? Она не будет готова. И у нее давление… Уже давно, лет с тридцати. Никто не знает, что она каждый день принимает восемь разных таблеток. Дома есть шприцы, магнезия. Были случаи, он делал уколы, когда зашкаливало. Перепуганная Юлька сидела рядом и держала за руку, уговаривала вызвать «скорую», глаза на мокром месте. Было четкое ощущение, что она несколько раз чуть не назвала "тетю Геню" мамой. А она – отказывалась ехать в больницу. Ничего, сынок. Коли. Юлечка, не плачь. Полежу, оно спадет. Оно всегда спадает. Не нужно в больницу. Мать так и не объяснила, почему не хочет туда ехать. Так что, что делать? Риф вздохнул и пожал плечами – видимо, ничего. Придется выбирать из двух худших вариантов. И выбор – молчать. Потому что если он признается – мать пойдет с этим к другим. Очень многие обрадуются случившемуся и постараются воспользоваться. И это – стопудово. Если промолчать – не стопудово, что его найдут. Все же есть на то вероятность. И матери не придется никуда идти. Если найдут – смотри первый вариант. Он вдруг улыбнулся уголком рта – а вдруг и вправду они исчезли на полчаса и их никто не видел? Тогда еще повоюем. Да, остаются гиены. Но что-то подсказывало – полученного урока им хватило. Он убил их главаря, убил страшно, без него – они мусор, шваль. Таких Риф никогда не боялся. Конечно, какое-то время они с Юлькой походят кругами, меняя маршруты. Да и вообще, дома посидят недельку. Дом-школа-дом. Не страшно. Надо затариться фильмами, комедий набрать, фантастики. Ну и занятия, конечно. Добить бы уже этот год… Он поймал себя на том, что до сих пор не разжал кулак. Медленно расслабил пальцы и поднес руку к глазам. Вот оно что… Боль от пореза исчезла. Он вдруг приподнялся и включил лампу, снова внимательно рассмотрел. Боль исчезла. Вместе с самим порезом. Его не было.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Венфлон – пластиковый гибкий интравенозный катетер различных длин и калибров. Снабжён иглой-проводником для введения, извлекаемой после процедуры. Размер различается по цвету откидной крышки клапана, по возрастающей – жёлтый, синий, розовый, зелёный, белый. Жёлтые – детские и 'старческие' . Синие и розовые – по ситуации. Зелёные и белые – применяются тогда, когда надо очень быстро ввести большой объем жидкости. Травма, ранение, кровопотеря, обезвоживание.

Автор приводит градацию венфлонов в гражданском варианте.

Вернуться