Шипы диковинных цветов
Стихи
Эли Сигельман

© Эли Сигельман, 2021

ISBN 978-5-0053-4159-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

В Бессарабии стояли сладкие времена. Шелковицы были беременны темно-синими, почти чёрными, плодами. Любой мог коснуться их низких ветвей и попробовать сочную мякоть ягод. Там были чёрные шелковицы и белые, и красные. Стихи, которые я пишу, напоминают те времена и те шелковицы.

Edgar Allan Poe как-то сказал: «Если стихотворение не разорвало вашу душу на части – вы не испытали поэзию». Я надеюсь вы испытаете поэзию, читая мои стихи. Они все разные. Где-то смешные, где-то грустные. Иногда простые, чаще сложные. Но всегда, они – это моя интерпретация сути жизни, как я её видел и вижу. Может быть она будет Вам интересна…

1984. Ноябрь. Холодно и идёт дождь. Нью Йорк. Аэропорт JFK. Brooklyn. Первое рабочее интервью случилось в офисе на 123 этаже. World Trade Center. Офиса больше нет. Центра тоже. Так устроена жизпь. Так, и не иначе…

И ещё… Я посвящаю эти стихи моей жене, которая сама того зная, была их источником и вдохновлениемок.

Слушая Сонатy №8 для фортепиано в C Миноре

Бредовая от жара в Иудеe,
роняла чёрный мускус кабарга
Окаменела мудрость в мавзолее,
давно забыты вещие слова.

И обнажились среди ночи каруселью
и  кружатся на площадях небес,
семь всадников, семь всадниц,
семь оттенков тени,
и в памяти моей под снегом чей-то крест.

И вновь восход воскрес.
И осветил простор фисташковых полей.
Согрел осенних виноградников лозу.
И освятил тела на улицах убитых фарисеев.
А я в конце дороги скудной и напрасной
пытаюсь убедить себя во сне,
поверить в то, что был любим тобою,
не слушая, услышать звуки моря
в Сонате №8 для пиано в C Миноре
и успокоить боль, и обрести покой…¹

Шипы диковинных цветов

Французские духи Шанель.
Березовые лапти и сирот приют.
На чердаке ночует в сундуке шинель.
Красиво соловьи поют…

Опять смотрю в твои глаза
и вижу глупость моей просьбы.
В них неба низкого неволя
и сдобные улыбки, и застолье.

И дрожь руки, и грусть прощания.
И ложь определяет расстояние
между сегодня и утраченным вчера.
И там стоит запретная стена.
И как найти в ней дверь?

И пусть пока вернутся невозможно,
я всё же в глубине души уверен,
что буду жить моей надеждой
в настольном хрустале твоих стихов…
нет в них ни жалости, ни мести,
они шипы диковинных цветов,
затоптанные в грязь
ошмётки желтой жести,
последней осени листва.

А на Западном фронте без перемен

Детства бывшие сны по этапу бредут.
И один за другим пропадают.
Не спасти их, так и уйдут.
Без оглядки утром растают.

Вверх по улице – парк силуэтом застыл.
Танцплощадка – знакомства, зеваки.
В отдаление лай дружелюбных собак.
Так… никак… может это и знак…
или вновь ты попался, наивный простак,
испугавшись крика и драки.

А «На Западном фронте без перемен».
И горчичным газом пропахла портянка.
И в Париже Гийом Аполлинер
вдруг умрет от гриппа «испанка».

Мазохизм отношения к чьей-то судьбе,
искажённой потугой кубизма,
объясните причину смысла в войне
и поймёте маразм атавизма.

Между тем, твои груди подарок мечты.
Твои губы ласкают мгновение.
Неужели любовь продолжение тоски
или в замке сыром привидение?

Не для всех эти строчки.
Графоман и глупец
назовёт их нелепостью, вздором.
Скоро ночи бессонной беспечный конец
и начало дневным разговорам.²

Замёрзшая дорога в Инкерман

Песочные часы без точных стрелок.
В скале пещерный монастырь.
Укрылась в нем печальная царевна,
которую я понял и простил.

И небеса заснули под наркозом.
И вместе с ними потерялся волчий след.
Озера обнаженныe морозом.
Деревни пьяной сонный полубред.

И ночью в декольте кружатся тучи.
А в Византии крысы и чума.
Всё решено и всё решает случай
и медный грош и блудная луна.

Бездомный ветер брешет на прохожих,
тоскливо воет сквозь ненастную пургу.
Как пёс нахальный и неосторожный,
пытается забыть свою тоску.

Но вы не там сударыня с портрета.
Вы так прекрасны, так до глупости скромны.
Вы мой кумир, умытый звёздным светом,
и, как в истории с гранатовым браслетом,
вы так нежны и так стройны, и так чудесны…
Вы мне нужны… да.. до безумия нужны…

В каком-то там двадцатом веке

Вы фотографии с собой забрали,
оставив желтый след на вкладыше в альбоме.
Очаровательная проповедь романа…
Густав Флобер.
Мадам, не по средствам мы жили.
Но всё же лучше,
чем Ги де Мопассана персонажи.
В чём бесконечно благодарен вам.

Да, вечно не хватало денег.
Это правда.
С фортуной нам не подфартило.
Я продал мой рассудок и моей любви часы,
которые вы держали под кроватью и иногда,
в шкатулке деревянной на буфете.
И этим за квартиру заплатил.

Prenuptial Agreement суеты сует.
Зелёных глаз кошачье нахальство.
Холодный взгляд, который разжигает страсти
на простынях бесстыжих прерванного счастья.
Всё было, а потом ушло.
И будто бы не произошло.
Его наверно кто-то отменил
А нас в известность не поставил.

Я знал что вы уйдёте
уплывёте,
улетите.
И не на час, и не на два,
а навсегда.
И остановится пружина дня.
И тишины ночной струна порвётся.
Я не смогу найти другую —
вас кем-то заменить…

И вы ушли. А я…

Я здесь, с протянутой рукой,
в пустом пространстве
на немом балконе,
в каком-то там двадцатом веке
задержался и застрял…

Вернитесь…

Черный Принц

В лесу было темно
и пахло словно в старом склепе.
У чёрного болота,
на развилке трёх дорог,
угрюмый Чёрный Принц
coртировал и направлял
любимчиков в вертепы.

Тем кто любовью торговал
он восхвалял экстаз момента.
А тех кто просто предлагал,
он индульгенцией  ласкал
и публикацией портрета
в дешёвом выпуске газеты.

Но высоко, вдали, вверху,
где ночь забрасывает сети,
два сердца жили как соседи.
Две пары глаз – два омута
при лунном свете.
Два ангела бесплодных…
два сострадания и одно отчаянье.

И сердце то, что было больше,
сказало сердцу что поменьше:
…давай-ка  биться в унисон
и остановимся тогда,
когда нам станет скучно вместе.

Две пары грустных глаз
друг в друга погрузились.
И омуты наполнились живой водой.
И ангелы зачали ангелочка.
Страдания кончились,
отчаянье отступило.

И чёрный лес расцвёл
в своём застенчивом смятенье.
И в склеп пришло благоуханье мяты
и кореньев.
В зеленом бархате болота
кувшинки нежились в постели.
Развилка трёх дорог в поляну превратилась.
Над ней кружились светлячки…

И Чёрный Принц в рассвет пропал,
оставив без присмотра и мотива
тех кто любовью торговал
на стихире порочного трактира.

Мысли без слов

Прелесть тех моментов —
это тени твоего смеха.
И твоего смеха тени —
это мои мысли без слов.

В пустой комнате тролль
меняет фотографии на стене
и то, что я загадал для тебя,
когда падала наша звезда,
и мои письма к тебе на песке.

Утонув в объятиях океана
с весом прошедших лет на плечах,
пытаясь разобраться
в бывших спорах и ссорах,
я вспоминаю мои обманы.

Утром после лжи, тихо: «прости…»,
мелочность предательств и мести.
И поцелуи превращающие губы в лёд.
И я помню твои улыбки… за годом год…

Только ты могла улыбаться
первой скрипкой оркестра,
глубиной звучания хора,
и аккордами веера нот.

Но в один краткий миг
ты ушла, и оркестр затих.
Хор умолк и остался лишь крик
моих мыслей без слов.

Что же делать? Как быть?

Все решения смыло дождем
и мои надежды ручьем.
И синим огнем
в лихорадочной пляске костров
мечутся мысли без слов
тенью твоего смеха и снов.

Серебряный Век

«Покатились глаза собачьи

золотыми звёздами в снег»

Есенин. 1915 год.

Печальной лилии фрагменты.
И абажуры над столом.
И как шлагбаум гильотины.
Расстрелов ужас за углом.

И полосатые тельняшки…
И жизни щепками горят…
И лай солдатской трехлинейки…³
и Африка, и Нил, и Чад.⁴

Обманут. Глупость поколений.
И труп России – страшный гость.
И красный бант как подтверждение.
Отчаянье – в сердце старый гвоздь.
А перед этим были игры.
Лукавый флирт и чудеса.
И звезды падали собачьи
О нет, то – псиные глаза.

Писали сладкие поэмы.
С броневиков толкали речь.
И быдло, пьяное значением,
решало быть им иль не быть.

И вдовы бывшие поэтов
ломали руки в тех стихах.
Холодной ночью в карантине,
свечой в разлуке – липкий страх.

Далёкий миг блестящей чуши,
напоминанием волхва,
и почему же всем так нужен
обман рифмованный глупца?

Отвела нет и быть не может.
Осколком жизни и судьбы —
мой Век Серебряный, он тоже,
как миф придуманной мечты.

Джакомо Казанова

«Белеет парус одинокий»
на блюдце синем с алычой,
вареньем губ и тайной робкой
в постели жаркой маетой.
И лик мадонны над подушкой,
и рядом милое лицо…
И выпив счастье полной кружкой,
не приготовил он кольцо…

А где-то жёлтые тюльпаны
и там же горький шоколад.
В пустыне бог  подарит манну
и животворный дождь и град.
Плывёт зелёная ротонда.
И вдалеке – подножья гор.
И расцветают эдельвейсы,
селян приятен разговор.

И в полдень рядом у колодца
там трубадуры королей.
А во Флоренции Дуомо⁵
и мириады голубей.

И очутившись в странном месте,
где нет ни времени, ни снов,
на коммунальной кухне тесно,
и посреди кухонный стол.

Амуры… множество рогов…
Опричники казнят стрельцов…
Там среди грязных казанов
сидит голодный Казанова.

И где ты милое создание?

Уже погас в партере свет.
Утих смущённый кашель на балконе.
И вдруг оркестра звук воскрес.
И вместе с ним волшебное сияние.

Оно казалось всеобъемлющим, как Бог,
в молитве обретенного восторга.
И был вселенной обозначен срок.
И обвенчалась музыка с молчанием.

Молчать всегда сложнее чем писать.
В поклоне пальмы – память урагана.
Держать тебя за руку и дрожать
от мысли что рука мне лжёт и лгала.

И в чёрном бархате чужих небес,
украшенных чужой улыбкой,
где сахарные кубики чудес,
и плавает из сказки золотая рыбка,

повиснет мой застенчивый вопрос…

И где же ты, прелестное создание,
умытое прохладой летних слёз,
и откровением сладчайших поз,
и горького, как яд прощания?

Мой вернисаж

Сирот приют и нищего ночлег
в краю замёрзших лебедей.
В оранжерее под стеклом
сто разноцветных орхидей.
и плавно солнце за окном
плывёт в объятия заката.

Ещё на улице светло,
но скоро сумерки наступят.
В кафе кофейный аромат,
горячий шоколад, и сливки, и эклеры,
а рядом Ниагарский водопад
и пар над ним как сновидение.

И снова светят фонари.
В саду сугробы, тишь и тени,
обледеневшие стволы
и миг потерянных  мгновений.
Мой вернисаж, моя мечта.
Мой позабывший утро вечер.
И моей старости тоска,
и заменить её ведь нечем.

И день за ночью, ночь за днём…
И новости за новостями.
И жизнь к стене прибила молотком
мои полотна ржавыми гвоздями.

Свадебных и похоронных дел оркестр

Особый привкус в запахе музея.
И у портретов вытянуты лица.
В Уффици на стене развешаны капризы
давным-давно  забытых  флорентийских  дам.

В тарелке Pasta Fagioli,
крестьянский из фасоли суп.
Кусает память настоящее до боли
и улыбается улыбкой твоих губ.
Суп очень вкусный и дешевый,
но слишком много соли и лапши…

Тяжелый камень над парижской Сеной.
В Санкт Петербурге хмурь и тучи над Невой.
И где-то там, в зелёной мути Иордана,
сардины в молоке – паломник и святой.

Натертые в пустыне твёрдые мозоли.
И Мессия въезжает в город на осле.
Была и есть традиция такая.
Толпа зевак и Храм вдали на Храмовой горе.

В районом центре осень – грязи по колено.
Три улицы и речка, и во сне
тот свадебных и похоронных дел оркестр
маячит силуэтом в синеве.
И не понятно кто женился и кто умер…

Две медные змеи, две тубы, два питона.
Кларнет и прочих инструментов  рать
И барабан огромный – брюхо бегемота
грозится траур тишины сожрать
и выпросить согласие у Бога.

Предупреждал  Везувий население Помпеи.

Чьи лица я искал и не нашёл среди картин
в Уффици, флорентийской галерее?

Я укрылся твоей шалью

Я укрылся твоей шалью.
Скрип двери, в тиши шаги…
А на бойне старый шойхет⁶
складывал свои ножи.

Начав счёт не с точной ноты,
до ре ми фа соль ля си…
ревновали кошки стервы,
психовали их коты.

А в собрание губернском
собрались там все и вся.
Шандельеры и подвески
обещали чудеса.

Мягкость тени, света жёсткость.
Карты веером легли.
Покер, он же случай тоже
и конструкция любви.
Полонез, галоп, в мазурке
кавалеры нарасхват.
Музыканты на балконе…
и смешались стыд и страх.

Утро, вечер, дни и годы…
сдохли кошки и коты.
Покушения, расправы
в зоопарке у судьбы.

Но хранят тот запах стены
меланхолией в ночи.
И вишнёвые рассветы
под вуалью тишины.

Поезд вьётся чёрной лентой.
Очень холодно в купе.
За окном конец России.
И потухшая буржуйка… И рука лежит в руке.

Ну а в будущем далёком возле дома Мерседес…
Кто-то смотрит очень странно…
Боже мой, неужто умер?
Нас всех ждёт такой конец…

Было это иль не было, пожалей меня,
прости, и позволь мне попрощаться…
ведь никто не догадался…
и остаться, но уйти.

Точки Одиночки

Чернеют точки одиночки —
дома заброшенной деревни.
Уже давно исчезли почки
и разрослись кусты без цели.

А через луг, перед избушкой,
лес одевает эполеты,
отвергнутых лучей рассвета,
и лето гаснет вспышкой цвета.

Предутренний  настой полыни
и огуречная окрошка.
И вперемежку с солнцем тени
и бусинки душистого горошка.

И день в мундире с нафталином.
Селян фигурки в пластилине.
Объелись сладостью зефира
поля в зеленом крепдешине.
И речи репродуктора в эфире.
И осознание ошибки.
И пожелтевший времени альбом.
И мамы грустные улыбки…

Вокзал и паровозик словно слон.
И хочется, заплакав, улыбнуться,
и спать и видеть этот сон,
и не проснувшись, в нём проснуться.

La La Land

Укрывшись пухом лебедей,
подальше от дурных людей
лежит страна любовных грёз
под гобеленом вечных звёзд.

Среди ворчания летних гроз
и аромата чайных роз
усладой вежливых вождей
японский садик из камней.

Там нет болезней, нет невзгод.
Счастливый там живёт народ.
И зависти там тоже нет.
Росой умылся там рассвет.

И утонув в твоих глазах,
в прелестной прелести лица,
намеком снов в простых стихах
я возношусь на небеса.
И понимая скудность чувств,
без ревности и скрытых слёз,
подтекста злых метаморфоз,
и обнажённости мимоз,
я с чашкой кофе у окна
cмотрю с восьмого этажа
и вижу чёрного кота,
и лужи свежего дождя.

Всё это значит Ла Ла Лэнд…⁷

С кем-то чьи-то в чей-то…

Превращается кровь в чернила.
И тоска – в напряжение струн.
Нас простили, но не забыли,
злая ведьма и добрый колдун.

Так мы в сказке смогли очутиться.
По кварталам из детства пройти.
С кем-то в тёмном подъезде простится.
И на кухню чужую зайти.

Подобрать в спальне лифчики, вздохи.
Погрузиться в омут, обман.
Поиметь чьи-то жалкие крохи.
И залезть в чей-то грязный карман.

И не поняв фригидность разлуки,
потеряться на веки веков.
И примчаться при первом же слухе…
За спиной услышать – «Каков…».

Свет зеленого солнца в Талмуде.
Сорок лет по пустыне гулять.
И читать Достоевского склоки.
И в забытых могилах лежать.

Быть растоптанным дважды иль трижды.
Быть расстрелянным множество раз.
Быть обманутым просто без счёта.
Окунуться в грусть чьих-то глаз.

И в момент приобщения к счастью,
ощутить вечный трепет любви.
Быть с тобой, ожидая несчастие,
обвенчаться с намёком судьбы.

Голубой жасмин

Ты выходишь из темы
и из роли в сюжете.
Сладкий запах измены,
как жасмин на рассвете.

Как жасмин на рассвете,
как сирень на коленях…
Целовал чьи ладони,
уходя в полутени?

Как луна среди звёзд,
Как тюльпан на газоне…
Оловянный солдатик
в оловянном дозоре.

Кто поверил гадалке?
Кто в прелестную маску
думал: страстно влюбляясь,
стану принцем из сказки?
И решил, что отрава
маскирует расправу,
и намёки в словах
есть основа обмана.

Как же глупо оно…
Говорил о ненастье
A потом втихомолку
упивался несчастьем.

Поцелуй, что созрел,
не сорвал как награду…
Где припухшие губы?
Где глаза что так рады?

И причудливость красок.
Волшебство нежной ласки.
Истуканы из камня.
Тайны острова Пасхи.

Цвёл жасмин голубой..
Всё прошло как в затмении…
Безнадёжно больной,
ищешь ты исцеления.

Состояние Бардо

Под лиловым небом,
в сонном бреду,
моей памяти тени бродили
меж вишнёвых деревьев.

В медном тазу методично
повидло кипело.
Старый примус —
механический шмель
сердито жужжал
и синим огнём свирепел.
Пузырьками пенясь,
истомившись, в сироп уходя,
как утопшего бренное тело,
пропадала лиловая слива.

Был Июль.
в состояние Бардо, в предвечерие
возле летней печи я стоял.
Моей мамы мама варенье варила.
Сострадание, наполнившись сладкой тоской,
мне о мире другом говорило.

Детский сон,
светлячки в океане травы
И родителей нет – куда то ушли.
И соседская дочка на тебя
как-то странно глядит.
И боишься, О Боже,
И как же ты хочешь…
И желанием горишь…

Состояние Бардо…⁸
Как нелепо – в том сонном бреду,
уходя, ожидать возвращение.
И гулять босиком в Гефсиманском Саду
среди древних олив у подножья
Елеонской горы.⁹
И молить о Господнем прощение.

Чёрный чай на двоих

«Сказки Венского леса» —
два полных витка и шуршание шагов…¹⁰
И вспотела ладонь, улыбнулись глаза,
и светилась прелесть в овале лица.
Шелестели шелка по паркету.

Тут и там щекотали усы
нежной шеи изгиб
и спускалась рука вниз
по склону спины…  запах тела… духи…

И стучал пулемёт в амбразуре судьбы.
В белой вате тонули вокзалы.
Укрывались азуром наивной зимы.
На перроне шумели скандалы.

Пролетело сто лет.
Как слоенный пирог
мир – война… мир – война…
заварной крем ванильных иллюзий,
перемешано с рёвом лихое «Ура!»,
как основа народов в союзе.

Чёрный чай на двоих…
только ты, только я
в ресторане пустом…
на пороге
завершение личной эпохи,
молчим,
ожидая оркестр в тревоге.

В зрелом возрасте водка —
живая вода…
ею лечат тоску и хворобу.
Я в тебя был влюблён,
может быть ты в меня
или просто была недотрога…

Память

Запах акаций, мохнатые липы…
мостик горбатый из жёлтой сосны.
Пруд овдовевший, зелёные мифы.
Гипсовый слепок – небо застыло,
чудное царство ночной тишины.

Были иль не были
детство и юность,
молодость, старость,
рождение, смерть.
Ровные линии.
Кляксы и строчки.
Пиво из бочки.
Буквы и точки…
Сладкая грусть
твоей красоты.

Кто это помнит?
Кому это надо?
Корчится в страхе шутник-водевиль…
В памяти дырки, прорехи, крючочки…
Память – она как большой крокодил.

Челюсть сомкнул, не раздвинешь домкратом.
Тина и запах болота и мха.
И повторяется неоднократно
То наяву или в омуте сна.

Или в абстрактном смысле пространства,
или наивностью первой любви,
память звучит меланхолией в трансе
и объясняет случайность судьбы.

А там, внизу на карте мира

Коснулась нас прохладой шёлка
ночь после летнего дождя.
Тобой моя подушка пахнет.
Всё что осталось от тебя.

И оборвались разговоры,
и телефоны без конца,
и обещания и ссоры…
нет больше сил терпеть себя.

Гламурность музыки и звёзды,
как неба мёртвые глаза.
Бездарность правит на Бродвее

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Людвиг Ван Бетховен. Соната №8 для фортепиано в C Миноре, опус 13. «Патетическая». 1798—99.

Вернуться

2

На Западном фронте без перемен – Эрих Мария Ремарк, роман, 1929

Вернуться

3

винтовка времён Первой Мировой войны.

Вернуться

4

Гумилёв обожал Африку…

Вернуться

5

Собор Санта-Мария-дель-Фьоре, Дуомо, Флоренция. Архитектор: Брунеллески.

Вернуться

6

Шойхет (идиш) – резник. В иудейской общине, человек, занимающийся ритуальным убоем скота.

Вернуться

7

*La La Land – Ла Ла Ленд, Amериканский музыкальный романтический комедийно-драматический фильм 2016 года. Название картины одновременно относится к городу Лос-Анджелес

и к идиоматическому выражению, означающему потерю связи с реальностью.

Вернуться

8

Состояние Бардо – Обычно, говоря о бардо, мы подразумеваем промежуточное состояние между смертью и последующей жизнью. … «Сын благородной семьи, ты испытаешь три бардо: бардо момента смерти, бардо дхарматы и бардо становления»

Вернуться

9

Гефсиманский сад – в настоящее время небольшой сад (47 x 50 м) в Гефсимании; в евангельские времена так называлась вся долина, лежащая у подошвы Елеонской горы и гробницы Богородицы. Традиционно почитается, как место моления Иисуса Христа в ночь ареста: В Гефсиманском саду растут восемь очень древних олив. Елеонская (Масличная гора), (ивр. Хар ха-Зейтим), возвышенность, тянущаяся с севера на юг против восточной стены Старого города Иерусалима, по восточную сторону Кедронской долины. Издревле была засажена маслинами, откуда и произошло название.

Вернуться

10

«Сказки Венского леса» – одно из самых сказочных и волшебных произведений в творчестве Иоганна Штрауса-сына. Необходимо отметить, что композиция получила звание самого длинного вальса, когда-либо написанного композитором.

Вернуться