Констанс Сэйерс
Четыре жизни Хелен Ламберт

Посвящается моей сестре, Лойс Сэйерс

Я безнадежно влюблён в воспоминания.

В эхо из другого времени и места.

Майкл Фоде

Глава 1

Хелен Ламберт

Вашингтон, 24 мая 2012 года

Не успела я развестись, как друг уже устроил мне свидание вслепую. Зайдя в бар отеля «Софитель» на 15-й улице, я спросила мистера Варнера. Хостес указала на мужчину, сидящего в одиночестве у окна.

Вашингтон по сути своей – это благородный южный город с соответствующим дресс-кодом. В комнате, пестрящей темно-синими костюмами, галстуками-бабочками и летними хлопковыми платьями, Люк Варнер выглядел абсолютно не к месту. С ног до головы одетый в черное, он напоминал арт-директора из Сохо[1], который ошибся станцией, вышел на Пенн-Стэйшн и очутился среди тучных мужчин с бурбоном в руках и сигарами в зубах.

Он поднял глаза, и вся его эффектность вмиг испарилась. Люк Варнер не обладал некими особенными чертами лица. Напротив, он выглядел нейтрально, точно излюбленная пара брюк цвета хаки. На мгновение мне стало любопытно, о чем вообще думал Микки, когда устраивал нам встречу. Этот мужчина был совершенноне в моем вкусе.

– Хелен Ламберт. – Я протянула липкую от влажности руку (признак того, что я не ходила на свидания почти десять лет). Я думала, встреча не затянется. Решила, что пропустим стаканчик-другой, и на этом все. Я только начала оправляться после развода, и тренировочное свидание должно было пойти мне на пользу.

– Очень приятно. Люк Варнер. – Мужчина встал; долю секунды он изучал меня, как будто удивляясь чему-то.

Несмотря на собственное разочарование, я слегка опешила. Неужели я тоже не соответствовала описанию Микки? Люк задумчиво уселся на место, как будто разгадывая головоломку. После того как он жестом пригласил меня присоединиться, между нами воцарилась долгая и настороженная тишина.

– Микки рассказывал о твоем доме. Сказать, что он восхищен, это ничего не сказать. – Я села и принялась болтать, нервозно теребя на коленях тканевую салфетку. К моему ужасу, белые нитки начали предательски рассыпаться по всей черной юбке.

Я махнула салфеткой в сторону хостес, будто в знак капитуляции.

Уголок рта Варнера приподнялся – его умилили мои тщетные попытки привлечь внимание администратора. В то же время я почувствовала, что переигрываю, почти как актриса водевиля.

– Ну, вообще-то он старый, – признался Люк.

– А? – Я бросила на собеседника озадаченный взгляд.

–Дом, – усмехнулся Варнер. – Ты спрашивала о доме. – В голосе послышалась хрипотца, как бы намекающая на то, что Варнер любил покурить. – Мне нравятся дома с историей. С «характером», как сейчас говорят.

– С характером, – кивнула я. – Микки рассказывал, что мы вместе работаем?

Люк с ухмылкой откинулся на спинку стула.

– Я слышал, ты руководишь журналом.

– Да. «В кадре». – Я гордо выпрямилась. – Название олицетворяет взгляд на фотографию, на то, что находится в объективе, или, как гласит название, «в кадре». Мы следим за тенденциями и за тем, что попадает в центр внимания, будь то политика, культура, религия, мода, образ жизни… Наши репортеры работают по всему миру, а фотографии получили широкую огласку.

Слова звучали как текст из буклета, поэтому я смолкла. И удержалась от уточнения, что журнал только что получил Национальную премию и был охарактеризован как «одно из самых важных изданий, вносящих вклад не только на национальном, но и мировом поприще».

Хостес наконец-то протянула мне новую черную салфетку, и я расстелила ее на коленях. Я так сильно нервничала, что мне пришлось скрестить ноги, чтобы остановить странный мандраж. С чего вдруг я волнуюсь перед мужчиной, который показался мне совершенно не интересным? Я списала все на нервы; в конце концов, это мое первое свидание за долгое время. И тем не менее было что-то еще…

– «В кадре», верно, – заметил он. – Видел его в газетных киосках.

– Это крупный журнал. Крупнее большинства, – заново начала я. – Фотографии просто отпадные.

С глубоким вздохом Люк посмотрел на стол.

– Ты не изменилась. Нет, конечно, тыизменилась… особенно волосы. Они теперь медного оттенка. – Он принялся разглядывать вилку. – Прости, – пробормотал он.

– Прошу прощения? – Я решила, что неправильно его поняла. – Мы только что познакомились. – Смеясь, я поменяла местами вилку и нож.

Люк открыл меню, просмотрел названия блюд, после чего бросил его на стол.

– Я никого тебе не напоминаю? – уточнил он, склонив голову.

Я в ответ смущенно покачала головой.

– Мы разве встречались? У меняужасная память.

– Совсем никого? В самом деле? – Люк наклонился, чтобы я лучше рассмотрела его лицо.

Его некрупные темно-синие глаза как будто танцевали над зажженной свечой. Я заметила на лице случайный загар, какой появляется после работы в саду, и однодневную светлую щетину – или, может, седую? В тот момент, при свете свечи, что-то в немдействительно показалось знакомым.

– Нет, – заверила я. Хотя это была ложь.

– Ненавижу этот момент. – Люк Варнер нервно потер колени. – Уже тридцать лет как ненавижу, но ты все равно меня зовешь, и все повторяется снова. – Для драматизма он очертил в воздухе круг тонким указательным пальцем. – Что-то давненько я тебя не видел.

– Прошу прощения? Я… тебячто? Зову?

– Ну да. Впервые это случилось в тысяча восемьсот девяносто пятом году во Франции. – Он взял паузу. – Нет, если быть точным, это была твоя мать, но нам не обязательно вдаваться в подробности.

– Моямать?

Я представила Марджи Коннор, мою маму, которая в тот самый момент поедала «Гауду» и распивала вино в книжном клубе. В этом месяце они снова приступили к «Библии ядовитого леса»[2].

– Потом мы встречались в Лос-Анджелесе в тысяча девятьсот тридцать пятом году. А последний раз был в Таосе в семидесятом. Честно говоря, я бы предпочел, чтобы ты вернулась в Венецию или в другое более интересное место. Этот Вашингтон – то еще болото. – Люк Варнер нахмурился. – Я знаю, ты видишь в нем сходство с Парижем, но… – Голос стих, и Люк небрежно устроился в кресле, как будто только что закончил рассказ о дне в офисе.

Я выдохнула достаточно громко, чтобы ненароком привлечь внимание мужчины за соседним столиком.

– Позволь прояснить. Я звала тебя в 1895 году? – Положив на стол салфетку, я посмотрела на куртку. Затем встала. – Мистер Варнер, мне жаль, но вы, должно быть, перепутали меня с кем-то другим.

– Хелен, – сказал он с напором, который меня удивил. – Давай обойдемся без драматизма. Театральность – не мой конек.Присядь.

– Присесть? – Я наклонилась, положив руки на стол. – Вы сумасшедший, мистер Варнер. Я вас не знаю. Мне тридцать три года, а не сто. Я никогда не встречала вас во Франции или где-либо еще. А моя мать работает в Национальном институте здоровья. Уверяю вас, она не… звала вас в 1895 году.

– Хелен. – Варнер понизил голос. –Сядь.

И по какой-то странной причине я послушалась и опустилась на стул.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Свечи на столах напоминали маленькие уличные фонари. В тот момент я почувствовала что-то знакомое. И тогда меня осенило.Газовые фонари? Я покачала головой, чтобы отпугнуть четкий образ залитого светом мужчины. Образы в голове сменяли друг друга как вспышки. Я увидела Люка Варнера в экипаже, и он улыбался мне, пока мы ехали по широкому бульвару. Поездку сопровождало решительное цоканье копыт по мостовой. Повсеместно мерцающий свет, словно включенный под одеялом фонарик, выделял его лицо. Одежда выглядела странно неуместной – почти викторианской. Обстановка тоже казалась странной. Я покачнулась на стуле, держась за стол обеими руками, затем повернулась и посмотрела в окно. Мне чудилось, что освещенные гирляндами деревья покачивались и заговорщицки мерцали друг другу, озаряя Люка светом из иного времени. В тот момент Люк Варнер напоминал мне трагического героя из стихотворения Шелли.

Странный мужчина отодвинул меню.

– Недавно ты обратилась ко мне и попросила кое-что сделать. Я выполнил твою просьбу.

Я уже хотела запротестовать, но он вдруг поднял руку.

– Хелен, ты серьезно? Мы ведь оба знаем, о чем я говорю.

И да, я знала, о чем шла речь.

Глава 2

Хелен Ламберт

Вашингтон, январь 2012 года

В конце января мой муж Роджер объявил о расторжении наших отношений. К юристам мы не торопились, поскольку никто из нас не собирался разводиться, даже невзирая на годичную разлуку. Мы пробовали терапию. Мы пробовали жить вместе, пробовали жить отдельно, но, казалось, ничто не помогало нашему брачному союзу. Я чувствовала себя брошенной ради его первой и единственной любви – галереи «Ганновер».

Роджер был главным куратором и директором галереи, в которой хранилось более трех тысяч французских и американских картин, а также одна из крупнейших коллекций черно-белых фотографий, когда-либо собранных в США. Для Роджера «Ганновер» был не просто зданием; все оказалось гораздо сложнее – муж был поистине одержим своим детищем. Коллекция занимала все его время, и места на шедевры никогда не хватало. Я находила эскизы зданий и планы этажей на салфетках и бумажных лоскутках. Даже в ванной! Мне было трудно привлечь внимание Роджера к чему-то настолько обыденному, как, например, к ремонту сломавшейся посудомоечной машины. За три года он провернул многомиллионную кампанию (восемьдесят пять миллионов долларов, если быть точнее), чтобы построить идеальный «дом» для своей коллекции. Успеху этой кампании немало способствовал найм Сары Дэвидз, которая, по всей видимости, являла собой настоящий феномен в том, что касалось сбора средств. Роджеру удалось увеличить посещаемость музея до 425 000 человек. Неплохо, учитывая, что егочастная галерея конкурировала с бесплатными смитсоновскими музеями, разбросанными по всему Вашингтону. В нашем городе-музее королем стал Роджер Ламберт – вундеркинд в мире филантропии, безумный гений! О нем писали в «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост» и в «Хрониках филантропии». Он даже успел выступить со знаменитой речью о том, как простые организаторы способны собрать деньги на любимые сердцу дела! А потом он взял и шокировал жителей Вашингтона (возможно, даже некоторых из величайших создателей музеев): начал сотрудничество не с американским архитектором, а с японской фирмой. Цель столь необычной коллаборации заключалась в строительстве стеклянной конструкции в перспективном прибрежном районе города. Попытка перенести «Ганновер» с нынешнего места, из старого георгианского особняка на Резервуар-роуд, на модный участок Мэйн-авеню настроила против Роджера весь музейный мир. В конечном счете «Вашингтон пост» назвал его бесценный дизайн «дорогой пародией на пирамиду из кубиков льда». Поскольку величественный особняк-лабиринт в верхнем Джорджтауне теперь пустовал, дети начали бить в нем окна, вызывая тем самым гнев исторического сообщества. Так Роджер Ламберт попал в немилость.

Мы с Роджером гремели чуть ли не на весь Вашингтон. Наша парочка славилась приемами, которые мы давали в своем доме на Кэпитол-Хилл. Каждый месяц мы устраивали званый ужин, о гостях которого впоследствии писали в моем журнале. В гостиной прекрасно размещалось человек шестнадцать, поэтому участие в ежемесячных собраниях стало для знаменитостей весьма желанным событием. Мы с Роджером с осторожностью составляли список, смешивая художников с политиками, математиков с музыкантами. Раз в год мы устраивали ужинтолько для художников или политиков, но нам обоим нравилось соединять несоединимое и наблюдать за растущим напряжением. Приглашали гостей мы без всяких затей: один телефонный звонок – и люди слетались со всего мира, чтобы просто посидеть за нашим столом. Однако без казусов все равно не обходилось. Один известный фотограф, например, однажды отклонил приглашение, заявив, что мы с мужем «слишком буржуазны». Да, это отчасти правда, но ведь в этом вся соль! Еще был случай, когда из нашего дома пулей вылетел известный актер, потому что мы усадили его рядом с ученым, который понятия не имел, кто он такой. К сожалению, на Мэриленд-авеню такси – редкое явление, поэтому ему пришлось провести целых десять минут на ледяном январском холоде, ожидая водителя из Нигерии, который тоже не имел представления, кто его пассажир.

Но все закончилось в конце января, когда Роджер пригласил меня на ужин в наш излюбленный вьетнамский ресторан на Коннектикут-авеню и объявил, что влюбился в Сару. По правде говоря, новость не стала для меня неожиданностью. Я подозревала об интрижке, но даже когда узнала наверняка, сперва не восприняла ее всерьез. Я отнеслась к этому как к очередной фазе отношений, которую нам предстояло пройти.

Тем не менее, как объяснил Роджер, любовь к Саре оказалась невероятно глубокой. Он и не подозревал, что можно так любить, пока Сара не заявилась на порог его офиса. Я кивнула, точно послушная ученица за первой партой, и принялась черпать свой фо[3]. В тот момент на его лице застыло блаженное выражение, какого я не видела годами. Нет, беру свои слова обратно: таким Роджера я не видела никогда.

Мы познакомились с ним в Джорджтаунском университете. Он сидел рядом со мной на «Истории Америки с 1865 года». Этот курс никто не выбирал, поскольку преподаватель славился своим нежеланием выставлять хорошие отметки. Роджер, будучи старшекурсником, записывался поздно и был вынужден пойти туда, где оставались места. А для меня, как для специалиста в области политологии, этот курс был обязательным. Я, к слову, была одной из тех, кто все-таки умудрялся получать наивысшие баллы. В те дни у меня были рыжие, зачесанные в хвост волосы с челкой, как у Бетти Пейдж[4]; я носила очки в оправе формы «кошачий глаз»; моим спутником была толстая книга Роберта Каро «Путь к власти» – одна из нескольких, которые он написал о Линдоне Б. Джонсоне. Поначалу Роджер меня раздражал, потому что он никогда не готовился к занятиям. Однако он как-то почувствовал, что меня можно покорить политическими стратегиями. В ту осень он смошенничал на конкурсе красоты, уговорив большое количество студентов отдать за меня голоса. Это был настолько широкий жест, что, честно говоря, я оказалась польщена. В итоге мне досталось почетное второе место, а Роджер за свои усилия был вознагражден свиданием, которое продлилось целых десять лет.

Закрывая глаза, я все еще вижу нашу совместную жизнь: поздние торжественные ужины вAu Pied de Cochon[5] на Висконсин-авеню; ужины в пиццерии на Френдшип-Хайтс, где мы обсуждали, в каком ресторане готовят наилучшую пиццу; покупку грандиозного особняка на Кэпитол-Хилл, который мы с трудом могли себе позволить; поездки в Шарлоттсвилль на джипе Роджера, слушая до износа песню Babe rainbow рок-группы House of Love; и, наконец, предложение руки и сердца среди руин Барбурвилля в антракте «Двенадцатой ночи» Шекспира.

Были в нашей супружеской жизни и плохие времена. Мы с Роджером несколько лет пытались зачать ребенка, однако все попытки оказались обречены на провал. Желание забеременеть превратилось для меня в навязчивую идею. Ежемесячно поставлявшийся «Кломид»[6], по иронии, лежал в холодильнике рядом с яйцами. Наш брак длился пять замечательных лет и два не очень замечательных года.

Но галерея и Сара все изменили. Роджер объявил, что позвонил адвокату, чтобы ускорить бракоразводный процесс. Еще он добавил, что надеется на скорую встречу в суде (в течение тридцати дней), чтобы «окончательно уладить проблему». Я обняла на прощание мужа и вернулась в квартиру, где, свернувшись калачиком в постели, с примитивным энтузиазмом пожелала Саре бед. Или, может, смерти? Я не совсем уверена, о чем в тот момент думала. Я не хотела «улаживать проблему» с Роджером. Я хотела его вернуть. Я хотела, чтобы боги сравняли счет. Однако теперь я поняла, что была слишком неаккуратна с желанием. Но разве есть в этом мире человек, который никогда бы не пожелал смерти другому? Конечно же, это былоне всерьез.

Спустя две недели Роджер снова позвонил. До сих пор наши переговоры носили исключительно деловой характер, поэтому я предположила, что он звонит мне насчет даты суда, которого так жаждал.

– Завтрашняя встреча по поводу дома отменяется, – объявил он. – Джоанна умерла.

– О, мне так жаль, Роджер. – Я взяла паузу. – Подожди, разве среди наших знакомых есть Джоанна? Я не помню Джоанну.

– Мать Сары, Джоанна, – гаркнул он. – Мать Сары умерла.

Да, срединаших знакомых Джоанн действительно не было.

Когда вы расходитесь, то улавливаете малейшие детали, указывающие на выросшее между вами расстояние: переходы с утреннего кофе на масалу; новые футболки, которые вы никогда не стирали; новые имена. У Роджера появилась целая картотека имен, о которых я ничего не знала. Джоанна тому доказательство, и теперь, судя по всему, она умерла.

Я пока только училась жизни без Роджера. По моим наблюдениям, когда в отношения вклинивается еще одна сторона (такая как Сара), ваши друзья рассказывают о ней все до последней детали. Сомневаясь в постоянстве вашего супружеского положения, они свободно распространяют информацию: имена, места, марки автомобилей, время, когда они ее видели; бренды одежды и названия салонов, где она делает маникюр. Но затем так же внезапно поток информации прекращается. Те же самые друзья при упоминании о ней отводят взгляд и меняют тему разговора. Они принимают решение, что вам пора двигаться дальше, а укрытие деталей ускорит процесс исцеления. Вот только ты не излечиваешься, а лишь отдаляешься от всех. Пока Роджер рассказывал о Джоанне, я чувствовала себя совершенно одинокой.

На следующей неделе я столкнулась с Роджером возле офиса моего адвоката, куда он заехал, чтобы передать право собственности на машину. Меня поразил его внешний вид. Он выглядел так, будто лицо его пропустили через сырную терку, причем старую и ржавую. Руки были замотаны окровавленными бинтами. Роджер объяснил, что получил травмы, когда мыл окно в доме Сары. Как оказалось, стекло неожиданно разбилось. Все время, пока он шептал эту историю, он ни разу на меня не взглянул. Может, ему было больно? Или за годы брака он на меня уже насмотрелся? Этого я не знала, но легче все равно не становилось. В тот же день я позвонила нашему общему другу Микки и расспросила о произошедшем инциденте. За обедом в ресторане отеля «Хей-Адамс» Мик прояснил картину.

– Во-первых, – заговорщически начал Микки, – мать Сары погибла совершенно нелепым образом! Утонула вчетырех футах[7] воды перед уроком аквааэробики… В четырех футах? Серьезно? Кто тонет в четырех футах? Ты ведь спокойно там стоишь! – Он пожал плечами. – Затем скорбящая Сара начинает намывать весь свой чертов дом, включая окна. Странно, да? – Микки закатил глаза. – Судя по всему, в ее новом особняке окна от пола до потолка.

– Конечно. Так и есть. – Я в свою очередь закатила глаза.

– Так вот, одно из тех сказочных окон разбилось прямо над ней и Роджером. Оно чуть их не прибило! – Микки драматически провел пальцем линию вдоль шеи, как будто я не осознавала всей серьезности ситуации. – Окна, похоже, нынче некачественные.

А затем он понизил голос и огорошил меня еще сильнее:

– Сара его выгнала. Она думает, что все произошедшее – это карма. Месть свыше за их отношения.

В тот раз я охотно согласилась с мнением Сары. Тем не менее, хотя справедливость и восторжествовала, я почему-то не могла избавиться от чувства вины. Сначала Джоанна, потом окно. Я, наверное, бредила? Или дело в завышенной самооценке? Ну не могла же я контролировать подобные вещи? Или могла?

А потом я встретилась сним, и он подтвердил мои подозрения.

Глава 3

Хелен Ламберт

Вашингтон, 24 мая 2012 года

Я собиралась ответить, но Люк поднял палец в знак возражения. Обернувшись, я увидела стоящего за спиной официанта.

– Бутылочку «Шато О-Брион», будьте так любезны, – заказал Люк на прекрасном французском.

Официант, записав заказ, поспешно удалился.

– Ты меня позвала, но вдруг отменила зов. Передумала. Хотя, если подумать, в этом нет ничего удивительного. Ты не мстительная особа. Никогда ею не была.

– Что,черт побери, ты несешь? – прошипела я.

Люк приподнял бровь.

– Серьезно, Рыжик? – Он протянул руку через маленький столик и убрал с моего глаза прядь волос, выпавшую из прически. – Кажется, я припоминаю, как ты, свернувшись калачиком на кровати, пожелала чего-то очень плохого. – Люк глубоко вздохнул. – Я надеялся, ты пожелаешь ему смерти, но ты промолчала. А я, кстати, был бы счастлив. На этот раз у нас кто? Роджер Ламберт? Боже, он еще больший засранец, чем Билли Рэпп. Ответь мне, Рыжик, почему всегдаон? Неужели ты ничего не можешь с этим поделать?

– Ты о чем вообще? Кто такой Билли Рэпп?

Люк бросил на меня озадаченный взгляд.

– Неважно.

–Ты утопил мать Сары, – прохрипела я.

– Нет. – Он указал на меня пальцем. – Технически это сделалаты.

Люк заказал еду, и нам принесли жареный картофель с пармезаном и трюфелями. Он приступил к трапезе так беззаботно, будто мы болтали о группе, которую только что встретили в отеле «Рок-н-ролл», а не об убийстве женщины. Люк смолк, ожидая, когда уйдет официант.

– Серьезно, Хелен, давай будем соблюдать осторожность? – Он взял очередную картофельную палочку с серебряного подноса и указал ею на меня, прежде чем обмакнуть в майонез. – Ты была неаккуратна с желаниями. Ты пожелала… погоди-погоди… Как же ты сформулировала? – Он уставился в потолок. – Пусть на Сару обрушатся беды.

– Я сказала, что желаю ейсмерти. – Словно обиженный ребенок, я схватила пару картофельных палочек и засунула их в рот. Я жевала медленно, надеясь продемонстрировать свое отвращение.

– Нет. – Люк покачал головой. – Ты этогоне говорила. – Варнер сделал глоток воды. – Иначе она была бы мертва. Конец истории. Ты забыла? Мы должны быть конкретны с желаниями. – Люк пригрозил мне картофелиной.

– Я не желала ей смерти. – Я откинулась на спинку, самодовольно скрестив руки.

– Ладно, я повторю. Ты сказала: «Я хочу, чтобы на Сару обрушились беды». – Варнер вскинул ладони. – Беды означают все что угодно. Здесь игра слов не к месту, Рыжик. Ты на клеточном уровне обязана это понимать. – Он протянул руку, как будто хотел что-то мне преподнести. – Если ты просишь птицу, то можешь получить корнуэльскую курицу или индейку на День благодарения. Точность – ключ к успеху. – Варнер выразительно поднял палец, словно какой-то политик, а затем, как сумасшедший из малобюджетного фильма, сменил тему. – Мне нравится это место. – Лицо его просияло. – Оно напоминает о нас в 1938 году.

– Ты псих, – прошептала я в ответ.

Но он меня проигнорировал.

– Тогда тебя звали Норой. Нора Уилер.

Имя, слетевшее с его губ, потрясло меня как давно забытая песня. Песня, которая была погребена в недрах моей памяти, но которую я по-прежнему любила. Я, конечно, не призналась, но имя Нора Уилер показалось мне очень знакомым. У меня возникло странное желание поправить Варнера и сказать:«Нет, не Нора. Норма. Норма Уилер». Все это безумие как будто дразнило мой разум. Я решила дать Варнеру еще пять минут, а затем извиниться, удалиться в уборную и выскользнуть на улицу через заднюю дверь. С утра я обязательно позвоню Микки, чтобы обсудить это адское свидание.

Люк продолжал есть. Официант тем временем открыл вино, налил его в бокалы и поставил бутылку на стол.

– Могу я после ужина кое-что тебе показать? – Люк поднял бокал и осушил до дна. При этом он не суетился, не взбалтывал вино и не нюхал, будто не было в нем ничего такого, что могло бы удивить или порадовать.

Мы ели в тишине. Покончив с ужином, Люк попросил счет.

Выйдя из «Софителя», мы первым делом поймали такси, однако я остановилась, прежде чем занять свое место.

– Я поеду следом.

Швейцар все равно уже заказал машину.

– Встретимся на Мэйн-авеню. В «Ганновере», – согласился Люк, пожав плечами.

– Мне нельзя туда. Мой бывший муж…

– Роджер Ламберт… Ты думаешь, я не знаю? – Он покачал головой и уселся в такси. – Господи, Рыжик, иногда ты… – слышала я его бормотания.

А вот и он – мой шанс на побег. Сев в такси, я велела водителю направляться в мою квартиру на Ист-Кэпитол.

Но когда машина проезжала по Нью-Йорк-авеню мимо Национального музея женского искусства, любопытство все же взяло верх. Если честно, Люк взбудоражил мой интерес. Даже несмотря на его безумные речи, с ним было как-то… спокойно. После развода я словно затаила дыхание, а теперь, спустя год, наконец-то выдохнула. Склонившись к переднему сиденью, я попросила водителя изменить маршрут. Через несколько минут такси остановилось у входа в музей, где я увидела Люка, стоящего у стены с сигаретой во рту.

– А я уже начал сомневаться, что ты объявишься.

– У тебя пятнадцать минут, чтобы меня впечатлить, – предупредила я, скрестив руки.

Я ожидала, что при входе в галерею нас сразу развернут, но, к своему удивлению, ошиблась. Хотя музей уже закрылся для посетителей, Люк зашел через парадную дверь с уверенностью сотрудника – нет, с уверенностьювладельца! Когда мы прошли через рамки, сотрудники галереи встретили Варнера с невероятным радушием.

– Добро пожаловать, мистер Варнер, – приветствовали они.

Происходящее меня изумило. Мы с Роджером никогда не приезжали сюда в нерабочее время, а теперь я стояла в холле и удивлялась, как, черт возьми, нас пустили в музей в столь поздний час?! Сотрудники службы безопасности не только не возражали, но были даже рады помочь.

Трехэтажное здание галереи с видом на воду занимало целый квартал. Обычно я терялась в этих помещениях и забредала в самые глубины залов с картинами фламандских художников. Однако Люку Варнеру карта не понадобилась: он пробирался по коридорам с присущей ему уверенностью, даже не оборачиваясь. И он знал, что я следую за ним.

– Ненавижу это место. – Я походила на ребенка на экскурсии. Я питала истинную ненависть к этому строению из стекла и мрамора.

– Почему? – Люк посмотрел на гладкие, недавно отполированные полы, которые громко скрипели под ботинками. Его голос эхом разнесся по залу.

Почему? Я задавалась этим вопросом тысячу раз. Думаю, в распаде нашего брака я винила галерею больше, чем Сару или проблемы бесплодия. Открытие музея и поддержание его на плаву на протяжении многих лет стали для нас с Роджером камнем преткновения. Я была против переноса галереи на новое место и призывала Роджера оставить коллекцию в первоначальном здании. Роджер, со своей стороны, считал старые залы слишком маленькими для демонстрации своих «шедевров». Он утверждал, что ему пора «отвергнуть ностальгию». Вскоре он стал одержим идеей большого чистого музея, просто грезил о диссонансе старых картин и нового выставочного пространства. Но когда понял, что я эту затею не одобряю, перестал разговаривать со мной о переезде и показывать чертежи. Сара, с другой стороны, посчитала переезд на Мэйн-авеню блестящей идеей. Ее имя стало все чаще вкрадываться в наши разговоры. Ей нравилась отведенная под строительство земля, план здания, мрамор. А вскоре она уже сопровождала моего мужа на суперважных церемониях вроде закладки первого камня или обхода стройки с каской на голове.

– Этот музей стоил мне брака, – крикнула я вслед Люку. – Он похож на женщину. – Я остановилась, обдумала собственное признание. – А там уже и настоящая женщина нагрянула.

– Держу пари,настоящая задела сильнее? – Варнер продолжал идти, петляя по комнатам.

– Вот кретин, – пробормотала я под нос, но поспешила за ним.

– Сделаю вид, что ничего не слышал, – отозвался Варнер.

Настоящей жемчужиной Роджера стала недавно завершенная инсталляция Огюста Маршана. Это была самая большая коллекция его картин в мире, включая родную страну художника – Францию. В те годы, когда мы познакомились, Роджер лихорадочно собирал его полотна. Он начал коллекцию со времен, когда работы Маршана хранились лишь в музеях второго уровня и их можно было купить за гроши. Роджер видел в рабской преданности Маршана обнаженной женщине нечто такое, чего я никогда не замечала. Его работы отличала почти фотографическая точность, но они были настолько отполированы, что лишались какой-либо сексуальности. Черт, мы стояли перед этими сияющими обнаженными нимфами тысячи раз, но я все равно находила стулья отEames более привлекательными. Обнаженных нимф и женщин с фермы как будто вырезали из камня и перенесли прямо на холст, окутав приглушенными тонами красного, зеленого и синего. Когда импрессионисты, такие как Мане, Матисс и Дега, начали рисовать проституток и алкоголиков, впервые показав настоящий Париж, техника Маршана стала выглядеть еще более устаревшей. Один особенно суровый конкурент высказался, что картины Маршана «так же актуальны, как драпировки». Конечно, тот факт, что Маршан в последние годы жизни зарабатывал на жизнь созданием искусных салонов для богатых покровителей, выставил его в дурном свете среди современников. Будучи редким художником, который разбогател при жизни, Маршан не удостоился хвалебных од в учебниках по истории. И Роджер, пользуясь моментом, выкупил его работы за гроши.

Я всегда скептически относилась к ценности этих картин. Огромные массивные рамы напоминали дешевые произведения искусства в холлах отелей. Внизу, в запертом хранилище, покоились мольберты, краски и кисти Маршана – все, что было продано внучкой художника, очень нуждавшейся в деньгах. Роджер, в свою очередь, стал тем, кто при любой возможности терпеливо скупал и скупал все, что имело отношение к Маршану.

Люк внезапно остановился перед большой картиной от пола до потолка, которую я никогда раньше не замечала. С холста на нас смотрела девушка не старше шестнадцати с длинными каштановыми волосами. Она стояла на ступеньке. Волосы юной особы гармонировали с одеждой в темно-зеленых и коричневых тонах. Скорее всего, ткань была изношена и выцвела от частой стирки. Она стояла босиком, с раскинутыми руками, но гладкая кожа при этом сияла розовым оттенком, как у херувима. Картина выглядела настолько реалистично, что казалось, девушка вот-вот спустится из рамы прямо на мраморный пол. Модель с почти вывернутыми наизнанку локтями выглядела немного несуразно. Я сразу заметила эту деталь, поскольку мои собственные руки ничем не отличались.

– Ну? – Люк стоял перед картиной, спрятав ладони в карманы. Хотя он изрядно сдобрил темно-русые волосы гелем, они все равно начали завиваться от вашингтонской влажности.

– Мило. – Я сковырнула с ногтя отслаивающийся лак.

Варнер рассмеялся и раздраженно закрыл лицо рукой.

– В самом деле? Это все, что ты скажешь обэтой картине? – Люк повернулся, подошел к скамейке в центре зала и уселся на нее, словно обиженный подросток.

Пожав плечами, я взглянула на девушку на холсте.

– Тебе следует знать, что Огюст Маршан никогда не производил на меня особого впечатления. Этот художник – больное место в наших отношениях с Роджером.

Я повернулась к Люку с легким скрипом каблуков по мраморному полу. Этим вечером я была довольна своим нарядом – короткой черной юбкой и ботинками, – но теперь он казался странно чужеродным. Зато я почти ощущала мягкую потертую ткань, облекавшую девушку на картине, и мне хотелось закутаться в нее.

– О, как поэтично.Маршан не произвел на тебя впечатления. Я целые жизни ждал, чтобы услышать эти слова… – Он покачал головой и запустил пальцы в волосы, словно разочарованный в глупом ученике учитель. – Это ты. – Варнер указал на картину, как будто я была недалекого ума. – Разве ты не видишь?

Я хотела ответить что-то невероятно умное, но вместо этого склонила голову, посмотрела на картину и сказала:

– А?

Положив руки на бедра, я приблизилась к холсту и прочитала название: «Босоногая девочка, 1896 год». А затем наклонилась и сделала что-то очень странное – то, чего никогда раньше не делала и даже не знала, что умела.Я взглянула на мазки. Разглядела толщину краски и слои. Я хорошо понимала, как писалась картина. Затем я выпрямилась в недоумении и направилась к скамейке, чтобы сесть рядом с Люком. Склонившись к нему, я прошептала заговорщическим тоном:

– Она написана в тысяча восемьсот девяносто шестом году…

Люк встал. Обойдя меня, он поднял палец и вновь направился в мою сторону. Когда он склонился ко мне, наши глаза встретились. Я почувствовала запах вина и легкую нотку одеколона, которая приятно меня удивила.

– На самом деле она написана в тысяча восемьсот девяносто пятом. Табличка врет. Сосредоточься, Рыжик. Посмотри на нее! Посмотри внимательно! Постарайся вспомнить!

Я уставилась на девушку, которая тоже не сводила с меня глаз. Ее волосы были собраны в простой хвост; выбившиеся пряди обрамляли ее лицо. Она напомнила мне саму себя в тринадцать лет, еще до подтяжек, операции по исправлению сломанного носа и яркого медного цвета волос, который заменил мой естественный каштановый оттенок. Волосы девушки были пышными, непослушными. Глядя на нее, я думала, что приложила много усилий, чтобыне выглядеть как она. В глазах девочки застыла печаль.

– Такое ощущение, что ей грустно.

– Тебе и правда было грустно. – Люк, похоже, смирился с тем, что я ему не верила.

Я встала, поправила юбку. Мне хотелось чем-то занять свои руки, поэтому я принялась снимать с одежды воображаемый пух.

– Свидание вышло очень интересным, мистер Варнер. Правда.

Я улыбнулась и, цокая каблуками, направилась прочь из зала и музея. Люк Варнер за мной не последовал.

Когда я вернулась в квартиру, то поняла, что кое-что из его слов засело в душе. Нет, я не могла утверждать, что поверила ему, но… Он знал о матери Сары и Роджере, и это не могло меня не встревожить. Да, он мог получить информацию от Микки, но я сомневалась в этом. Люк Варнер слишком хорошо знал мои мысли.

В ту ночь я уснула быстро. Мне снилась Франция: поля и деревушки, подсолнухи и каменные дома, колодцы с ведрами и холодные известняковые полы, и все в оттенках желто-зеленого, которые я едва ли видела наяву. Мне снились темная зелень лесов, серебристые сине-зеленые тени кустов, насыщенная зелень летней травы.

Трава выглядела настолько реальной, что, казалось, я могла до нее дотронуться.

Глава 4

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Июньское утро выдалось на удивление теплым. Джульетта ступила на каменное крыльцо, ожидая почувствовать прохладу, но тут же юркнула обратно в кухню, спасаясь от обжигающей жары. Мать с хмурым видом подняла глаза и спустя мгновение снова вернулась к мытью кастрюли.

– Ступай за водой, да побыстрее!

Джульетта вновь шагнула на крыльцо, и вторая попытка далась легче. Взглянув на мать, она поспешно сбежала с плоских ступеней на шелестящую под ногами влажную траву. Капли вчерашнего дождя по-прежнему цеплялись за травяной покров.

Крепко держа в руках ведро, Джульетта помчалась к колодцу.

Дорога проходила мимо дома месье Маршана. Остановившись перед высокой каменной стеной, Джульетта поднялась на цыпочки. Хотя в этом году она заметно подросла, заглянуть через забор пока не получалось. Покосившись на ведро, Джульетта перевернула его и встала ногами на дно, чтобы лучше рассмотреть чужие владения. Дверь была открыта, и белый занавес колыхался на ветру, открывая путь в небольшой садик. Слухи оказались правдой. Маршан вернулся.

– Боже мой, девочка, ты же упадешь и убьешься. Если хочешь зайти, просто пройди через ворота.

Изумленная Джульетта, потеряв равновесие, упала с оловянного ведра.

– Простите, месье. – Она опустила глаза, глядя на свои ступни, так изумительно нарисованные Маршаном в прошлом году. Вновь взглянув на мужчину, Джульетта поняла, что он тоже смотрит на нее.

– Боже… Ты выросла с прошлого лета.

Джульетта спешно наклонилась, схватила ведро, чтобы убежать. Она не понимала, почему чувствует себя настолько чужой рядом с человеком, который рисовал ее десятки раз. Маршан был в белоснежной рубашке и простых коричневых брюках. Джульетта предполагала, что это его деревенский наряд, не одежда, в которой он блистал в салонах Парижа.

Джульетта снова поймала на себе его изучающий взгляд.

– Мне стало любопытно, месье…

Она подняла глаза. За зиму он отрастил бороду, которая почти полностью поседела. Волосы цвета невозделанного поля, что простиралось за каменной стеной, начали седеть на висках и рассыпались вокруг его лица, будто художник забыл подстричься или расчесаться.

– Я лишь хотела поздороваться.

– Заходи завтра утром, юная Джульетта. Скажи матери, что я заплачу за твои услуги.

Когда Маршан развернулся и направился к воротам, Джульетта заметила трубку: художник вытащил ее из карманов брюк и начал набивать табаком. Бросив взгляд на свое грязное хлопковое платье, она поняла, насколько жалко должна выглядеть в его глазах. Подол измазался после погони за цыплятами, а округлившаяся грудь с ребячливым бесстыдством выступала из-за тонкой хлопчатобумажной ткани. Но Джульетта больше не была ребенком – ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать лет.

Джульетта наблюдала, как Маршан, попыхивая трубкой, свернул за угол и открыл ворота, ни разу не взглянув в ее сторону.

Схватив ведро, Джульетта побежала по мягкому зеленому холму к колодцу и быстрыми движениями принялась накачивать воду. Ей потребовались годы, чтобы научиться работать с помпой, не прикладывая вес всего тела. Вода в колодце была прозрачной, отчего Джульетта решила, что один из слуг Бюссонов приезжал ранее и слил застоявшуюся. Она вымыла ведро, а затем, убедившись, что в нем нет грязи, наполнила его до самого верха. Каждое утро Джульетте приходилось одной ходить к колодцу. Ее девятилетняя сестра Дельфина пока что не могла носить тяжелые ведра. Металлические ручки врезались в руки, поэтому Джульетта быстро взбиралась на холм, попеременно перекладывая ношу из левой руки в правую.

Она сумела пройти целых 102 шага, прежде чем остановилась и сменила руку (раньше у нее получалось сделать всего 54). Остановившись перед воротами Маршанов, она поправила ведро и заглянула в сад. Художника Джульетта не увидела, но зато заметила на крыльце мадам Маршан в синем хлопковом платье, скрывавшем большой живот. Она ждала ребенка.

Джульетта вновь схватилась за ручку и поспешила по дороге к дому; там девушка осторожно поставила ведро на стол, гордясь, что не пролила ни капли. Смахнув с глаз длинные каштановые пряди, липнувшие к вспотевшему лбу, Джульетта обдумала свои следующие слова.

Мать тем временем резала морковь и лук-порей.

– Месье Маршан вернулся.

– Я слышала. – Хмурясь, мать отбросила предплечьем темные волосы.

Когда-то, подумала Джульетта, ее мать наверняка была очень красивой женщиной, но трое живых детей и один погибший сделали свое дело. Голубые глаза ее обрамляли темные круги – следы бессонных ночей; одежда свисала с исхудавшего тела. Джульетта удивилась, увидев мать дома. Обычно она ухаживала за большим садом, в котором в основном росли травы – розмарин, лаванда, базилик. Однако были и другие, более экзотические растения: акация, женьшень, гибискус, девясил и полынь. Хотя загорелые пальцы матери едва не стерлись от постоянного мытья и уборок, в ее облике присутствовала утонченная элегантность, намекавшая на другое время и положение. И хотя Джульетта не застала этого времени, она представляла, что раньше мама держалась как прима-балерина. У ее родителей была предыстория, которая теперь рассказывалась только взглядами и шепотом.

Днем мать Джульетты прогуливалась по саду, приглядывая за растениями куда внимательнее обычного фермера. Пока отец изучал кукурузный урожай на предмет обычных проблем, вроде недостатка воды или признаков заражения, мать осматривала побеги с участливой осторожностью лекаря. Две недели мать сушила травы, после чего убирала их. Некоторые из трав она продавала в виде пасты или масла городской аптеке. Женщины частенько захаживали вечерами в дом ЛаКомптов, тихонько стуча в большую деревянную дверь.

Во время визитов, которые обычно случались в полнолуние, мать Джульетты отправляла Джульетту и Дельфину наверх. Однако девочки тихонько садились на лестнице и наблюдали, как мать провожала посетителя на кухню, доставала различные пузырьки с сушеными травами и маслами, разговаривая приглушенным голосом. Истории всегда повторялись: старуха, больная горем из-за гулящего мужа; злая женщина; испорченный урожай. Более молодые беспокоились из-за кровотечений – или их отсутствия, в зависимости от обстоятельств. Во время ночных визитов всегда царило волнение, тела пахли потом и кровью, а ногти и ноги становились грязными. Мать Джульетты знала, какая настойка поможет исправить положение этих сломленных женщин.

Когда они ходили в город, Джульетта замечала, как женщины кивали матери в знак уважения или дарили корзины с овощами. Джульетта видела, как женщина, знакомая ей по вечернему визиту, преподнесла маме завернутого в бумагу кролика. Ферма не приносила большой прибыли, и Джульетта прекрасно осознавала, что ночная магия матери кормит семью, особенно в зимний сезон. В то же время подобные дела всегда оставались рискованными. В Шаллане были места, куда мать никогда не ходила за покупками. Джульетта не раз слышала, как матери вслед выкрикивали«la sorciére!»[8]. Джульетта не понимала, чем так опасны травы, но слышала о других sorciéres, которых обвиняли в «убийстве». Обычно это происходило в тех случаях, когда заклинания не помогали излечить болезни. Тогда обвиняемых вытаскивали на улицу, привязывали к столбу и сжигали.

Однажды Джульетта подслушала, как отец лихорадочным голосом рассказывал матери о юной ведьме, которую приговорили сидеть обнаженной на горячих углях до тех пор, пока горожане не убедятся, что она не «прелюбодействует с дьяволом».

Ввиду непростого финансового положения Джульетта знала, что делать дальше.

– Маршан обещал снова заплатить, если я буду ему позировать.

– Правда? – Мать вытерла руки о фартук.

– Велел приходить завтра утром. – Джульетта подошла и собрала кусочки моркови и лука-порея, надеясь оказаться полезной.

– Сомневаюсь, что девушка твоего возраста уместна для позирования. Одно дело – ребенок, но сейчас… Не думаю, что это правильно. Бюссоны подумают нелестное.

От одной этой мысли Джульетта вздрогнула. Зимой мать и отец Джульетты остановили выбор на старшем мальчике Бюссонов, Мишеле. Мальчик семнадцати лет был худым, бледным, с рыжими волосами. Джульетта не могла представить худшей пары, однакоего родители владели землей, которую возделывали родители Джульетты. Тот факт, что Бюссоны рассматривали кандидатуру Джульетты, сам по себе стал неожиданностью, учитывая более низкий статус ЛаКомптов. Джульетта, вероятно, скривилась, потому что мать схватила ее за подбородок и обратила на нее хмурый взгляд. Мамины руки были теплыми и влажными.

– Это неправильно. В следующем году ты выходишь замуж за Мишеля Бюссона, – строго заметила она. – Лучше помоги мне вымыть картошку, которую ночью принес твой отец.

Джульетта взглянула на собранную у окна груду картофеля. Она направилась к овощам и, проходя мимо открытый двери, почувствовала, как ветерок коснулся ее ног и уцепился за подол платья. Джульетта схватила кухонную тряпку, налила воды из ведра в таз поменьше и принялась стирать грязь с картофеля. Она оглянулась на мать, чье зеленое платье измазалось во время работы в саду. В тот миг Джульетте вспомнилась мадам Маршан и ее чистое голубое платье.

– Ты когда-нибудь бывала в Париже? – Краем глаза Джульетта заметила, что мать побледнела от этих слов.

– Что за странный вопрос?

– Почему странный?

Джульетта обратила внимание, как изменилось лицо матери при упоминании Парижа. Девушку все больше и больше занимали мысли о городской жизни. Да, ей нравились тихая жизнь и ощущение земли и травы между голыми пальцами, однако она стала чувствовать, что ей чего-то не хватает. Ей казалось, что она заслуживает большего, чем долговязый Мишель Бюссон и жизнь, растраченная на таскание воды из колодца. Мать никогда не рассказывала о своем прошлом – о том, что было до встречи с отцом. И хотя Джульетта знала всех родственников со стороны отца – бабушку, которая была еще жива, дядю и двоюродных братьев, – она ничего не знала о семье по материнской линии, живой или мертвой. Как будто мать вышла из ракушки, словно героиня картины, которую Маршан рисовал прошлым летом.

– Когда-то давно я жила в Париже. – Мать собрала лук и начала резать широкими кусочками.

– Ты никогда не рассказывала. – Джульетта не ожидала полученного ответа. – Тебе там нравилось?

– Нет, не очень. Париж – суровое место. Тебе не понравится, уж поверь на слово. Мишель Бюссон унаследует ферму отца, и у вас будет хорошая, безопасная жизнь. Вы никогда не будете беспокоиться о пропитании и крыше над головой. Париж – тяжелое место, и там полно обманщиков и шарлатанов. Этот художник… – Мать покачала головой. – Выброси из головы эти мысли, Джульетта. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Но яне хочу безопасной жизни. Я хочу в Париж.

Джульетта по-прежнему орудовала тряпкой, пытаясь отмыть кастрюлю и осмыслить все, что узнала от матери. Внезапно в дверь постучали. Обернувшись, Джульетта увидела на пороге Огюста Маршана. По этому случаю он надел коричневый пиджак.

– Это потому, что ты никогда не знала ничего,кроме безопасности. Ты не представляешь, что такое страдания. – Мать собиралась что-то добавить, но, подняв глаза, увидела в дверях Маршана. Она не казалась удивленной.

– Месье Маршан. – Она устало подошла к двери, вытерла руки о юбку и скрестила их на груди. – Мой муж в поле, если вам нужна помощь. Он должен вернуться к закату.

Бледных и дрожащих соседок, которые приходили к ней в плащах посреди ночи и будили всю семью, мать принимала с большим гостеприимством, чем месье Маршана сейчас.

– Позвольте войти? – Маршан замешкался на мгновение, но, не дождавшись ответа, все-таки зашел в кухню. – Ах, юная Джульетта.

Джульетта заметила, как мать нахмурилась за его спиной.

– Мне пришло в голову, что утром я не был учтив с юной Джульеттой. – Он бросил взгляд на овощи на столе, затем – на двух молчавших женщин. – Я попросил вашу дочь зайти завтра утром, чтобы помочь мне с картиной. Боюсь, с моей стороны было грубо не прийти и не поговорить свами напрямую. Совершенно неприемлемо.

Маршан всегда оживленно жестикулировал во время разговора; заметив пятна краски на его пальцах и ногтях, Джульетта с улыбкой повернулась кокну.

– Я рада, что вы зашли, месье Маршан, и мы восхищены работой, которую вы проделали прошлым летом с нашей Джульеттой.

– У вас, конечно, осталась картина?

– Да. – Мать Джульетты казалась слегка рассеянной.

Маршан склонился к женщине, словно ожидая отказа, но мать перебила его в ту же секунду, когда он намеревался заговорить:

– Джульетта в следующем году выходит замуж, и я беспокоюсь, как к этой работе отнесется семья мальчика. Вы, конечно, понимаете, что я имею в виду?

– Прекрасно понимаю, миссис ЛаКомпт. Я понимаю, как это будет выглядеть… длясемьи мальчика. – Он приложил пальцы к подбородку и погладил бороду. – Понимаете, моя новая серия картин посвящена детям. Маленьким детям. Я помню, что прошлым летом у вас как раз был маленький ребенок. Младенец. – Он ждал ответа матери.

– Да. Сын. Марсель. Ему будет три года.

Джульетта почувствовала, как вся ее радость ускользает. Месье Маршан пришел вовсе не заней. Это шоу он устроил ради Марселя. Джульетта изумилась разочарованию, захлестнувшему ее от этой мысли.

– Великолепно. – Маршан сунул руки в карманы. – Новая картина, о которой я думаю, – это женщина с маленьким ребенком. Конечно, я заплачу вам за беспокойство обоих ваших детей. Допустим, вдвое больше прошлогодней цены за один сеанс.

Мать, казалось, потеряла дар речи от его предложения.

– Кроме того, время, проведенное с вашей дочерью и маленьким сыном, не будет рассматриваться как что-тонеуместное.

– Я… мне, конечно, придется спросить разрешения мужа.

С прошлого года Джульетта знала, что за один день позирования она зарабатывала больше, чем семья за неделю трудов в поле. Цена за нее и Марселя будет слишком высокой, чтобы отец смог отказаться. По крайней мере, она на это надеялась. Маршан, слегка поклонившись, вышел на крыльцо. Джульетта начала говорить, но мать тотчас подняла руку:

– Молчи. Твое мнение меня не интересует.

– Но это сто золотых франков за каждый сеанс! Это больше, чем вы зарабатываете на рынке за день!

– Мне известно, сколько господин Маршан предлагал в прошлом году.

– Кто знает, быть может, картина с моим изображением висит на стенах одного из парижских салонов.

Мать Джульетты как будто поразила эта мысль.

– Я не хочу, чтобы ты позировала. Я не допущу, чтобы тебя считали… – Она умолкла.

– Кем?

–Шлюхой художника, Джульетта. – Положив руки на стол, она опустила глаза. – Ты еще юна, но раз уж ты скоро выходишь замуж, то пришло время кое-что узнать. – Мать вернулась к моркови, бросая нарезанные овощи в пустую кастрюлю. Вздохнув, она посмотрела в окно. – Ты понятия не имеешь. Ты даже не представляешь, чем это может обернуться для всех нас.

Глава 5

Хелен Ламберт

Вашингтон, 25 мая 2012 года

Я проснулась с чувством удовлетворения, как будто всю ночь занималась сексом. Может, все это было осознанным сновидением? Я слышала о таких вещах, но на себе никогда не испытывала.

Я огляделась, рассматривая детали своей спальни. Все вокруг – от толстого пухового одеяла до сотового телефона у моей кровати – убеждало в том, что я по-прежнему находилась в 2012 году. Однако появилось ощущение, как будто кто-то поднял занавес, чтобы показать мне другое время. И Джульетта… Она была именнотой девочкой с картины Огюста Маршана «Босоногая девочка». Конечно, я видела сон, но он слишком походил на поток воспоминаний. Я не просто наблюдала за Джульеттой; в моей голове вспыхнули самые ранние ее воспоминания. Я знала, как больно ей было, когда она упала на камень в пятилетнем возрасте и разбила коленку. Я ощущала перекинутую через дуб веревку, когда она качалась на качелях во дворе. В этом сне я превратилась в Джульетту, и даже сейчас мысль о Маршане в соседнем доме учащала мой пульс.

Услышав гудок машины на Ист-Кэпитол, я вдруг пришла в себя и поняла, что все это положительно невозможно.

Я встретилась с Микки в джорджтаунском «Старбаксе» на М-стрит. Микки был редактором «В кадре» и отвечал за раздел про дома и образ жизни.

– Отпадно выглядишь! – воскликнул он. – Итак… Люк Варнер… разве он не великолепен в той унылой манере, которую ты так любишь в мужчинах? Это как если бы Стив Маккуин[9] превратился из гонщика в бухгалтера!

Микки в настоящее время встречался с двойником Дуэйна Джонсона, или Скалы, как его еще называют. До Скалы он встречался с Бенисио Дель Торо. Не то чтобы я виделасходство между двойниками и знаменитостями (обычно двойники выглядели толще, ниже ростом или старше своих кинематографических версий), однако Микки был убежден в их идентичности. После того как секс переставал доставлять ему удовольствие, он кидался как в омут с головой в новые отношения. В прошлом году он переключился на двойника Барышникова, Питера О’Тула в роли Лоуренса Аравийского, а затем – на молодого Роджера Мура.

– Я рано легла спать. – Я не смотрела на Микки, пока наливала сливки в кофе, придавая напитку бледно-карамельный цвет.

Микки встал рядом со мной у кофейного аппарата.

– О, – удрученно произнес он. – Он тебе не понравился?

– Онинтересный. – Я отпила кофе. Напиток был настолько горячий, что пока я держала его в руках скорее в качестве реквизита.

– Оу. Определение «интересный» никогда не сулит ничего хорошего. – Микки покачал головой, колыхнув темными, чуть удлиненными волосами.

– Где ты с ним познакомился? И откуда у него деньги?

– Он в городе новенький. Только что купил дом недалеко от Фоксхолла. Судя по слухам, дом потрясающий. Мы познакомились на открытии галереи, и я предложил ему твою компанию. – Микки усмехнулся. – Я подумал, что, если он и окажется не в твоем вкусе, ты сможешь по крайней мере получить от него хорошую историю для журнала. Он торгует произведениями искусства, отсюда и состояние.

– Ты не говорил с ним о смерти матери Сары и прочих событиях?

Микки выглядел озадаченным.

– Что? Зачем мне говорить об этом с ним?

– Верно, причин нет, – согласилась я.

И тогда я заметила синий галстук Микки. Я протянула руку и потянула его к себе.

– Этоочень яркий синий галстук.

– Знаю. – Он покраснел. – ЭтоHermès. – Микки вытащил галстук из моих рук, точно леску, и поправил на груди. – Руки прочь, чудачка. Ты видела этот галстук миллион раз.

– Разве? – Я заметила, что среди оттенков присутствовали нотки василькового и соломенно-желтого. – До этого момента не обращала внимания.

– Что с тобой? – Бросив на меня озадаченный взгляд, Микки открыл дверь на улицу. – Ты подкайфом? Если так, почему не делишься?

– Я не под кайфом.

Пока мы шли по Висконсин-авеню, я не могла перестать поглядывать на галстук. Он был таким ярким. И не только он. Все зеленые деревья на набережной Джорджтауна казались мне свеженарисованными. Даже река Потомак, которая после недавних штормов напоминала гигантскую грязевую лужу, изливалась нежно-голубым цветом. Я словно пребывала под действием кислоты. Вообще я не из тех, кто замечает деревья или цвета. Большую часть времени я хожу по улице, не выпуская из рук свойiPhone. Вот только сейчас все изменилось. Все вокруг как будто вернулось в цветовую гамму 1960-х.

Проходя через стеклянные двери офиса «В кадре» на шестом этаже, я уставилась на темно-зеленые листья гортензий, что пестрели яркими пятнышками в нашей приемной. Моя ассистентка Шарлин, заметив столь пристальное внимание к листьям, громко откашлялась; Микки, пожав плечами, пошел дальше по коридору.

–Странно, – вслух заметила я, глядя на цветочную композицию.

– Вас ждут в конференц-зале, чтобы выбрать фотографию для обложки. – Шарлин стояла, плотно прижав рукава чудесного зеленого кардигана к довольно тусклому свободному платью. Как и любой хороший помощник, Шарлин меня презирала и была абсолютно уверена, что сможет лучше управлять компанией, если я уйду с дороги и отдам ей бразды правления. – И, – она сверилась с блокнотом в руке, – Вирджиния Сэмсон ждет вашего звонка. Это срочно.

Я знала, что выберу для обложки Южный остров в Новой Зеландии, который шел вместе со статьей «Лучшие автомобильные поездки мира», так что собрание могло подождать. Но вот звонок от Вирджинии Сэмсон показался мне странным явлением. Занимая пост директора по связям с общественностью чуть ли не дольше всех в штате, Вирджиния в настоящее время работала на Эйсу Хиткоута, харизматичного старшего сенатора из Флориды и бывшего профессионального игрока в гольф, который, если верить журналистам, входил в короткий список кандидатов на пост вице-президента. Я набрала номер, и она сразу взяла трубку.

– Окажи мне услугу, – Вирджиния с ходу перешла к делу. Легкий огайский акцент никуда не исчез даже спустя двадцать пять лет жизни в Вашингтоне.

Когда я была директором по связям с общественностью известного младшего сенатора-демократа из Северной Каролины, Флетчера «Франца» Бишопа, наши руководители вместе спонсировали несколько законопроектов. Вирджиния всему меня научила и очень любила напоминать, что я ей обязана.

Забыв, что разговаривает не со своим штабом, она отчеканила просьбу, словно сержант по строевой подготовке. Я убрала телефон подальше от уха.

– Можешь сегодня утром взять интервью у сенатора? Пусть покажет, как замахиваться клюшкой для гольфа или готовить барбекю – два занятия, которые он любит больше всего. Легкие закуски приветствуются, но, пожалуйста, без алкоголя! Электорат плохо воспринимает алкоголь. У вас есть съемочная группа? Мне нужно видео.

– Вирджиния, сейчас только девять часов утра. – Я отпила кофе, решив подыграть. – Ты хочешь, чтобы мы барбекю готовили?

Пока она говорила, я воспользовалась возможностью, чтобы сесть в кресло и набрать вGoogle «Люк Варнер».

– Ради всего святого, никто и не должен знать, что сейчас утро! В вашем офисе есть потрясающий балкон. Хиткоут может приготовить жалкое свиное ребро. А еще я помню, что ты не умеешь бить по мячу!

– У нас не какое-то дерьмовое утреннее телешоу, Вирджиния!

– Да, но и не «Нью-Йорк таймс», Хелен. Просто разогрей его. У тебя это хорошо получается… Пожалуйста.

Хотя большинство людей за пределами Вашингтона думают, что демократы и республиканцы находятся в состоянии войны, это никак не относится к штатным сотрудникам. Всегда ценно иметь друга или двух по другую сторону.

Я вздохнула. Я была у нее в долгу, и ничего с этим не поделать.

– Что ж, раскрывай карты. – Мне нравилось с ней играть. Хотя в последний раз мы сотрудничали давно, я поняла, что она что-то скрывает. – Кому еще ты звонила?

Вирджиния вздохнула.

– После вас у него по графику «Национальный журнал». Затем – «Вашингтон пост». Обед состоится в «Монокле» с «Ролл Колл». Довольна?

Это было красноречиво. Для кандидата в президенты или вице-президенты, или даже для любого, кто намеревается баллотироваться, это обычное дело – провести серию медиатуров по городу. «Вашингтон пост», «Ролл Колл» и «Национальный журнал» были типичным выбором СМИ, и директора по связям с общественностью тщательно планировали интервью, которые зачастую завершались обедом. Обеды чаще всего проводились у «Чарли Палмера» или в «БЛТ», где начинающего кандидата могли заметить. Подобные мероприятия были хорошей тренировочной площадкой для высокопоставленных национальных СМИ, поскольку кандидат конкретизировал свои ключевые политические позиции. В следующем интервью Хиткоута, которое состоится в уотергейтском офисе «Национального журнала», он, вероятно, прояснит свою позицию относительно налогов, контроля за оружием и абортов. Звонок от Вирджинии стал самым убедительным доказательством, что Хиткоут победит. И Вирджиния знала, что я это понимаю.

– Ладно, – согласилась я. – Пусть будет гольф. Он все еще пьет диетическую колу?

– Диетический «Доктор Пеппер» в стеклянной бутылке, – рассеянно ответила она. – Я возьму с собой несколько бутылок на случай, если их нет в холодильнике. Мы будем через тридцать минут. И мне нужнохорошее видео, Хелен.

– Интересно, зачем?

Она повесила трубку, даже не слушая. С минуту я смотрела на телефон, а затем набрала Шарлин.

– Мне нужен набор клюшек для гольфа. У тебя полчаса. Либо клюшки, либо свинина.

– У меня в машине есть клюшки, – сказала она. – Вам зачем?

– Хиткоут придет давать интервью, после чего научит нас готовить барбекю или бить по мячу для гольфа.

– У нас на крыше, кстати, есть лужайка для гольфа.

– В самом деле?

Она громко вздохнула: мой вопрос только подтвердил, что я понятия не имею, что происходит в офисе. Я снова обратила взгляд на экран компьютера. Мой поиск в интернете увенчался несколькими интересными ссылками о галерее Люка Варнера на улице Кит Карсон в Таосе, Нью-Мексико. Тем не менее я решила подождать и для начала выполнить более неотложное задание.

Поразительный мужчина и знаменитость среднего уровня, второй женой которого была бывшая модельVictoria’s Secret, Эйса Хиткоут происходил из Джексонвилла, из скромной семьи. Нынче он был известен как умеренный республиканец, который иногда становится на сторону столь же умеренных демократов. Поскольку ожидалось, что республиканская партия вот-вот победит на всеобщих выборах, способность Хиткоута менять партии не могла не вызвать любопытства. На этой неделе слухи вокруг того, кого он на этот раз поддержит, достигли пика: все новостные программы и различного рода эксперты делали прогнозы относительно следующего кандидата в вице-президенты. Когда его спросили напрямую, Хиткоут начал скромничать, утверждая, что заинтересован в подобной должности, но, конечно, обязанности в Сенате остаются его главным приоритетом.

За годы на посту директора по связям с общественностью я поняла, что подобный ответ является кодовой фразой:«Прошу, дайте мне эту работу!» Хиткоут никогда бы не признался, что ему предложили должность, пока не наступил бы подходящий момент – как можно ближе к республиканскому национальному съезду в Тампе. А поскольку Хиткоут родом из Флориды, это было идеальным местом. Пресс-конференция должна была подогреть интерес к его персоне, чтобы после успешных выборов национальные СМИ разрекламировали наши тщательно продуманные статьи о его жизни.

И вот тут-то «В кадре» и внесет свою лепту. Я не питала иллюзий по поводу своего места в списке СМИ. Интервью с сенатором появится у нас рядом со статьей о лучших барах округа. Интервью для «В кадре» было первым, а значит – разминкой. Предполагалось, что я расскажу о Хиткоуте как о человеке. «Легкая закуска», как сказала бы Вирджиния. Тур сенатора продолжится по всему городу, и я понимала, что репортеры станут закатывать глаза при упоминании моего журнала. «В кадре» по сей день не обходится без критиков, которые считают, что мы пишем «полную чушь», а Вирджиния рассчитывает, что я буду задавать пустяковые вопросы… Этот факт поистине выводил меня из себя. Я вдруг представила, как начну задавать вопросы, которых, как я знала, Вирджиния хотела бы избежать. Почти как современный Уолтер Митти[10].

Громкие голоса и натужный смех означали, что сенатор Хиткоут прибыл в редакцию. Я увидела, как в конференц-зал, словно по сигналу, неспешно зашла сенаторская свита во главе с Шарлин. Помещение тщательно подготовили к визиту, включая охлажденную диетическую содовую «Доктор Пеппер», добытую посредством экстренного похода в магазин. Заметив меня, Вирджиния помахала рукой – крепкая женщина, одетая в бежевый костюм, на каблуках высотой в дюйм[11]. Сидящие на белокурой голове очки, крепко сжатые челюсти и гигантская пластиковая папка, которую Вирджиния сжимала под мышкой, придавали ей поистине напряженный вид.

Хиткоут имел репутацию человека, которого слишком сильно «обрабатывают» члены команды. Если вы проведете время со многими конгрессменами, то обнаружите, что некоторые из самых известных членов конгресса весьма непритязательны. Они ездят на метро или поезде, держа под мышкой последний выпуск «Вашингтон пост». Мне частенько доводилось встречать спикера палаты, сидящего в одиночестве в комнате отдыха за чашкой кофе7-Eleven[12], приехавшего на очередное мероприятие заранее на «Тойоте Камри» 2001 года выпуска. Эйса Хиткоут к таким сенаторам не относился. Его сотрудники вели себя так, будто Хиткоут был предназначен для чего-то большего, и они хотели указать ему правильный путь. СМИ получили строгие инструкции по закрытым и открытым темам для разговора. Нарушение любого из правил, изложенных Вирджинией или главой штаба сенатора, означало, что вам больше никогда не дадут интервью.

Поправив платье, я направилась по коридору в конференц-зал. В свои шестьдесят (или около того) Хиткоут оставался красив и очарователен. Лицо его покрывал загар, оттененный гривой густых серебристых волос. Он был одним из тех мужчин, которые во время рукопожатия сжимали вашу руку второй рукой – фальшивый жест, который я ненавидела.

– Доброе утро, сенатор. – Когда я протянула руку, его ладони тотчас сомкнулись; это походило на отрепетированный бродвейский танцевальный номер.

– Хелен Ламберт, – улыбнулся он. – Прекрасно выглядите. Вирджиния говорила, что вы здесь всем заправляете.

– Так и есть, сенатор.

Хиткоут огляделся.

– Барбекю не будет?

– Сожалею. – Я пожала плечами. – У нас нет гриля. Пожарная безопасность, сами понимаете. Мы начнем с нескольких вопросов, а затем отправимся на крышу, где пройдет небольшой мастер-класс по игре в гольф.

Хиткоут взглянул на мое свободное кремовое платье от Нарцисо Родригеса и лабутены цвета слоновой кости. До костюма для гольфа мой наряд явно недотягивал.

– Эм… Хорошо, – протянул он.

Я бросила взгляд на Вирджинию, недовольная тем, что она поставила меня в столь неловкое положение.

Словно по сигналу, Шарлин указала на дверь и лестницу, ведущую к просторному балкону. В тот момент моя ассистентка напоминала модель из игрового телешоу.

– У нас на крыше отличная новая площадка, – щебетала она.

Клифф, политический репортер, который прибыл освещать интервью, за спиной сенатора закатил глаза.

– Превосходно, – отозвался Хиткоут. – Кстати, Хелен, на прошлых выходных я играл в гольф с Бишопом.

– И как? Он победил? – поддразнила я, зная ответ. Хиткоут был лучшим игроком в гольф в Вашингтоне.

– Почти, – усмехнулся он. – Его короткие удары все еще оставляют желать лучшего.

Это был не просто комментарий об игре Бишопа в гольф, и мы оба это знали. Моему бывшему начальнику на следующих выборах грозил серьезный соперник, и хотя на национальной арене он справлялся хорошо, обойти соперников в собственном штате у него зачастую не получалось.

– Его ждут тяжелые выборы. – Я переместила вес с одной ноги на другую. Туфли почему-то стали слишком неудобными. При этом я заметила голубые глаза сенатора – они напомнили мне цветной этюд «Звездной ночи» Ван Гога, который висел в «Ганновере».

– Знаете, хотя я бы с превеликим удовольствием занял это место, – смеясь заметил Хиткоут, – мне бы не хотелось, чтобы это было за счет Бишопа. Он, видите ли, хороший коллега. Надежный.

Мы собрались перед камерой, пока команда настраивала освещение и звук.

– У тебя есть список вопросов? – Вирджиния улыбнулась мне, когда я устроилась в кресле. Ее замечание стало напоминанием, что уклоняться от оговоренного списка я не имела права.

– Безусловно. – Я улыбнулась, демонстрируя записи.

Она плохо разглядела бумагу, иначе увидела бы мои собственные дополнения. Наш видеопродюсер начал отсчет.

К интервью мы приступили с обычных вопросов, в которых журналу «В кадре» не было равных. Как Хиткоут перешел из профессионального гольфа в сенат? Как часто он играл в гольф и где? Откуда возникла страсть к усыновлению и почему он чувствовал, что нужно уделять больше внимания детям старшего возраста? Ответы на вопросы об усыновлении были хорошо отрепетированы, и он не сказал ничего нового. Дажемне наскучила собственная линия допроса.

Я взглянула в записи. Следующий вопрос казался настолько пресным, что я даже не решилась его задать. Нет, я не могла позволить нашему журналу унизиться. Я не могла отпустить сенатора, не узнав хоть что-то стоящее. Я была просто обязана заставить этого человека хотя бы раззадуматься над ответом.

– Итак, – начала я. – Вы не хотите развеять слухи о том, что выдвигаетесь в вице-президенты? Давайте, расскажите нам все. – Я засмеялась, наклонилась и положила ладонь на его руку, избегая взгляда Вирджинии. – Скажите нам. Вы же знаете, чего хотите! – Выбранная формулировка заставила меня взглянуть в собственные записи. Я не планировала использоватьподобный тон.

Я ждала умного уклончивого отрицания. В подобных вещах Эйсе Хиткоуту не было равных. В зале стояла тишина. Вскоре Хиткоут заговорил, немного бледнея, как будто спорил сам с собой. Клянусь, я слышала, как он бормотал: «Нет. Прошу.Не делай этого». Голова мужчины качалась взад и вперед. Сцена казалась настолько странной, что даже оператор перевел на меня взгляд. Я видела, как Вирджиния направилась к Хиткоуту, но он остановил ее взмахом руки. Уверена, она подумала, что он выкрутится. Я, конечно, заплачу за свою дерзость, но в тот момент мне было не о чем беспокоиться. Этот мужчина привык отклонять нежелательные вопросы.

Пока мы сидели в полной тишине, я почувствовала: что-то пошло не так.

– Сенатор?

Сначала я решила, что он задыхается, но потом заметила, что он не посинел. Нижняя губа Хиткоута задрожала. Он возился с руками, сжимая одну другой, как какой-то пирожок. Затем он начал бороться с собственным языком, то заговаривая, то вновь смолкая. Его команда подошла ближе. На мгновение я подумала, что у него случился припадок или инсульт. Он взял стакан диетического «Доктора Пеппера», и его рука сильно затряслась. Я попыталась отобрать бутылку, но он меня оттолкнул.

– Да. – Ответ донесся прерывистыми волнами, словно дыхание запыхавшейся собаки. – На прошлой неделе мне поступило предложение, и я согласился. Мы объявим об этом на следующей неделе, а затем отправимся в тур по Югу. – Он пытался остановиться, но, похоже, не сумел сдержать последующую волну слов. – Да, да. Я буду кандидатом. Да. Мне предложили. – Я наблюдала, как Хиткоут приложил руки к загорелому лицу, как будто ощупывал рот, надеясь удержать его на замке. – Но существует опасность, что в общество просочится информация, что моя ассистентка забеременела от меня и я вынудил ее отдать ребенка на усыновление. Они хотят ей заплатить. – Затем он застонал: – О боже. Не знаю, зачем я все это рассказал…

Я что-то пробормотала, не уверенная в собственном ответе. Я понимала, что мне только что вручили историю дня, нет, историю недели! Эти слова приведут к краху карьеры пожилого сенатора, станут последней ее главой. Все в зале затаили дыхание. Оператор посмотрел на меня, не зная, что делать дальше, но красный свет на камере по-прежнему мигал.

– Вот дерьмо, – громко произнес кто-то.

К сенатору бросились сотрудники.

– Прекратите запись, – прохрипела Вирджиния.

Однако непоправимый ущерб политической карьере Эйсы Хиткоута был уже нанесен.

Сенатор смотрел на меня, почти умоляя не задавать вопросов. Он больше не мог говорить.

– Вы в порядке, сенатор? – спросил его законодательный директор.

Спустя несколько секунд потрясенный сотрудник вылетел из комнаты. Вирджиния Сэмсон повернулась ко мне.

– Откуда мне было знать, что онэто расскажет? – начала я, готовая защищаться. Записи, которые я держала в ладони, скомкались и намокли от вспотевших рук.

– Учитывая нашу дружбу, ты знаешь, о чем я тебя попрошу. – Вирджиния сняла очки, чтобы я разглядела ее глаза.

После стольких лет службы у нескольких сенаторов на ее пухлом лице остались глубокие морщины. Обычно добрые, сейчас карие глаза Вирджинии наполнились гневом.

– Хелен, ты не можешь выпустить эту запись. Его признание уничтожит все шансы на выдвижение. Партия пойдет против, и ты это прекрасно понимаешь. Это красноречие разрушит его карьеру. И, возможно, брак.

– Ты знала об этом, Вирджиния?

Она не ответила.

– Ладно.

Мы обе знали, что я не посмею скрыть интервью. Это было бы безответственно.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать, Вирджиния. Даже если бы хотела… Ябыла бы рада помочь, но…

– Но он только что сделал вопиющее заявление, – добавила она, сморщившись. – Как будто «В кадре» – это кладезь сенсаций. Зато теперь ты сможешь поднять рейтинг своего журнала, так ведь?

– В зале находился политический репортер, Вирджиния. Я не могу… я не остановлю эту историю. Это было бы безответственно, и ты сама это знаешь. – Я схватилась за стул, внезапно ощутив головокружение. – С ним что-то не так? Он пьян?

– Ты и сама знаешь. Он никогда не притрагивается к спиртному.

Я знала, что жена Хиткоута лечилась от алкоголизма, а сам он слыл известным трезвенником, но его странная откровенность должна была иметь хоть какое-то объяснение.

– Что случилось в этом кресле, Вирджиния? Я не знаю, болен ли он, но выглядел он определенно нестабильным.

Вирджиния серьезно покачала головой.

– Нет. У него прекрасное здоровье.

– Что тогда? Его кандидатуру даже не следовало рассматривать, если у него такие проблемы с эмоциональным или физическим здоровьем.

– Я понятия не имею, что с ним произошло. – Вирджиния повернулась и направилась к двери. Я слышала шуршание ее колготок под юбкой. Она остановилась.

– Сколько у нас времени?

Даже если бы я решила не выпускать интервью, оператор Шарлин и наш политический репортер были в зале и стали свидетелями краха сенатора Хиткоута, который признался не только в том, что являлся кандидатом в вице-президенты, но и в том, что вступал с сотрудницей в интимные отношения, которые закончились беременностью.

– В лучшем случае десять минут, – ответила я. – Я не помешаю репортерам опубликовать сенсацию.

Вирджиния кивнула, с глубоким вздохом прошла мимо Шарлин и направилась по коридору.

Шарлин посмотрела на телефон в своей руке.

– Думаю, теперь стало ясно, почему он так увлечен усыновлением. – Я прислонилась к стулу, чтобы не упасть.

Шарлин посмеялась над моей беззаботной попыткой пошутить.

– Я только что получила сообщение от Джоша и Дэйва. Они спрашивают, что им делать.

– Пусть запускают.

Пока Шарлин двигалась прочь, комната начала раскачиваться взад и вперед, точно лодка. Неожиданно меня охватила волна тошноты. Я только что стала свидетелем любопытной вещи: потенциальная кончина почтенной политической звезды и, возможно, конец долгой и легендарной карьеры хорошего человека. Виновата ли я? Меня мучило то же чувство после смерти матери Сары, и Люк подтвердил, что я сыграла в этом свою роль. У меня заболела голова, и я ухватилась за кресло из искусственной кожи, после чего соскользнула по холодной гладкой ткани на пол. Затем все вокруг почернело.

Глава 6

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

На следующее утро Джульетта чуть ли не бегом несла Марселя в мастерскую Маршана. Холм, ведущий к каменному дому, был довольно крутым, поэтому она взяла мальчика на руки, взвалив на бедро весь его вес; ребенок пытался бежать сам, но не сумел угнаться за сестрой. Для визита к художнику она выбрала свое лучшее платье – коричневую сорочку до щиколоток. Учитывая, что Маршан любил оставлять окна мастерской открытыми настежь, наряд дополняла ярко-синяя переливчатая накидка. Студия находилась с западной стороны дома, и солнце не заглядывало в окна до самого полудня. Джульетта помнила, что плитка на полу, как и вся студия в целом, была холодной, поэтому захватила Марселю одеяло, чтобы он мог согреться.

Джульетта смотрела на поле, откуда только что пришла, и на зеленые холмы, уступающие место недавно распустившимся подсолнухам. Она слышала, как куры на ферме носились и хором кудахтали. Она уже собиралась постучать в деревянную дверь, как вдруг та распахнулась. На пороге появился улыбающийся Маршан.

– Ах, прекрасная Джульетта. – Он наклонился, чтобы посмотреть на Марселя, который свешивался у Джульетты из рук. – А кто это у нас здесь?

– Это Марсель. – Джульетта переместила ногу, чтобы удержать мальчика.

Маршан ловко принял ребенка из ее рук и поставил на пол. Пока Марсель изучал студию, Маршан снова обратил внимание на Джульетту.

– Ты подросла с прошлого лета. – Он осмотрел ее с ног до головы взглядом, который Джульетта сочла оценивающим взглядом художника на модель.

– Я надеюсь, что это хорошо, месье.

Их глаза встретились. Он тоже изменился. Джульетта заметила, что он стал шире – не толстым, но крепким как камень. Его зеленые глаза с серым оттенком по-прежнему искрились добротой. Джульетта вспомнила, что на левой стороне лица у него была ямочка, которая теперь скрылась за бородой.

– Так и есть. – Маршан улыбнулся и зашел в студию.

Студия ничуть не изменилась с прошлого года. Джульетта заметила ту же бежевую ткань, перекинутую через кушетку, как будто ее никогда не снимали. Она знала, что это невозможно, потому что зимой дом Маршана содержали слуги. Студия Маршана могла у кого угодно развеять романтичный образ художника за работой.

Он не сел за мольберт и не начал рисовать. Обычно творческий процесс проходил в неистовом темпе: в один момент мастерская заваливалась выполненными углем набросками рук, глаз, пальцев. Другие рисунки выполнялись на больших листах, и в этих случаях Маршан экспериментировал с драпировкой или игрой света на лице. В конце рабочего дня пол в мастерской был полностью завален бумагой, однако слугам запрещалось убирать ее, пока картина не была полностью закончена.

– Сегодня я решил начать с набросков в саду, – объявил Маршан, надев очки. Тут же начал доставать из кожаного футляра какие-то предметы. – У фонтана хорошее утреннее солнце. Я буду ждать вас с Марселем на этом месте каждый день в девять часов утра. Я люблю прогуляться утром, прежде чем приступать к работе. Будем работать до полудня. Все понятно? – Маршан внимательно посмотрел на Джульетту поверх очков. Взяв с мольберта альбом, он сунул его под мышку рукой, облитой белоснежной рубашкой, и вышел за дверь в залитый солнцем сад.

Джульетта обратила внимание на Марселя, который сел на плитку и тыкал мокрым пальцем в трещины. Она взяла влажную руку мальчика и последовала за художником.

В прошлом году они никогда не работаливне студии, и новые правила огорчили Джульетту. Студия была особенным местом, где Джульетта и Маршан провели вместе все прошлое лето. Мастерская принадлежала исключительно ему. Сад же, напротив, являлся местом общественным, и мадам Маршан, как и слуги, не считала его приватным владением художника.

Маршан расположил детей у фонтана. Джульетта сидела на ступеньке, держа Марселя на коленях. Маршан нахмурился, глядя на синюю накидку, а затем наклонился, чтобы стянуть ее с плеч и поправить воротник платья. Он касался ее так, как если бы возился с куклой, но внутри Джульетты что-то дрогнуло. Маршан уложил Джульетте волосы, и пока он занимался ее прической, она ощутила аромат лавандового мыла, которым он воспользовался утром.

– У тебя кудряшки с характером – непослушные, как и ты. – Он улыбнулся и встретился с ней глазами. Затем поставил пухлые херувимские ноги Марселя на колени Джульетты. – Нам нужно изобразить молодую мать и дитя. Подержи его чуть-чуть, пока я набросаю основы. – Взяв несколько прядей Марселя, он накрутил их вокруг пальца. Марсель с любопытством наблюдал за художником, не выпуская палец изо рта.

Джульетта кивнула.

Спустя несколько минут, когда Маршан получил желаемый эскиз, он позвал горничную.

– Возьмите мальчика, – велел он. – Дайте ему молока и уложите спать.

Служанка кивнула и сняла ерзающего мальчика с колена Джульетты, которое онемело от долгого сидения в одном положении. Марсель поспешно последовал за служанкой, обещавшей конфеты.

Еще час они молча работали. Сидя на железной скамейке и закинув одну ногу на другую, Маршан рисовал девичье лицо, чередуя карандаши и растирая пальцем бумагу. Наконец мазки Маршана смягчились, и он встретился глазами с Джульеттой.

– Мать говорит, что ты выходишь замуж.

– Да, – хмуро подтвердила она. – В следующем году.

– А где же радость? – Его лицо исчезло за мольбертом, и он стал просто голосом среди солнечной тишины.

– Он ужасный мальчишка.

Маршан выглянул из-за мольберта и снова встретился с ней глазами. И перестал рисовать.

– Когда-то все мы были ужасными мальчишками. – Он положил руки на колени. – Ты знаешь, что значит быть замужем, Джульетта?

Джульетта ничего не ответила.

– Так я и думал. – Он вздохнул, покачал головой. – Женщины вступают в брак очень неподготовленными, особенно здесь, в деревне.

– Но я не хочу жить в деревне. – Джульетта удивилась напору, который прозвучал в ее тоне. – Я хочу жить в Париже.

– Правда? – Голова Маршана скрылась за мольбертом. – Что тебе известно о Париже?

– Что мне известно? – переспросила Джульетта. – Я глупая девочка, и я ничего не знаю. Но я знаю, что не хочу оставаться здесь.

Маршан, вытирая руки тряпкой, встал со скамейки и подошел к Джульетте. Когда он присел перед ней, она увидела, что уголь запачкал предплечья его рубашки.

– Ты далеко не глупая, моя Джульетта. – Протянув руку, он коснулся ее щеки. – В тебе есть что-то особенное, и ты это знаешь, так ведь?

Что-то вспыхнуло в сердце Джульетты, и она наклонилась к его руке. Он перестал гладить ее щеку и придвинулся настолько близко, что она почувствовала запах его дыхания с легкой табачной ноткой.

– Иногда я вижу тебя во сне, юная Джульетта. – Маршан грустно улыбнулся. – Вот почему я рисую тебя. – Он убрал руку, поднялся и повернулся спиной, как будто чего-то стыдился или слишком много сказал. – На сегодня мы закончили. Я велю служанке привести Марселя к воротам.

Джульетта поправила свисающее с плеча платье и направилась к воротам, всю дорогу прикасаясь к щеке. Лицо полыхало так, что пришлось остановиться у каменной лестницы, чтобы немного остыть под прохладным дуновением ветерка.

Спустя несколько недель Маршан перенес этюды на большой лист бумаги размером с холст, а затем переместил грубый набросок позы Джульетты, смешав краску с обратной стороны листа и прижав к холсту. Какое-то время Маршан убирал лишнюю краску, пока не остался доволен проделанной работой. Он позволил Джульетте поэкспериментировать с переводом рисунка, выдав небольшой кусок бумаги. Используя тушь, художник подкрасил рисунок и нанес финишный лак, чтобы линии никуда не исчезли. Только когда очертания эскиза его устроили, за мольбертом закипела настоящая работа. Он начал с белого, серого и коричневого и каждый день накладывал слои, – иногда гуще, чем нужно; тогда он брал нож и соскабливал краску, пока не добивался нужного эффекта. Цвета, изображенные Маршаном, казались Джульетте даже более реальными, чем окружающие ее цвета. Терпеливо и неторопливо он накладывал слой за слоем, время от времени возвращаясь к своим наброскам, которые служили ему руководством. Джульетта не раз заставала Маршана на четвереньках среди обрывков бумаги, занятого поиском нужного оттенка синего.

Беременная жена Маршана лежала в постели до тех пор, пока местный врач не счел разумным отправить ее обратно в Париж. Маршана, похоже, подобный поворот событий не слишком беспокоил: он просто позволил супруге уехать в сопровождении горничной.

Порядок работы Джульетты и Маршана был всегда один и тот же: несколько минут он работал с Марселем и Джульеттой, затем отправлял ребенка с горничной на дневной сон, а сам оставался с Джульеттой наедине. За эти недели Маршан закончил три сольные картины – все у фонтана. Когда Джульетта набиралась смелости заговорить – обычно на второй час, – она просила художника описать район, где он жил в Париже, и городские будни. Маршан рассказывал ей о книжных магазинах и кафе, о прогулках на остров Сен-Луи и о карусели в Люксембургском саду.

На шестнадцатый день рождения Джульетты погода выдалась хмурой. Во дворе начал накрапывать дождь, поэтому Маршан перенес сеанс в мастерскую. На мольберте Джульетта нашла небольшую картину, покрытую бежевой тканью.

– Что это? – Джульетте всегда нравилось раскрывать готовые картины Маршана.

– Открой, – сказал он. – Это подарок на день рождения.

Под тканью Джульетта нашла изображение города. Она нахмурилась, поскольку ожидала увидеть на картине себя, и смущенно склонила голову.

– Это мой Париж, – прошептал ей на ухо Маршан, приблизившись к Джульетте со спины. – Я нарисовал его для тебя. – Он стоял так близко, что Джульетта почувствовала, как струящаяся ткань его штанов щекочет ее лодыжку. Его руки легли ей на плечи. – Это вид, который ежедневно открывается моему взору, когда я живу в городе. Я мечтал, чтобы ты увидела Париж моими глазами. Я не пишу пейзажи, поэтому приношу извинения, если картина не так хороша, как другие мои работы. Но уверяю тебя, что она особенная.

Джульетта повернулась и посмотрела на него. Она чувствовала, как на ее глазах выступают слезы.

– Тебе нравится? – смущенно спросил Маршан. Вытащив очки из кармана брюк, он начал протирать их платком.

Джульетта кивнула. Огюст Маршан был высоким мужчиной, и девушка призадумалась, прежде чем поднять глаза. Она знала, что мог означать столь близкий и пристальный взгляд.

– Для меня никто никогда ничего не писал.

– Брось скромничать, – засмеялся Маршан. – Я нарисовал около двадцати твоих портретов.

Джульетта покачала головой.

– Вы никогда не рисовалидля меня, и вы это знаете.

Подарок художника придал Джульетте смелости. Она чувствовала, как сильно он хотел, чтобы ей понравилась картина. Но теперь Джульетта понимала: Маршан смотрел на нее не только глазами художника, но и глазами мужчины. Они стояли в мастерской, слушая громкий стук барабанящего по стеклу дождя. Они смотрели друг на друга, зная, что произойдет дальше, но никто из них не решался сделать первый шаг.

Затем Джульетта заметила движение его ноги; услышала шорох штанин. Одним ловким движением художник поднял ее на руки, отнес на кушетку и сел на край рядом с ней.

Тело Джульетты запомнило все места, где соприкасались их тела: ее бедро и его бедро, его живот и ее ребро. Маршан склонился над ней, собираясь с силами. В следующий миг его рука уже без лишних просьб и разрешений поглаживала ее грудь.

– Меня никогда не целовали, – вдруг прошептала Джульетта, касаясь его губ пальцем. В тот миг она чувствовала, что вправе так поступать. – Это был бы изумительный подарок на день рождения.

Он наклонился, и губы их соприкоснулись. Борода Маршана оказалась мягче, чем представляла Джульетта. Первый поцелуй вышел невесомым; когда их губы приоткрылись и Джульетта заглянула Маршану в глаза, художник привлек ее к себе. Она подхватила ритм неторопливых поцелуев и отвечала, пока язык Маршана не приоткрыл ее губы, а поцелуи не стали глубже. Джульетта теребила его волосы, шею, одежду; задыхаясь, он наконец-то оторвался от нее, и Джульетта обнаружила, что потянулась за ним, не желая разрывать их единение.

– Я хочу, чтобы ты встала, – скомандовал он.

Джульетта подвинулась и поднялась с кушетки, встав перед художником. Ноги ее ослабли, временами подергивались. Маршан остался сидеть; его руки касались ее ног, даруя им новую внезапную близость.

Маршан взглянул на Джульетту и притянул к себе.

– Ты хочешь этого?

Джульетта кивнула, но он покачал головой.

– Нет. Скажи, – потребовал он. – Мне нужноуслышать, что ты хочешь этого. Что ты хочешь меня. Все изменится, Джульетта. Ты это понимаешь? – Его руки крепко держали ее на расстоянии, как будто в любой момент он мог оттолкнуть ее и сбежать. – Ты понимаешь, Джульетта? – Он потряс ее, чтобы донести свой вопрос.

Джульетте подумалось, что Маршан выглядит злым, измученным, как животное в ловушке.

– Я хочу, – отчетливо произнесла она. – Ничего в жизни я не желала больше этого.

– Позволь мне увидеть тебя, – попросил Маршан, и его взгляд переместился на ее тело. – Я хочу тебя увидеть.

Джульетта расстегнула пуговицу хлопковой сорочки, и платье упало с ее плеч на пол. Под платьем она была обнаженной. Посмотрев на девушку, художник притянул ее к себе, прижался головой к ее животу. Затем уложил обратно на кушетку. Маршан пытался объяснить, что все отныне изменится, но ни один из них даже не представлял, насколько истинным окажется это пророчество. Все, что Джульетта понимала, пока он снова и снова входил в нее, это то, что не бывать теперь браку с мальчиком Бюссоном, не рубить ей больше лук-порей и не кормить кур. Для этой жизни она погибла безвозвратно. Через несколько мгновений Маршан упал на нее, и она поняла, что теперь они связаны навеки.

Глава 7

Хелен Ламберт

Вашингтон, 25 мая 2012 года

– Хелен? Хелен?

Я услышала гнусавый голос Шарлин и почувствовала запах резины. Придя в себя, я поняла, что лежу лицом вниз на новом ковре, а прямо подо мной растекается лужа крови.

– Что за?..

– У вас кровь из носа идет, – сказала Шарлин, эффектным жестом протягивая мне пачку колючих и не совсем белых салфеток. – Не зря я беру их из кухни. Вы в обморок грохнулись.

Я села. Голова болезненно пульсировала. Сон, который мне только что приснился, был таким ярким.

– Лучше вам пойти домой и немного отдохнуть.

– Нет, – отрезала я. – Все нормально. Это из-за сухости воздуха, я уверена.

Шарлин нахмурилась.

– Ваш телефон разрывается. Все вас ищут.

– А вы, значит, не удосужились поискать меня на полу? – усмехнулась я.

Прежде кровотечений из носа у меня не бывало. Тем не менее, невзирая на испуг, я все списала на сезонную аллергию. Людям свойственно падать в обморок, да и кровь из носа – это сущий пустяк. Я всячески старалась не связывать кровотечение с недавними сновидениями.

Видео, увековечившее конфуз сенатора, стало вирусным. Остаток дня я отвечала на звонки и просматривала новости о том, как Эйса Хиткоут во время интервью внезапно «заболел», признавшись, что ему предложили участвовать в выборах и что у него есть внебрачный ребенок от штатной сотрудницы. Сенатора увезли в университетский госпиталь Джорджа Вашингтона, где теперь он находился под наблюдением. Вирджиния старалась все уладить. Я знала, что ее помощь давала Хиткоуту шанс сохранить лицо в глазах партии. Они так тщательно выбрали его среди многих, а теперь вынуждены были вернуться к короткому списку остальных кандидатов. И теперь кандидаты знали, что всегда находились в этом списке на втором месте. Хиткоут завершил работу вице-президентом, даже ее не начав, и, вероятно, похоронил свою карьеру действующего сенатора. К полудню поползли слухи о том, что он страдает обезвоживанием из-за чрезмерного увлечения гольфом. Кроме того, репортеры нашли его бывшую сотрудницу и на несколько часов разбили лагерь возле ее дома. Я не знала наверняка, что произошло сегодня утром с сенатором Хиткоутом, но я сомневалась, что это имело отношение к гольфу. Я осознавала, что сыграла весомую роль в этой истории, хотя и не понимала, каким образом могла это провернуть.

Я приехала домой затемно и разглядывала замороженные блюда для микроволновки, когда вдруг услышала слабый стук в дверь.

В окне я увидела Люка Варнера, хотя была уверена, что не давала ему свой адрес. На Кэпитол-Хилл стояла теплая ночь. Люк ждал возле моей двери, повернувшись лицом к Ист-Кэпитол и сунув руки в карманы. Когда я повернула дверную ручку, он выглядел так, будто собирался уйти.

– О, это ты.

– Мне стало любопытно, не произошло ли сегодня что-нибудь странное?

– Например?

– Ну, какие-нибудь странные события. События… странные.

Я подозрительно взглянула на Варнера.

– Крометебя на моем пороге?

Он улыбнулся. Первоначально я думала, что он выглядит довольно обыденно, но теперь поймала себя на том, что разглядываю его темно-голубые глаза и ухмылку, которая показалась мне необычайно сексуальной. В противном случае я бы, наверное, закрыла дверь.

– Я заслужил.

– Наверное, я пожалею об этом, – заметила я, отходя в сторону, – но проходи.

Что-то в нем меняцепляло. Знаете, на что это похоже? Например, ты смотришь на человека и не понимаешь, почему его взгляд настолько тебя привлекает. Но вдруг, совершенно внезапно, ты осознаешь, что его глаза в точности схожи с глазами мужчины, который в молодости жил с тобой по соседству. Вот тогда-то до тебя и доходит, что подобный типаж оставил неизгладимый след в твоих вкусах.

– У меня есть вино. – Я направилась в кухню, минуя коридор.

Люк последовал за мной.

– Буду рад.

– Оно не французское, – предупредила я, наливая полный бокал каберне и отправляя по столешнице в его сторону. – Меня никто больше не спрашивает, как прошел мой день. Что ж, обычное явление для разведенок. – Я налила себе такой же полный бокал. – День прошел неплохо, и я, пожалуй, начну с самого начала. С цветов.

– С цветов?

– Да, именно. Сегодня цвета мне кажутся странными. В особенности зеленые, синие и желтые.

– Насколько странными?

– Как будто они покрыты свежим слоем краски и одновременно с тем окружены тусклыми цветами, к которым я привыкла. Мне кажется, что я под действием кислоты нахожусь.

– Тебе снилась Франция? – Люк заглянул в свой бокал. – Раз уж мне дозволено переступить порог твоего дома, смею полагать, что тебе приснились интересные сны. Напомню, что прошлым вечером ты считала меня сумасшедшим.

Как только он произнес эти слова, мои колени почти подкосились, и я оперлась на столешницу, чтобы остаться в вертикальном положении.

– Может быть.

Варнер засмеялся.

– В таком случае придется немного поработать. Вместе.

– Знаешь, я никогда не бывала в том регионе Франции, но да, он казалсяочень французским, и люди говорили… ну… они говорили по-французски.

– Ты знаешь французский? – Люк улыбнулся, уже зная ответ.

– Не совсем.

– Тем не менее ты понимала, о чем они говорили?

Я остановилась на середине глотка. Да, так и есть. Хотя я не осознавала этого раньше, в моем сне все говорили по-французски, и я понимала каждое слово. Моя мама, Марджи Коннор, настояла, чтобы я изучала испанский вместо французского, поэтому во французском языке я – полный ноль.

– Или, быть может, действие разворачивалось в Канаде? – поддразнивал Варнер. – Сегодня сны продолжатся. Трудно сказать, что именно ты увидишь, но обычно все идет в хронологическом порядке.

– Что за ерунда. – Я сделала глубокий вдох. – Это безумие. Мне просто снятся странные сны, вот и все. Недавно на фермерском рынке я купила витамин В. Наверное, он сдобрен каким-то дерьмом. – Отхлебнув слишком много вина, я подержала его во рту, прежде чем глотать. – А еще я сегодня потеряла сознание. На работе.

Люка как будто встревожило мое заявление.

– А носовое кровотечение было?

– Было. – Я слышала, как повысился мой голос. – Откуда ты?..

– Это происходит, когда возвращаются воспоминания – «странные сны», как ты говоришь. Сам процесс неестественный, поэтому он сказывается на тебе физически.

– Хочешь сказать, что обмороки продолжатся? А я-то связала свое состояние с сегодняшним ажиотажем… – Я сделала еще один глоток вина. – Ах да, и сегодня утром прямо на моих глазах один сенатор разрушил свою карьеру. Это ведь не твоих рук дело?

– Нет. Боюсь, на этот раз я здесь ни при чем, – заверил Люк. – Но вот об обмороках мне кое-что известно. – Варнер, взяв бокал за верхнюю часть, отправился в гостиную и уселся на диван. Он держался так, будто находился у себя дома. – Давай проделаем небольшой трюк, как в Викторианскую эпоху. Хочешь, я расскажу, что тебе снится?

– Неужели у тебя в кармане завалялась колода Таро?

– Таро… Я тебя умоляю… – Варнер закатил глаза. – Я способен на большее.

– Не сомневаюсь, – буркнула я. – Ладно, дерзай. Я хотя бы отвлекусь от Эйсы Хиткоута.

Варнер, казалось, не беспокоился о Хиткоуте, пока устраивался на моем диване и переставлял декоративные подушки.

– Бьюсь об заклад, я сумею угадать.

– Я вся внимание.

– Тебе было шестнадцать. – Люк посмотрел в окно, прежде чем продолжить. – Жила ты во французском департаменте Вандея, в городе Шаллан. Это приморский департамент к юго-западу от Парижа. Зелени там хоть отбавляй: леса, деревья повсюду. Город расположен недалеко от океана. Родом ты из фермерской семьи. Родители выращивали кукурузу, подсолнухи и кур.

Я покачивала бокал с вином. Я прекрасно представляла ту сцену, которую рисовал мне Варнер, поскольку видела все воочию.

– Ну вот. Значит, королевских кровей и торговцев вином не будет? – Хотя я знала ответ, мне очень хотелось, чтобы Люк рассказал больше.

– Не очень романтично, да? Смею полагать, что ты и без меня все видела. – Варнер передвинулся на край дивана в ожидании ответа.

Я смолчала, но присоединилась к нему на диване. В дальнем конце.

– Знаешь, в ту эпоху бытовало романтическое представление о деревне. Парижане считали, что загородная жизнь намного проще, поэтому летом все художники стекались туда.

– А как в действительности? Было ли проще?

– Жизнь нигде не бывает простой, Хелен. По крайней мере, по моему опыту. – Он приставил руку к подбородку, и я заметила, что щетина на его лице потихоньку превращается в полноценную бороду. – Летом в том районе жили несколько известных писателей и художников. Это было чудесное место. Деревушка находилась вдалеке от океанского побережья, среди зеленых и желтых полей. Твоя семья не относилась к богачам. Земли у вас было немного, но на жизнь хватало.

Свет позади Люка бросал мрачные тени на его лицо. Он подтянул рукава тонкого черного свитера до локтей и заметно напрягся. Похоже, Люк Варнер не хотел продолжать рассказ. Но я слишком жаждала продолжения.

Наконец он поднял глаза.

– А ты… – Люк вздохнул и откинулся на диван, утонув в подушках. – Что ж, ты сама все видела.

Мне оставалось только промолчать.

Люк улыбнулся своей правоте.

– Вы похожи. В те времена у тебя были темно-рыжие волосы. В наши дни, кажется, такой оттенок называют тициановым. – Протянув руку, Варнер коснулся пряди, которая выпала из моей прически. Этот жест был слишком интимным, но я позволила Люку сделать это, хотя и не знала почему.

– Тициановый[13]. В честь художника, – сказала я.

Он кивнул.

– У тебя были длинные волосы, и чаще всего ты их подвязывала, как будто длина тебя раздражала. Ты много работала: на самой заре уходила в поле, чтобы покормить кур. Ты была очень красивой, но деревенская жизнь в те времена была слишком тяжелой. И… – его голос замер.

Мне казалось, что вот-вот раздастся звонок в мою дверь и на пороге покажутся офицеры. Они объяснят, что пришли за Люком Варнером, чтобы вернуть его в психиатрическое учреждение, после чего извинятся за доставленные им неудобства. Откуда этому мужчине известно о моих снах? Как такое вообще возможно?

– Художнику Огюсту Маршану и его жене принадлежало поместье, граничащее с фермой твоей семьи. Они приезжали туда летом, чтобы сбежать из Парижа.

Хотя Роджер тысячи раз произносил имя художника, из уст Люка оно звучало так, что по спине пробежал холодок. Как Люк Варнер мог настолько ярко описать мой сон? И почему именно Огюст Маршан? Одержимость Роджера этим художником разрушила наш брак, а теперь даже во сне я не могла от него сбежать. Роджер убил бы за возможность увидеть столь подробные сны о своем кумире.

– Если ты присмотришься, то обнаружишь себя на картинах, которые Маршан рисовал на протяжении многих лет. Просто взгляни на полотна в «Ганновере» или сходи в музей д’Орсе. Ты была его музой.

– «Босоногая девочка»?

– Одна из моих любимых, – сказал Люк. – Я рад, что картина теперь с тобой. Она всегда должна оставаться рядом. Подумай об этом. Ты наверняка прикасалась к ней тысячи раз.

– То, что ты описываешь, – наконец признала я, – я видела все это во сне. Как это возможно? Как это происходит?

– Я объяснял тебе в галерее. – Он пожал плечами. – Ты необыкновенная, Хелен, и с тобой происходят необъяснимые вещи. Должен тебя предупредить, что история не закончилась. Она будет вспоминаться частями. Да, все это кажется странным, непонятным, но… твои прошлые жизни… они хотят вырваться на свободу. И, боюсь, ты ничего не сможешь с этим поделать, Рыжик.

– Мне снился Маршан.

– Кто-нибудь еще? – голос Варнера звучал немного обиженно, будто гость ожидал услышать большее.

– Нет, только Маршан.

– Только он?

– Это не соревнование, Люк. До тебя я еще не добралась, если ты на это намекаешь. Мои сны разворачиваются в последовательности, о которой ты говорил. Значит, мы скоро увидимся, так?

Я чуть не поперхнулась собственными словами. Я не могла поверить, что втянулась в эту историю. Это все вино.

– Отношения Джульетты с Маршаном вот-вот изменятся, запустив определенный процесс. Что касается меня, то я появлюсь позже. – Он снова выглянул в окно.

– Дай-ка угадаю… – Я сделала небольшой глоток вина, вспомнив сцену, завершившую мой сон. – «Босоногая девочка» зашла слишком далеко. Последнее, что я увидела, прежде чем проснуться, – любовь Маршана и Джульетты… прямо на кушетке.

Хотя я шутила, Варнер выглядел серьезным.

– Она дорого за это заплатила. – Мужчина, казалось, рассматривал серый ковер. Он погрузился в свои мысли, как будто взвешивал, чем стоило со мной делиться, а чем – нет. – Я бы сказал, что платишь ты до сих пор.

– Джульетта, похоже, знала об этом. У нее на лице все написано, если на картину взглянуть. Утрата невинности. В те времена ступенька считалась символом потери невинности, символом падшей женщины.

Люк кивнул.

– Ты была обручена с сыном фермера, и по достижении семнадцати лет тебе предстояло выйти за него замуж.

Я вспомнила, как Джульетта и ее мать обсуждали на кухне Мишеля Бюссона. Я чувствовала страх Джульетты перед замужеством, как будто это был мой собственный страх.

– Ты по-прежнему считаешь, что эта девушка – я?

– А ты сомневаешься?

Я пожала плечами.

– Я скорее заинтригована.

– А как еще ты можешь объяснить свои сны?

– Я не делаю поспешных выводов, тем более если они касаются прошлых жизней, мистер Варнер.

– О да, конечно. Все дело в витамине B. Что ж. – Он резко встал. – Думаю, мне пора.

– Как пора? – Я тоже встала. – Ты ведь еще не закончил.

– На сегодня я закончил, Рыжик. Возможно, мы продолжим в другой раз. – Варнер взял куртку и в последний раз отпил из бокала. – Ты пока не готова.

– Не готова?

Я не могла поверить, что этот мужчина появился у двери и начал рассказывать безумную историю о моей прошлой жизни (более ста лет назад!), но когда мы добрались до самого интересного, он вдруг собрался домой. Может, я чем-то его обидела?

– Ты не рассказал, как мы познакомились.

– Я бы предпочел, чтобы тысама рассказала. – Люк повернулся, чтобы уйти. – Сконцентрируйся перед сном, а остальное приложится. Так всегда бывает.

– Ты можешь избавить меня от лишних хлопот.

– Я пробовал, Рыжик, но ничего хорошего не выходило. – Варнер остановился и о чем-то задумался. – Есть еще кое-что. Еще одна картина. Она находится в частной коллекции, однако существуют фотографии. Картина называется «Джульетта». Именно с нее все и началось.

Название показалось мне знакомым. Я вспомнила, как Роджер безуспешно пытался найти загадочную картину Маршана, хотя онумел находить картины. Я последовала за Люком в коридор. Вино уже ударило в голову, и меня слегка пошатывало.

– О, кстати, Рыжик, – вспомнил он, открывая дверь. – У тебя ведь через несколько недель день рождения?

Я в замешательстве склонила голову.

– В конце месяца. – Двадцать второго июня мне исполнится тридцать четыре года. Варнер снова оказался прав. – Откуда ты знаешь…

– Неважно. Тебе стоит сосредоточиться.

Люк сунул руки в карманы и посмотрел на улицу. На Ист-Кэпитол дул ветерок, и ночь стояла прохладная. Варнер изучал темноту, будто что-то с нее считывал.

– Прошу тебя… постарайся, Рыжик. Ради меня. У тебя очень мало времени.

– Что ты имеешь в виду? Почему у меня мало времени?

– Скажем так, на этот раз ты опоздала, поэтому придется вспоминать быстрее. – С этими словами он вышел за дверь в темноту. Я наблюдала за ним, пока он не свернул на Третью улицу и не исчез из виду.

Как только он ушел, я вернулась в гостиную, схватила ноутбук и снова ввела запрос: «Люк Варнер». Ничего интересного я не узнала. На сайте Люка Варнера, владевшего картинной галереей в Таосе, штат Нью-Мексико, ничего не нашлось. Связь с искусством казалась логичной, и, кроме того, онупоминал Таос. Однако об этом загадочном человеке не было никакой информации. Никаких фотографий. Никаких пресс-релизов.

Но чего я ожидала? Этот мужчина, очевидно, был не в себе. Все это казалось полным безумием. Мне очень хотелось позвонить Роджеру и рассказать ему обо всем – о снах, об этом сумасшедшем, утверждающем, что я была музой Маршана. Однако я знала, что Роджер сочтет меня ненормальной или, что еще хуже, начнет бредить о собственной причастности ко всему этому. После того как я улеглась в кровать, взбила огромную подушку и положила на нее голову, я подумала о последних двадцати четырех часах своей жизни. За столь короткое время я встретила безумца, который настаивал, что мне уже сотня лет; разрушила карьеру мужчины одним простым интервью и познакомилась во снах с девушкой с картины. Уверенная, что впереди беспокойная ночь, я решила прилечь всего на секунду, но очень быстро провалилась в сон.

Глава 8

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Зайдя в кухню, Джульетта почувствовала запах корицы и ванили. Ее мать стояла у раковины, перемалывая смесь сушеных цветов жасмина с лепестками роз.

– Любовное зелье? – Джульетта взглянула через плечо матери.

Комбинация трав была очень знакомой. В свои шестнадцать Джульетта и сама умела создавать некоторые простые снадобья.

– Заказ появился.

Мать девочки безупречно хранила не толькосвои секреты, но и секреты своих клиентов. Джульетту все больше интересовало, что происходило между матерью и этими женщинами.

– Для кого? – Джульетта села за стол. – Скажешь? Нет, подожди, дай я сама угадаю! Для старого вдовца в долине? Того, кто влюблен в девушку на год старше меня?

Мать повернулась к дочери.

– Ты что-то слишком счастливая последнее время.

Джульетта насторожилась. Мама обладала отменным чутьем.

– Лето на дворе. Ты же знаешь, как сильно я люблю теплый сезон. Все кругом цветет и оживает…

Мать вновь вернулась к зелью и наклонилась, чтобы заглянуть в потрепанную книгу рецептов. Джульетта знала, что слова о лете маму не убедили.

– Как продвигается работа с месье Маршаном?

Лицо Джульетты залилось краской. Матьдействительно подозревала ее. И лучшим способом обороны, который Джульетта смогла найти, было преуменьшить значение картин и сеансов с Маршаном.

– Мне наскучило, – солгала Джульетта. – Я только и делаю, что сижу с Марселем, пока он ерзает и капризничает. Я слышала, что Маршан скоро вернется в Париж.

– Да, слухи ходят, – подтвердила мать. – Говорят, он уезжает через несколько дней.

Слова матери стали для девушки настоящим ударом. Маршан ни разу не упоминал о поездке в Париж. А ведь каждое утро они находили достаточно времени для объятий, и у него была масса возможностей, чтобы предупредить об отъезде. Мама, должно быть, ошибалась.

После завтрака Джульетта первым делом помчалась в студию, где сразу же вручила Марселя горничной – Маршан больше не рисовал ее брата. Вчера художник приступил к серии картин, изображающих Джульетту на крыльце. Во время сеанса Джульетта ерзала и заметно скучала, потому что предпочитала находиться в студии, подальше от любопытных глаз горничной. К полудню ступеньки слишком нагрелись, и Маршан поругал ее за неусидчивость.

Сегодня Джульетта застала Маршана работающим над складками платья, нарисованного вчера. Пол возле его ног был усеян эскизами. Он отложил кисть, каким-то образом почувствовав ее присутствие; повернувшись, притянул Джульетту к себе и поцеловал одним быстрым движением. Как и все последние несколько недель, они перебрались на кушетку, где Маршан снял с девушки платье и расстегнул свои брюки. Теперь Джульетта знала, что делать. Она знала, что ему нравилось; знала, как и когда к нему прикасаться. Она запомнила позы, которые он предпочитал, и заучила их, точно отработанные движения во время воскресных служб в церкви. Теперь Джульетта знала ответ на вопрос, каково это – быть женой, однако никак не могла представить столь интимные отношения с несчастным мальчиком Бюссоном.

Когда они закончили, Маршан закурил трубку.

– Слышала, ты возвращаешься в Париж. – Это было утверждение, не вопрос.

– Слухи не врут. – Маршан наклонился и поцеловал ее грудь. – Как раз хотел с тобой поговорить.

–Неужели? – Джульетта уловила напряжение в собственном тоне и заметила, что Маршан отреагировал.

Он приложил голову к ее животу.

– Я хочу забрать тебя с собой. Если, конечно, ты захочешь поехать.

Джульетта выдохнула. Именноэтот ответ она и хотела услышать.

– Конечно! Я поеду!

Маршан поднялся, застегнул рубашку и штаны. В следующую секунду он направился к мольберту и сел, глядя на нее.

Джульетта потянулась за платьем, но он твердо возразил:

– Подожди.

Хотя они занимались многими интимными вещами, в идее обнаженного портрета было нечто слишком публичное. Нельзя было изображать их тайные отношения на холсте.

– Не стоит, – запротестовала Джульетта. – Мы не можем…

Маршан развернул ее так, чтобы голова изящно опускалась вниз; так, чтобы Джульетта легла в той позе, которую он хотел изобразить. Рисуя, он смотрел на нее, но она больше ни разу не потянулась за платьем.

Пусть Джульетта и верила в его намерение уехать с ней в Париж, часть ее жаждала получить некое материальное доказательство их любви.

За неделю Маршан закончил картину и назвал ее «Джульетта». Когда он наконец показал рисунок, Джульетта осознала, что картина буквальнокричала об интимных отношениях художника и модели. Изображенная с редким мастерством, девушка на картине не имела ничего общего с типичными Маршановскими моделями с алебастровой кожей. Кожа нарисованной Джульетты раскраснелась, интимная поза и крупный план намекали на недавнюю пылкую любовь и сладкую усталость. При помощи пигмента и бумаги Маршан отчетливо уловил страсть Джульетты к нему. Модель не просто смотрела на художника – она его знала. Мастер сумел запечатлеть на холсте чистейший образ желания.

На следующее утро, когда Джульетта пила чай, она вдруг ощутила некий забавный привкус. Поднеся чашку к носу, она почувствовала характерный намек на жженую корицу.Зелье, которое готовила ее мать.

Поставив чашку, Джульетта уставилась на напиток. Спустя мгновение она услышала вдалеке шелест маминой пышной юбки.

– Пей чай, – велела мать, с ходу приступив к шинковке картофеля. – Ты выглядишь бледной. Чай придаст щекам цвет. Этим летом ты бываешь на улице куда реже обычного.

Когда мать вышла, чтобы выбросить картофельные очистки, Джульетта поспешно вылила чай в водосток и вернулась на место с пустой чашкой.

Мать раскраснелась от работы по кухне.

– Сегодня мы ужинаем у Бюссонов. Мы с мадам Бюссон решили устроить встречу тебе и их мальчику. Пора вам познакомиться.

Джульетта уставилась в пустую кружку. Очевидно, мать надеялась, что зелье усилит привязанность дочери к мальчику Бюссону.

В тот вечер за ужином Джульетта сидела за столом напротив Мишеля Бюссона, который, похоже, не совсем понимал, что за сделку они заключают через год. Вместо этого он без умолку болтал об охоте и олене, которого убил прошлой осенью. В столовой на всеобщее обозрение были выставлены головы убитых Мишелем животных, включая голову конкретного оленя, о котором только что шла речь. Пока он жевал, худые руки неуклюже орудовали приборами; во время ужина Мишель не обращал на Джульетту никакого внимания. Зная,какие отношения связывали ее с Маршаном, ее чуть не вырвало от одной мысли, что в следующем году она должна будет выйти замуж за этого мальчика.

После ужина Джульетта отпросилась немного подышать воздухом. Наслаждаясь запахом цветущей лаванды с полей Бюссонов, она увидела свет в доме Маршана. Джульетта знала, что теперь точно не сможет остаться в Шаллане. Уже на этой неделе она сбежит с Маршаном в Париж. Она собиралась вернуться в дом, когда вдруг увидела Мишеля Бюссона. Он стоял в дверном проеме и пристально наблюдал за ней. Джульетта хотела пройти мимо, но он преградил ей путь, схватил за руку, болезненно ущипнув кожу, и притянул к себе.

– Ты смотришь на меня свысока, а, девочка? – отчеканил Мишель. – Я по глазам читаю. Запомни одно: свысока смотреть буду я. Как только мы поженимся, я будувладеть тобой.

Глаза Джульетты расширились от ужаса.

Почувствовав ее страх, Бюссон расплылся в улыбке.

– Эта договоренность, которую заключили наши родители… Дурочка, ты хоть знаешь, что это значит? – Своими худыми, но удивительно сильными руками он схватил ее за талию, притянул к себе и сжал руками бедра. – Ты будешьпринадлежать мне. И не стоит заблуждаться на мой счет. Я добрячком не буду.

Бюссон оттолкнул Джульетту, и девушка растянулась на каменной ступеньке прямо перед ним. Пройдя мимо, Мишель перешагнул через нее и направился обратно в дом.

Джульетта поднялась на окровавленные ноги и похромала к двери. Ввалившись в дом, она обнаружила Мишеля, безмятежно сидящего в гостиной вместе с родителями. Все взгляды в комнате обратились на нее.

– Что, черт возьми, с тобой случилось? – Мать поднялась со стула и подбежала к Джульетте. – Простите, мне ужасно неловко…

Мишель посмотрел на Джульетту с вызовом в глазах:

– О, Джульетта, неужели ты упала с верхней ступеньки? Она у нас коварная.

– Да, – согласилась мать. – Видимо, упала. – Она крепко держала дочь за руку. – Джульетта бывает очень неуклюжей.

Повернувшись к отцу Джульетты, мать предложила отвести дочь домой.

Джульетта видела, как родители переглянулись. В тот момент мадам Бюссон как раз толкнула дверь кладовой, держа в руках поднос с пирожными и сыром, но застыла, увидев Джульетту и ее мать.

– Святые угодники! Что…

– Джульетта споткнулась на верхней ступеньке, – вмешался Мишель. – Правда, Джульетта? – Он не сводил с нее бледных глаз, мешая поведать другую версию событий.

– Какой ужас, – мадам Бюссон покачала головой. – Наша младшенькая все время там падает, да, Мишель?

– Все верно, мама. – Мишель встал и забрал поднос из рук матери. – Отнесу на кухню.

Джульетта бросила взгляд на младшую дочь Бюссонов, и та печально взглянула на нее в ответ.

Мадам Бюссон сияла от счастья, гладя сына по волосам.

– Он такой внимательный мальчик.

– Мы отведем ее домой, – вмешалась мать Джульетты. – Примите мои извинения, мадам Бюссон.

– Не нужно извинений, Тереза. Я заверну для вас пирожные. – Мадам Бюссон улыбнулась Джульетте, а затем заметила ее окровавленные колени. – Нужно вымыть ей ноги.

– В этом нет необходимости, – заверила мать. – Не хочу доставлять вам лишнее беспокойство. Я сама помою.

Получив коробку с пирожными, Джульетта и родители направились через поле к дому. Отец Джульетты поддерживал дочь, пока та отчаянно хромала.

– Похоже, она подвернула лодыжку, – предположил отец, в конце концов просто подхватив Джульетту на руки. – Смотри-ка, ты уже не такая легкая, как в детстве.

Джульетта прислонилась к нему головой, чувствуя его тепло.

– Она выставила нас дураками, – рявкнула мать, как только они отошли от дома Бюссонов достаточно далеко. – Они, верно, думают, что женят сына на слабоумной!

– Может… – начал отец Джульетты, но мать тут же перебила его.

– Нам нужен этот брак, Джульетта. – Тереза остановилась перед мужем, преградив ему путь; ее каштановые с проседью волосы выбились из пучка, обрамляя лицо растрепанными прядями. – Ты понимаешь меня? Тебе нужно выйти замуж за Мишеля Бюссона.

– Довольно, Тереза. – Отец редко повышал голос на мать, но что-то в ее поведении заставило его руки напрячься. Джульетта прильнула к нему.

Мать повернулась к отцу с ослепительным презрением; Джульетта и не подозревала, что она на такое способна.

– Тысам знаешь, зачем ей нужен брак.

Отец направился вверх по холму, не обращая внимания на жену.

– Знаю, но это не значит, что я обязан его одобрять.

Чувствуя, что отец на ее стороне, Джульетта собралась было рассказать о жестокости Мишеля, но вдруг передумала. Ей нужно было получше проработать план действий, поэтому пока она просто кивнула.

– Прости меня, мама.

На следующее утро Джульетта спустилась вниз и обнаружила, что в кухне никого нет. Обрадовавшись, что ей не придется отпрашиваться у матери, она, хромая, поднялась на холм к дому Маршана. У Маршанабыли деньги. Он обязательно поможет ее семье, чтобы они не потеряли ферму.

Подойдя к студии художника, Джульетта услышала крики. И эти два голоса были ей слишком знакомы.

– Она ребенок! – кричала ее мать. – Что вы наделали?

Голос Маршана был таким напряженным, каким Джульетта никогда раньше его не слышала. Он плакал.

– Нет, прошу вас, не забирайте картину!

– Вы еерастлили! Вы понятия не имеете, что натворили! Я не хочу свидетельств этого позора! Я все сожгу! Вы меня слышите? Убирайтесь отсюда! Возвращайтесь в Париж! Я хочу, чтобы все ее картины были уничтожены. Вы больше никогда не увидите мою дочь. Вы меня поняли?

– Прошу вас! Я сделаю все, что пожелаете, только не забирайте картину…

Джульетта стояла в дверях. Она слышала, как трещит и рвется холст. Наконец на улицу выскочила мать, держа в руках полотно с обнаженной дочерью.

– Уйди с дороги, – прошипела она, посмотрев на Джульетту. Перевела взгляд ниже, на ее живот.

Закрыв глаза, прошептала:

– О, Джульетта. Что же ты наделала…

Лицо ее омрачилось. Собравшись с мыслями, женщина прошла мимо дочери, с трудом удерживая широкий холст в руках. Спустившись с холма, повернулась к ней.

– Он никогда бы не забрал тебя с собой. Ну же, спроси его сама. Какая же ты дурочка…

Зайдя в студию, Джульетта обнаружила, что Маршан сидит на каменном полу перед кушеткой, обхватив голову руками. Его окружали рамы с разорванными полотнами, на всех – различные формы образа Джульетты.

Ее голос остался на удивление спокойным, учитывая драматичность момента.

– Она права? Ты не собирался забрать меня с собой?

– Это ложь, – сказал Маршан. Лицо его покраснело, опухло. – Твоя мать – лгунья. Я хотел забрать тебя. Хотел. Я собирался послать за тобой.

Казалось, он пытается убедить самого себя. О, как же Джульетта хотела ему верить.

– Ты не понимаешь.

– Чего не понимаю?

Но он лишь снова обхватил голову руками и покачал головой.

– Ступай домой, Джульетта. Просто уходи. Когда придет время, я за тобой вернусь.

Глава 9

Хелен Ламберт

Вашингтон, 26 мая 2012 года

– Что за чертовщина?!

Я подскочила в кровати. Как только ноги коснулись пола, вылетела из спальни в ванную комнату, чтобы рассмотреть в зеркале собственное лицо. В отражении меня встретили привычные медно-рыжие волосы, струившиеся по спине спутанными локонами.

Слава богу, я снова Хелен Ламберт.

Когда эта мысль пришла мне в голову, я рассмеялась и положила голову на раковину, чтобы удержать равновесие.

– Может, у тебя опухоль мозга? – спросила я у своего отражения.

Пока сцена с Маршаном оставалась свежа в памяти, я решила позвонить Люку. Настало время признать истину: со мной происходит что-то неладное и… неестественное. Сны были не просто снами.

Видимо, мой голос слишком дрожал, потому что Люк Варнер тотчас предложил приехать.

Была суббота, и мне повезло, что мысли о работе не докучали. Тем более что после интервью с Хиткоутомвсе жаждали со мной пообщаться. За это время мне на голосовую почту поступило двадцать шесть сообщений, и я до сих пор их не прослушала. Просмотрев новости, я увидела, что бывшая сотрудница Хиткоута, которая отдала на усыновление собственного ребенка, сделала заявление с просьбой о конфиденциальности, но не более того. Я вздохнула и выключила телефон и телевизор.

Люк подъехал на черном «Рендж Ровере». На носу его сидели дизайнерские очки; на заднем сиденье автомобиля стояли два пакета с продуктами. Как только он зашел в дом, я удивленно приподняла бровь.

– Ты умеешь готовить?

– Еще как. – Войдя на кухню, он сразу принялся открывать дверцы, вытаскивать продукты из пакетов и раскладывать их на столешнице. Порывшись в нескольких ящиках, Варнер вдруг озадачился: – У тебя есть венчик?

В тот момент я была занята просмотром почты.

– Прости, у меня отобрали его при разводе. Роджер обожает кухонную утварь. И вообще, у кого в наши дни есть венчик? – Я полезла в ближайший ящик и вытащила оттуда вилку.

Сначала Варнер замешкался, но все-таки принял ее из моих рук, изучив, как некий доисторический инструмент. Вскоре Люк уже резал продукты и кидал их на сковороду, наполняя кухню потрясающим ароматом.

– Что это? – Я заглянула в посудину.

– Чеснок и масло белого трюфеля.

Варнер вынырнул из недр моего посудного шкафчика с разделочной доской в руках. Он резал овощи, бросал их в другую сковороду и переворачивал с ловкостью профессионального повара.

– Где ты научился готовить?

Люк пожал плечами.

– Я всегда умел. Это одна из немногих вещей, которые мне нравятся в этом мире.

– А что еще нравится?

– Ну, это личное. – Варнер сверкнул улыбкой, обнажив совершенно ровные и белые зубы.

– Мы ходили на свидание, если ты помнишь. К твоему сведению, на первом свидании как раз обсуждают готовку, а не убийства людей или знакомствостолетней давности.

– Если ты помнишь, напервом свидании ты от меня сбежала. – Он встряхнул горячую сковороду. – А я только собирался рассказать о своих кулинарных талантах.

– У тебя есть другие хобби, кроме убийства людей?

– Есть вещи, которые мне нравятся, – сказал он, явно решив сменить тему. – Я люблю воду. Океан. Я бы хотел однажды заняться серфингом.

– Скукотища. – Я притворно зевнула. – Кто не любит океан?

– Многие, – заверил он.

– Я таких не знаю. – Я подогнула ноги под стул и наклонилась ближе. – Даю еще одну попытку.

– Я люблю искусство.

– Только не это, – простонала я.

– Я его продаю, – сказал Люк, посмеиваясь. – Не коллекционирую.

На мгновение я задумалась, что ему ответить. Казалось, он читал мои мысли.

– Так что за сон тебе приснился?

– Я снова видела Джульетту.

– И?

– Мне кажется, я могла быть ею.

Люк Варнер повернулся и облокотился на столешницу. На нем была черная футболка и выцветшие джинсы. Ранее, когда он нес пакеты, я заметила линию мускулов на его руке.

– В самом деле? И ты больше не будешь называть меня сумасшедшим?

– О, твоего сумасшествия это не отменяет. – Я вертела в руках носок, чтобы не поднимать глаза. – Но во сне все было именно так, как ты предсказывал. Даже мне придется признать, что происходит нечто странное. Эта девушка из моего сна, Джульетта… Мне кажется, что она – это я.

– Все они уникальны. Все они разные, но являются частью тебя. – Люк прошелся по кухне, вернулся к плите и разбил яйца в миску, прежде чем добавить их в сковороду. Я увидела свежий багет, выглядывающий из оставшейся сумки.

– Сколько нас?

– Ну, есть ты.

– Это понятно.

– Еще есть Нора и Сандра. Их ты тоже увидишь.

– Значит, нас четверо?

Он кивнул.

– Если предположить, что это не безумие… Мы все одинаковые?

Варнер замешкался. Мне показалось, на этот вопрос он отвечать не желал, но я настояла:

– Когда мы встретились в «Софителе», ты сказал, что отдаешь предпочтение Норе.

– Я дурачился, – сказал Варнер, прервав свой кулинарный мастер-класс. – Я нервничаю, когда мы встречаемся спустя долгое время. Нора, однако, была для меня особенной.

– Не Джульетта? – Я чувствовала странную близость с Джульеттой.

Он не ответил.

– И не Сандра?

Люк задумался над вопросом, одновременно приподнимая лопаткой края омлета. Потом повернулся ко мне:

– Я подвел Джульетту.

– Каким образом?

Люк медленно подошел ближе и указал на мой лоб.

– У тебя, моя дорогая, есть ответ. В… твоей… голове.

– Ты можешь сэкономить мне время и силы.

Варнер выглядел расстроенным, рассеянным.

– Я давненько не думал о Сандре. – Когда он говорил о ней, в его голосе пробивался намек на тоску. – Чтобы ответить на вопрос, мне придется признать, что вы очень похожи, но каждая из твоих версий выросла при разных обстоятельствах, в разное время…

– Сколько времени прошло?

Задав вопрос, я вздрогнула. Неужели ядействительно ему поверила?

– В этот раз? Сорок один год.

– Получается, это был…

– Тысяча девятьсот семьдесят первый.

Взглянув на меня, он схватил бумажное полотенце. Прижав его к моему носу, провел меня в спальню, где усадил на кровать, заставив задрать подбородок.

– У тебя снова начинается кровотечение. Тебе становится плохо. Пора отдохнуть.

– Кровотечения так и будут повторяться?

– Да. – Варнер выглядел обеспокоенным. – То, что ты переживаешь, нельзя назвать естественным процессом. Ты проживаешь несколько жизней за короткий промежуток времени. Обычно его у тебя больше.

– Ты все время так говоришь. – Я запрокинула голову. – Со мной все будет в порядке?

Люк не ответил. Лишь пригладил мои волосы, и я осознала, что никто не трогал меня так со времен Роджера.

Люк наклонился и поцеловал меня в лоб:

– Просто ложись и отдохни. Я принесу тебе завтрак.

Спустя несколько минут он вернулся с тарелкой великолепной еды: омлет с сыром «Грюйер», зеленый салат и картофельные оладьи.

– Черт! Выглядит аппетитно.

Пока я ела, он присел на кровать рядом со мной:

– Так на чем вы с Джульеттой остановились?

Я положила окровавленное полотенце на тумбочку и сфокусировала взгляд на тарелке. Казалось, я пересказываю сюжет какого-то эпического романа.

– Мать Джульетты узнала о Маршане. – Взглянув на Люка, я заметила в его лице смесь беспокойства и фамильярности. – Если ты не сумасшедший и вся эта история правдива, сколько же раз ты готовил мне завтрак?

– Слишком много, чтобы можно было сосчитать.

– Очень вкусно. Мне нравится. – Я посмотрела в полупустую тарелку.

– Знаю. Тебе всегда нравилось. Во всех прошлых жизнях.

Люк повернулся, чтобы уйти, и я коснулась его руки.

– Не уходи.

– Я буду на кухне, – сказал он. – Скоро вернусь.

Прежде чем выйти из комнаты, Люк оглянулся как будто с сожалением.

– В чем дело? – спросила я.

– Ни в чем. – Он печально улыбнулся. – Просто я никогда не устаю смотреть на тебя, вот и все.

Я слышала скрип досок, пока он шел по коридору. Спустя несколько минут Люк Варнер вернулся, уселся на кровать рядом со мной и стал наблюдать, как я ем. Затем притянул меня к себе и свернулся рядом. Я слышала, как тикают часы рядом с моей кроватью, а затем комната озарилась светом, точно экран телевизора, показывающий белый шум. Спустя мгновение наступила тьма.

Глава 10

Джульетта ЛаКомпт

Шаллан, Франция, 1895 год

Джульетта никогда не видела свою мать работающей в таком остервенении, в каком та пребывала сейчас.

Когда Джульетта зашла в кухню, всхлипывания рвались из глубин ее живота. Разъяренная разговором с Маршаном, мать расхаживала по комнате взад-вперед, хватая бутылки с подоконника, но тотчас подбежала к дочери и схватила ее за плечи.

– Ты никому не расскажешь об этом, слышишь?

– Я люблю его!

Мать сильно ударила ее по лицу.

– Ты дурочка, дитя мое. Пора тебе поумнеть.

Пошатываясь, Джульетта схватилась за горящую от боли щеку.

Лицо матери осталось холодным, неумолимым.

– Твоя глупость всех нас подвергла опасности.

– Я не понимаю…

Мать покачала головой.

–Non.[14] Я исправлю это. – Одним быстрым движением мать откинула кухонный коврик и открыла люк, который Джульетта никогда раньше не видела. – Помоги мне.

Джульетта придержала тяжелую деревянную дверь, а мать тем временем спустилась в подвал и вернулась с тремя черными свечами, склянками с кровью и гигантской кожаной книгой.

То, что пряталось под полом, отличалось от любовных зелий и трав, хранящихся в кухне. За этой секретной дверью скрывалась иная магия.

– Что ты собираешься делать? – Джульетта держала кувшины и свечу, пока мать вылезала из подпола.

– Мне потребуется помощь.

Мать держала книгу в потрепанной кожаной обложке; раньше Джульетта такую не видела. Заглянув через плечо матери, Джульетта заметила изображения луны и странные имена, которые она не узнавала. Палец матери задержался на одном имени – экзотическом «Альтаказур». Измельчая травы пестиком и ступкой, она заходила по комнате, чтобы в конце концов налить полученную смесь в хрустальную миску с водой. Слегка напевая, мать повращала миску над головой; пока та двигалась, Джульетта уловила шлейф шафрана, гвоздики и корицы.

Поместив черные свечи в маленькую хрустальную чашу, мать полила их кровью из склянок.

– Дай мне руку.

Джульетта покорно протянула руку; прежде чем она успела запротестовать, мать порезала ей палец и окропила кровью каждую свечу. Джульетта сморщилась.

– У тебя есть его вещь? Что-нибудь, к чему он прикасался?

Джульетта не ответила, и мать нетерпеливо вздохнула:

– Ты меня слышала? – Волосы женщины выпали из аккуратного пучка, и длинные пряди спадали на вспотевшую спину и лоб.

Кивнув, Джульетта поднялась наверх и принесла подарок Маршана – нарисованный Париж.

Выхватив картину из ее рук, мать повертела холст в руках.

– Он подарил тебе это?

Джульетта снова кивнула.

– Он нарисовал ее на мой день рождения.

Мать с жалостью посмотрела на дочь. Затем вынула из кармана декоративный нож и прорезала холст. Начала она с места, где Маршан подписал свою работу; отрезав его имя, она поднесла кусочек холста к свече.

Масляные краски на картине быстро загорелись, и, пока холст полыхал, Джульетта наблюдала за тлеющим изображением Парижа. Пейзаж изгибался, искривлялся, изувеченный пламенем. Это был Париж Маршана, хотя мать утверждала, что художник не собирался брать Джульетту с собой. Но девушка чувствовала, что мать ошибается. Маршан любит ее. Он обязательно за ней вернется.

Когда наступила ночь и отец, братья и сестры заснули, мать пробудила Джульетту от беспокойного сна и отвела за руку в кухню. В темной, холодной, сырой комнате царила глухая тишина. К удивлению Джульетты, кухня подверглась изменениям: стол отодвинули к стене, а на его месте появился нарисованный мелом гигантский круг. Внутри круга белела звезда; линии выглядели безупречными, как будто мать провела их по линейке. На вершине звезды, расположенные внутри круга рядом с хрустальной чашей, горели три черных свечи.

Выйдя на свет, Джульетта испуганно уставилась на мать, вырядившуюся в странную просторную фиолетовую мантию. Лицо ее было выкрашено в белый цвет, как у карнавального клоуна, но в этом образе не было ничего веселого. В плаще было что-то зловещее, и Джульетте захотелось убежать. Однако стоило ей повернуться, как мать схватила ее за руку с силой, которой Джульетта от нее не ожидала.

– Ты должна наблюдать. Он просит об этом.

Джульетта не знала, о ком она говорит, но чувствовала, что лучше не спорить. Она надеялась, что отец или Дельфина спустятся и спасут ее от этой мрачной сцены, однако семья спала крепко –слишком крепко. Джульетта решила, что мать за ужином добавила им что-нибудь в чай.

– Садись. – Мать указала внутрь мелового круга.

Джульетта перешагнула грубые меловые линии; воздух в круге был заметно теплее, чем за его пределами. Прохладный ветерок, дующий из-под двери, казалось, останавливался на границе круга; проведя рукой вдоль белой линии, Джульетта ощутила заметное изменение температуры. Мать, дернув за ночную рубашку Джульетты, стянула ту на пол. Затем она принялась наносить зловонную коричневую пасту на лицо дочери, на ее грудь, живот и ноги, отбивая руки девушки, когда та пыталась стереть с себя эту мерзость. Джульетта чуть не задохнулась, когда в нос ударил запах гвоздики и земли. Сидя в кругу на ночной рубашке, Джульетта обняла себя руками; на ней не было ничего, кроме едкой коричневой пасты.

– Я замерзла, – прошептала Джульетта.

Не обращая на нее внимания, мать опустилась на колени у линии круга, собрав накидкой меловую пыль. Она скользнула вперед по полу и легла лицом вниз на половицы, прижавшись лбом к деревянной доске. Мать тихонько запела, и Джульетта почувствовала, как дернулся ее живот; затем его пронзила острая боль. Боль пульсировала, точно сердцебиение, становясь все сильнее и сильнее. Задыхаясь, Джульетта схватилась за живот, который казался твердым, горячим. Пение матери становилось быстрее, и девушка почувствовала стекающую под ноги на ночную рубашку теплую жидкость. Кровь. Джульетта опустилась на колени, чтобы коснуться багряной лужи, но отдернула руку, когда мать запела странным высоким тоном. Спустя несколько минут голос стал зловещим; свечи замерцали быстрее в такт песне; воск быстро таял, растекаясь как лава.

Джульетта испугалась. Это была жуткая сцена, и женщина на полу не выглядела как ее мать. Фигура в фиолетовом, лежащая лицом вниз, начала сильно дергаться. Джульетта попыталась встать, но обнаружила, что ноги не слушаются ее. Словно почувствовав ее желание сбежать, женщина протянула руку, чтобы сжать голую лодыжку Джульетты. Тело девушки затряслось в конвульсиях; она упала на пол рядом с матерью, выкатилась из круга на холод и скорчилась от жгучей боли в животе.

Мать поднялась с пола, как будто очнувшись от глубокого сна, и с отвращением взглянула на лужу гранатовой крови.

– Ты ждала ребенка. Ребенка Маршана. Но теперь его нет.

Вскрикнув, Джульетта коснулась своего живота. Густая коричневая паста начала рассыпаться по мере высыхания. Пульсация прекратилась, острую боль сменила тупая. Девушка села, глядя на испорченную, окровавленную ночную рубашку.

– Мы это сожжем, – объявила мать, будто читая ее мысли. – Возвращайся в круг.

Джульетта осторожно скользнула обратно. Ноги ее задрожали, и на мгновение она почувствовала, как боль начала угасать, как только ее тело вновь оказалось за меловой чертой. Мать смотрела на дочь с пустым выражением лица, даже с презрением.

Женщина возобновила пение. Через окно кухни Джульетта видела сияющую полную луну, льющую свет внутрь круга. Свечи до сих пор горели в наполненных кровью чашах. Когда они догорели до жидкости, кровь забурлила, закипела, а затем заструилась на деревянный пол, остановившись у меловой линии. Мать Джульетты вскрикнула, когда распахнулась дверь. Плотный влажный туман просачивался внутрь, сгущаясь и обретая форму. От представшего зрелища Джульетта взвизгнула. Прямо перед ней стоял дергающийся скелет рогатой козы, пытающейся встать на задние ноги. Страшное существо то материализовывалось, то исчезало, точно пыталось найти опору, но в конце концов встало перед матерью Джульетты. Казалось, между ними состоялся разговор, за которым последовало согласие женщины. Внезапно раздался щелчок, и челюсти матери сломались. Рот открылся до нечеловеческих размеров, позволив скелету козы, который, казалось, превратился в твердую массу, войти в женское горло. Джульетта почувствовала, как во рту ее разливается желчь. Даже в круге она ощутила холод, который окутал ее тело, словно одеяло.

Внезапно мать упала на колени, и челюсти с новым щелчком встали на место. Женщина поспешно прикоснулась к лицу, будто желая убедиться, что все черты на месте.

– Мы закончили, – раздался голос, не принадлежащий ее матери.

Женщина встала, но тут же споткнулась, будто тело ее превратилось в плохо сидящий костюм. Пока она заторможенно шагала к лестнице, колени ее разъезжались, а фиолетовая накидка волочилась по полу позади. Существо поднялось по лестнице, оставив нагую Джульетту в одиночестве на полу внутри круга. Пока догорали свечи, рвота медленно высыхала на ее бедрах.

Джульетта вскочила и подняла пропитанную кровью ночную рубашку. Не теряя времени, она поковыляла к кухонной раковине, чтобы смыть с тела коричневую мазь. При помощи грубой щетки Джульетта стряхнула с себя большую ее часть, после чего завернулась в окровавленную холодную одежду. Прежде чем закрыть дверь, Джульетта задула свечи и посмотрела на книгу из коричневой кожи с изысканным золотым и фиолетовым тиснением. Она потянулась, чтобы прикоснуться к переплету, но вдруг отдернула руку. Недавнее зрелище не на шутку ее напугало, и Джульетта не могла избавиться от ощущения, что все произошло по вине этой книги. Взглянув на гравюру на обложке, девушка увидела символ – то самое козлоподобное существо, которое явилось на кухню.

Джульетта тихонько поднялась по лестнице в спальню, свернула ночную рубашку в клубок и спрятала за кровать. Дельфина крепко спала. Дрожа, Джульетта сменила рубашку и забралась в теплую постель, однако, несмотря на тяжесть одеял, холод не покидал ее, а запах гвоздики как будто въелся в кожу. Едкий запах остался единственным напоминанием о том, что все увиденное произошлонаяву. Хотя она могла обнять Дельфину, чтобы согреться, она не смела прикасаться к сестре. Этот озноб не был нормальным; случившееся на кухне не было нормальным. Ее мать не была нормальной. Если раньше Джульетта и задавалась вопросом о прошлом Терезы, теперь она не сомневалась, какие секреты та утаивала от собственной семьи. В ту ночь в их дом пригласили дьявола. В этом Джульетта была уверена.

Поутру, когда Джульетта проснулась, кухня была чистой. От мелового круга, кожаной книги, черной свечи и крови не осталось и следа. Отец Джульетты прошел в дверь с обеспокоенным взглядом. Это был добрый мужчина с большим лицом и широким носом, однако сегодня лицо его пылало.

– Твоя мать, – произнес отец. – Она заболела.

Проследовав в спальню, Джульетта обнаружила, что мать лежит в постели. Пока Джульетта не могла избавиться от холода, одежда матери, напротив, была пропитана жарким потом. Белки ее глаз стали кроваво-красными.

Заметив дочь, мать улыбнулась.

– Врач будет ее навещать, – сообщил отец. – Правда в том, что он не знает причину недуга. Думает, что это чума, и вам, детям, не следует здесь находиться. Но мать хотела видеть тебя. – Он повернулся к двери. – Только тебя.

Джульетта кивнула. Она была уверена, что мать свалила не чума и не какой-либо другой земной недуг.

– Дельфине и Марселю сюда нельзя, – добавил отец, прежде чем его тяжелые шаги удалились вниз по лестнице.

Как только отец вышел из комнаты, мать Джульетты улыбнулась.

– Дело сделано.

Джульетта заметила синяки вокруг ее подбородка, – там, где сломалась челюсть, чтобы существо залезло ей в рот. В остальном о ночном происшествии больше ничто не напоминало. Джульетта не могла на нее смотреть; белки маминых глаз почти полностью заволокло красным.

– Я знаю,Maman[15]. – Джульетта заплакала. – Ты из-за меня заболела? Из-за того, что мы делали прошлой ночью? – Джульетта не знала, кем была женщина, которую она видела прошлой ночью, но женщина, лежащая перед ней, вновь была ее матерью. – Это я виновата.

Мама покачала головой.

– Нет. Нет, Джульетта, я поправлюсь. Вот увидишь. Но ты должна меня выслушать. Времени у нас нет. Через несколько дней тебе придет письмо, и ты должна сделать все так, как в нем говорится. Какон говорит. Поняла меня?

– Кто «он»? – Джульетта боялась, что речь о монстре из кожаной книги.

– Просто выслушай его. Он тебя защитит.

– Защитит от чего? – Джульетта погладила мать по лбу, но та, казалось, не заметила этого. – От чего меня нужно защищать? Я ничего не понимаю, мама.

– Я не вижу тебя, Джульетта. Ты меня поняла? Скажи это!

– Я поняла, – солгала Джульетта. – Придет письмо, – повторила она. – Я сделаю все, что в нем говорится. – Джульетта зарыдала. – Прости меня! Это все я виновата. Я сделала это с тобой. Я сделала это с нашей семьей.

– Нет. Ты не виновата. Тебе нельзя было рожать ребенка, Джульетта. Это слишком опасно. – Женщина улыбнулась. – Во всем виноват Маршан, но он за это заплатит. Вся эта чушь с картинами… Ты не была бы в безопасности. – Женщина изо всех сил пыталась дышать, но все же выдавила прерывистые слова: – Я их все уничтожила. Делай, как скажет мужчина. Я слишком много работала, чтобы обеспечить твою безопасность.

– Но я была в безопасности,Maman.

Женщина покачала головой.

– Нет. Он слишком опасен. Слишком…

– Я не понимаю, – прошептала Джульетта, но мать затихла.

Она имела в виду Маршана? Джульетта держала мать за руку, пока не услышала стон, затем – хрип, а затем – жуткую тишину, которую нарушал только ветер, что колыхал оконные ставни.

Поскольку врач не был уверен, что это не чума, останки Терезы сожгли и закопали. Спустя неделю, убедившись, что в доме ЛаКомптов никто не заболел, доктор разрешил семье покидать ферму. Истосковавшись по Маршану, Джульетта поднялась на холм в его студию, но обнаружила, что та пуста – не так, как раньше, когда на кушетке лежали покрывала. На этот развсе было вычищено, что не могло ее не напугать.

Джульетта вошла во двор и обнаружила, что горничная, которая обычно заботилась о Марселе, подметает мостовую.

– Месье Маршан уехал в Париж неделю назад. Его жена и ребенок умерли при родах. Он продает этот дом.

– Он что-нибудь мне оставил? Может, письмо?

Служанка покачала головой, повернулась и направилась на кухню, плотно закрыв дверь.

В куче пепла Джульетта заметила незаконченные наброски обнаженной себя. Она думала о том, чтобы вытащить и спасти их, но она потеряла столько всего за столь короткое время, что один взгляд на них причинял боль. Поэтому Джульетта просто оставила их лежать, как мусор.

Наступила ночь, и Джульетта поняла, что отец не принес воду. Взяв ведро, она направилась к колодцу; полная луна освещала ей путь. Отец не знал, что такие вещи, как вода, необходимы для работы дома.

Спускаясь к колодцу, Джульетта слышала обнадеживающее кудахтанье кур во дворе. Она думала о Маршане. Ощущение его прикосновений до сих пор жгло кожу. Чувствуя слабость в ногах, она перестала накачивать воду. На нее нахлынули слезы. Что теперь будет с семьей?

Внезапный треск палок и рывок за платье вернули Джульетту в реальность. Кто-то резко развернул ее и швырнул на землю. Задыхаясь, Джульетта подняла глаза и увидела над собой Мишеля Бюссона и еще одного мальчишку.

– Это и есть та шлюха, которая станет твоей женой? – выпалил тот, что был ей незнаком.

Мишель, опустившись на колени, схватил Джульетту за волосы.

– Мы нашли картины – те, что в доме художника. Горничная пыталась их сжечь, но мы вытащили их из огня. Смотри!

Джульетта заметила наброски, разбросанные по земле позади них. Почти все они обгорели, но одна лишь мысль, что Мишель видел то, что происходило между ней и Маршаном, вызывала отвращение. В свете луны Джульетта могла видеть розовый цвет, который Маршан выбрал для ее кожи.

– Похоже, ей нравится обнажаться, – хмыкнул другой мальчик.

Фыркнув, Мишель зажал ее рот рукой и сорвал платье. Джульетта успела вскрикнуть, но Бюссон засунул часть платья ей в рот и забрался сверху. Пока он расстегивал грязные рабочие штаны, другой мальчик держал ее руки над головой. Мишель кончил через несколько секунд; казалось, он торопился, будто это занятие докучало ему. Джульетта в душе обрадовалась, что на том муки прекратились. Она вполне могла пережить случившееся.

Внезапный удар по лицу вернул ее в реальность, – и Мишель прижал ее к земле, чтобы другой мальчик мог занять его место. Он уделил Джульетте куда больше времени и будто наслаждался ее болью, пока его бедра с силой ударялись о ее.

– Ударь ее, – велел мальчик Мишелю, прежде чем закончить. – За оскорбление тебя и твоей семьи!

Когда все закончилось и мальчикам наскучила добыча, Джульетта свернулась калачиком, надеясь, что они оставят ее в покое, понимая, что не может даже заплакать. Она чувствовала, как по ногам и голове стекает теплая жидкость, и знала, что делали мальчики, стоя над ней. Джульетта не открывала глаз, как будто это могло сделать происходящее менее реальным, могло помочь ей забыть, что они мочатся на нее. Ейочень нужно было забыть эту ночь.

– Расскажешь кому-нибудь, и мы позаботимся, чтобы все увидели картины, – гаркнул Мишель, застегивая брюки. Он наклонился ближе, и Джульетта почувствовала плевок. – Не волнуйся, маленькая шлюха, я все равно женюсь на тебе. Вот только мое отношение к тебе никогда не изменится. – Он приподнял ее голову за волосы. – Поняла меня?

Поскольку платье по-прежнему находилось во рту, Джульетте оставалось только кивнуть. Мишель отпустил ее, и голова Джульетты сильно ударилась о землю.

Мальчики, собрав картины, направились обратно к дому Бюссонов – Джульетта слышала, как мать Мишеля позвала его. Джульетта слышала, как они насвистывают на ходу, и не двигалась с места, пока этот свист не растворился в ночи. Она понимала, что не может рассказать об этом отцу. Что он мог сделать? Бюссонам принадлежала земля, которую он возделывал. Они никогда не поверят ей. Никогда.

Накачав воду из колодца, Джульетта обтерлась рваным платьем, пока не стала совершенно чистой. Она вылила воду себе на голову, чтобы избавиться от запаха мальчишек и мочи, а затем закуталась в платье и похромала домой.

Вернувшись под родную крышу, Джульетта залезла в кровать к Дельфине и разрыдалась. Даже спустя неделю после смерти матери Джульетта не могла избавиться от холода, который, казалось, проник в глубины ее тела. Никакое количество одеял, никакое тепло маленького тела сестры не могли уменьшить тупую боль этого холода.

На следующее утро лицо Джульетты выглядело не так плохо, как она боялась. Она сказала Дельфине, что упала, и сестра поверила в эту историю. Отец Джульетты уже ушел в поле, а с наступлением темноты он наверняка не заметит красных отметин на теле дочери.

Сегодня Джульетта решила научить Дельфину ходить за водой. Ввиду своих травм она сомневалась, что сможет добраться до колодца. Кроме того, после вчерашней ночи ей совершенно не хотелось туда ходить. Дельфина принесет полведра – это маленькой девочке вполне по силам.

Открыв дверь кухни, Джульетта обнаружила на земле конверт, подсунутый в щель в полу. Она огляделась, но никого не увидела. Конверт выглядел тяжелым, дорогим и был адресован мадемуазель Джульетте ЛаКомпт. Имя написали завитками, которые делали буквы похожими на произведения искусства. Под кремовой бумагой девушка разглядела водяной знак. Джульетта сломала восковую печать, надеясь увидеть послание от Маршана. Это было то самое письмо, о котором упоминала мама. Затаив дыхание, Джульетта вытащила листок, молясь, чтобы Маршан все-таки послал за ней. Однако прочтенное не на шутку ее озадачило:

Уважаемая мадемуазель ЛаКомпт!

В ответ на ваш запрос о приеме на работу месье Люсьен Варнье с XX бульвара Сен-Жермен, Париж, предлагает должность горничной. В оплату входит проживание плюс 850 франков в месяц. Он будет ждать вас не позднее 14 сентября 1895 года.

С уважением, Поль де Пасс, секретарь

Глава 11

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1895 год

Поднимаясь по ступеням дома на бульваре Сен-Жермен, Джульетта несла только одну маленькую сумку. Большие черные полукруглые двери выглядели настолько внушительными, что Джульетта остановилась, прежде чем постучать. Высадивший ее экипаж уже свернул за угол, но Джульетта по-прежнему слышала глухой стук лошадиных копыт. Вздохнув, она резко ударила кулаком в дверь.

Отец Джульетты отвез ее на вокзал в Шаллане. Конечно, он крайне нуждался в ее помощи на ферме, чтобы воспитывать брата и сестру, но в письме обещали деньги, и предложение оказалось слишком заманчивым, чтобы он мог не отпустить дочь. На ее жалованье, которое Джульетта обещала присылать каждый месяц, отец мог нанять двух человек, чтобы те помогали на ферме. Другим вариантом был Мишель Бюссон, но отец понимал, что рядом с ним дочь будет несчастна.

Спустя несколько дней отцу пришла посылка: тяжелый мешок с золотыми франками. С прибытием второй посылки протесты по поводу поездки в Париж или расторжения помолвки с Мишелем Бюссоном и вовсе прекратились.

Отец и дочь стояли на пустой платформе. На нем был воскресный костюм и рабочие ботинки – мать никогда бы не позволила ему выйти из дома в таком виде. Эта маленькая деталь наполнила глаза Джульетты слезами.

Переминаясь с ноги на ногу, отец посмотрел на грязные ботинки.

– Твоя мать уверила меня, что этому человеку следует доверять.

– Месье Варнье?

Он кивнул.

– Она заставила пообещать, что ты сделаешь все, как сказано в письме. Если бы ты не захотела, мне пришлось бы тебя заставить. Так она просила. – Его глаза внимательно оглядывали платформу. – Знаешь, мы здесь познакомились. – Отец поставил сумку Джульетты к ее ногам, будто снимая всю ответственность за нее – и за дочь.

– Нет. Я не знала. – Джульетта поняла, что мать была для нее полной загадкой. – Я ничего о ней не знала.

Отец указал на скамейку в центре платформы.

– Она только сошла с поезда из Парижа, а я уже понял, что никогда в жизни не встречал женщины прекраснее, чем она. Чем моя Тереза. Она хотела добраться до берега и пересесть на корабль, но из-за болезни не смогла ехать дальше. Я был настолько очарован ею, что даже опоздал на поезд до Парижа, о чем, кстати, ни разу не пожалел. – Отец грустно улыбнулся. – Надеюсь, она тоже не жалела.

Тяжесть осознания, что матери больше нет, навалилась на Джульетту сильнее, чем когда-либо.

– Мама никогда не рассказывала о Париже. – Джульетта перевела взгляд на рельсы.

– Она не хотела об этом говорить. – Сделав два шага в сторону, отец сунул руки в карманы. – Ты будешь в безопасности с этим человеком, Джульетта. Это лучше, чем жизнь с Бюссоном. Поверь мне, Мишель очень жестокий. Я никогда не хотел, чтобы ты выходила за него замуж, но… Бюссоны одобряли идею вашего брака, что удивительно, учитывая наше финансовое положение.

Джульетта почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Она всегда подозревала, что отец знал правду о Мишеле Бюссоне.

– Пообещай мне кое-что, отец.

– Смотря что. – Он говорил с ней как со взрослой девушкой, которая в настоящий момент отправлялась в новую жизнь.

– Обещай мне, что, если Огюст Маршан пришлет мне письмо или приедет за мной, ты сообщишь ему, где я нахожусь.

– Обещаю.

Отец кинул взгляд на что-то за ее спиной, и Джульетта заметила, как он напрягся. Лицо отца побледнело так, будто он увидел привидение.

Обернувшись, Джульетта заметила женщину в выцветшем желтом платье, немодном даже для деревни. Яркое платье скорее напоминало театральный костюм. Женщина была старше, примерно того же возраста, что отец; платье выглядело старомодным, но фасон больше подошел бы юной девушке. Волосы незнакомки, золотистые, как ее платье, были уложены в неряшливое гнездо на затылке и прекрасно сочетались с цветом ее наряда. Женщина выглядела бледной и худой, под глазами ее залегли темные круги. Похоже, она не ела несколько дней.

– Кто это?

Отец обошел дочь, точно кошка, и встал между ней и незнакомкой.

– Не знаю.

Джульетта не поверила ему.

– Когда придет поезд, не садись в него, пока я не скажу. Поняла?

– Почему?

– Просто сделай, как я говорю, ладно? Не пугайся.

Джульетта кивнула.

Кроме них троих, на платформе больше никого не было. Когда поезд прибыл, из тамбура вышел контролер. Он огляделся по сторонам, высматривая потенциальных пассажиров. Все трое – Джульетта, отец и женщина в желтом – замерли там, где стояли. Женщина смотрела на Джульетту так, будто набросилась бы, если бы могла подойти поближе.

Ожидая команды отца, Джульетта услышала призыв контролера:

– Поезд отправляется!

Отец схватил дочь и крепко прижал к груди.

– Иди, сейчас же! Ты меня слышишь?

Она на мгновение прильнула к отцу, судорожно кивая.

– Тебя ждет чудесная жизнь в Париже. Твоя мать хотела бы этого.

Едва слышные всхлипы вырвались из горла Джульетты. Они оба знали, что ее мать хотела для дочери чего угодно, но только не жизни в Париже. Это была жизнь, которую хотелаДжульетта… Вот только какой ценой?

Наконец отец отстранился, направился к незнакомке и начал о чем-то с ней беседовать. Женщина казалась рассеянной. Она смотрела только на Джульетту и всеми силами старалась избавиться от собеседника. Раздался гудок поезда, но Джульетта будто приросла к платформе. То, что она увидела, не могло не озадачить ее: добродушный отец вдруг схватил женщину за плечи и крепко сжал, будто в страстных объятиях.

– Иди! – кричал он. – Иди же!

Женщина в желтом изо всех сил старалась вырваться из его хватки, но не могла противостоять мужской силе. К тому же на платформе не было никого, кто мог бы ей помочь.

Джульетта запрыгнула в медленно отъезжающий поезд.

Издалека она видела, как женщина наконец-то вырвалась на свободу и побежала вдоль платформы, тщетно пытаясь догнать последний вагон. Довольный отец отвернулся и направился к лестнице. Поезд начал набирать скорость; Джульетта смотрела на проносящиеся мимо деревни и никогда в жизни еще не чувствовала себя более одинокой.

Будучи молодой женщиной, путешествующей без сопровождения, Джульетта замечала осуждающие взгляды иных пассажиров. Не обращая на них внимания, она заняла свое место и стала смотреть в окно. Она наблюдала, как на смену деревням пришли окраины Парижа с их узкими улочками, нетронутыми бароном Османом[16].

Париж оказался городом, наполненным красками и шумом. Солнце поднималось над горизонтом, разливая свет и тепло; Джульетта никогда не видела столько изумительных шелковых платьев и вычурных шляп. Повсеместно расположенные цветочные тележки и кондитерские магазины пестрели ярко-розовыми, синими и зелеными цветами. Джульетта никогда не встречала подобных оттенков. Широкие улицы Парижа и серые здания производили невероятное впечатление на деревенскую девчонку. Хотя картины Маршана и запечатлели кусочек Парижа, Джульетта даже не представляла, что мир может быть настолько большим. Но как же Маршан отыщет ее в столь огромном городе?..

Вновь постучав в дверь, Джульетта вытащила приглашение и сопоставила адрес с номером на двери. Наконец гигантская дверь отворилась, и на пороге показался высокий мужчина с густыми усами и в очках с тонкой металлической оправой. Он смотрел на оживленную улицу, пока не понял, что источник шума находится ниже, и не опустил взгляд поверх очков. На первый взгляд Джульетта не сумела определить его возраст. Она еще ни разу не встречала столь странно одетого мужчину.

– А-а! – Сложив руки в каком-то молитвенном жесте, незнакомец поклонился. – Вы, должно быть, мадемуазель ЛаКомпт?

Джульетта кивнула, не в силах говорить.

Он снова поклонился и, не дождавшись ответа, расплылся в широкой улыбке.

– Меня зовут Поль де Пасс. Я секретарь месье Варнье. Я вам писал. Добро пожаловать, мадемуазель. – Мужчина распахнул тяжелую дверь, и Джульетта шагнула в огромный коридор с винтовой лестницей и мраморным полом с черно-белыми узорами. – Позволите? – Поль взял ее сумку, после чего жестом велел гостье подниматься по лестнице. – К сожалению, месье Варнье уехал по делам, но он присоединится к вам за ужином.

– Присоединится ко мне за ужином? – Джульетта покачала головой. – Месье де Пасс, боюсь, вы ошибаетесь. Я прибыла сюда на работу. Я горничная.

– Да-да, – сказал Поль. – Вы сами убедитесь, что месье Варнье предпочитает иной подход ко многим вещам. Он не желал, чтобы вы приступали к работе без должного ужина после дальней дороги, вот и все.

– Вам известно, чем конкретно я буду заниматься? – Джульетта сняла пальто. – У меня не так много навыков.

Поль де Пасс без колебаний принял ее грязную изношенную одежду.

– Ах да. Что ж, у вас есть то, что месье Варнье называет…потенциалом, мадемуазель ЛаКомпт. Месье Варнье любит потенциал. Просто обожает! Я бы сказал, что он зорко его ищет.

Джульетте стало не по себе. Мысль о «договоренности», заключенной между матерью и месье Варнье, очень сильно ее встревожила. Внезапная перемена в поведении отца и деньги, которые он получил, наводили на мысль, будто еепродали. А теперь она вдруг узнает, что виной всему – «потенциал». Мать посоветовала Джульетте выполнить просьбу «мужчины», и Джульетта предполагала, что этим мужчиной являлся Варнье. Но что, если это не так?

Джульетта последовала за Полем де Пассом по крутой винтовой лестнице. Наверху перед ней открылся величественный белый коридор с четырьмя помпезными люстрами.

– В этой квартире десять комнат на двух верхних этажах. На самом деле она довольно маленькая, но месье Варнье слишком нравится Латинский квартал, – объяснил Поль, открывая двойные двери, ведущие в комнату с диваном, пианино и целой стеной книжных шкафов.

Джульетта коснулась золотых корешков. Поль де Пасс тем временем открыл окна, выходящие на бульвар Сен-Жермен. Теплый воздух позднего утра нежно покачивал прозрачные занавески. Спустя миг Поль открыл другую дверь, за которой показались замысловатый стол и еще одна люстра. Джульетта насчитала в комнате десять стульев. Проследовав за Полем обратно в коридор, Джульетта открыла еще одну дверь, ведущую в кабинет с огромным столом и камином.

– Это кабинет месье Варнье, но он не возражает, чтобы им пользовались другие обитатели дома.

Джульетте не прививали хорошие манеры, но Поль сделал вид, будто это добрый жест таинственного Варнье.

Джульетта прочистила горло, увидев над камином массивный портрет незнакомого мужчины.

– Это он?

Поль повернулся, поправил очки и посмотрел на картину так, будто впервые попал в эту комнату.

–Oui[17], – уверенно заявил он. – C’est Monsieur Varnier[18].

Подойдя ближе, Джульетта бросила на картину озадаченный взгляд. У мужчины были темно-русые волосы, зачесанные назад. Его нарисовали сидящим; глаза его казались на оттенок ярче темно-синего костюма. Как и в случае с Полем, было трудно определить возраст месье Варнье, но Джульетта решила, что они с отцом приблизительно одного возраста.

– Теперь он носит бороду, – заметил Поль. – В Париже это модно, а месье Варнье, ну… он тот ещемодник. Впрочем, вы скоро сами убедитесь.

– Чем он занимается? – Джульетта внимательно посмотрела на подпись художника. На миг она затаила дыхание… пока не увидела, что работа не принадлежит Огюсту Маршану. До этого момента Джульетта надеялась, что Варнье каким-то образом связан с Маршаном. Она не теряла надежды, что именнохудожник привел ее в эти апартаменты. Джульетта заглянула под раму и подняла глаза на картину, изучая мазки. Этому она научилась у Маршана. Если подумать, любая картинка являла собой набор цветных мазков. Джульетта знала мазки Маршана настолько же хорошо, как его тело, и знания эти были поистине сокровенными.

– Месье Варнье ничем не занимается. – Поль явно замешкался. – Можно сказать, владеет семейным состоянием. – Поль повернулся, чтобы выйти из комнаты. – Позвольте мне показать вашу комнату, мадемуазель ЛаКомпт.

Джульетта проследовала за Полем и поднялась по другой лестнице, где для декора использовали более темные деревянные панели с инкрустацией. В конце коридора Поль распахнул двустворчатые двери – самые высокие, которые Джульетта когда-либо видела. Переступив через порог, она очутилась в комнате с кремовыми стенами и деревянной отделкой на оттенок темнее. Определенно женской. Потолок выполнили в цвете экрю[19] с узорами в виде листьев, орнаментом и лепниной. Своим видом комната напоминала десерт. Даже в коврике под ногами сплетались несколько цветов: бледно-голубой, зеленый и кремовый с нотками кораллового. Подойдя к окну, Джульетта узрела прекрасный вид на бульвар Сен-Жермен. Тяжелые бледно-голубые шторы из тафты были перевязаны золотистой кисточкой. Откинув кремовый тюль, Джульетта открыла окна. Кровать закрывал бледно-зеленый балдахин. Кремовый резной комод щеголял золотыми ручками, золотистый стул и прикроватный столик украшала тонкая резьба. Комната выглядела слишком богатой для простой горничной.

Джульетта сглотнула желчь, подступившую к горлу, и повернулась к Полю, который как раз открывал шкаф.

– Здесь платья для вас, мадемуазель.

– Скажите мне, пожалуйста, как месье Варнье меня отыскал?

Поль не смотрел ей в глаза. Вместо этого он снял нежно-голубое платье с кремовым кружевом и положил его на кровать. Внутри шкафа Джульетта увидела почти дюжину великолепных нарядов.

– Месье Варнье предположил, что платья вам подойдут. А вотэто станет отличным выбором для сегодняшней встречи. Ужин запланирован на восемь часов. Мне придется покинуть вас на время. – Мужчина откланялся и направился к двери, но вдруг снова повернулся. – Его нашла ваша мать, мадемуазель.

– Моя мать? – Джульетта почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

–Oui. Ваша мать порекомендовала вас месье Варнье на эту должность.

– Здесь какая-то ошибка, сэр. Моя мать скончалась.

–Oui. Месье Варнье расстроился, услышав эту новость.

– Они познакомились, когда она жила в Париже?

Еще с той ночи с меловым кругом Джульетта знала, что когда-то мать жила совершенно иной жизнью, кардинально отличной от жизни в Шаллане. Теперь Джульетта задавалась вопросом, связан ли с этим месье Варнье.

Поль улыбнулся.

– Я уверен, что сегодня вечером месье Варнье даст ответы на многие ваши вопросы. – Он взял паузу. – Ваши волосы, мадемуазель ЛаКомпт. Мне прислать Мари? Она поможет вам с прической.

Коснувшись собранных в пучок длинных волос, Джульетта ощутила прилив неловкости – откуда ей было знать, что ее ждали к ужину? Джульетта была фермерской девушкой, которая жила в простом каменном доме с четырьмя комнатами. Она не была готова к подобному образу жизни. Она будет выглядеть глупо. Все происходящее напоминало подстроенный Мишелем глупый розыгрыш.

Открыв сумку, Джульетта нашла пару рабочих платьев. Она взяла их с собой, не зная, получит ли форму горничной. В тот момент на ней было ее лучшее платье – длинное хлопковое платье, некогда принадлежавшее матери; но Джульетта выросла из него еще в прошлом году, и после всех воскресных служб оно изрядно износилось. В сравнении с разложенным на кровати бледно-голубым нарядом ее собственный выглядел старым и грязным.

– Мадемуазель? – настаивал Поль. – Ваши волосы?

–Oui, – согласилась Джульетта. – S’il vous plaоt[20].

–Merci[21]. – Секретарь кивнул и закрыл за собой дверь.

Как только Поль вышел из комнаты, Джульетта разрыдалась. Она осталась одна в целом мире и понятия не имела, кто такой Люсьен Варнье и чего он хочет. Синяки, полученные после ужасной ночи с Мишелем и другим мальчиком, наконец-то зажили, но Джульетта боялась одной мысли, что мать могла договориться на нечто подобное с месье Варнье. Догадки о том, что ей придется делать в обмен на комнату и платья, вызывали тошноту. Джульетта сама слышала истории о падших женщинах, которых продавали в проститутки.

Единственное утешение заключалось в том, что теперь Джульетта находилась в том же городе, что и Маршан. Пока экипаж ехал по улицам, она вглядывалась в уличные указатели на зданиях, надеясь найти хоть какое-то название из тех, что упоминал при ней художник. Джульетта найдет его в этом огромном городе, и он вытащит ее из этого ужасного соглашения с месье Варнье.

Из открытого окна Джульетта услышала шум и, взглянув вниз, увидела кафе через дорогу и трех оживленных мужчин, смеющихся и спорящих. Эта людная улица так походила на место, которое Маршан рисовал для нее. Джульетта почувствовала укол отчаяния, когда поняла, что прекрасная картина Парижа, которую художник написал на ее день рождения, уничтожена. Маршан, ребенок, мать, дом – все пропало. Джульетта вновь ощутила пустоту, что неустанно окутывала ее холодной чернотой. Впрочем, девушка заметила, что холод, поселившийся в ней в Шаллане, исчез. Вэтом доме ей стало тепло. Она провела руками по предплечьям и больше не чувствовала липкости, которую ощущала на пальцах с той самой ночи.

Сев ровно, Джульетта похлопала себя по лицу, чтобы утереть слезы. Смысла в них все равно не было.

Джульетта подошла к шкафу и изучила наряды. Первыми висели длинное светлое шерстяное пальто, юбка с оборками и кружевная блузка с высоким вырезом. Далее шли темно-зеленое одеяние с сапфирово-синим жакетом; простое хлопковое платье цвета морской пены с бантом на талии; коричневое бархатное пальто и юбка. Рядом расположились шелковое платье серебристо-лавандового цвета, отделанное кремовым кружевом; бледно-розовое хлопковое платье с темно-розовыми рукавами и декоративной сборкой на лифе; черное платье с юбкой из атласа и тюля; черное бархатное пальто и широкополая шляпа. Джульетта никогда не видела настолько красивых платьев, каждое из которых соединяло в себе идеально гармоничные цвета и фактуры.

Внезапно раздался стук, и на пороге появилась крепкая пожилая женщина в простом черном платье горничной.

– Меня зовут Мари, – представилась женщина.

Джульетте стало неловко, что Мари застала ее перед зеркалом с розовым платьем в руках.

– Великолепный выбор, мадемуазель ЛаКомпт. Мы не знали ваш точный размер, поэтому, надеюсь, оно вам подойдет. У месье Варнье отменный вкус,n’est-ce pas?[22]

Джульетта кивнула.

– Никогда раньше не видела таких красивых вещей. – Она посмотрела на собственное платье, которое висело на ней точно мешок.

– Неважно. Я помогу вам с ванной и прической. Месье Варнье как раз вернулся.

Тот факт, что таинственный месье Варнье теперь находился в доме, привел Джульетту в чувство. От этой мысли ее пробирал озноб; сердце трепетало от волнения.

Мари открыла дверь в примыкавшую к комнате просторную ванну. Войдя внутрь, Джульетта испытала настоящее потрясение. Одна эта комната была больше кухни в ее родном доме. У Джульетты никогда не было настолько роскошной ванны, и большую часть времени она довольствовалась тем, что мылась губкой у маленькой раковины, которую делила с Дельфиной.

После ванны, пока сушились волосы, Джульетта успела вздремнуть. Измученная дорогой и переживаниями, она погрузилась в глубокий сон. Вскоре ее разбудила Мари, вручив кофе и печенье. Сидя за туалетным столиком, Джульетта наблюдала, как Мари собирает ее каштановые волосы и закалывает их на макушке медными и золотыми заколками, вытягивая отдельные пряди и завивая шпильками.

– У вас великолепные волосы, мадемуазель, – похвалила Мари. – Как львиная грива!

Странно, но Джульетта никогда не считала себя красивой. Она думала, что Маршан выбрал ее из всех девушек в деревне лишь потому, что она жила в соседнем доме.

–Merci, – поблагодарила Джульетта. – Можно полюбопытствовать?

– Конечно. – Мари посмотрела на нее в зеркало.

– Какой он? – Джульетта безуспешно изучала лицо Мари, ожидая реакции.

– На месье Варнье я работаю недолго. Он очень щедр ко мне, – призналась женщина. – Его не особо заботит состояние этого дома, что мне кажется странным.

– А есть ли мадам Варнье?

Мари покачала головой.

– Нет, а жаль. Он очень красивый мужчина. Женщины всегда замечают его на улице. Некоторые даже присылают записки с приглашениями, однако днем он редко выходит из дома. – Мари застегнула голубое платье и помогла Джульетте с ужасно большими туфлями. – О, милая! Завтра же исправим эту оплошность, но сегодня придется потерпеть, – извинялась Мари, набивая в туфли вату.

Вытащив брошь-камею из шкатулки на туалетном столике, Мари прикрепила ее на ворот кружевной блузки Джульетты, а затем вытащила булавки из ее прически, чтобы раскидать завитые пряди вокруг лица. Изучая проделанную работу в зеркале, Мари выглядела очень довольной. Джульетта не могла поверить, что отражение в серебристом стекле принадлежит ей. Платье оказалось слишком велико в груди, но в остальном сидело прекрасно. Тем не менее Джульетта не могла избавиться от ощущения, что примерила одежду и туфли своей матери.

Мари удалилась, забрав с собой старую одежду Джульетты.

В восемь в коридоре нижнего этажа раздался бой часов, и Джульетта услышала звук открывающейся двери. Приподняв юбку, чтобы не споткнуться, Джульетта на цыпочках спустилась по лестнице. Она чутко прислушивалась, но дом оставался смертельно тихим. Кинув взгляд через перила, Джульетта увидела проходящего под ней мужчину. Внезапно он остановился.

– Так и будете стоять, мадемуазель ЛаКомпт, или все-таки спуститесь? – Склонив голову, мужчина посмотрел на гостью.

От его присутствия и уверенности в себе у Джульетты подкосились ноги. Она никогда не видела, чтобы один человек мог настолько заполнять собой целое помещение, как это делал месье Люсьен Варнье. Даже Маршан, самый изысканный мужчина в ее жизни, не мог похвастаться харизмой Варнье. Подойдя к ступеням, он оперся на перила, ожидая, когда она спустится. Джульетта сделала шаг, а затем остановилась – пятки выпадали из туфель. Тогда девушка сняла их и взяла в руки.

Теперь она сравнивала каждого мужчину с Маршаном. Варнье был ниже и стройнее, но совсем ненамного. Черты его лица не отличались той мягкостью, которая сквозила в Маршане с его большими зелеными глазами и точеным носом. Лицо Варнье не выглядело изящным. Его внешность изобиловала линиями и углами. Он казался красивым батраком, который вдруг разбогател, тогда как Маршан выглядел так, будто давно привык к состоянию.

Джульетта никак не могла понять, разочаровала ли она месье Варнье. Она ступила на пол, чувствуя непривычное скольжение чулок под платьем. Бросив взгляд на туфли, она подняла их, демонстрируя хозяину дома.

– Они слишком большие.

Варнье улыбнулся.

– Тогда оставьте их. Я попрошу месье де Пасса купить новые туфли вашего размера. К сожалению, после ужина вы не сможете насладиться прогулкой по Парижу, но, возможно, завтра мы это исправим.

Джульетта слегка поклонилась. Дружелюбие мужчины обезоружило ее.

– Вы очаровательно выглядите, – добавил он и жестом пригласил ее пройти в столовую.

Длинный стол, который Джульетта видела ранее, теперь был накрыт на двоих. Во главе стола должен был сесть мсье Варнье, а слева от него – Джульетта. Обстановка была тщательно продумана. В центре стола в расписной вазе брызгами пестрели красные, розовые и зеленые цветы.

Слуга принес первое блюдо – овощной крем-суп. Джульетта ела молча, одолев лишь несколько ложек. Волнение лишало ее всякого аппетита. Джульетта наблюдала за движениями Варнье, стараясь имитировать их грацию, чтобы хоть немного соответствовать торжественной обстановке ее первого званого ужина.

Наконец Варнье заговорил:

– Надеюсь, поездка прошла хорошо?

– Да… вполне нормально.

– И как вам Париж?

– Огромен, сэр.

Варнье посмеялся.

– Что ж, честный ответ.

Джульетта отложила ложку.

– Месье Варнье? – Она не знала, чем руководствовалась, задавая вопрос, – глупостью или храбростью. Обе эмоции, казалось, нахлынули одновременно. – Можно я спрошу?

Мужчина отодвинул тарелку и скрестил руки на груди.

– Конечно.

– Я бы хотела узнать, на каком положении нахожусь в этом доме. Но для начала поблагодарить вас.

Варнье улыбнулся, но улыбка показалась Джульетте совершенно неискренней.

– Не за что, мадемуазель.

–Чем именно я буду здесь заниматься?

Внезапно открывшаяся дверь прервала Варнье прежде, чем он ответил. Слуга убрал суп. Спустя мгновение в столовую вошла Мари, держа в руках блюдо с рыбой.

– Палтус с лимоном и каперсами, – объявила женщина.

Варнье подождал, пока слуги закроют за собой дверь, после чего прокашлялся и наклонился к Джульетте.

– Вы моя гостья, мадемуазель. Я ничего от вас не требую.

– Но, – запиналась Джульетта, – я не понимаю. У меня же должна быть какая-то работа. Уборка или…

– Или? – Варнье откинулся на спинку стула. – Не хочу показаться грубым, мадемуазель ЛаКомпт, ноесть ли у вас какие-нибудь навыки?

Джульетта посмотрела на блюдо перед собой, покачала головой и разрыдалась.

– Нет, сэр, я ничего не умею. Я лишь работала на ферме, но, честно говоря, и это у меня не очень-то получалось. – Тело Джульетты почти сводило судорогой. – Я не знаю, зачем я здесь, месье. Я в полном смятении.

С глубоким вздохом Варнье вытащил платок и протянул ей.

– Мои извинения, мадемуазель. Я думал, вам все известно.

–Что известно? – спросила Джульетта, повысив голос. Она ждала подробностей гнусного соглашения, что заключила с этим мужчиной ее мать.

Их снова прервал слуга, который убрал нетронутую тарелку Джульетты и через мгновение вернулся с двумя порциями прессованной утки с вишневым соусом и тушеными овощами.

Варнье дождался, когда прислуга уйдет и закроет за собой дверь.

– Я знал… – Он сделал неуверенную паузу, прежде чем продолжить: – Что ж, ясвязан с вашей покойной матерью, и после ее смерти забота о вас легла на меня. Я, так сказать, ваш опекун.

– Вы? – Джульетта искала ответы в лице мужчины, но он выглядел абсолютно невозмутимым. – У меня есть отец, месье Варнье. Я о вас никогда не слышала.

Он взял нож и вилку и начал резать утку. Его руки были худыми, но изящными, а пальцы – длинными и тонкими.

– Вам следует поесть. – Варнье указал на тарелку. Откинувшись на спинку стула, он изучил девушку долгим взглядом. – Мы скажем, что вы моя племянница.

Вытерев лицо салфеткой, она уставилась на еду. Вишневый соус напомнил ей кровь. Джульетта была уверена, что от слез лицо ее опухло и покрылось пятнами.

– А я правда?..

– Что?

– Ваша племянница?

– Нет… Нет, что вы! Мы не связаны родственными узами, – отчеканил Варнье, как будто одна мысль об этом была ему неприятна. Он продолжил есть, игнорируя тот факт, что Джульетта даже не прикоснулась к своей утке.

– Но я не понимаю. Почему вы должны обо мне заботиться? У меня есть семья. Вы знали мою мать, когда она жила в Париже?

Варнье перестал жевать.

– Да, можно и так сказать.

– Но дело не в этом? Я не понимаю, как вы связаны с моей матерью? – Джульетта взяла вилку и нож, но тут же положила на место.

Варнье, откинувшись на спинку стула, ковырнул ногтем скатерть.

– Лично я вашу мать не знал, хотя она вроде как милая женщина. После ее смерти я стал вашим опекуном. Вам никто больше не причинит вреда, Джульетта. Большего вам знать не нужно. – Он потер руки, как будто в знак того, что разговор окончен.

По телу Джульетты пробежал холодок. Откуда Люсьену Варнье известно, что ей причиняли вред? Он не мог знать о Маршане и Мишеле Бюссоне. От этих мыслей голова Джульетты шла кругом, и она ощутила слабость, как будто вот-вот упадет в обморок.

Варнье смотрел на нее.

– У меня есть прекрасный учитель фортепиано. Месье де Пасс утверждает, что у него хорошие рекомендации. Я подумал, что можно немедля приступить к занятиям. Вы любите музыку?

Джульетта кивнула, но подумала, что единственная музыка, которую она когда-либо слышала, звучала в церкви. Или когда сумасшедший месье Морель играл на полусломанной скрипке на городской площади в рыночные дни (когда не кричал на женщин, чтобы те дали ему хлеба и сыра из своих корзин).

– Вы умеете читать? – Вопрос Варнье не показался оскорбительным. – Если нет, мы немедленно начнем уроки.

Похоже, он даже не заметил, что Джульетта кивнула. Мать научила ее читать Библию, однако были и другие книги, которые Тереза привезла из Парижа. Александр Дюма и Гюстав Флобер были мамиными фаворитами. Джульетта вспомнила женские руки, обветренные после мытья и разделки мяса, перелистывающие нежные страницы книг. Маме часто приходилось облизывать сухие пальцы, чтобы перевернуть тонкие бумажные листы.

Неохотно Джульетта откусила от утки, положила кусочек на язык и заставила себя проглотить его. Птица была не такой свежей, как те, которых они забивали на ферме, но вишневый соус оказался роскошной приправой, к которой вкусовые рецепторы Джульетты пока не привыкли. Еда на ферме состояла в основном из тушеного мяса и хлеба, но в этой новой жизни все было куда сложнее. Она взглянула на резные деревянные панели и тяжелую люстру. Чувства были перегружены видами улиц, платьев и звуками города за окном. Теперь и язык столкнулся с замысловатой смесью простых продуктов. Джульетта тосковала по безыскусному четырехкомнатному дому из дерева и камня, но когда вспоминала Мишеля Бюссона, понимала, что не сможет вернуться, даже если захочет. Джульетте пришло в голову, что она, возможно, никогда больше не увидит ферму или своих братьев и сестер. Грудь ее сжалась от боли.

– Мне предстояло выйти замуж, – выпалила она.

– Да. Я знаю, – спокойно ответил Варнье, не отрываясь от тарелки. – Об этом я тоже позаботился.

– Что вы хотите сказать?

Он перестал есть.

– Вы теперь свободны от обязательств, как и ваша семья. Теперь вы счастливы?

Джульетта кивнула.

– Вот и отлично. – Варнье вновь приступил к утке. – Давайте, доедайте ужин.

– А как же мои брат и сестра?

– А что с ними? – Варнье сделал глоток вина. Он внимательно изучил стакан, прежде чем сделать еще глоток.

– Разве вы не должны их опекать?

– Нет. – Он поставил стакан на стол, словно восклицательный знак. – Тольковас.

–Почему только меня? – спросила Джульетта резче, чем ожидала.

Вздохнув, Варнье запустил руки в мягкие песочно-русые кудри.

– Когда-нибудь, когда я сочту, что вы готовы, я все вам объясню.

– Я уже готова. Почему я оказалась под вашей защитой, а мои брат и сестра – нет?

– Нет, моя дорогая, вы определенноне готовы. Но однажды будете, и тогда мы с вами все обсудим. – Люсьен Варнье от души рассмеялся. Его зубы были явным свидетельством достатка и хорошего ухода. – Ваши брат и сестра находятся на попечении отца. А вы – моя подопечная. Все ясно?

Джульетта ощетинилась. Ее раздражало, что ее считают ребенком и не говорят правду о ее положении. Она больше не была наивной девчонкой, и ее возмущало, что от нее утаивают вещи, напрямую касавшиеся ее судьбы.

Джульетта собиралась потребовать объяснений, но Люсьен Варнье внезапно встал из-за стола.

– День выдался тяжелым, – с улыбкой сказал он. – Уверен, вы меня понимаете. – Варнье ушел, не дожидаясь ответа.

Когда дверь захлопнулась, в столовой появилась Мари – так быстро, словно ее позвали.

– Как насчет хлеба и сыра, моя дорогая? Еще у нас есть пирог.

Джульетта, улыбнувшись доброй женщине, отказалась от угощений и удалилась в комнату. Там она погрузилась в сон и спала так крепко, что ей не мешало даже пробивающееся сквозь шторы солнце. Наконец, Джульетту разбудил семикратный перезвон церковных колоколов.

Глава 12

Хелен Ламберт

Вашингтон, 26 мая 2012 года

Из кухни доносился чудесный запах. Взглянув одним глазом на часы, я заметила, что уже почти три часа. Я села, осознав, что проспала большую часть дня. Подушка рядом со мной выглядела смятой. И тогда меня осенило.Люк. Я вспомнила завтрак и кровотечение из носа. Мужчину, который сидел на моей кухне, – Люсьен, он же Люк. Теперь он присутствовал не только в реальности, но и в моих снах.

Направляясь по коридору, я свернула за угол, на кухню. Люк, казалось, знал, что я пришла, хотя я молчала. Прислонившись к плите, он что-то искал в своем телефоне.

– Как насчет оперы во вторник? – Варнер порылся в карманах и достал ключ от своей машины.

– В ближайший вторник?

– Да, именно.

– С удовольствием. – Я села за стойку. Тело как будто потяжелело. – Ты, кстати, появился в моем сне.

– Я? – Он положил свой iPhone и умело встряхнул сковороду. Я заметила филе лосося, послушно перевернувшееся, и салат из рукколы в миске. – Пора бы уже.

– Я ничего не понимаю, – пробормотала я, обхватив голову руками.

– Это сложно понять.

– Да, верно.

– Если ты видела меня, значит, видела и свою мать. Вернее, мать Джульетты.

– И ее странный ритуал.

– О! Это был не просто ритуал.

Он был удивительно милым, когда хлопотал на моей кухне как у себя дома. Я вспомнила ощущение, с которым руки Джульетты касались новых платьев, и запах вишневого соуса. Конечно, Люк был прав. То, что сотворила мать Джульетты в ту ночь, вызывало у меня ужас.

Прежде чем я успела спросить Варнера о чем-то еще, он положил в тарелку восхитительно розовый кусок рыбы и подал ее с салатом из рукколы.

– Тебе нужно поесть. – С ловкостью шеф-повара он вымыл сковороду и поставил миски в посудомоечную машину.

Мы встретились взглядами.

– Ты мог бы избавить меня от хлопот и рассказать все сам.

– Язнаю, – усмехнулся он. – Но так нельзя. Просто продолжай смотреть сны, Хелен.

Я повернулась, когда он проходил мимо меня по пути в коридор.

– Ты не кажешься мне приверженцем правил, Люк Варнер.

Он вернулся на кухню, поправляя ремень мягкого кожаного портфеля, перекинутый через плечо.

– Что ж, допустим, у меня уже было из-за этого достаточно неприятностей, так что сейчас я стараюсь соблюдать правила. Кроме того, тебе лучше самой увидеть собственную жизнь.

Он говорил точно так же, как и Люсьен Варнье из моего сна. Я поняла, что ответы на вопросы мне придется искать самостоятельно.

– Так что за опера?

Люк наклонился вперед, как будто собирался открыть мне секрет.

–Это сюрприз. – Схватив ключи со стойки, он потрепал меня по голове как шестилетнего ребенка. – Мне пора. Нужно продать одну картину.

Прежде чем пройти в коридор, он повернулся.

– Опера… относись к ней как кпремьере.

– Приказываешь мне приодеться?

– Так точно, – усмехнулся он.

Спустя мгновение я услышала, как за ним защелкнулась входная дверь.

Когда Люк ушел, я полезла в сумку и вытащила альбом с картинами Огюста Маршана, который купила вчера по дороге домой. На самом деле мне стало жаль Маршана – его альбомы продавались за бесценок. Они были разбросаны на прилавках с уцененными товарами, словно прошлогодние календари с кошками. Пролистав альбом, я ощутила странное чувство узнавания. Передо мной предстали дети из деревни. Дело было не столько в лицах, сколько в местности. На одной картине изображался каменный колодец и сидящая перед ним маленькая девочка. С обратной стороны я нашла другую картину, и рука вмиг отдернулась, как будто обожженная раскаленной сковородой. На меня смотрела обнаженная девушка.Я. Темно-рыжие кудри расплескались вокруг головы в нижней части картины. Рисунок выглядел очень личным. Девушка поднимала глаза, как будто глядя на зрителя… или на художника? Работа выглядела до боли знакомой. Даже не сама картина, а сцена, атмосфера, в которой она писалась. Закрыв глаза, я почувствовала складки драпировки, окутывающей холодное обнаженное тело. Я знала, как пахло в комнате и что ветерок задувал через правое окно, развевая волосы и вызывая озноб. Но девушка не смела прикрыться. Это была сцена из сна, который недавно мне приснился. Я прочитала название: «Джульетта». Та самая картина, о которой рассказывал Люк. Теперь она принадлежала частному коллекционеру.

Думая об опере и пытаясь отвлечься от произошедшего, я принялась рыться в шкафу, но ничего достойного оперы-сюрприза не нашла. Тогда я решила действовать иначе – набрать номер Микки и позвать его в экстренную поездку по магазинам. Мы встретились в бутике на Коннектикут-авеню. Примерки проходили в спешке, поскольку по субботам магазин закрывался в шесть часов. Перебрав несколько вариантов, я выбрала великолепное шелковое платье стального синего цвета от Рим Акры с тюлевой накидкой и изысканной золотой отделкой. Оно выглядело как платье из другой эпохи, вдохновленное интерьерами Версаля. Возможно, я руководствовалась воспоминаниями о Джульетте: платье напомнило мне наряды из ее шкафа на бульваре Сен-Жермен.

Пока я переодевалась, Микки зашел на сайт Кеннеди-центра и выяснил, что недавно стартовала постановка «Вертера» Жюля Массне, однако на вторник в афише этой оперы не было.

– О, как это романтично, – сказал Микки, взъерошив мне волосы. – Женщине, которая знает все, что происходит в Вашингтоне, хотят устроитьсюрприз!

– Пойдем. – Я махнула рукой в сторону Коннектикут-авеню.

Будучи джентльменом, Микки нес тяжелую сумку с моим новым платьем.

– Как думаешь, я похожа на древнюю душу? – выпалила я, остановившись в середине квартала.

– Нет, только на древнюю клячу, – откликнулся Микки с улыбкой.

Я бросила на друга сердитый взгляд.

– Ты веришь в прошлые жизни?

– Вот дерьмо. Неужели после истории с Роджером тыуверовала? Только прошу, не отдавай себя религии целиком и полностью! И уж тем более не становись баптисткой! Иначе придется раз и навсегда забыть о хорошем сексе. – Микки остановился. – Знаешь, у нас в Джорджтауне есть экстрасенс. Ее все рекомендуют. Может, сходим к ней и проверим, что она умеет? В Джорджии у меня жила тетя, и она все время ходила к экстрасенсам. И вот однажды ей сказали, что моя мать умрет.

– Но твоя матьжива, Микки.

– Но тетя-то умерла. – Он приподнял бровь. – Значит, экстрасенс оказалась близка к истине.

– Боюсь, я с тобой не соглашусь, Мик. Мать и тетя – это два разных человека.

– Они былиблизнецами, Хелен! Двойняшками. Поверь, она правду сказала.

Что мне нравилось в Микки, так это то, что, если ему в голову приходила идея, на поиски приключений отправлялись мы оба. В тот день мы поехали на такси в Джорджтаун на встречу с мадам Ринки, назначенную на шесть тридцать вечера.

В шесть двадцать пять мы остановились на М-стрит перед магазином мужских джинсовTrue Religion.

– Эм, Микки? Здесь не салон магии, а магазин джинсов. – Я указала на витрину.

– Она наверху, тугодум. Кстати, когда мы закончим, купим тебе джинсы, в которых твоя задница не будет выглядеть жирной. Нет, все не так плохо, ты не подумай! Я даже на днях кому-то признался, что развод тебе к лицу.

– Не уверена, что соглашусь. С кем ты обо мне говоришь?

Пожав плечами, Микки открыл дверь под номером 202 и махнул рукой, чтобы я проходила первой. Пока я поднималась по деревянным ступеням, слыша эхо своих шагов, я осознала, что Миккиоценивал мою задницу. И не самым лучшим образом.

Мадам Ринки, крупная ямайская женщина, тепло поприветствовала нас и предложила чашку чая. Приемная перед ее кабинетом была завалена бульварными газетенками за 1992 год с пожелтевшими страницами. Там же стояла витрина, где продавались кристаллы за $13,25. Нас с Микки провели за занавес из бисера, и мы оказались в другом помещении, выходящем на М-стрит. Я поняла это по сигналам машин, застрявших в пробках.

Микки рискнул первым. Мадам Ринки погадала ему на картах Таро и долго вглядывалась в линии на ладонях.

– Вижу ребенка в будущем, – изрекла она наконец. – Крупный мужчина с темными глазами. Ты его любишь, а? Знай, что без проблем все равно не обойдется.

Микки хотел детей, так что предсказание попало в точку. Не думаю, что было сложно догадаться о сексуальных предпочтениях Микки, но вот крупный мужчина с темными глазами оказался весьма точным описанием его нынешнего парня, похожего на знаменитость. Пока что эта женщина держалась лучше, чем я ожидала.

Когда подошла моя очередь, мадам Ринки жестом пригласила меня сесть в кресло, все еще теплое после Микки. Он тем временем направился к скамейке и уткнулся в свой телефон.

Я наблюдала, как экстрасенс раскладывает карты, переворачивая их одну за другой.

– Позволь мне посмотреть твои руки?

Я послушно положила локти на стол и скучающе оглядела комнату.

Женщина взглянула на карты, затем снова на мои руки.

– Кто ты? – Она подняла глаза.

– Редактор. – Я нервно сглотнула.

Мадам Ринки покачала головой.

– Нет,кто ты? Это ненормально. Ты видела свою руку?

Перевернув ладонь, я ахнула от неожиданности. На руке появилось несколько линий, которых не было еще неделю назад.

– Не понимаю… Раньше мои руки выглядели иначе.

– Погляди-ка сюда. – Мадам Ринки коснулась каждой линии. – У тебя четыре линии жизни, но только одна линия любви.

– Ты интересовалась прошлыми жизнями, – услужливо прочирикал Микки, указав на мою ладонь. – Вот видишь?

Тем не менее известие меня не потрясло, и мадам Ринки это заметила.

– Но тебе и так все известно. – Женщина вскинула бровь. – Ты жила и умирала прежде.

Я кивнула.

– Трижды.

Мадам Ринки серьезно покачала головой.

– Это проделки дьявола. – Сложив руки в молитвенном жесте, она что-то пробормотала, пока ее золотые браслеты звонко лязгали друг о друга. Внезапно указала на мою ладонь: – Все это дурно пахнет. Уходи. Я не хочу в этом участвовать.

– Уйти? – переспросила я.

– Я не хочу, чтобы ты здесь находилась. – Она встала из-за стола и указала на дверь. – Уходи.

– Дай посмотреть! – Схватив меня за руку, Микки в свою очередь уставился на линии.

– Мадам Ринки? – обратилась я, заметив капельки пота на ее верхней губе. – Я не знаю, почему это происходит. Прошу вас… помогите мне. Я не знаю, что я такое.

– Все просто. Тебя проклял дьявол.

Что ж, она не сказала ничего нового. Все это произошло из-за той ночи на кухне Джульетты, когда ее мать вызвала демона. И тем не менее теперь все встало на свои места. Взглянув на ладонь, я заметила, что две линии длиннее остальных – вторая и четвертая. Как бы я ни хотела это отрицать, происходящее было реально.

– Вы сможете мне помочь?

– Нет. – Она покачала головой.

– Но мне нужна помощь.

Женщина опустила глаза.

– Пожалуйста, – с нажимом вымолвила я.

– Я знаю кое-кого, кто мог бы помочь.

Следующие несколько дней я ждала звонка мадам Ринки. Сны мне больше не снились, и я чувствовала себя так, будто зря тратила время – время, которого у меня не оставалось. Люк исправно звонил и интересовался моими снами, но, похоже, разочаровывался, когда узнавал, что никаких видений из прошлого больше не приходило.

Во вторник такси остановилось перед центром Кеннеди – впечатляющим зданием на реке Потомак, в котором размещалось сразу пять действующих театров. Мы с Роджером были оперными завсегдатаями, поэтому я узнала нескольких пожилых сотрудников, одетых в красные пиджаки. Я прошла через Зал Штатов и направилась дальше по красной ковровой дорожке, любуясь начищенным мрамором и высокими потолками с именами выдающихся вашингтонцев. Я остановилась возле надписи «РОДЖЕР И ХЕЛЕН ЛАМБЕРТ», а затем продолжила путь к концу зала, где располагалась импрессионистическая бронзовая статуя Джона Ф. Кеннеди.

Слова мадам Ринки никак не выходили из головы:«Тебя проклял дьявол».

Голос Люка раздался как нельзя кстати:

– Потрясающе выглядишь.

Я повернулась и увидела, что он направляется в мою сторону. Может, он и был дьяволом в смокинге? Глядя на свой наряд, я не могла не согласиться с его похвалой. Платье от Рим Акры выглядело так, будто его сшили специально для меня. Я собрала волосы в низкий пучок, оставив несколько прядей на висках, как у Джульетты ЛаКомпт.

– Благодарю. – Я присела в легком реверансе. – Что не сделаешь ради оперы.

Люк улыбнулся, но ничего не ответил.

– Позволите? – Он взял меня под руку, скорее как отец, чем как парень на свидании, и повел направо к «Эйзенхауэру», моему любимому театру, в котором ставили большинство камерных опер. Перед входом на витрине красовались два великолепных платья из известных опер. Как ни странно, я заметила, что других посетителей не было.

– Что ты задумал?

Люк открыл дверь в тускло освещенный театр.

– У нас есть билеты? С номерами реальных мест?

Засмеявшись, он зашагал вверх по лестнице.

– У нас есть места, не волнуйся.

Я последовала за ним, сперва по лестнице, потом вниз по коридору, где нас ждал сотрудник, готовый открыть президентскую ложу. Стены и потолок «Эйзенхауэра» были обтянуты красной тканью, напоминающей бархат; люстры над головами напоминали мне бабушкины броши.

Как только мы сели, Люк кивнул сотруднику театра, и я заметила движение в оркестровой яме. Занавес открылся, на сцене запорхали танцоры. Затем появилась примадонна. Я почувствовала прилив ностальгии, хотя не могла понять причину. Я никогда раньше не видела эту оперу, и все же она казалась мне очень знакомой. Постановка была другой, более авангардной, но я закрыла глаза, и тогда захлестнувшая меня увертюра напомнила об ощущении столкновения с чудом, которое я испытала когда-то. Но где?..

Я вспомнила мадам Ринки и свои жизненные пути. Я понимала французский, на котором звучали арии, что было невозможно – в этой жизни.

Я закрыла глаза. «Оффенбах», – мелькнула мысль, всплывшая из глубин подсознания. Я не знала Оффенбаха. Поправка:Хелен Ламберт не знала Оффенбаха. И не говорила по-французски. Однако какая-то часть меня прекрасно помнила эту музыку.

– «Сказки Гофмана», – прошептал Люк. – Любимая опера Джульетты. Они только что завершили сезон в Торонто, и я нанял их на ночь.

Слова Люка прозвучали тяжело, гулко, точно в замедленной съемке. А потом все помутнело.

Глава 13

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1896 год

Колоратурное сопрано затихло, и певица драматично упала на пол. Другой персонаж повернул механизм на ее позвоночнике, возвращая ее к жизни, заставляя ее голос взлететь под своды зала подобно птице. Музыка, спектакль, сам театр были настолько великолепны, что Джульетта едва ли могла воспринимать что-то еще. Она сидела с широко раскрытыми глазами, не замечая, что Люсьен Варнье внимательно ее изучает.

Голос певицы снова стих, и дива в костюме куклы упала на сцену. Ее юбка эффектно расплескалась по полу, пока другие герои собирались вокруг, надеясь скрыть ее истинную сущность. На самом деле она была вовсе не женщиной, а куклой, которая обманывала влюбленного главного героя, Гофмана.

Весь спектакль, от атмосферного газового освещения до искусно нарисованных задников и декораций, стал для Джульетты настоящим праздником. Сплетение гармоний и неотступных мелодий дало голос чувствам, о которых Джульетта не подозревала, пока не села в кресло из красного бархата. Это был звук потери – ее личной потери, теперь разыгранной на ее глазах. Спектакль ранил сердце Джульетты, точно нож. Казалось, река звуков изливала в мир то, что таилось в глубинах ее души.

Той ночью на Джульетте было платье с расшитым бисером лифом в темно-синих и золотистых тонах и шифоновая юбка цвета океана и золота. К этому наряду она подобрала эффектное темно-синее пальто из бархата и кружева. За несколько месяцев, прошедших с момента приезда в Париж, Джульетта многому научилась. Она гордилась тем, что стала разбираться в литературе, музыке и моде.

Как обычно, Джульетта пробежала взглядом по зрителям, высматривая профиль Маршана. «Сказки Гофмана» проходили не в Парижской опере, а в небольшом театре, где ставились разношерстные дешевые спектакли. Маршан вряд ли пришел бы сюда,его вкусы были слишком изысканными. Друзья Варнье придерживались авангардных взглядов, но Люсьен пообещал ей, что однажды отведет ее в ту самую Парижскую оперу, в Опера-Гарнье.

После представления Варнье повез Джульетту на омнибусе по новым широким улицам, вытесняющим более мелкие и бедные кварталы. Они вышли в Люксембургском саду, где Джульетта взяла Варнье под руку. Лишь мельком Джульетта замечала более мрачную сторону Парижа: замаранных детей, мужчин в поношенных пальто и проституток в тонких накидках или без них, но с ужасно утомленными лицами. Она всегда всматривалась в тускло освещенные улицы в поисках улыбки Маршана, но так ее и не нашла. Издалека она заметила небольшую карусель, о которой рассказывал Маршан. Это место было одним из его любимых.

– Понравился спектакль? – спросил Варнье, закурив.

Джульетта кивнула, пытаясь разглядеть карусель, прежде чем та скрылась из виду. Невзирая на красоту спектакля и прелесть парижских улиц, мысли то и дело возвращались к Маршану. Она любила его, но во чтовылилась эта любовь? Все закончилось кончиной матери. Кончиной жены и ребенка Маршана. Он предупреждал, что пути назад не будет, и оказался прав. Но знал ли он, какую цену они оба заплатят? Джульетта носила его ребенка. Часто она задавалась вопросом, что бы она делала, если бы мать не забрала его с помощью темной магии, – а она была уверена, что это темная магия.

– Твои мысли где-то далеко, – заметил Варнье.

– Не особо, – солгала Джульетта.

– Ты знаешь историю этой оперы?

– Нет, – сказала Джульетта, заставив себя сосредоточиться на словах Варнье.

– «Сказки Гофмана» – проклятая опера. – Освещенный огнями Пантеона, Люсьен прикоснулся к шелковой шляпе и глубоко затянулся. – Оффенбах умер, не закончив ее. Восемь лет назад во время представления в Комической опере вспыхнул пожар. Они только-только начали ее показывать. И это было уже не первое возгорание. После второго представления в «Рингтеатре» произошел взрыв газа. «Сказки Гофмана» – особенная опера.

В тот вечер в Париже кипела жизнь. Смех и ритмичный звук лошадиных копыт за пределами сада смешивались с постукиванием трости Варнье.

– Вы верите, что оперу можно проклясть?

– Да, Джульетта. Я верю в проклятия. Я думаю, они вокруг нас. – Варнье горько рассмеялся, снова переключив внимание на сигарету.

Следующие несколько недель прошли непримечательно. За легким завтраком, состоящим из выпечки и чая, Джульетта читалаLe Temps, Le Figaro и Le Petit Journal[23], пытаясь хоть что-нибудь разузнать о Маршане. Днем к ней приходил учитель по итальянскому и английскому языкам, одаривая стопками книг для прочтения. Кроме того, каждую неделю Джульетта брала уроки игры на фортепиано. Варнье планировал поездку в Италию летом, чтобы Джульетта могла увидеть искусство и оперу Флоренции.

Джульетта вспомнила, что Маршан учился во Флоренции. Она цеплялась за каждую связь с художником, пусть самую далекую. Каждую ночь месье Варнье встречался с ней за ужином, и они елиboeuf[24], устриц, кролика, форель и салат с белыми трюфелями. Варнье рассказывал Джульетте о вине и шампанском, а также познакомил ее с вишневым бренди, который стал ее любимым напитком. Она смаковала каждый из этих уроков, надеясь, что однажды они сделают ее еще более желанной для Маршана.

Но больше всего Джульетта преуспела в игре на фортепиано.

Поначалу Джульетта боролась с клавишами, но через год уже бегло читала ноты. Произведения становились все труднее, требуя все большей беглости пальцев, все большего мастерства. Она перешла к простым пьесам Шопена, на втором году обучения – к этюдам. Когда ноты окончательно уложились в ее голове, она научилась читать музыку – смотреть в ноты и слышать их, не прикасаясь к клавишам. Джульетте нравилась техничность и сложность занятий на фортепиано; в отличие от поэзии или искусства, которые можно интерпретировать субъективно, здесь каждая нота была либо верной, либо нет. Каждый день Джульетта бросала себе вызов, чтобы совершенствовать свой талант. Откровенно говоря, Джульетта не была уверена, что у нееесть талант, но его с лихвой заменяло упорство, восхищавшее ее учителя. Ко второму году обучения старик решил, что она вполне может сочинять короткие произведения.

Однажды вечером, склонив голову к клавишам, Джульетта работала над новой песней и была настолько поглощена сочинением, что не сразу заметила легкий сладкий запах цветов, плывущий по комнате. Оторвав пальцы от клавиш, она повернула голову, чтобы выяснить источник аромата: стоя у стены, за игрой Джульетты наблюдал месье Варнье.

– Великолепно. – Он одарил ее короткими аплодисментами.

– Спасибо, – поблагодарила Джульетта, чуть поклонившись.

В воздухе витало что-то, чему трудно было дать имя. Джульетта начинала улавливать музыкальность их разговоров и знала, что повисшая сейчас долгая пауза – фермата – не была для них типична.

Во рту у нее стало сухо.

Джульетта ничего не знала о том, куда уходит Варнье днем или вечером после ужина. Часто она ждала, когда ранним утром он поднимется по лестнице, пройдет мимо двери ее спальни и заглянет перед тем, как отправиться к себе. Войдя в комнату, он всегда начинал расспрашивать о книгах, которые она читала, или просил сыграть для него новую песню, неустанно рассыпаясь в любезностях. А когда Варнье уходил, помимо усталости Джульетта чувствовала волнение.

Шли месяцы, и она продолжала отправлять письма своей семье. Много раз она писала отцу, интересуясь, связывался ли с ним Маршан. Она несколько раз выражала желание встретиться с родными, но Варнье лишь с улыбкой отвечал, что это «больше невозможно». Хотя новости из дома приходили редко, отец никогда не писал ни о Маршане, ни о желании увидеться. Девушка знала, что дважды в год он приезжает в Париж, чтобы торговать на рынках, но о встрече речь даже не заходила. Ей это казалось странным, поскольку отец вроде как должен интересоваться жизнью своего старшего ребенка. В письмах Джульетта прибегала к обману, рассказывая, что работает горничной. Ей было стыдно, что отец, брат и сестра трудятся в поле, а она часами сидит за фортепиано или нежится на пуховых перинах.

Летом 1896 года, когда Джульетта пробыла в Париже один год, отец написал, что снова женится. Джульетте казалось, что жизнь, которую она знала в Шаллане, постепенно угасает. Ей не нравилось, что отец выбивается из сил на ферме, поэтому она решила обратиться к Варнье. Девушка объявила ему, что хочет облегчить жизнь своей семьи. На следующее утро она нашла на столе еще одну сумку с золотыми франками. Та была настолько похожа на мешочек, который доставили отцу незадолго до ее отъезда из Шаллана, что теперь Джульетта не сомневалась в личности отправителя. Вот только зачем?.. Джульетта до сих пор даже не приблизилась к правде. Он не знала, что связывало ее покойную мать и Варнье, а сам он отказывался это обсуждать.

Посчитав деньги, Джульетта обнаружила, что монет было больше, чем отец зарабатывал за год.

– Свадебный подарок, – с улыбкой сказал Варнье, хотя Джульетта не упоминала о повторном браке отца. Она решила, что Мари каким-то образом перехватывает письма и читает перед отправкой. – Скажи ему, что тебе повысили жалованье и что теперь ты гувернантка.

– Он поймет, что это ложь.

– О, Джульетта. – Варнье покачал головой. – Ты неправа. Он захочет верить и обязательно поверит. Наши иллюзии слишком крепки, чтобы мы могли за них не цепляться.

Хотя Джульетта одевалась по последней моде, получала образование и могла свободно гулять по улицам Парижа с Полем или Варнье, она не могла избавиться от ощущения, что стены дома на бульваре Сен-Жермен стали для нее клеткой. Была ли ее свобода одной из тех иллюзий, о которых говорил Варнье? Она держалась за одну лишь надежду, за одно желание, что Маршан каким-то образом найдет ее и заберет с собой.

Привыкшая беззаботно бегать по сельской местности, Джульетта никогда раньше не выходила на улицу с зонтиком. Более того, теперь ее всегда сопровождали Варнье или Поль. На прогулках она пыталась вспомнить улицы, которые рисовал Маршан. Она искала художника среди бородатых мужчин в белых рубашках, встречавшихся ей на побережье Сены. Время от времени, когда Джульетта встречала женщину в желтом платье, она вспоминала ту странную особу на платформе в Шаллане, которая так жадно на нее смотрела. Джульетта больше никогда ее не видела, хотя та наверняка направлялась в Париж, пока отец ее не остановил. Возможно, это была всего лишь бедная сумасшедшая.

Одним из постоянных мест, куда во время прогулок Джульетта заглядывала постоянно, стал независимый книжный магазин Эдмона Байи на улице Шоссе-д’Антен. Варнье регулярно беседовал с тамошними посетителями, обычно с художниками, – джентльменами в очках и котелках. Помимо художников он любил поболтать со своим другом, композитором с толстым животом и длинной бородой.

Во время одного из таких разговоров Джульетта заметила небольшой уголок фортепианной музыки. Первым делом она открыла сборник пьес Клода Дебюсси. Следующим стал Эрик Сати. Произведения Дебюсси, на ее вкус, звучали вызывающе, а вот Сати поистине очаровал Джульетту. «Три гносиенны» Сати показались ей в меру сложными, с причудливыми гармониями и интригующе рваным ритмом.

Джульетта направилась к прилавку, чтобы купить ноты (их издали в типографииLe Figaro Music и датировали сентябрем 1893 года), когда заметила небольшую стопку газет. В одной из них, выпущенной больше месяца назад, была напечатана статья о роскошной жизни художника Огюста Маршана.

С колотящимся сердцем Джульетта просмотрела статью, где утверждалось, что Маршан жил в одном из самых фешенебельных районов Парижа. Поспешно купив газету, Джульетта спрятала ее в складках шали.

Вернувшись в свою комнату на бульваре Сен-Жермен, она снова и снова перечитывала статью, пока не запомнила ее почти наизусть. В этом году картины Маршана были удостоены множества наград, они начали украшать гостиные престижных парижских отелей. Как отмечал автор статьи, карьера художника процветала, и он с нетерпением ждал ежегодной выставки во Дворце индустрии, где снова будут выставлены обнаженные портреты Маршановских нимф.

Минувший год слегка стер воспоминания, и временами Джульетте казалось, что все это был сон. Однако когда она увидела фотографию Маршана, воспоминания нахлынули волной. Джульетта вспомнила все: волосы, разрез глаз, висящие на бедрах брюки, мягкий живот под хрустящим хлопком рубашки, запах. В последнем абзаце упоминалось, что Маршан, вдовец с двумя детьми, очень востребован в обществе – женском в том числе.

В тот вечер Джульетта снова заговорила с Варнье об опере.

– Я бы хотела посмотреть оперу. Настоящую оперу, а не эти… представления.

– Эти представления, как ты говоришь, – новейшее искусство.Настоящие художники, в отличие от их буржуазных подобий, не рисуют выхолощенную красоту, пока все вокруг них гниет.

Варнье явно говорил не об опере. Он говорил о Маршане. Неужели Мари показала ему газету?

– Вы обещали отвести меня вОпера-Гарнье, – осторожно напомнила Джульетта, продолжая жевать курицу. – Не просто в оперу.

Варнье выглядел взволнованным.

– Когда тебе исполнится восемнадцать.

– Но до восемнадцати еще целый год! – Джульетта была в ярости.

– Можешь протестовать сколько угодно. Я все равно не передумаю, – отрезал Варнье. – Ты слишком юна.

– Вы все время так говорите, – фыркнула Джульетта, в знак протеста скребя ножом по тарелке.

– Твоя ребяческая реакция только подтверждает мои опасения, – прошептал он.

Чтобы его расслышать, Джульетте пришлось перестать резать мясо.

– Я скажу это только один раз. Больше повторять не буду. Когда ты была ребенком, тытоже думала, что достаточно взрослая для многих вещей. Под моим присмотром ты не совершишь подобных ошибок. Я ясно выразился?

Джульетта вспыхнула от гнева.

– Ты меняпоняла?

–Oui.

В июне следующего года Джульетте исполнилось восемнадцать, и вместо Парижской оперы Варнье взял ее в Италию. Большую часть осени ее таскали на экскурсии по церквям Рима, Флоренции и Милана. В конце концов Джульетта научилась отличать Тициана от Рафаэля, но тоска по Маршану только усилилась, ведь в их полотнах и фресках на церковных стенах она все равно видела его. Она видела Маршана в каждом мазке, в оттенке синего, в драпировках и маслах, которыми художники затеняли обнаженную грудь или бедро. Если Варнье надеялся, что поездка заставит ее позабыть о Маршане, он ошибался.

Как будто чувствуя ее тоску, он нашел другого учителя по фортепиано, и они поселились в Риме до окончания рождественских каникул. Новый преподаватель спросил у Джульетты, как давно она занимается, и когда она сказала ему, что учится всего два года, мужчина был совершенно поражен.

– Проделки дьявола! – воскликнул он. – Ты слишком хороша! Как Паганини!

– Паганини?

Низкорослый мужчина придвинулся ближе, и Джульетта почувствовала неприятный запах его дыхания.

– Никколо Паганини, виртуоз. Говорят, он убил женщину и заключил ее душу в скрипку – дар дьяволу в обмен на талант. В пении его скрипки слышался ее плач.

– Какой ужас.

Учитель пожал плечами.

– Вряд ли бы вы так утверждали, если бы хоть раз слышали его игру.

Мужчина умолял Варнье отправить Джульетту в Вену учиться у величайшего преподавателя фортепиано в Европе. Джульетта могла бы ездить в Лондон и Нью-Йорк и выступать с концертами.

– Она может прославиться, – твердил учитель.

Возможно, потому, что он слишком настаивал на этом, Варнье собрался и покинул Рим, забрав Джульетту с собой.

Они вернулись в Париж в феврале, и Джульетта почувствовала себя другой. Ей казалось, что простая деревенская девчонка ушла навсегда. Теперь она разбиралась в тканях, винах и еде. Она читала книги на итальянском, – медленно, но все же читала. Закрывая глаза, Джульетта чувствовала запах оливковых рощ, чеснока и свежего базилика. Когда она смотрела в зеркало, она видела: девочка, которую когда-то рисовал Маршан, постепенно превращалась в женщину, способную самостоятельно убирать волосы в изысканные прически и закреплять их драгоценными гребнями и диадемами. Лицо ее лишилось детской полноты. Когда Джульетта шла по улице в бархатном прогулочном жакете и шелковой шляпе, держа под руку Варнье, она замечала восхищенные взгляды прохожих. Кроме того, для нее не остался незамеченным тот факт, что Варнье нравилось уделяемое ей внимание.

По парижской традиции за шесть недель до Пепельной среды[25] в Опера-Гарнье проходил ежегодный бал-маскарад. Варнье забронировал для них ложу, чтобы послушать оперу Сен-Санса «Самсон и Далила».

Для оперы Джульетта выбрала изысканное шифоновое платье нежно-розового цвета с расшитыми бисером рукавами, присборенным шлейфом и кремовым лифом, которое она купила в Милане. Розовые и кремовые цвета наряда были очень нежными. Платье выглядело более экстравагантно и зрело, чем те, что она видела в витринах парижских магазинов. Для маскарада она выбрала черную маску, а шляпу украсила перьями нежного розово-кремового оттенка.

Когда она спустилась по лестнице, Варнье читал чье-то письмо. Джульетта стояла у лестницы до тех пор, пока он не поднял глаза. Казалось, при первом взгляде на девушку Варнье покачнулся. Ей даже почудилось, что он недоверчиво моргнул, прежде чем заговорить:

– Ты пойдешьв этом?

–Oui. – Она была настолько уверена в произведенном впечатлении, что лицо ее озарила веселая улыбка. – Вам не нравится?

Платье, казалось, смущало Варнье. Декольте выглядело слишком откровенным для вчерашнего ребенка, но Джульетте было уже восемнадцать, и она превратилась в цветущую молодую женщину. Порой она ловила на себе пристальный взгляд Варнье, когда занималась на фортепиано; он даже в столовой начал избегать непосредственной близости, отодвигая свой стул подальше.

– Оно прекрасно, – его голос дрогнул. Варнье, поправив белый галстук, надел шляпу. – Идем?

Джульетта взяла его под руку, и они спустились по лестнице на бульвар Сен-Жермен, чтобы поймать экипаж.

Как только они зашли в Опера-Гарнье, в великолепном фойе Джульетта сразу же заметилаего. Почти не обратив внимания на безупречно красивый зал с резными потолками и вычурными люстрами, Джульетта оглядела лица собравшихся, и взгляд ее как будто примагнитился к мраморным ступеням лестницы, где он стоял к ней спиной. Даже спустя два года по осанке, по цвету волос и отзвукам смеха Джульетта сразу поняла, что перед ней Огюст Маршан.

Крепко схватив ее за руку, Варнье велел ей сдать пальто; он не смотрел в сторону Маршана, но, похоже, знал о его присутствии.

Сняв верхнюю одежду, Джульетта и Варнье поднялись по лестнице. Она чувствовала, как Люсьен пытается увести ее подальше от Маршана; взяв ее за руку в перчатке, он старательно тянул ее прочь. Проходя мимо Маршана, Джульетта отметила паузу в разговоре. Художник замолчал на полуслове, пока рука Варнье продолжала тянуть Джульетту вверх по лестнице, как будто Люсьен был ее партнером по танцу.

Повернув голову вправо, она увидела, что Маршан действительно замолчал, глядя в ее сторону. Мужчина, с которым он разговаривал, вежливо кашлянул:

– Вы что-то хотели сказать?

Но Маршан не ответил. Джульетта вновь повернулась к художнику, и их глаза встретились. По бледности его лица Джульетта поняла, что Маршан ее узнал.

Наверху Варнье отвел ее в ложу и закрыл дверь, словно Джульетта была сокровищем, которое требовалось оберегать от чужих посягательств. Маршан зашел в свою ложу – в двух шагах от той, что выбрал Варнье. Глаза художника встретились с глазами Джульетты, но он поспешно сел рядом с незнакомой молодой женщиной. Сердце Джульетты замерло: с Маршаном была блондинка в очаровательном черном платье, и она разговаривала с художником, держась подозрительно близко к нему. Когда женщина положила руку Маршану на плечо, все догадки подтвердились.

«Ну конечно, – подумала Джульетта. – Он бы не стал так долго ждать». Его жена умерла почти два года назад, а Джульетту слишком долго продержали взаперти.

Взглянув на профиль Варнье, его крепкую челюсть и мужественный нос, она ощутила презрение.

Она почти не обращала внимания на то, что происходит на сцене, стараясь лучше рассмотреть Маршана. В антракте Варнье был вынужден оставить Джульетту одну; обойдя зеленые бархатные диваны, она заметила куртизанок в масках, обольщающих посетителей своими чарами. Ее заворожило то, как они обращались с мужчинами; дело было не только в их телесной привлекательности, но и в умении вести беседу. Мужчины рассмеялись, и Джульетта услышала отрывки дискуссии об искусстве и музыке.

Вдохновленная, Джульетта заметила Маршана в большом фойе. Он стоял на лестнице на том же месте, где и раньше. Его спутницы-блондинки не было видно, поэтому Джульетта пронеслась мимо него по лестнице, высоко подняв голову. Маршан быстро извинился перед своими собеседниками и, взяв Джульетту под руку, осторожно повел вниз по лестнице. Дойдя до самого низа, Маршан развернул ее к себе.

– Это ты?

–Oui.

Джульетта слышала тихий стук каблуков по мраморным ступеням. Она смотрела перед собой, наслаждаясь тем, что лицо ее скрыто за бархатной черной маской. Маска дарила ощущение контроля над ситуацией и некой таинственности.

Внизу Маршан завел ее за угол и, держа Джульетту за плечи, одарил ее пристальным взглядом. Она вспомнила глаза художника, заметила то, как он изучал изменения в ее лице за годы разлуки. Он осторожно снял маску, и прикосновение его пальцев к лицу вернуло Джульетту в Шаллан, в его студию и его постель.

– Как же ты изменилась.

Джульетта закрыла глаза, а когда открыла, то увидела, что на лице художника застыла растерянность.

– Откуда ты здесь?

– Я покинула Шаллан. Теперь я живу с дядей на бульваре Сен-Жермен. – Она коснулась его руки.

– В Латинском квартале? – Маршан выглядел удивленным.

– Да. Уже больше двух лет. С того лета. – Она проследила за его бегающим, неуверенным взглядом, надеясь поймать его и обратить на себя. – Париж очень отличается от картины, которую ты нарисовал. – Она наклонила голову под углом, который практиковала перед зеркалом.

Как он мог не знать?..

– Ты меня никогда не искал?

Закрыв глаза и сглотнув, Маршан покачал головой.

Она видела этот взгляд раньше. Такой же взгляд был у него в Шаллане, когда мать нагрянула к нему в дом. Виноватый. Она протянула руку, чтобы снова коснуться его пальцев, но Маршан резко отстранился:

– Не нужно.

– Я не понимаю. – Джульетта ощутила, как сильно забилось сердце. На долю секунды ей показалось, что Маршан ее испугался. Она столько раз репетировала в голове этот разговор, но все пошло не так, как она ожидала.

– Это не твоя вина. – Он грустно улыбнулся. – Ты была моей музой, моим вдохновением. Ты обладала властью надо мной, и я верил, правда верил, что люблю тебя. Я сильно страдал из-за всего, что произошло. – Его голос снизился до шепота. – Я был глупцом, и моя жена и ребенок умерли в наказание за мой грех. Их забрал Господь. В отчаянии я чуть не сжег свою студию дотла.

– Мне очень жаль, – промолвила Джульетта.

Ей показалось странным, что Маршан не допускал мысли о страданиях, которые пережилаона. Джульетта обыскивала каждую улицу и изучала каждую газету, а он, получается, ее и не ждал.

Джульетта снова покачала головой. Ей показалось, что волосы его стали седее и реже, а лицо осунулось. Он выглядел как человек, не оправившийся от длительной и прогрессирующей болезни.

– Ты была ребенком. Ты не виновата. Это все я.

– Но сейчас я уже не ребенок. Мне почти девятнадцать лет. – Джульетта замешкалась, прежде чем продолжить; это был вопрос, который она хотела задать ему более двух лет. – Ты хоть раз обо мне думал?

Маршан, казалось, не знал, что сказать. Он посмотрел в толпу.

– Я пыталсязабыть тебя, но это было нелегко.

Джульетта улыбнулась. Именно этот ответ она и надеялась услышать. Теперь она видела их будущее, где он рисует ее в студии, а потом занимается с ней любовью. Теперь она стала интересной, достойной его. Она знала французских и итальянских писателей, могла поддержать беседу о Боттичелли, Сикстинской капелле, Рафаэле, Тициане и Караваджо. На мгновение мысли ее унеслись в мечты об этой жизни… пока она не увидела, что Маршан глядит на кого-то за ее спиной.

Обернувшись, Джульетта увидела белокурую женщину, которая, сияя улыбкой, направлялась прямо к ним. Женщина явно была достаточно уверена в привязанности Маршана, чтобы не беспокоиться о том, что он разговаривает с молодой особой.

– Вот ты где, – воскликнула женщина.

Маршан, понизив голос, быстро заговорил с Джульеттой отеческим, но достаточно резким тоном; поведение его в одночасье изменилось.

– Ты была моей величайшей ошибкой. Я сохранил твой набросок и держу его в студии. Теперь он напоминает мне о человеческой глупости –о моей глупости. И я говорю это не из жестокости, Джульетта. Я честен с тобой. Мы никогда не должны больше встречаться.

– Нет. Нет, ты ошибаешься. – Она в панике посмотрела на Маршана, надеясь наконец увидеть в нем того человека, которого знала когда-то. – Мы только что нашли друг друга. Что с тобой?

Художник склонил голову и заговорил шепотом, который слышала только она:

– Ты стала моей погибелью, дитя. – Он выпрямился. – Прости меня, но я не хочу больше тебя видеть.

С этими словами он прошел мимо, чуть не оттолкнув ее в сторону, и обнял сияющую блондинку. Спустя миг пара исчезла.

Держа маску в руке, Джульетта замерла в большом фойе, пока посетители оперы возвращались в ложи ко второму акту. Ей не хватало воздуха; Джульетта прошлась по залу и, подняв голову, увидела Варнье. Он вышел на балкон, посмотрел сверху вниз и заметил ее, державшуюся за живот, точно в приступе боли. Джульетта видела его глаза: они внимательно изучили толпу и остановились на Маршане, который быстро поднимался по лестнице в сопровождении белокурой женщины. Обернувшись, Варнье бросился к Джульетте, оставляя художника позади.

Варнье взял дрожащую девушку под руку, поддерживая ее на ногах.

– Пойдем?

Джульетта кивнула.

Прислонив ее к стене, Варнье забрал их пальто. Джульетта не могла говорить, пока спускалась вниз по парадной лестнице Опера-Гарнье к вечернему холоду Парижа.

Когда Джульетта благополучно села в экипаж, то почувствовала ладонь Варнье на своей ладони.

– Ты не можешь быть с ним, Джульетта. Это невозможно.

– Почему?

По ее лицу текли слезы. Улицы Парижа проносились мимо, пока копыта лошадей громко цокали по мостовой. Она находила утешение в суете людей, которые переходили улицы, делали покупки, прижимались друг к другу, прячась от холода, и смеялись. Париж был счастлив, и это счастье разливалось вокруг нее.

Варнье не ответил, и Джульетта с нажимом произнесла:

– Не хотите ответить?

– Если бы я мог, – промолвил Варнье, меланхолично глядя на вечерний Париж.

– Этого недостаточно, – отрезала Джульетта. – Мне нужен ответ.

– Так и быть. – Он кивнул.

– Откуда вы знаете о Маршане? О нем никто не знал. Я никогда вам не рассказывала.

Лицо Джульетты пылало. Она представила Маршана в мастерской в Шаллане. Человек, которого она встретила в оперном театре, даже рядом не стоял с тем Маршаном. Нежный мужчина, рисовавший для нее Париж, куда-то исчез.

Варнье несколько минут молчал. Джульетта тихо ждала ответа.

– Твоя мать.

– Моя мать? Вы говорили, что не знали ее.

– Ты спросила, откуда я узнал о Маршане. Через твою мать.

– Что между вами было?

Варнье не смотрел на Джульетту. Его голос оставался монотонным, и он просто глядел на проносящиеся за окном улицы.

– Она оставила мне сведения о тебе и Маршане.

– Лжец. Вы были любовниками?

– Нет. Ты ошибаешься. – Он покачал головой. – Мы никогда не были любовниками.

– Тогда кем вы приходились друг другу? Потому что вы ей не брат и выне мой дядя.

– Я работаю на твою мать. Я говорил. – Он откинулся на сиденье, по-прежнему отказываясь смотреть на нее. Голос его стал тише.

Джульетта никогда раньше не замечала его профиль, линию носа, которая с этого ракурса выглядела мягче. Он слишком отличался от Маршана, но сейчас Джульетта сама удивлялась, почему сравнивала всех мужчин с художником.

– Это ложь. Моя мать никого не могла нанять. Она уже мертва, так что всякие обязательства, которые вас связывали, давно исчерпаны.

– Мне нужно тебя защитить. Это все, что тебе требуется знать. – Он повернулся к ней и обхватил ее лицо руками, притянув настолько близко, что она ощутила жар его дыхания и слабый запах табака. – Послушай меня. С этим мужчиной тебя ждут только беды. Он никогда не сможет тебя полюбить.

– Я знаю, – сказала Джульетта, пока слезы текли по ее лицу. – Он ясно дал это понять.

По-прежнему держа лицо девушки в ладонях, Варнье встретился с ней взглядом. Пока они проезжали мимо газовых фонарей бульвара Сен-Жермен, Джульетта заметила в его глазах беспокойство.

– Мне жаль, что он тебя разочаровал. Я бы все отдал, чтобы никогда больше не видеть тебя в таком состоянии. Все это время я пытался оградить тебя от него для твоего же блага.

– Вы знали, что он так себя поведет?

Варнье кивнул.

– Я боялся этого. – Он наклонился и поцеловал Джульетту в лоб, на мгновение задержав губы на ее коже.

После маскарада Джульетта поняла, что мир раскололся надвое – на мир до и мир после. До бала у ее жизни была цель – воссоединение с Маршаном. Как маленькая дурочка, она верила, что он любил и искал ее. Теперь фантазии исчезли, и дни стали бессмысленны.

Она играла на фортепиано, читала книги, которые оставляли учителя, но цель оставалась краткосрочной: закончить сонатину, начать новый роман, перенести еще одну трапезу. Терпение – слово, которое прекрасно описывало ее состояние. Джульетта просто терпела. Каждое утро она просыпалась с чувством пустоты, как будто очень важной части ее теперь не хватало. В эти несколько мгновений она изо всех сил пыталась вспомнить, что именно потеряно, настолько первобытной казалась глубина ее боли. А потом она вспоминала Маршана – то, как он смотрел на нее с выражением, слишком похожим на презрение. И с этими мыслями она с трудом одевалась. Пострадала и ее внешность: она похудела, волосы стали тусклыми. Варнье окутывал Джульетту заботой и даже предложил очередную поездку в Италию, но Джульетта умоляла не забирать ее туда. Все те картины… Это было слишком. Даже картины в их доме теперь вызывали у нее отвращение, поэтому Варнье убрал их все до единой.

Хотя Джульетту никогда не беспокоили вечерние уходы Варнье, внезапно она начала задаваться вопросом, куда он ходит. С балкона она наблюдала, как Варнье идет по улице и ловит омнибус в конце квартала. Вскоре она выяснила, что каждую ночь он садится в один и тот же омнибус и едет на Монмартр. Джульетта немало слышала о Монмартре с его шумными площадями и декадентскими кабаре.

Однажды утром, завтракая, Джульетта подняла эту тему.

– Я слышала о Монмартре много хорошего. – Она взглянула на Люсьена, ожидая ответа.

– Для тебя это не лучшее место. – Варнье даже не оторвался от газеты.

– Я не кукла.

– Нет. Тыдама. То место грязное.

– Но вы туда ходите.

Варнье продолжал игнорировать ее вопросы.

Когда во время субботней прогулки они остановились у книжного магазина Эдмона Байи, Варнье застал за увлеченной беседой двух своих друзей, композитора и художника. Из разговоров Джульетта поняла, что художник жил на Монмартре. Опять Монмартр… Место, которое Варнье от нее скрывал.

Пробежавшись пальцами по книгам в кожаном переплете о Таро и месмеризме, она услышала, как мужчины обсуждают скандал с участием известного сценического оккультиста Филиппа Анжье, которого вызвали на дуэль. Джульетта знала это имя из статей, появлявшихся вLe Figaro последние несколько недель. Когда-то Филиппа Анжье пригласили на званый ужин, где он предсказал гостям их судьбы. Те оказались незавидными. Одному из гостей напророчили, что его посадят в тюрьму, другому – что его отравят, а последние двое якобы должны были покончить с собой. Гости возмутились, и тем не менее все предсказания сбылись, за исключением одного. Теперь Филиппа Анжье, которого когда-то считали не более чем успешным фокусником, вызвал на дуэль единственный гость, пока остававшийся в живых – писатель Жерар Карон, который объявил его сатанистом. Пока что Карон избегал предсказанной ему участи самоубийцы, но учитывая, что он слыл ужасным стрелком, неизбежный исход дуэли мог стать очередным доказательством точности предсказаний Анжье.

Джульетта просмотрела музыкальный раздел в поисках новых нот Эрика Сати, которым она была почти одержима. Нот не оказалось, что сильно огорчило Джульетту. Голоса мужчин внезапно стали громче. Значит, вот что творится на Монмартре? Слухи?

– Я слышал, Анжье съел своих детей, – оживленно тарахтел художник.

–Non, non, – прошептал композитор, снова понижая тон и поглаживая бороду. – Это всего лишь слухи. Он убивал их на глазах у матерей, но не ел. Поговаривают, что таким образом он получил свою силу. – Композитор пожал плечами, как будто это было совершенно нормальным поступком.

Разговор напомнил Джульетте о Паганини и мертвой любовнице, заключенной в скрипку. Все это не более чем сплетни.

–C’est barbare![26] – Художник покачал головой.

– Ладно, хватит, – велел Варнье, очевидно недовольный дискуссией. – Здесь дама. – Он заметил Джульетту, которая нетерпеливо хмурилась, демонстрируя желание уйти.

– Приносим извинения, дорогая леди, – извинился композитор. – Вы ищете что-то из моих сочинений?

Джульетта как раз разучивала одну из последних его работ.

– Мне понравилось последнее.

– Она играет лучше, чем ты, – поддразнил Варнье.

– И выглядит лучше, – добавил художник.

– Может, стоит поискать пропавшую книгу заклинаний месье Анжье? – пошутил композитор.

Варнье махнул рукой, и двое мужчин начали очередной жаркий спор об Анжье.

– Я вижу, что многое теряю, не бывая на Монмартре.

– Ничего не теряешь, – сказал Варнье. – Они любят посплетничать.

Однако Джульетта думала, что упускает нечто очень важное, поэтому следующие несколько недель тщательно прорабатывала план побега. Она так сильно похудела с той встречи с Маршаном, что одежда стала ей слишком велика, и у Джульетты появился благовидный повод обновить гардероб. Впрочем, каждый элемент своего костюма для тайных прогулок Джульетта покупала по одному, надеясь, что Мари не заметит упаковки с кепкой, брюками и жилетом, которые она спрятала под шкафом.

Однажды ночью, когда костюм был готов, Джульетта заправила волосы под шляпу и стала ждать, пока Варнье уйдет. Как только он добрался до угла, девушка спустилась по лестнице и вышла за дверь. Омнибус до Монмартра прибыл вовремя. Опустив шляпу, чтобы ее не поймали, она наблюдала за Варнье. В тот момент она впервые заметила, насколько изможденным он выглядит. Джульетта виновато поняла, что имеет к этому прямое отношение. Люсьен Варнье казался ярким и живым во время поездки в Италию, а теперь стал таким же грустным, как и она в последние месяцы, как будто их эмоции были связаны. Когда она страдала, страдал и он.

Омнибус остановился, и Варнье поднялся по крутому холму в сторону Сакре-Кер. Был поздний вечер, и Джульетта с трудом пыталась угнаться за Варнье, который, свернув за угол, быстрым шагом пробирался сквозь толпу. Чуть дальше от базилики Сакре-Кер улица превратилась в площадь, оккупированную картинами и художниками. Вид площади причинил Джульетте почти физическую боль. Она была рада, что Варнье быстро прошел мимо Мулен-де-ла-Галетт на улицу Норван, где остановился, чтобы закурить.

Вскоре он уже был не один. Издалека Джульетта увидела, как к Варнье присоединилась женщина с красными румянами и яркой помадой. Столь яркий цвет напоминал халат художника после дня рисования. Варнье и женщина заговорили, после чего свернули налево и направились дальше по улице Норван. Спеша за ними, Джульетта видела их впереди на узкой улочке. Там они обошли задний двор многоквартирного дома и остановились. Женщина громко смеялась, пытаясь открыть замок; Варнье молча стоял позади, придерживая дверь. Джульетте показалось, что женщина пьяна. Подойдя ближе, она заметила, что незнакомка оставила дверь открытой. Джульетта решила, что так она пыталась обезопасить себя. Джульетта знала, что за сделку женщина заключила с Варнье и какие опасности подстерегали бесправных созданий вроде нее. Она задавалась вопросом, не постигла бы ее точно такая же участь, если бы она вышла замуж за Мишеля Бюссона. Наконец Джульетта услышала голос Варнье и разглядела в окне слабые очертания женщины: та зажгла несколько дешевых свечей, осветив пустую комнату с маленькой кроватью и комодом. Возможно, Джульетте следовало уйти, но она почему-то застыла на узкой улице.

Женщина, приняв у Люсьена несколько монет, положила их в ящик. В мгновение ока она уложила Варнье на кровать, подняла юбку и быстрым движением забралась сверху, потянувшись к его штанам.

Джульетта не отвернулась ни от зрелища, ни от последовавших вскоре звуков. Все эти годы Варнье оставался настолько сдержанным, что Джульетта получала странное удовольствие, слушая его вскрики, порой переходившие в животное рычание. Когда шум усилился, Джульетта закрыла глаза. Она вспоминала их с Маршаном стоны, которые они так часто старались приглушить, чтобы никто из слуг ничего не услышал. Она так же вспомнила мальчика Бюссона и его друга, которые хрюкали в поле как свиньи.

Джульетта снова посмотрела на Варнье, внимая его последним вздохам. Он притянул к себе проститутку в финальном порыве наслаждения – и рухнул на грязную кровать, которой, без сомнения, вскоре воспользуется другой мужчина. Джульетта на мгновение замешкалась; ее восприятие Люсьена Варнье только что изменилось безвозвратно.Значит, он все-таки был мужчиной?

Обернувшись, Джульетта пошла обратно на улицу Норван и спускалась до тех пор, пока не увидела мельницу «Мулен Руж». В ночной темноте она услышала диссонирующие звуки фортепиано, доносящиеся из открытого окна. Она знала, чем продолжится мелодия, потому что сама играла ее множество раз. Это была «Гносиенна № 1» Сати. Девушка стояла под окном, закрыв глаза, и слушала музыку, пока та не закончилась. Следом за утихшей мелодией послышался скрип тяжелой банкетки, которую отодвинули от фортепиано.

Джульетта прошла мимо кабаре на бульваре Клиши. Когда она миновала «Мулен Руж», ее поразил резкий запах мочи. Там же, возле входа в кабаре, она заметила женщину в красном кружевном платье. Стиль одежды показался Джульетте знакомым. Она порылась в памяти, пытаясь определить, где раньше видела этот наряд. И тогда, наконец-то вспомнив, она начала пятиться назад. Такое же платье она видела в другом цвете – в желтом. Оно было в точности такое же, как у той женщины на платформе Шаллана. Неужели на улицах Парижа есть и синяя версия? И зеленая? Как и то, желтое, платье, красное было старым и выцветшим. Столь потертый вид придавал ему дешевую театральность. Женщина перед ней выглядела поразительно; ее рыжие волосы удивительно сочетались с темно-красным облачением. Джульетта решила, что она, должно быть, проститутка, купившая чье-то поношенное платье, вот только она не была настолько сильно накрашена, как та дама, чьими услугами воспользовался Варнье. Эта женщина выглядела удрученной и, похоже, не зарабатывала деньги на улице.

Когда Джульетта проходила мимо, женщина посмотрела на нее, как будто узнав, что было невозможно: Джульетта не зря облачилась в мальчишеский костюм. У нее был точно такой же голодный взгляд, как у той дамы с платформы. Под этим взглядом Джульетта почувствовала озноб и инстинктивное желание бежать. Женщина, не теряя времени, направилась к девушке быстрым шагом. Джульетта шла быстро, проталкиваясь сквозь густую толпу и постоянно оглядываясь. Незнакомка в красном не отставала. Тогда, вместо того чтобы направиться к остановке омнибуса, Джульетта побежала обратно на холм в сторону улицы Норван в надежде спрятаться в одном из извилистых переулков. На пустой площади Джульетта обернулась и увидела, что женщина догоняет ее; незнакомка была уже достаточно близко, чтобы до нее дотянуться.

– Что вам нужно от меня?! – повернувшись к женщине, Джульетта оттолкнула ее.

– Ты! – воскликнула незнакомка. – Это ты! Я не могу в это поверить!

– Я не понимаю, о чем вы!

Джульетта смотрела в лицо женщины, как вдруг появилсяон. Женщину отбросило назад, да с такой силой, будто в нее врезалась упряжка невидимых лошадей; ее юбка всплеснулась багряной волной. Она встала, снова направилась к Джульетте… И опять ее как будто схватили невидимые руки – и отшвырнули так резко, что на пару секунд ее юбка пестрым облаком взмыла кверху. Затем женщина упала на землю – эффектно, словно на сцене.

Сердце Джульетты колотилось. Женщина лежала на брусчатке; голова ее наклонилась под странным углом.

– Оставь ее, – раздался знакомый голос.

Обернувшись, Джульетта увидела Варнье, спокойно закуривающего сигарету.

Джульетта потеряла дар речи.

– Что вы сделали?

– Неважно.

– Но вы к ней даже не притронулись!

– Нам пора уходить. – Варнье пристально смотрел на Джульетту. – Не думаю, что нам нужно обсуждать мои действиясейчас.

Варнье подождал Джульетту. Они спустились с холма, сели в один из последних омнибусов и отправились назад в Латинский квартал.

Вернувшись на Сен-Жермен, Джульетта вновь подняла тему:

– Она меня знала.

– Не может быть.

– Она сказала:«Это ты!»

– Она сумасшедшая, Джульетта. Они в Париже повсюду. Вероятно, она больна сифилисом.

Они подошли к квартире, и Варнье открыл для нее дверь, вот только Джульетта не спешила заходить внутрь.

– Вы убили ее, Люсьен.

Он подождал, когда она все-таки шагнет за порог.

– Я защищал тебя, Джульетта. Я обещал, что всегда буду тебя защищать.

На следующее утро за завтраком Джульетта с большим интересом изучала кофейный сервиз, поскольку обнаружила, что не может смотреть на Варнье. Она ощущала любопытное сочетание отвращения и чего-то еще, что не поддавалось объяснению. Девушка смотрела на его руки, вспоминая их на проститутке; на пальцы, которые отбросили женщину в красном платье прямо в воздух. Джульетта вспоминала странный угол сломанной шеи. Прошлой ночью она увидела Варнье с разных сторон – с тех, с которых даже не ожидала увидеть. И это сильно изменило ее чувства к нему.

Когда Варнье поднял чашку с кофе, Джульетта заметила проглядывающие из-под рукава светлые волосы – интимные детали, маленький кусочекего. Теперь Джульетта еще больше задавалась вопросом, кто же он на самом деле. Люсьен стал для нее отцом и защитником, но при этом не был родственником. Тот факт, что он оказался мужчиной, сильно взбудоражил ее разум.

Варнье не говорил с ней, но открыл утреннюю газету, которую Джульетта уже прочла и положила слева от него. Главной сенсацией этого выпускаLe Figaro стала новость о Филиппе Анжье. Когда его пистолет дал осечку на просторах Булонского леса, он был смертельно ранен в абсурдной дуэли с писателем Жераром Кароном. Смерть Анжье не была легкой – оккультист целых два дня пребывал в бессознательном состоянии, пока не скончался от полученных ран. На смертном одре, как утверждали, он проклял молодого писателя, и тот, мучимый чувством вины, покончил с собой. Он застрелился из неисправного пистолета Анжье, который со второй попытки блестяще справился с задачей, и тем самым исполнил предсказание оккультиста.

Варнье был настолько поглощен статьей, что, казалось, не заметил, как Джульетта ерзает на стуле.

– Мальчик из тебя получился неубедительный. – Варнье, сложив газету, снял очки для чтения, в которых нуждался все чаще. – Я поручил Мари найти костюм и сжечь.

Джульетта чуть не подавилась кофе. Прокашлявшись, она впервые за это утро посмотрела на Люсьена:

– Если так, то я куплю еще один.

Он откинулся на спинку стула.

– Надеюсь, тебе понравилась вчерашняя экскурсия.

– Вам, кажется, тоже. По крайней мере первая ее часть. – Взяв нож, Джульетта принялась намазывать хлеб джемом, стараясь успокоить дрожь в руках. – Судя по звукам, вам было очень хорошо… – Она наконец встретилась с ним взглядом.

– Вот почему я не хотел, чтобы ты приходила на Монмартр, – без всякого намека на стыд ответил Варнье. – Ты не должна видеть или слышать подобное. Для тебя это небезопасно. Представь, каково мне было выйти на улицу и обнаружить, что какая-то сумасшедшая гонится за «мальчиком», который в итоге оказался тобой.

– Что вы с ней сделали?

– Я защищал тебя, Джульетта, и ты это знаешь.

– Вам даже не пришлось прикасаться к ней. У вас есть силы, как у моей матери.Вот какая связь была между вами.

– Теперь ты в безопасности, – повторил он. – И ты не будешь ходить на Монмартр в нелепом костюме и смотреть на то, что не следует видеть юной особе.

Джульетта понизила голос до шепота:

– Вы знаете о Маршане. Вы знаете обо всем, что между нами произошло. Я не ребенок, Люсьен. Я молодая женщина. Ты не можешь держать меня здесь взаперти, как принцессу в сказке.

– О, Джульетта, как же ты ошибаешься. – Он был спокоен, но в голосе послышалась резкость, которой она раньше не слышала. –Именно это я и собираюсь сделать.

– А мои желания не учитываются?

– У меня есть долг, и я намерен его выполнить.

– А если я не хочу, чтобы ты его выполнял?

– Хочешь, чтобы тебя выбросили на улицу? – Он склонил голову. – Хочешь? Можем это устроить. Хочешь пожить на Монмартрепо-настоящему? Одно дело стать зрителем и иметь возможность покинуть это место, но что, если у тебя не будет иного выхода? О нет, ты бы не начала с улицы. Не сразу. Ты умеешь читать и хорошо выглядишь, а это значит, что ты бы работала в ресторане или доставляла цветы. Или, может, в прачечной? Вот только на оплату счетов тебе все равно бы не хватало, и тогда ты бы встретила мужчину, который покрыл бы твои расходы за месяц. Ты бы пообещала себе, что это только один раз… до следующего раза. А потом еще до следующего. И еще. Ты этого хочешь?

– Зато, может, так я привлекла бытвое внимание! – Джульетта не знала, почему эти слова вырвались наружу, но понимала, что они правдивы.

Когда-то она переживала, что Варнье будет ожидать от нее услуг определенного рода, но теперь обнаружила, что сама всячески ищет его внимания. По правде говоря, ее беспокоило, что Варнье ни разу не проявил желанияк ней.

– Тебе нужно мое внимание? – Он посмеялся. – Я только и делаю, что уделяю его тебе. Этот дом, жизнь, опера, Италия, уроки игры на фортепиано, репетиторы…

Джульетта не знала, что отразилось на ее лице, но почувствовала, как покраснели щеки. Она встретилась с ним взглядом и заметила, как изменилось выражение его глаз.

– Я не это имела в виду.

Варнье вскинул руки к лицу, пока они молча смотрели друг на друга. Джульетта почувствовала, как сжимает зубы, и решила, что не станет плакать. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы дышать, поднимая грудь то вверх, то вниз. Варнье долго смотрел на собственную руку, после чего опустил глаза в пол. Ей показалось, что она заметила, как лицо его залилось краской.

– О, Джульетта, – почти шепотом промолвил Варнье.

Он встал и вышел из комнаты, напоследок едва ощутимо коснувшись рукой ее шеи.

Глава 14

Хелен Ламберт

Вашингтон, 5 июня 2012 года

Карусель в Глен-Эхо-парке пугала меня до ужаса. За все годы, что я прожила в Вашингтоне, я ни разу не ходила в этот парк и даже понятия не имела, где он. Не то чтобы мне не понравилась его архитектура, арт-центр и испанский бальный зал, просто все усилия по воссозданию атмосферы начала прошлого века пропали для меня втуне, учитывая, что всю ночь я провела в прекрасном Париже той самой эпохи.

В центре Кеннеди я упала в обморок, и в результате очередного носового кровотечения кровь залила мое платье от Рим Акры. Когда я очнулась, бедный Люк попытался привести в порядок мой наряд и меня саму. После недавнего сна вокруг меня плыли краски Парижа, от цветочных стендов до архитектуры из сусального золота. На Монмартре во сне кружилась такая же карусель, но сейчас органная музыка аттракциона казалась мне адским саундтреком.

История Джульетты меня потрясла. Отказ Маршана был возмутительно грубым какдля меня, так и для Джульетты в 1898 году. В оцепенении я сидела на скамейке в Глен-Эхо. Рядом со мной сидел Микки, и мы оба держали в руках утренний кофе. Образ Маршана – дорожка волос, спускающаяся от пупка к низу живота; изгиб спины; пальцы, испачканные краской, – накладывался на потрепанный образ Роджера и те мелочи в нашем браке, по которым я скучала. Я скучала по тому, как он жевал ручку, когда отвечал на важный телефонный звонок, и по тому, как прижимался ко мне после секса. По всему тому, что когда-то любила в художнике Огюсте Маршане. Карусель можно было назвать неплохим символом моего состояния, потому что, когда я наблюдала за перемещениями нарисованного тигра, мне казалось, что в голове вместе с ним кружатся образы прошлого и настоящего. Сегодня утром у меня снова шла кровь из носа, но Люку я об этом не рассказала. Кровотечение сопровождала пульсирующая головная боль, которую не устранили даже обезболивающие.

Мои мысли вновь переключились на Роджера с его большими зелеными глазами и ямочкой на левой щеке. Роджер напоминал Маршана как внешностью, так и манерами. Десятилетние попытки бывшего мужа собрать работы Огюста Маршана в своей галерее не давали мне покоя. Его неутолимая страсть к этим картинам только усилила мои подозрения, что я не единственная, кто проживает жизнь заново. Я подозревала, что Маршан и Роджер – один человек, и это было полным безумием.

Мы ждали двоюродного брата мадам Ринки, Малика, у павильона со старыми автомобилями.

Не знаю, кого именно я ожидала увидеть, но к нам подошел пожилой худощавый мужчина в очках в тонкой оправе; с сильным ямайским акцентом он представился Маликом. Он жестом пригласил нас следовать за ним к столам для пикника, которые, к сожалению, находились прямо перед каруселью. Малик сел за стол, держа спину прямо, – тот еще подвиг, учитывая, насколько неудобными были скамейки. Рядом с нами стоял прилавок, где мужчина продавал курицу барбекю, источающую приятные ароматы.

Малик, который напоминал мне ушедшего на пенсию учителя математики, сразу приступил к делу:

– Ракель рассказала мне, что на тебе метка дьявола.

– Я бы не сказала, что это меткадьявола. – Словно защищаясь, я сложила руки.

Микки подозрительно взглянул на меня, запихивая в рот комок сахарной ваты. Для него все происходящее было сродни театральному представлению.

– Она определенно назвала это меткой, – без лишних эмоций возразил Малик, как будто он был сантехником, который обнаружил, что у меня забит туалет.

Чертова карусель продолжала кружиться, окутанная мелодией расстроенного органа. В голове по-прежнему вспыхивали образы Огюста Маршана и нашей близости с ним; Опера-Гарнье; расставание с Роджером; пальцы Люсьена Варнье на моей шее, когда он выходил за дверь в 1898 году, оставляя меня одну за столом. Внезапно из носа брызнула кровь, и Микки достал мне пачку салфеток. Не испытывая никакого стыда, я скомкала одну из них, засунула в ноздрю и, не заботясь о своем внешнем виде, повернулась к Малику.

Малик взял мою руку и повернул ладонью вверх. Микки, чувствуя его озадаченность, услужливо указал на линии жизни. Его пальцы стали липкими от сахарной ваты.

Я громко сглотнула.

– Как насчет диетической колы? – спросил Микки, выбираясь из-за стола.

– С удовольствием, – ответила я, желая поскорее избавиться от друга.

Он послушно направился вниз по холму.

– Мне нужна ваша помощь. – Я повернулась к Малику.

Он не сводил глаз с моей ладони.

– Вы не очень хорошо выглядите. Извините за прямоту.

– Так и есть.

Изучив линии на моей руке, Малик накрыл мою ладонь обеими руками и закрыл глаза. Казалось, он дрожит. Он отпустил мои пальцы и взял мое лицо в свои ладони, глядя в глаза… Вот только вмои глаза он точно не смотрел. Зрачки его исчезли; в тот момент я видела только белки. Напуганная, я попыталась отодвинуться, но он держал меня за голову с такой силой, что я взмолилась о скором возвращении Микки. Карусель сделала полный оборот, прежде чем Малик отпустил меня.

Он выглядел измученным, запыхавшимся, но говорил быстро.

– Как я и подозревал, это проклятие привязки. Но не самый обычный его вид. Оно было наведено… в спешке… со злобой. Ни одна ведьма не должна создавать привязку с таким гневом. – Поджав губы, он покачал головой. – Со злобой приходит тьма и неизбежно забирает что-то с собой. Проклятия следует накладывать с осторожностью и точностью. Проклятие – это искусство, а в вашем случае искусность заклинателя… под сомнением, скажем так.

– Что ж, может быть. – Я пожала плечами, вспомнив сложный ритуал, который провела мать Джульетты. – Вы сказали, тьма что-то забирает?

– Она забирает жизни, – уточнил он. – В этой небрежной работе задействованы несколько человек. – Он снова покачал головой. – Проклятие зацикливается, – пояснил Малик, очерчивая в воздухе круг. – Это простоошибка. Проклятие мало чем отличается от компьютерной программы. Когда я смотрю на… как бы сказать яснее… на код, который создал привязку, то вижу ошибку. И она оставила отпечаток. Вы, – он указал на мой нос, – в опасности. Но есть третье лицо. Опекун, назовем его так.

– Значит, это не нормально? То, что проклятие бьет сразу по троим?

– Нет. Обычно лишь по одному – тому, кто проклят.

– И в данном случае это я? – Это казалось очевидным.

– Нет. – Он покачал головой. – Вас никто не проклинал.

– Да? – Я чуть не засмеялась. – Значит, я попала в ловушку чужого проклятия? Вот так везение.

Малик пожал плечами.

– Подробности мне неизвестны. Я вижу только основы. Намерение состояло в том, чтобы вечность мучить проклятого, отсюда и возник цикл. – Он взял паузу, прежде чем продолжить. Карусель замедлила ход, чтобы на нее поднялись новые люди. – Я чувствую, что должен кое-что сказать, но не уверен, что имею право. Мы с Ракель часто расходимся во мнениях по этому поводу.

– Дерзайте. – Я затолкнула салфетку поглубже в нос.

– Вы уверены? – Малик, взглянув на стол, позволил пробегавшему там пауку взобраться на его руку.

Я кивнула, не сводя глаз с паука.

– Вам не прожить и месяца.

– Почему?

«Что? Я только что спросила «почему»? Что за чертовщина? Почему я настолько спокойно отношусь к человеку, нет, к медиуму, который заявил мне, что к июлю меня уже не будет в живых? Я в своем уме?»

– Я это вижу. Тот, кто создал проклятие, дал вам стража из тьмы – опекуна, который защитит вас и проклятие. Но… – Он помолчал. – Что ж, заклинателю пришлось пойти на уступки, чтобы добавить это условие. Вероятно, наложивший проклятие человек беспокоился онесовершеннолетнем, поэтому и добавил опекуна для защиты. Вот только необходимость в опекуне – нестандартное дополнение. Проблема в том, что объект проклятия, нуждающийся в защите… в данном случае это, видимо, вы… не может дожить до возраста ведьмы, сотворившей проклятие. Это цена услуг опекуна. Что-то вроде платы за обслуживание, так сказать.

– Моя мать знала об этом?

Малик пожал плечами.

– Я не удивлюсь, если мелкий шрифт – не для нее. Мы сейчас говорим о демонах.

Я застонала.

– Защита дорого обошлась и заклинателю.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что заклинание убило того, кто его наложил. Вот уж неприятный уговор.

– О, ну конечно, – засмеялась я, хотя Малик говорил без сарказма. – Конечно,мое проклятие будет включать плату за обслуживание. Значит, все плохо.

– Я видал и похуже. – Малик вздохнул. – Но ненамного. Кто бы ни сотворил это проклятие, он использовал злого демона. Я даже имя его не буду называть, чтобы он меня не нашел. Он – один из древних. На самом деле он слишком сильный для этого проклятия. Заклинателю необязательно было призывать одного из древних.

Я вспомнила ночь в Шаллане; я видела имя демона. Еще я вспомнила возраст матери Джульетты. Ее жизнь была очень тяжелой, и хотя она выглядела намного старше, на самом деле ей было около тридцати лет. Судя по всему, тридцать четыре – столько же, сколько должно было исполниться мне. И тогда я умру.

– Это можно остановить?

– Да, – заверил Малик. – Будучи тем, кого защищает проклятие, вы обладаете большой силой. Ваша кровь сильна. – Он замешкался. – За исключением того, что это не самое современное проклятие, поэтому возникают уникальные сложности.

– Например?

– Обычно проклятие можно снять кровью и заклинанием отмены, но в данном случае кровь не сработает. Физически вы никак не связаны с тем ребенком, для которого призывали опекуна. Вы – дубликат в другом теле. Вы переходите из тела в тело, потому что заклинатель хотел, чтобы проклятый мучился вечно. К несчастью для вас, вы попали под это проклятие и перерождаетесь вместе с проклятым, однако кровь ваша уже отличается от оригинальной. У вас теперь другое тело. Понимаете?

– Значит, мне нужна кровь того ребенка? – Я знала, что это Джульетта. Похоже, я даже ругнулась вслух.

– Да. Я могу сотворить заклятие отмены, когда у вас будет кровь. Оно довольно простое и останавливает цикл. А вообще, это лишь самая простая часть…

– А что самое сложное?

– Потом скажу. Давайте действовать последовательно. Просто добудьте немного крови, хотя бы капельку. И еще. Это очень важно. Цель опекуна – проклятие.

– Я не понимаю.

– Опекун – солдат демона. Они – низшие демоны и зачастую являются проклятыми душами, отрабатывающими покаяние. Обычно проклятия, которые они создают, как-то связаны с их наказанием. В вашем случае первоочередная цель опекуна – охранять проклятие. Не вас. По моему опыту, солдаты демона неплохо выполняют приказы. В некотором смысле у них нет выбора, и за любой провал они строго наказываются. Понимаете?

Я смотрела на Малика в его очках в тонкой оправе. Он говорил о Люке, моем опекуне.

– Значит, мне не стоит рассказывать ему, что я ищу кровь?

– Я бы не стал.

Глава 15

Джульетта ЛаКомпт

Париж, Франция, 1898 год

После того разговора за завтраком Варнье находил массу причин, чтобы избегать появления в апартаментах на бульваре Сен-Жермен. Джульетта, невзирая на его протесты, продолжала следить за ним. Спустя два дня она прокралась за Варнье два квартала в сторону Пантеона, где он внезапно остановился. Джульетта ожидала увидеть проститутку, но вместо дамы легкого поведения Люсьена заинтересовала похоронная процессия, за которой он и поспешил, предварительно сверившись с часами. Два черных скакуна с перьями на головах тянули за собой стеклянный катафалк, украшенный двумя венками, видневшимися в задних окнах. Варнье, свернув за угол, медленно пошел за процессией вместе со скорбящими людьми. Именно тогда Джульетта заметила, что сегодня он надел черный сюртук, и подумала, не хоронят ли сейчас кого-то, кого Варнье хорошо знал. Интересно, почему он не упоминал о похоронах? Люди на улице оборачивались, чтобы посмотреть на катафалк, которыйвсегда становился любопытным зрелищем в оживленном Париже, но этот катафалк привлекал даже больше внимания, чем обычно. Когда две женщины указали на карету, Джульетта остановилась и обратилась к одной из них.

– Кто-то известный умер?

– Можно и так сказать, – прошептала женщина. – Сам дьявол, Филипп Анжье. – Она жестом подозвала Джульетту поближе. – Волшебник, убитый на дуэли в Булонском лесу.

– Тот, кто убивал своих детей, – добавила вторая женщина. – Однажды я видела его на сцене. Муж отвел меня на представление. Так знаете что? Он призывал мертвых! Судьбу предсказывал. И он был очень красив. – Женщина вздохнула. – Высокий, с темными кудрями… Совсем не похож на моего Пьера.

– Да, был красив, пока дьявол его не прибрал. – Первая женщина ткнула вторую.

– Ой, не говори глупостей.

Первая женщина наклонилась к Джульетте и снова зашептала, как будто мертвец мог услышать их сплетни:

– Не слушайте ее. Эти прекрасные темные волосы потом стали красными, как цвет адского пламени!

– Верно-верно, – неохотно признала другая женщина. – Он заключил сделку с дьяволом, оттого волосы и покраснели, как папский халат.

– А теперь… – Обе покачали головами.

Джульетта догнала Варнье ниже по бульвару Сен-Мишель, рядом с Люксембургским садом. Ее опекун, казалось, был чем-то озабочен и не сводил глаз с катафалка. Стук копыт прекратился, и лошади остановились, прежде чем свернуть на кладбище с открытыми черными вратами. Кладбище Монпарнас. Они оказались далеко от дома, где-то в часе ходьбы. Джульетта последовала за Варнье, держась подальше, что было несложно: высокий катафалк трудно было упустить из виду. За ним следовала только одна черная карета, в которой сидели несколько женщин в черных одеяниях с тяжелыми вуалями.

У Джульетты болели ноги; она не ожидала, что так много пройдет под жарким полуденным солнцем. Не желая снова быть пойманной, она повернулась и направилась обратно в квартиру.

На следующий день Варнье объявил о срочных делах в Риме и внезапно покинул Париж. Сначала он заверил, что поездка продлится несколько недель, но затем планы поменялись, и речь пошла о месяцах.

В свое отсутствие Люсьен Варнье писал письма, где спрашивал об уроках музыки и книгах, которые она читала. Джульетта писала ему вдумчивые ответы, рассказывая об изменениях на бульваре. Лето близилось к осени, и Джульетта часто писала, что скучает. Ей нужен был сопровождающий, поэтому в театр и на прогулки она ходила с Полем. Хотя пожилой мужчина был терпелив и добр, Джульетте все равно не хватало Варнье и той энергии, которой он заполнял квартиру. Поль всегда во всем соглашался с Джульеттой, от Золя до цветов и температуры супа; Варнье всегда бросал вызов. Он заставлял ее думать и отстаивать свою правоту. Она начала доверять Варнье, как не доверяла никому, кроме родителей.

После предательства Маршана ее чувства к Варнье стали сложными, лихорадочными. Будучи молодой девятнадцатилетней женщиной, она знала, что большинство ее сверстниц ищут себе подходящую пару; у Варнье не было на Джульетту подобных планов, и он дал ей это понять. Она так и останется с ним, в его квартире, чтобы он мог ее защищать. Или, может, Варнье хотел, чтобы она оставаласьтолько его?.. Когда-то эта мысль ее пугала, но теперь идея стать женой Люсьена казалась очень даже привлекательной. Когда Джульетта писала письма, она говорила ему, что тоскует без их разговоров. Она тосковала по Варнье.

В конце ноября пришло письмо, в котором сообщалось, что Варнье возвращается в Париж. Джульетта была крайне взволнована этой новостью. Она приказала Мари и горничным вымыть квартиру; она купила елку и украсила ее. Джульетта чувствовала себя хозяйкой этого дома. Снова у нее появилась цель, только на этот раз она не имела ничего общего с Огюстом Маршаном.

В день приезда Варнье в его честь был приготовлен обед – все, что ему нравилось: кролик, форель, свежие багеты. Джульетта наблюдала из окна, как он выходит из кареты, но внезапно Варнье остановился и протянул руку, чтобы помочь выйти кому-то еще. Люсьен вернулся не один. С ним прибыла изящная женщина с черными как смоль волосами. Выбравшись из экипажа, она удивленно осмотрелась. Джульетта застонала. Чему ее будут учить на этот раз? Рукоделие? Латынь? Балет?

Джульетта задержалась наверху, пока женщина и Варнье стояли в фойе, а Поль принимал у них пальто и расставлял их багаж. Варнье посмотрел на Джульетту непривычно виноватым взглядом, и она почувствовала: что-то не так.

Люсьен Варнье приблизился к лестнице.

– Джульетта, пожалуйста, спустись и познакомься с Лизетт.

Женщина присоединилась к Люсьену у подножия лестницы. Она была хорошенькой, но не красивой. Ее карие глаза были теплыми, и когда она улыбнулась, Джульетта заметила небольшую расщелинку между зубами, но этот недостаток лишь придавал ей шарм. В целом внешность ее показалась Джульетте поразительной.

– Лизетт, это мояплемянница, Джульетта. – Варнье с осторожностью наблюдал за Джульеттой, пока та спускалась по лестнице.

– Я так рада познакомиться с вами, Джульетта. – Женщина говорила с сильным итальянским акцентом, но приветствие казалось искренним. – Люк очень много о вас рассказывал. – Лизетт посмотрела на Варнье, как будто пытаясь доказать, что они действительно частенько обсуждали его племянницу.

Однако взгляд Варнье был обращен только на Джульетту. К ужину она надела розово-золотое платье. По предложению Мари ее каштановые кудри свободно спадали на спину.

Услышав имя «Люк», Джульетта переключила внимание с Лизетт на Варнье. Еще до того, как он произнес следующую фразу, Джульетта знала, что он скажет.

– Джульетта, – тихо промолвил он. – Это мояжена, Лизетт.

Возможно, именно разочарование в Маршане закалило Джульетту до такой степени, что все эмоции она оставила при себе, не считая должным демонстрировать их Варнье. Дрожащей рукой Джульетта схватилась за перила, но спина ее осталась ровной. Бросив взгляд на Поля, стоявшего внизу, в фойе, она поняла, что с его точки обзора видно, как слегка колышется ее юбка от дрожи в коленях.

– Я счастлива за вас обоих, дядя, но почему вы не упоминали о свадьбе? Учитывая регулярную переписку, это упущение кажется мне немного странным.

Варнье явно удивился ее самообладанию.

– Я хотел сделать сюрприз.

Бросив на Варнье тяжелый взгляд, Джульетта улыбнулась.

– У вас получилось, дядя. – Джульетта повернулась к Лизетт. – Добро пожаловать в ваш новый дом, тетушка Лизетт. Прошу вас, дайте мне знать, если я смогу вам чем-то помочь. С нетерпением жду возможности познакомиться с вами поближе. – Джульетта склонила голову. – Если вы меня извините, у меня есть кое-какие дела. Для вас приготовлен чудесный ужин. Все излюбленные блюда дяди Люка.

– Благодарю, Джульетта, – отозвалась Лизетт. – С нетерпением жду возможности выяснить, что ему нравится. – Она взяла Варнье под руку.

С высоко поднятой головой Джульетта вновь поднялась по лестнице. Закрыв дверь, она села на стул, повернулась лицом к бульвару Сен-Жермен и стала наблюдать за проезжающими экипажами. Только тогда она поняла, как глубоко ее потрясло случившееся. В некотором смысле предательство Варнье задело ее даже больше, потому что онзнал, какую боль она пережила после Маршана. И все же он решил нанести еще один удар.

В дверь постучали. Джульетта ждала Мари, но вместо горничной на пороге появился Варнье. Он никогда раньше не заходил в ее покои, так что это само по себе было явлением необычным. Джульетта порадовалась, что сохранила самообладание и что он не застал ее плачущей за туалетным столиком.

– Хотел узнать, все ли с тобой в порядке. – Его взгляд был на удивление мягким, почти испуганным.

– А почему должно быть иначе? – Все еще сидя на стуле, Джульетта отвернулась.

– Я должен был признаться. – Он вошел в комнату, и Джульетта услышала, как за ним закрылась дверь.

– Да, конечно. – Джульетта встала. – Ваша свадьба должна была стать ключевой подробностью, описанной в одном из многочисленных писем.

Она подошла ближе и увидела, что Люсьен отступил на шаг. Его остановила закрытая дверь. Положив руки на его пиджак, будто желая поправить воротник, Джульетта заглянула ему в глаза. Он боялся ее, и теперь она это видела.

– Я доверяла вам, но вы предали мое доверие. – Она грустно улыбнулась. – С сегодняшнего дня между нами все кончено. Но какой бы ни была ваша договоренность с моей матерью, мы будем ее соблюдать.Я буду соблюдать ее – ради мамы.

Ее руки по-прежнему лежали на его лацканах, и Джульетте даже показалось, что он наклонился, готовый для поцелуя. Нежные слова она произносила почти шепотом. Джульетта наклонилась чуть ближе, заставляя Варнье поверить, что вот-вот коснется губами его губ. Он не пытался ее остановить.

– Я одарила вас своей любовью и преданностью, и вы этознали. Знали в душе. Но теперь вы потеряли и то и другое. Вы потеряли меня. – Она заглянула ему в глаза, чтобы Варнье увидел, насколько она серьезна. – Вы меня поняли?

– Прости, Джульетта, – почти всхлипнул Варнье. – Я совершил ужасную ошибку. Ты не поймешь, но я не могу любить тебя. Ради…

– Да, – перебила она спокойным тоном. – Вы совершилисмертельную ошибку, месье Варнье. Пожалуйста, покиньте мою комнату. Сейчас же. – Джульетта попятилась от него и подошла к окну. – Не могли бы вы предупредить Мари, что мне нужно платье на вечер? В конце концов, мы с Полем идем слушать симфонию.

– Джульетта. – Он держался за дверную ручку, но не пытался ее повернуть. Ему потребовалось много времени, чтобы сказать следующие слова, и когда он сделал это, фраза прозвучала предсмертным выдохом.

– Я люблю тебя.

Джульетта подошла к окну, прислонилась спиной.

– Мне жаль это слышать, Люсьен. – Голос Джульетты стал жестоким. – Вашажена ждет.

Следующие несколько месяцев Джульетта всячески старалась себя занять. Она была добра к Лизетт, потому что женщина ни в чем не провинилась. Тем не менее с Варнье Джульетта старалась не сталкиваться. Поль и Мари не понимали причин ее внезапного безразличия к «дяде», но без лишних вопросов выполняли свои обязанности. Впрочем, вскоре Джульетта заметила, что они куда охотнее подчиняются Лизетт,настоящей хозяйке дома. Подобное пренебрежение только подогревало чувство, что ее предали. Ей даже пришло в голову попросить Варнье выдать ее замуж за кого угодно, лишь бы уйти из этого дома.

Джульетта подумывала вернуться домой в Шаллан, хотя уже много лет не получала от семьи новостей. Однако страх перед мальчиком Бюссоном всегда мешал ей всерьез задуматься о возвращении. Так что оставалась лишь работа в прачечной или в ресторане в Париже, вот только Варнье красочно описал последующую деградацию к проституции. И он не ошибался. Каждый день, когда Джульетта шла на рынок, она замечала женщин, которые днем трудились на простых работах, а по вечерам оказывали другие «услуги», чтобы зарабатывать деньги и оплачивать счета. С ее познаниями в литературе и музыке, да еще с рекомендациями Варнье она могла бы получить место гувернантки, но мысль о том, что ей придется о чем-либо его просить, ужасала Джульетту. В итоге она всю весну просидела в своей комнате. В доме стало очень тихо, даже несмотря на нового жильца.

В июне на обеденном столе появился свежий номерLe Figaro. Листая газету, Джульетта открыла третью страницу и нашла объявление о браке Огюста Маршана с одной из его учениц, Эль Трист. Джульетта дважды прочитала статью, где говорилось о «тяжелых временах», которые Маршан пережил после смерти жены и ребенка, но которые закончились теперь, когда он обрел новую любовь.

В то утро Джульетта спустилась по лестнице и обнаружила внизу рабочих. Лизетт кардинально перестраивала квартиру и приказала заменить все ткани более мягким итальянским дамастом. В дверь выносили стулья с инструкциями по перетяжке; в гостиной развешивались новые занавески.

Джульетта, подойдя к пианино, стряхнула пыль, которая образовалась на черных клавишах с момента, когда она садилась за инструмент в последний раз. Она положила на них пальцы, еще не зная, что будет играть. Эти клавиши – единственное, что теперь даровало ей утешение. Джульетта тихо заиграла своего любимого Сати. Закончив, она вдруг услышала аплодисменты двух маляров, которые смотрели на нее в восхищении.

Покраснев, она направилась к двери и по ступенькам крыльца спустилась на улицу.

Джульетта прошла весь путь до Монмартра, неся газету в руке. Зайдя в бар «Норван», она нашла свободное место и заказала стакан абсента. Она слышала об опасностях «Зеленого часа»[27], но абсент разлил по телу такую тяжесть, будто Джульетту присыпали камнями.

Прислонившись головой к обшитой деревянными панелями стене, девушка закрыла глаза, но вскоре проснулась от грубого прикосновения. Открыв глаза, Джульетта увидела нависшего над ней мужчину.

– Какая ты красавица.

Мужчина был пьян и внешне напоминал строителя. Джульетта даже задумалась, не строил ли он Сакре-Кер[28]. Оглядевшись, она заметила нескольких мужчин в подобном состоянии. Наверное, сегодня был день получки.

Мужчина подтвердил ее подозрения.

– Сколько?

Для леди подобное замечание было бы оскорбительным, однако Джульетта в тот момент себя таковой не считала – ни леди, ни хозяйкой дома на Сен-Жермен. Все это было иллюзией. Джульетта превратилась лишь в гостью в доме Варнье. Иначе ее ждала другая судьба: угождать таким вот пьянчугам с деньгами в бумажнике.

Джульетта вспомнила, какая судьба ждала ее до вмешательства Варнье. Она бы вышла замуж за мальчика Бюссона и всю жизнь терпела его издевательства. Варнье купил ей несколько прекрасных лет, и она была безмерно благодарна ему за это. Больше он ничего ей не должен.

– Один абсент. – Джульетта ткнула пальцем в пустой стакан. – И двадцать пять.

Мужчина посмотрел на нее оценивающим взглядом. Он был отвратителен, но Джульеттахотела почувствовать отвращение, почувствовать хоть что-то.

– Двадцать пять? Надеюсь, ты этого стоишь.

– Стою. – Она указала на пустой стакан с остатками абсента, прежде чем полностью осушить его.

Он поставил перед ней еще один абсент, и Джульетта выпила его залпом. Алкогольдолжен был помочь. Выходя за дверь, Джульетта чувствовала себя на удивление свободной. Свободной от Маршана, Бюссона, Варнье. По крайней мере, на этот раз выбор оставался за ней. Вместе с мужчиной она свернула за угол и, обнаружив место, которое не просматривалось с улицы, протянула руку.

– Двадцать пять.

Он улыбнулся, демонстрируя рот без двух передних зубов. К счастью, по жилам Джульетты разливался абсент, а во рту по-прежнему оставался вкус аниса. Он залез в карман, вытащил монету и протянул ей. Джульетта изучила ее скорее потому, что посчитала это уместным. Вес монеты казался правильным. Тогда она расстегнула молнию на его штанах и задрала юбку. На ней было прекрасное платье, лучшее в баре в тот час, и почему-то идея испачкать его о стену грязного, воняющего мочой переулка казалась настоящей местью Варнье.

Мужчина приступил к делу.

К своему удивлению, Джульетта обнаружила, что ничего не почувствовала. Мужчина не торопился, но не был груб, отчего Джульетта ощутила подобие облегчения. Кирпичи врезались ей в спину, пока он заканчивал; это она тоже могла вынести. На самом деле она перенесла свое унижение удивительно легко. Когда мужчина застегнул молнию и направился в бар, именно это открытие подтвердило ее решение о дальнейших действиях.

Пока Джульетта шла по Парижу к мосту Пон-Неф, она чувствовала, как по ноге стекает влажная липкая жидкость. Был вечер четверга, и на улице никого не было. Джульетта поднялась на каменный мост, заглянула в холодную черную воду. Мост вернет ее в квартиру на Сен-Жермен и к Люсьену, чего она точно не вынесет.

Стоя на мосту в тяжелом платье, она знала, что как только прыгнет, назад дороги не будет. Джульетте показалось, что где-то вдали грохочет фейерверк; она восприняла это как знак.

– Милая, спускайся оттуда, – раздался позади мужской голос. – Позволь мне помочь.

–Non, – отчеканила Джульетта.

А потом произошло нечто любопытное. Возможно, дело было в абсенте, но кончик ее языка начало странно покалывать. Потерев язык о зубы, Джульетта произнесла очень точные слова, очень конкретную формулировку:

– Поворачивайся и уходи прочь. И забудь, что видел меня здесь.

Мужчина засмеялся над этим нелепым предложением, но пока Джульетта стояла на холодных камнях Пон-Неф, смех внезапно прекратился. Она поняла, что незнакомец выполнил приказ. Она была настолько уверена в этом, что даже не потрудилась оглянуться. Вместо этого Джульетта сосредоточилась на грязной, зловонной воде.

Возможно, то были проделки «Зеленой Феи»[29], но ей вдруг почудилось, что из Сены показалась рука, манящая ее в темноту. Джульетта почувствовала облегчение. Теперь она не будет одна. И с этой утешающей мыслью она наклонилась, чтобы коснуться призрачной ладони.

Глава 16

Хелен Ламберт

Вашингтон, 10 июня 2012 года

Я проснулась вся мокрая, дыша так хрипло, как будто я тонула.

Джульетта прыгнула в Сену. Интересно, есть ли статистические данные о людях, которые утопились под мостом Пон-Неф?.. Схватив телефон, я набрала номер моего проклятого «опекуна», этого демонического чинуши. Тот факт, что часы показывали только пять утра, меня не остановил.

– Ты – чертов ублюдок! Ты ведь знаешь, что ты ублюдок?

– Доброе утро, Хелен, – голос был слабым, дезориентированным, что меня только порадовало. – Да, на дворе пять часов, так что я считаю это утром. А что касается «ублюдка», то ты даже не представляешь, насколько.

Я слышала, как он шаркал.

– И, кстати, я не спал.

– Нет, ты спал.

– Хорошо, спал.

– Тыженился на другой?

– О, так вот зачем ты звонишь. Хочешь, я приеду?

– Нет, не хочу. Я тебя ненавижу. Держись от меня подальше. – Я задумалась, пытаясь вспомнить, что забыла сказать. – Черт.

– Что?

– Хоть ты и сволочь, но нам нужно сегодня встретиться.

– А если я занят?

– Мы оба знаем, что это не так.

– Хорошо, я не занят.

– Я знаю. Забери меня из дома в районе шести. Съездим на вечеринку итальянского художника Джулио Руссо в доме итальянского посла. О, я должна предупредить… Там будет Роджер.

– Что ж, это в корне меняет дело. Я обязательно приеду.

–Она тоже там будет.

– Постарайся ее не убить.

– Очень смешно. Костюм надень.

– Сделаю все, как ты пожелаешь.

– Ты всегда так говоришь. – Я повесила трубку.

Стоял один из прекрасных июньских вечеров, когда удушающая влажность еще не успела охватить город. На холмах в парке Рок-Крик, на двадцати двух гектарах пышных лесных массивов стоял дом итальянского посла, носящий гордое название «Вилла Фиренце». Внутри каменного особняка смешивались два стиля: средиземноморский и эпохи Тюдоров с его замысловатыми деревянными панелями и полами из каменных плит. Из дома открывался великолепный вид на Вашингтон, поэтому прием проходил на сине-зеленой лужайке с видом на лес.

После мучительных размышлений над выбором наряда я решила надеть платье от Александра МакКуина с белым верхом, расклешенными рукавами и черной юбкой с разрезом спереди. Официально эту модель должны были представить публике в будущем году, но мне она досталась раньше – по знакомству; у меня сложились неплохие отношения с командой МакКуина. Ансамбль дополнял широкий ремень из лакированной кожи. Завершал наряд клатч в виде черепа. Мне предстояло впервые встретиться с Роджером и Сарой на публике, и я предпочла быть на этой встрече во всеоружии.

Я переживала из-за Роджера и Сары, но не менее тревожными оказались для меня сильные чувства, которые я испытывала к Люку Варнеру, – человеку, с которым я познакомилась чуть более двух недель назад. Мне казалось, что Джульетта бросилась в Сену только вчера. Предательство Люка до сих пор причиняло боль.

В современном костюме Люк выглядел и чувствовал себя ничуть не хуже, чем в старинном наряде на улицах Парижа 1898 года. Мы покружили вокруг гостей, собравшихся в кучки; учитывая, что Люк Варнер продавал произведения искусства, на этом приеме он очутился в своей стихии.

Почетный гость, Джулио Руссо, был итальянским художником. Его великолепные работы казались мрачными, но романтичными. Каждая картина представляла собой печальный пейзаж, символизирующий потерю – любви, невинности, жизни. Стоя перед полотном Руссо в натуральную величину, вы начинали испытывать подлинную грусть, как будто вас втянули прямо в нарисованную сцену.

Долгие годы Руссо делал себе имя в Европе, но в этом году он начал активно выходить на мировую арт-сцену с выставками в Лондоне и Нью-Йорке. Ужин готовился больше года, и мы с Роджером помогали переманивать Руссо в Вашингтон. Изначально мы хотели пригласить его на один из наших званых обедов, но они закончились вместе с нашим браком. С тех пор «Ганновер» приобрел одну из его работ, и ужин у посла стал официальным ее показом. На картине изображалась девушка, намеревающаяся зайти в озеро. Вопрос заключался в том,что она хотела сделать – искупаться или погрузиться в воду навечно. Зная Руссо, наиболее вероятным исходом было второе.

Я никогда раньше не видела эту работу. После сна о Джульетте портрет заинтересовал меня. На рисунке отчетливо проглядывали отголоски работ Маршана, за исключением того факта, что за красивыми фигурами Руссо всегда скрывалась тьма. Многие из его картин отличали тщательно продуманные декорации, нолица всегда выглядели размытыми, как будто специально, чтобы на первый план выходил зловещий пейзаж.

Сам Руссо с его спутанными черными локонами до плеч и широко раскрытыми карими глазами выглядел вполне под стать своим творениям. Он пришел в гранатово-красном костюме с черными мокасинами отGucci и в черной рубашке, расстегнутой настолько, чтобы окружающие могли разглядеть большое серебряное распятие на бронзовой коже. Я как раз увлеченно разговаривала с художником, когда вдруг увидела на лужайке Роджера и Сару. Если честно, я почувствовала их даже раньше, чем увидела. Еще до того, как они оказались в поле зрения, рука Люка приобняла меня и легонько коснулась спины. Я знала, что в тот момент он испытывал схожие чувства, и была благодарна ему за поддержку.

Почти тридцать минут мы с Роджером кружили друг вокруг друга, пока наконец-то не сошлись в разговоре.

После инцидента в доме, когда Роджера и Сару чуть не убило разбитое окно, они расстались на месяц, но потом снова сошлись. Я впервые увидела их вместе. Я сомневалась, что Роджера настолько же сильно взволноваломое присутствие, но мы крепко обнялись, и он даже поцеловал меня в щеку. Хотя мне не нравилась Сара, я все же чувствовала огромную вину за причастность к смерти ее матери. Так что теперь я старалась казаться добрее. Любопытно, что Люк представился только по имени, и было видно, что Роджера весьма озадачила личность моего компаньона.

Сара была настолько миниатюрной женщиной, что даже на каблуках едва выглядывала из-за плеч моего бывшего мужа. Белокурые волосы были собраны в короткий хвост. Для вечеринки она выбрала черную безрукавку до колен. Сара выглядела очень опрятно, утонченно, но на лице Роджера почему-то застыло разочарование.

Для окружающих наша встреча была тем еще представлением. Казалось, что все кругом затаили дыхание, гадая, сможем ли мы с Роджером ладить достаточно хорошо, чтобы не причинять окружающим неудобств.

Итак, нам пришлось поговорить.

– Бьюсь об заклад, твой телефон разрывается после интервью с Хиткоутом, – заметил Роджер. – Видела, как он вспотел? Тогда и не жарко было вовсе. Еще и стоял как оцепеневший.

Пока бывший муж запинался, пытаясь подобрать слова, я чувствовала, что на тот момент меня куда больше волнуют другие проблемы: меня прокляли, его тоже прокляли, а на ужин со мной пришел, вероятно, сам дьявол. Что ж, зато я хорошо выглядела, пускай каблуки лабутенов и тонули в мягкой траве. Я спросила Роджера, где он намеревается повесить картину Руссо в «Ганновере», но, к моему удивлению, за него ответила Сара.

Когда я наблюдала за движениями Роджера, мне казалось, что я переживаю реконструкцию сцены в Парижской опере. Если бы Роджер отпустил бороду и надел смокинг, то выглядел бы точно как Огюст Маршан в 1898 году. Они с Люком никогда не встречались в этой жизни, и тем не менее Люк готов был по первому зову и в любой момент бежать, прихватив меня с собой. На протяжении многих лет я замечала каждый озадаченный взгляд Роджера, и я знала его достаточно, чтобы понимать, насколько Саре трудно считывать его эмоции этой ночью. И, судя по ее поведению, ее это крайне беспокоило.

Дневной свет над особняком угасал, и на смену ему пришли уличные фонари и свечи. К счастью, я слышала далекие звуки курантов, зовущих гостей к столу.

Мы с Люком, извинившись, отошли в сторону.

– Неужели он так ничего и не понял?

Во взгляде Люка читалось недоумение.

– Я вот смотрю на него и не понимаю, как можно быть таким идиотом.

– А я смотрю нанее и тоже задаюсь этим вопросом.

Его замечание вызвало у меня улыбку.

– Нет, ну серьезно. Она бы еще кардиган нацепила, – фыркнул он, перехватывая мой бокал.

Люк обладал уникальной способностью меня успокоить, будь то рука на пояснице или идеально подходящий саркастический комментарий, призванный внести легкомыслие в столь неловкую ситуацию. Мы шли бок о бок мимо толпы гостей, пожимая руки женам конгрессменов, ведущим новостей, рестораторам и владельцам картинных галерей.

За длинным столом нас посадили рядом с директором Вашингтонской оперы и его женой. Роджер и Сара находились в другом конце комнаты. Ужин начался с рукколы и панцанеллы из летних овощей, за которыми последовали бараньи отбивные и ризотто, а на десерт – шоколадный тирамису. Вино лилось рекой.

Как выяснилось, Люк прекрасно разбирался в опере, что не могло не изумлять. Его познания касательно опер Моцарта, концертов Баха, художников эпохи Возрождения, вин Мадейры, Луи Армстронга и города Осло в Норвегии (где выросла жена оперного директора) были практически безграничными.

– Осло? – невозмутимо спросила я.

– Сказочный город. Удобный аэропорт.

– Осло? – Я снова склонила голову.

Люк одарил меня лукавым взглядом.

Тем не менее Люк Варнер оказался именно тем компаньоном, который был мне нужен. К концу вечера он получил три новых приглашения на ужин и несколько потенциальных должностей в совете директоров. Я обнаружила, что смотрю на него с тем же увлечением, что и остальные. Я даже о Роджере позабыла и вспомнила о них с Сарой только тогда, когда они извинились за ранний уход. Взглянув на Роджера, я поняла, что это был не его выбор.

После ужина мы с Люком обошли дом с его бесконечными коридорами и окнами, украшенными декоративными карнизами с шелковыми портьерами. Ковры и итальянская плитка под ногами сами по себе являлись произведениями искусства. Люк провел меня по темному коридору в библиотеку, где были собраны книги лучших писателей Италии. В комнате стояли два длинных дивана бисквитного цвета и рояль из красного дерева.

Он выдвинул банкетку из-под рояля:

– Присаживайся.

– Ты умеешь играть? – изумилась я, подойдя ближе.

– Я? Нет. Ты умеешь.

Мне оставалось только рассмеяться.

– Тебе еще не надоело?

Варнер кашлянул и помолчал немного.

– Мне никогда не надоест.

– Сыграй мне что-нибудь.

Он взглянул на меня, повернулся к клавишам. Спустя миг я услышала диссонирующие звуки, в которых с трудом угадывался «Собачий вальс».

– Мило.

Варнер остановился.

– Теперь ты.

– Я не уверена, что нам можно здесь находиться.

– Перестань менять тему. Просто попытайся.

– Я не умею играть.

– У твоей матери не было денег на пианино, хотя ты хотела играть, как твоя лучшая подруга. И тогда в одиннадцать лет тебе купили флейту.

Я вспомнила мать, которая, будучи матерью-одиночкой, всеми силами старалась удержать нас на плаву. На работе кто-то подарил ей старую флейту Армстронга. Она почистила ее, отремонтировала и подарила мне, извинившись за потрепанный вид. Зная о наших финансовых трудностях, я играла на флейте и никогда больше не просила пианино.

– Тогда ты знаешь, что я не умею играть.

– Хелен Ламберт не умеет.

– А кто тогда?..

– Джульетта ЛаКомпт. – Взяв мою руку, Варнер положил ее на клавиши.

Это нежное прикосновение еще больше меня разозлило, поскольку вызвало целый калейдоскоп чувств.

Спустя мгновение Люк переместил большой палец моей правой руки к ноте «до».

– Думаю, ты справишься.

Я одарила Варнера мрачным взглядом.

– Джульетта любила тебя, – заявила я, но тут же поспешила пояснить: –В Париже.

– Так вот в чем дело. – Варнер вздохнул. – Я тоже любил тебя…в Париже. Но, наверное, боялся того, что между нами назревало. Я думал, ты слишком молода, слишком уязвима.

– Ты женился на другой женщине.

Я смотрела на клавиши, и их значение непостижимым образом открывалось мне, будто шкатулка с секретом. Коснувшись пальцем белой клавиши, я точно знала, как она зазвучит. Указательным пальцем я нажала «ре», зная, чего ожидать, но не понимая, как работает инструмент. Бросив взгляд на Люка, я заметила, что он пристально смотрит на меня. И тогда, засучив рукава, я наиграла первые аккорды Грига, словно девушка, которая не играла на пианино уже лет сто. Разум Джульетты хорошо знал клавиши, но пальцы Хелен не могли похвастаться беглостью, необходимой для произведений Клементи и Сати; она нарабатывалась только долгими занятиями. И тем не менее разум Джульетты как будто хотел тут же исполнить весь известный ей репертуар.

Внезапно я остановилась.

– Ты женился на другой.

– Я знаю. – Протянув руку, он коснулся моих пальцев. – Я думал, что Лизетт станет неким барьером, который не позволит нам сблизиться больше необходимого. Тогда я впервые играл роль твоего опекуна, но, как ты сама видела, испортил все к чертям.

– Ты меня подвел, а я доверяла тебе больше всех на свете.

Меня снова охватила боль, которую Джульетта испытывала в моем сне. Клянусь, я чувствовала вкус абсента на губах, настолько все казалось реальным. Эти воспоминания ничем не отличались от памяти о моих собственных подростковых годах. Они были такими же мощными, такими же личными, такими же реалистичными, как переживания, которые я испытывала на выпускном вечере в школе. Теперь на меня обрушилась подростковая боль Джульетты.

– Я знаю. И я не могу передать, как мне было тошно на протяжении наших жизней наблюдать за каждыми твоими отношениями. Дай хоть сейчас немного расслабиться, ладно?

– Почему Роджер не помнит жизнь Огюста Маршана?

– Ну, никто из вас не должен помнить свою жизнь. Вы просто должны снова и снова играть свою роль в проклятии. Ты – аномалия.

– Это еще почему?

– Ты особенная. Ты ничего не знаешь… – Мне показалось, что Люк нарочно сменил тему. – Не знаешь, пока не обращаешься ко мне. А ты всегда будешь обращаться, поскольку проклятие так устроено. А пока я не знаю о новом теле Джульетты, я живу и жду, чтобы выяснить, кем на этот раз она… ты стала.

– Что значит «на этот раз»?

– Каждый раз ты меняешься, в зависимости от места и времени, в котором живешь. Но при этом все равно остаешься собой.

Я подумала о матери Джульетты и сравнила ее с собственной – с Марджи Коннор. Что ж, разные времена – разные мамы. Люк оказался прав. Хоть я и отличалась от Джульетты, у нас были общие воспоминания.

– И чем ты занимаешься, пока ждешь меня?

– Ничем.

– Но где ты находишься, пока я не объявлюсь?

– Ты все равно не поймешь, – посмеялся он. – Я из другого мира. Моя цель – ждать тебя. И когда я узнаю, что ты возродишься снова, я понимаю, что пройдет около двадцати лет, прежде чем ты позовешь меня служить тебе. Я устраиваю свою следующую жизнь… финансы, дом. И завещаю все своему сыну… Люсьену Варнье. Я – Люсьен Варнье Четвертый. А потом я жду, пока увижу тебя снова.

Но на этот раз прошло гораздо больше двадцати лет. Мне исполнилось почти тридцать четыре.

– Люк…

Я закрыла глаза, осознавая реальность его жизни, ее жестокость. Малик описал Люка как проклятое существо – солдата на службе у демона. Его за что-то наказывали, и его наказанием стала я. Его нанял тот демон – то существо, заползшее в мать Джульетты, пока я валялась на полу кухни. Все это было безумием.

– Ты сказал Джульетте, что работаешь на ее мать. Но ведь это неправда?

– Зависит от того, как посмотреть.

От Малика я получила представление о сути проклятия.

– Мать Джульетты вызвала демона, чтобы отомстить Маршану. Вот кто тебя нанял. Так?

– Так. – Люк снова перевел разговор: – Давай уедем куда-нибудь на несколько дней, чтобы ты могла спокойно разобраться в себе.

Меня предупредили не доверять ему, и я не рассказывала ему о предстоящей поездке в Шаллан, поэтому мне оставалось только надеяться, что он поверит в мою ложь.

– Завтра я уезжаю в Лондон на три дня. По работе.

– У нас всего двенадцать дней до твоего дня рождения. Тебе обязательно ехать?

– Обязательно.

Я посмотрела на свои руки, на клавиши, по которым они скользили только что. Все это было правдой.Все это. Безумная история Люка Варнера.

– Я умру в свой день рождения? – мой голос немного надломился. – Вот почему ты твердишь, что у нас мало времени?

– Да, так и есть, – мягко произнес он.

– Ты знаешь, как именно это произойдет?

Раз уж я не выжила во Франции, на этот раз стоило вызнать обстоятельства собственной гибели заранее.

– Причина смерти всегда разная.

– Ясно. Но что будет с тобой?

– Я снова исчезну… И буду ждать.

– Получается, когда Джульетта… когдая спрыгнула с моста в Париже, ты тоже исчез?

– Да. Ты – моя цель. Я прихожу в этот мир с одной-единственной целью – заботиться о тебе.

– Могу я спросить кое-что личное?

– Конечно.

– Является ли твоейцелью, как ты это называешь, любовь ко мне?

– Нет, – сказал Люк. – В Париже я пошел на все, чтобы отдалиться от тебя. Я пытался объяснить, что не могу любить тебя. В те времена я был новичком и толком не знал, как с тобой обращаться. Как я и говорил, я подвел Джульетту.

– Что же изменилось с тех пор?

– Я.

Взяв мое лицо в свои ладони, Люк Варнер поцеловал меня. Поцеловал по-настоящему, медленно, глубоко. Та часть меня, которую я опознавала как Джульетту, растрогалась до слез.

Наши лбы соприкоснулись.

– У нас слишком мало времени, Рыжик, и все, чего я хочу, – провести его с тобой.

Глава 17

Нора Уилер

Нью-Йорк, 1932 год

Сегодня Клинт не спешил, хотя Норме хотелось, чтобы он поскорее закончил и ушел из квартиры. Надеясь на скорый финиш, ей даже пришлось сконцентрироваться, чтобы ночь не завершилась попытками удушения с целью эякуляции.

Норма и Клинт заключили договор: она не думала о невысоком росте и бледном коренастом теле любовника, а он тем временем оплачивал счета за квартиру. До того как Клинт привез ее в Нью-Йорк, Норма Вестерман жила одна (а жить одной в девятнадцать лет не каждому под силу). Театр – во всяком случае тот, где она раньше играла, – доходов не приносил, и на оплату счетов денег никогда не хватало. Так между ними возникла договоренность. Однако в последнее время уговор только мешал, поскольку начал стирать границы между реальностью (в роли непонятно кого) и мечтами (о лучшей жизни). Трудно было представить еще один год в прежнем ритме, не говоря уже о жизни: целый день танцевать в театре, а по ночам отдаваться Клинту, что отнимало у нее последние силы.

Клинт был театральным посредником, который урегулировал всякого рода «проблемы», включая скандалы, аборты и пьяных мужей. Он нашел Норму в Акроне на Диксон-стрит, где ее мать содержала пансион для музыкантов.

У матери Нормы в столовой стояло старое расстроенное пианино. Иногда, когда в пансионат заезжал гость, бравшийся его настроить, инструмент начинал новую жизнь. После ужина гости собирались вместе, и ошеломленная Норма наблюдала за пением и чечеткой, когда каждый из участников пытался затмить другого. Там она и получила свои первые уроки. Пианино никогда не вызывало у нее большого интереса, и даже невзирая на уговоры матери, она не проявляла желания учиться играть. Мать хотела, чтобы дочь подрабатывала в методистской церкви города, но Норма мечтала переехать, грезя только о чечетке и балете. В Нью-Йорке, как оказалось, в этих навыках ничего особенного не нашли. Клинт познакомился с ней на спектакле регионального театра, где она пела в хоре.

Благодаря смазливой внешности Нормы Клинт быстро нашел ей постоянную работу в театре «Зимний сад» и поселил в маленькой квартирке. Все условия он оговорил с самого начала, и Норма с охотой их приняла, поскольку слишком хотела выбраться из Акрона. Честно говоря, на протяжении многих лет ухажеры матери предлагали ей худшие условия.

Однако теперь Норме хотелось большего.

У Клинта имелись контакты в голливудских студиях, и он обещал ей устроить кинопробы в MGM[30], но каждый раз, когда Норма поднимала эту тему, Клинт только отмахивался, утверждая, что время пока не настало. Теперь, спустя почти два года после заключенной «договоренности», Норма поняла, что Клинта и так все устраивало. Кинопроб не будет, и подходящее время никогда не настанет.

Эти два года стали для Клинта самыми продолжительными отношениями. Норма надеялась, что Клинт найдет девушку помоложе, но он оставался непоколебим. Когда он напивался, то начинал рассуждать о том, что произойдет, если она его бросит. Говорил, например, что Норма попадет под такси или он вырежет ей внутренности и обвинит в этом сумасшедшего. По мере того как он пьянел, его идеи становились все более изощренными, и Норма перестала сомневаться в его творческих способностях. Даже после самых жестоких выходок Клинт никогда не извинялся. Судя по тому, что выяснила Норма, он пережил тяжелое детство: отец бросил их с матерью, когда Клинт был еще младенцем. Теперь он сам заботился о маме и платил за ее квартиру. Насколько Норме было известно, он мог заполнить целый многоквартирный дом женщинами, за которых так или иначе платил.

Довольный собой, Клинт перекатился на спину.

– Налей выпить.

Норма не торопилась его обслужить.

– Дважды просить не буду, – отрезал он.

Изможденной Норме оставалось только вздохнуть. Клинт был уже наполовину пьян, поэтому секс казался ей бесконечностью. Сев в постели, Норма потянулась за черным шелковым халатом, но Клинт в одночасье выхватил его из рук.

– Ну уж нет. Я хочу видеть твою голую задницу.

Она знала, чем это грозило, поэтому тотчас выскользнула из кровати и подошла к двери.

– Стой!

Норма обернулась.

– Вернись и повтори. Мне не понравилось, как ты это сделала. В твоих движениях не было изящности.

– Я замерзла, Клинт. – Норма обняла себя руками.

– Больше повторять не стану, – отчеканил Клинт, вытаскивая сигарету. – Ты, дорогуша, зарабатываешь на жизнь, показывая мужчинам задницу. А я заслуживаю увидеть чуть больше, учитывая, что я за это плачу.

Норма вернулась и медленно направилась к двери. Услышав, как любовник затянулся, она вздохнула с облегчением – негодяй остался доволен.

В самом начале отношений Норма делала вид, что Клинт ей нравится. Было трудно открыть глаза на реальность и признаться себе в сущности этого союза, поэтому Норма убедила себя в любви к Клинту. Теперь же она приняла решение оставить игрутолько для сцены. Создавалось впечатление, что отвращение Нормы возбуждало Клинта еще больше, а в сочетании с притупляющим действием трех выпитых стаканов виски он был готов на очень долгие ночи и несколько «попыток» секса, которые казались бесконечными.

Протянув очередной стакан, Норма приготовилась лечь в постель, но Клинт покачал головой.

– Стой на месте. Дай-ка посмотрю на тебя.

Норма стояла перед ним, глядя в окно.

– Не так уж и плохо. – Он вытащил сигарету, отпил виски. – Грудь маловата и прыщ на носу, который ты пытаешься скрыть. Что ж, хотя бы задница и ноги в порядке, по крайней мере наданный момент.

Норму оскорбило, что он оценивал ее как лошадь на базаре.

– Девочка, ты бы никогда не добилась успеха в Голливуде. Я знаю, ты думаешь иначе, но ты заблуждаешься. Ты считаешь себя лучше меня, однако я спас тебя от худшей участи.Неприметная девушка вроде тебя может стать только девочкой из клуба.

– Шлюхой, хочешь сказать? – Норма повысила голос. Это был опасный ход.

– Так ты и есть шлюха, – рассмеялся он. – Ты же это понимаешь? Я быстро найду тебе замену.

– Не сомневаюсь. – И Норма действительно не сомневалась, учитывая количество отчаявшихся женщин в городе.

– Тогда убеди меня, что я не должен тебя выгонять.

Клинт поставил стакан на тумбочку, и Норма вмиг залезла под простыни. Она знала, что нужно быть умнее. В каком-то смысле он просто открыл свои чувства. На самом деле его раздражала ее отстраненность, и он хотел сравнять счет. Клинт залез на нее и одним движением приложил к щеке сигарету. Прижав Норму своим весом, он закрыл ей рот, заглушая любые звуки. Норма знала, что ожог оставит шрам – в этом и был смысл его действия.

А потом Норма почувствовала его возбуждение.

Ночь обещала быть очень длинной.

* * *

Норма была идеальной танцовщицей и при этом не обладала слишком высоким ростом, чтобы казаться неуклюжей или долговязой. Ее каштановые волосы притягивали взгляды. За все эти годы Норма научилась выполнять более сложные движения, которые не получались у многих девушек. Клинта в театре все боялись, поэтому Норма просто не могла не преуспеть. Однако в отличие от девушек, которые развлекали многообещающих бизнесменов за кулисами после шоу, Норма была неприкосновенна. Тем не менее, неприкосновенная для остальных, она стала жертвой частых побоев Клинта. Нередко ей приходилось использовать пудру перед тем, как выйти на сцену. На этот раз она получила ожог, и ей пришлось зачесывать волосы на пробор, чтобы скрыть рану от чужих взглядов. Но Марвин Уолден, директор театра, все равно заметил, и хотя ничего не сказал, сунул Норме в руку визитку.

Норма изучила полученную карточку, которой оказался пропуск.

– В среду в два часа дня у тебя кинопробы. – Уолден убрал волосы с ее лица. – Попроси Бетти нанести грим. Только Клинту не говори. Мне не нужны проблемы.

– Спасибо, – поблагодарила Норма.

– Если этот ублюдок узнает, благодарить будет некому. – Марв направился прочь по коридору, сунув руки в карманы.

И Норма знала, что он прав. Если Клинт узнает, он ее прикончит.

Сцена – это одно, но резкий свет во время киносъемок – совершенно другое. Пробы прошли быстро, не более двадцати минут. Она назвала свое имя и повернулась на стуле, чтобы камера сняла ее под разными ракурсами. Парень с камерой провел с ней чуть больше времени, чем с девушкой до нее, и ей задали много вопросов об Акроне. Умеет ли она петь? (Да.) А танцевать? (Да.) А кто ее любимая актриса? (Норма Ширер[31].) И так далее.

Спустя неделю Норма получила письмо с предложением работы за 1250 долларов. Ей предоставили восемь недель, чтобы произвести впечатление на продюсеров «Монументала». В ином случае ей придется ехать домой. Норма накопила достаточно денег, чтобы заботиться о себе пару месяцев, но если она не сможет получить работу, тогда ей придется вернуться в Нью-Йорк или в Акрон – на собственных условиях, а не условиях кого-то вроде Клинта. Норма поклялась, что больше никогда не свяжется с подобным типом.

Норма опасалась, что Клинт прознает о ее планах, поэтому всячески скрывала от него предложение о работе. Она мечтала покинуть Нью-Йорк. Оставалась надежда, что Клинт, который уже вышел на охоту за региональными танцовщицами, быстро найдет ей замену. Клинту нравилось шокировать людей своими склонностями, и наивные девушки младше девятнадцати лет всегда становились его любимой целью. В Норме, однако, он нашел что-то, за что зацепился и продолжал жаждать. На всякий случай Норма решила взять псевдоним: она отправится в Голливуд не как Норма Вестерман, а как Нора Уилер. Люди часто по ошибке называли ее Норой, поэтому выбор пал на это имя. Оно, к слову, ей очень нравилось. Имя звучало более уверенно, чем Норма. Что касается выбора фамилии, то Уилер была девичьей фамилией матери.

За два дня до отъезда она купила билет на поезд. Впереди ее ждала четырехдневная поездка: сначала в Чикаго, затем через Канзас-Сити, Эль-Пасо, Тусон, Феникс и далее – в Лос-Анджелес. Норе нужно было прибыть на место через пять дней. По сути, она уезжала в последний момент.

Стоял февраль, и все Восточное побережье было охвачено суровой зимой, поэтому Нора взяла чемодан и подготовила длинное пальто, которое понадобится в Канзас-Сити. Просмотрев гардероб, выбрала несколько весенних платьев и пиджаков.

Когда она услышала щелчок замка, сердце чуть не остановилось. В ужасе Нора засунула открытый чемодан под кровать. Клинт должен был уехать в Атлантик-Сити, а ее билет на поезд лежал прямо на столе.

«Что он здесь делает?»

Нора поспешила к столу, чтобы схватить билет и спрятать его в кармане пальто.

Клинт зашел в дверь, стряхивая с одежды талый снег.

– Я думала, ты в Атлантик-Сити.

– Я передумал. – Пожав плечами, он закашлялся. – А что такое? Ты не рада меня видеть?

– Рада. Конечно рада! – Нора обняла его и поцеловала в щеку. – Просто удивилась, вот и все.

– Удивилась? Может, ты паренька притащила? – Он засмеялся, кладя шляпу на вешалку.

Внезапно Нора заметила, что из кармана пальто выглядывал билет, поэтому быстро затолкала его поглубже и принесла Клинту виски.

– Если так, то он мертвец, – добавил он.

Неожиданное возвращение Клинта нарушило все планы. В семь сорок три она должна была сесть в поезд, но если Клинт проспит – а с ним часто такое случалось, – то не уйдет в театр до позднего утра.

Выпив виски, Клинт потащил ее за руку в спальню. Хотя в квартире никого не было, он почему-то захлопнул за ними дверь.

Пока кровать раскачивалась под весом тел, Нора думала о лежащем под ними пустом чемодане. Если Клинт его найдет, то изувечит ее до полусмерти.

Когда он закончил, Нора встала, накинула халат, взяла пустой стакан из-под виски и налила выпить. Однако на этот раз она вытащила из сумочки пузырек со снотворным. Высыпав содержимое капсулы в напиток, Нора трясла стакан, пока порошок не растворился. Следом за первой пилюлей пошла и вторая. После секса, спиртного и снотворного он должен был крепко уснуть. Попробовав виски, она не уловила ни малейшего намека на пилюли.

Через час Нора лежала рядом с храпящим Клинтом, и чем дольше он спал, тем глубже погружался в небытие. Когда храп стал неизменным, Нора вытащила открытый чемодан со своей стороны кровати и взяла несколько вещей, которые, как она знала, ей понадобятся. Учитывая, что рыться в шкафу пришлось в темноте, она понадеялась, что взяла все необходимое. Клинт резко перевернулся, и Нора, вмиг толкнув чемодан обратно под кровать, вновь принялась ждать, пока не услышала его ритмичное дыхание. Тогда она быстро оделась, защелкнула один из замков чемодана и, пристально следя за Клинтом, на цыпочках прошла в гостиную. Там, закрыв вторую защелку, она схватила сумочку и надела пальто, одновременно пытаясь нащупать билет. Как только девушка дернула дверную ручку, она наконец-то нашла заветную бумажку. Выпихнув чемодан за дверь, она решила, что все необходимое купит по дороге. Туфли она надевала уже за порогом.

Дверь в квартиру осталась открытой – Нора хотела выиграть время. Если повезет, Клинт решит, что ей назначили утреннюю встречу и она не стала его будить. Только в театре он узнает, что его девушка уехала, не дав никому обратного адреса. Оставался шанс, что пройдет больше суток, прежде чем он о чем-то догадается. Тогда, даже если он и попытается ее отыскать, это займет не меньше нескольких недель. Учитывая, что никто, кроме Марва Уолдена, не знал, куда она направилась, когда Клинт наконец-то соберет все по кусочкам, поиски не будут иметь значения. Она сделает карьеру в Голливуде. Прежде чем закрыть дверь, Нора убедилась, что в сумочке находился набитый сбережениями конверт.

Девушка поспешила к выходу. Она будет только рада наконец-то забыть о стуже. Только в теплом такси, держащем путь до вокзала Пенсильвании, Нора расслабилась. Сев в поезд, она в последний раз оглянулась и, крепко прижав к себе чемодан, стала наблюдать за отдаляющейся платформой.

Пока поезд мчался в Чикаго, Нора крепко заснула. В десять пятнадцать вечера, оказавшись в Чикаго, она пересела на другой поезд и на следующее утро прибыла в Канзас-Сити. Просмотрев все свои вещи, Нора поняла, что не успела положить бигуди, кремы для лица и чулки.

«Придется покупать в Лос-Анджелесе», – подумала она.

К вечеру следующего дня пейзаж превратился в пустыню – поезд наконец-то добрался до Нью-Мексико. Воздух пустыни, к удивлению Норы, оказался холодным, но к тому времени, как поезд остановился у Чендлера, она открыла окно и впустила уже сухой теплый ветерок. С Канзаса в спальном вагоне никого не было.

Прибыв вечером на вокзал Лос-Анджелеса, Нора взяла такси до отеля «Грув», который находился в нескольких минутах ходьбы от студии «Монументал». Во время поездки по окрестностям она не переставала изумляться красочным бунгало, их идеально подстриженным дворикам, пальмам и витавшему повсюду восхитительному запаху.

– Что это за запах? – полюбопытствовала она у таксиста, чувствуя резкий аромат травы со сладким послевкусием.

– Эвкалиптовые деревья, – ответил он.

На следующее утро, когда Нора приоткрыла дверь балкона, ее встретило мягкое знойное солнце. Тщательно подстриженные живые изгороди перемежались толстыми пальмами, пахшими нагретыми солнцем листьями. Своим ароматом воздух напоминал манящую ванну. Норе предстояла встреча с Гарольдом Холстедом, вторым человеком в киностудии, который выбрал ее запись среди множества других. Помощница Гарольда, Пенни Бентли, велела Норе приходить пораньше, к девяти тридцати утра.

В девять тридцать один Гарольд Холстед уже сидел за столом размером с фортепиано. Очки его были сдвинуты на переносицу. Мужчина был худым, как тростинка, и выглядел настороженным, точно готовый к прыжку кот.

– Я вижу в тебе что-то… волшебное, но не могу понять, что. Марвин Уолден утверждает, что никогда не встречал женщину, похожую на тебя. – Низкорослый мужчина скользнул в коричневое кожаное кресло, и Норе пришлось выпрямить спину, чтобы разглядеть его через стол.

– Марв Уолден? Он говорил с вами?

– Да, он звонил. Настаивал, чтобы я тебя взял.

Его слова тронули Нору до глубины души. Марв не подавал и намека на какое-тоособенное отношение.

Холстед встал, обошел девушку и наклонился ближе, чтобы заглянуть в лицо. Ожог, теперь покрывшийся коркой, оставил небольшое пятно.

– Билли Рэпп работает над картиной «Поезд в Бостон».

– О, а я как раз сошла с поезда из Нью-Йорка, – пошутила Нора.

– Отличный голос. – Гарольд Холстед изучал ее с ног до головы. – Но мне нужна блондинка. Продолжай говорить. Расскажи о Марве.

Нора, протянув руку, коснулась своих темно-рыжих волос. В Нью-Йорке рыжие локоны до плеч и длинные ноги всегда являлись ее визитной карточкой.

– Марв – великолепный человек. Он нанял меня из региональной театральной труппы, с которой я выступала в Акроне.

– Девушка со Среднего Запада, значит?

– Из Акрона. Моя мама содержала там пансион.

– Думаю, труппа не слишком разъезжала по стране, раз ты начала и закончила в Акроне?

– Я просто не пыталась сбежать.

Холстед улыбнулся быстрой реакции. Скрестив руки, он положил их на стол.

– Мне нужнаблондинка.

– Насколько светлой я должна стать?

– Пенни познакомит тебя с Максом.

Гарольд Холстед о чем-то задумался и схватил черный телефон.

– Переведи меня на Ив, – велел мужчина, глядя на выходящие на Мелроуз открытые балконные двери. – Ив, – обратился он, когда на другом конце провода ответил женский голос. – У меня здесь девушка для следующей картины Билли Рэппа. Мне нужна блондинка. У тебя днем будет время? – Он взял паузу, затем посмотрел на Нору, снимая очки. – Не совсем. Нет, не совсем.

Норма слышала быстрое тарахтение женщины. Холстед тем временем продолжал кивать.

– Ну… Ты постарайся, – рассмеялся Холстед. – Конечно. Я у тебя вдолгу.

Норма расслышала смех на другом конце провода.

Повесив трубку, Холстед быстро что-то нацарапал на бумаге и тотчас протянул Норе. Он чем-то напоминал врача, выписывающего рецепт.

Записка гласила:

Хайленд-авеню, 1660. 13:00.

– Что это?

– Это, моя дорогая, адрес Макса Фактора.

– Вы имеете в виду компанию? Макияж?

– Я имею в видучеловека. Для начала Пенни отвезет тебя к Ив Лонг, главному парикмахеру студии. Она сделает из тебя блондинку. Золотистую блондинку! А затем оправляйтесь к Максу. Он сделает все остальное. Приходи утром в то же время, и тогда мы посмотрим, с чем имеем дело. – Он постучал по бумажке длинными пальцами. – Впрочем, никаких гарантий я не даю.

Нора положила записку в сумочку.

– Я понимаю.

Двадцать четыре часа спустя блондинка Нора Уилер вернулась к Гарольду Холстеду. Пенни даже не узнала взволнованную Нору. Все утро та провозилась с кремами, чтобы подчеркнуть свой новый цвет. Преобразование оказалось просто шокирующим. Все новые баночки и тюбики для макияжа были одинакового синего цвета – фирменного цвета Макса Фактора для блондинок. Ей сделали современную стрижку, и волосы теперь спадали до подбородка аккуратными локонами. Чтобы кудри не потеряли объем, Нора спала на атласной подушке, которую любезно предоставила Ив. Женщина осталась в восторге от Норы и даже одолжила ей синий костюм. Свой образ Нора завершила солнцезащитными очками в черепаховой оправе и новыми туфлями из искусственной крокодиловой кожи. Разглядывая себя в зеркале, девушка не находила никакого сходства с прежней Нормой Вестерман.

«Я больше никогда не вернусь к прошлому», – пообещала себе Нора.

– Господь милосердный! – воскликнул Холстед, оторвавшись от бумаг, и тут же начал набирать номер телефона. – Билли Рэпп на площадке? Посмотрите, доступен ли он. Ему нужноэто увидеть.

Пока они ожидали появления режиссера, Гарольд Холстед немного пообщался с Норой. Кивая в ответ на ее рассказы, он одновременно выписывал на лист бумаги имена домовладельцев, портных, ресторанов. Она настолько потерялась во всех его предложениях, что даже не заметила, как дверь открылась и на пороге появился высокий мужчина с волнистыми каштановыми волосами и аристократическим видом. Холстед в мгновение ока вскочил со стула и протянул ему руку.

– Билли, – с широкой улыбкой поздоровался Гарольд Холстед. – Вот твоя Вивиан для «Поезда в Бостон». Ее зовут Нора Уилер. Что думаешь?

Нора сразу же встала, поправляя юбку. Она знала, что момент настал.

– Рада познакомиться, мистер Рэпп. – Нора медленно улыбнулась и скромно протянула руку.

– Можно просто Билли. – Мужчина улыбнулся, и самые большие зеленые глаза, которые Нора когда-либо видела, с удивлением на нее посмотрели. – Где же Гарольд тебя отыскал? – Когда он улыбался, на одной щеке – левой – появлялась ямочка.

– В Нью-Йорке.

– На Бродвее?

– Еще варианты?

Билли Рэпп рассмеялся, но руку Норе не пожал. Внезапно она забеспокоилась, что не соответствует требованиям. Может, она и правда была простушкой, как всегда утверждал Клинт?

– Твое видео с проб просто потрясающее, и я говорю не только о внешнем виде, – добавил Холстед. – Над внешним видом мы поработали. – Он подмигнул Норе.

Какое-то время Билли изучал ее, разглядывая с ног до головы, словно пальто в магазине. Нора привыкла к тому, что ее тело и лицо являлись продуктом, а люди в Голливуде обычно не извинялись за просмотр и оценку.

– Ты – это она! – Билли Рэпп улыбнулся. – Холстед, ты гений! Ты даже понятия не имеешь,насколько ты гениален.

Норе стало не по себе, как будто между Холстедом и Билли Рэппом было что-то негласное. Ей показалось, что роль в фильме – это не единственное, зачем она приехала.

Глава 18

Хелен Ламберт

Вашингтон, 11 июня 2012 года

Когда я проснулась, моя подушка напоминала жертву катастрофы. Носовые кровотечения усиливались, и у меня болела голова. Я расстроилась, что будильник остановил сон о Норе в офисе Холстеда.

Самолет вылетал в Лондон из Вашингтонского аэропорта имени Даллеса в пять часов вечера. На всякий случай, если Люк что-то заподозрит, Микки посоветовал полететь в Лондон, затем пересесть на поезд до Парижа и оттуда уже добраться до Шаллана. Проведя исследование семьи ЛаКомптов, я выяснила, что брат Джульетты, Марсель, погиб на Первой мировой. Отец Джульетты женился повторно, и вторая жена родила ему еще троих детей. Но вот сестра, Дельфина, казалась более неуловимой. Изучив записи, я обнаружила в церкви свидетельство о браке между Дельфиной и Мишелем Бюссоном. Несколько минут я смотрела на экран, пытаясь осознать, что оставила младшую сестру переживать уготованнуюмне участь. От Мишеля Бюссона она родила троих детей. Мне даже удалось распечатать кучу записей о внуках.

Прежде чем приступить к сбору вещей, я решила поискать Нору Уилер. К своему удивлению, совпадений оказалось много – целых 5654. Открыв винтажный голливудский веб-сайт, я перешла на биографию Норы Уилер. К своему удивлению, я обнаружила невероятное сходство этой девушки со мной и с девушкой с картины Огюста Маршана, хранящейся в «Ганновере». Нас отличало только то, что каждая из нас являлась детищем своей эпохи. Со стороны мы выглядели как двоюродные сестры. Белокурые волосы Норы Уилер спускались до подбородка; светлые глаза выглядывали из-под густой туши. На снимке она была одета в шелковый пеньюар и сидела на диване, вывернув руку в такой же манере, что и «Босоногая девочка». Параллель между двумя изображениями не могла не шокировать.

На нескольких других фотографиях с веб-сайтов были представлены кадры из фильмов «Невидимые следы» и «Миллион поцелуев». По мнению большинства кинолюбителей, роли в этих картинах стали визитной карточкой Норы. На последней фотографии, которую мне удалось обнаружить, она находилась на вечеринке в отеле «Амбассадор» вместе с Билли Рэппом. Склонившись к экрану, я внимательно рассмотрела режиссера. Этот загорелый мужчина с золотисто-каштановыми волосами определенно был версией Огюста Маршана, а также Роджера из моей нынешней жизни. Нора была одета в облегающее шелковое платье и белую норковую шубу. Я посмотрела на нашу с Роджером фотографию, снятую во время поездки на Кауаи. Мы с Норой, безусловно, могли показаться человеку несведущему родственницами, и я впервые поразилась, насколько сильное сходство имел Роджер с Билли Рэппом и молодым Огюстом Маршаном.

Распечатав несколько биографий и других материалов о Норе Уилер, я сунула их в сумку.

Микки ждал меня в аэропорту. Вся наша поездка должна была занять около семидесяти двух часов, поэтому я не была уверена, сколько мы проспим после приземления.

Вытащив биографию Норы Уилер, я принялась читать.

Нора Уилер

Родилась 22 июня 1910 года в Акроне, штат Огайо.

Пропала без вести 24 июля 1935 года недалеко от Лонг-Бич, Калифорния, и считается погибшей.

Нора Уилер, урожденная Норма Эвелин Вестерман, – американская актриса, сыгравшая второстепенные роли в фильмах: «Поезд в Бостон» (1932), «Невидимые следы» (1933), «Макс и я» (1933), «Миллион поцелуев» (1934). Прежде чем заключить контракт с голливудской студией «Монументал», выступала хористкой в нью-йоркском театре. До того момента она жила и работала в Акроне, где ее и нашел нью-йоркский продюсер. Хотя она получила хорошие отзывы за работу в фильмах «Миллион поцелуев» и «Невидимые следы», режиссером которых стал ее муж Уильям «Билли» Рэпп, она так и не стала ведущей актрисой. В 1935 году мужа Норы нашли в их доме с огнестрельным ранением в голову. Смерть была признана самоубийством, однако имелись подозрения, что Рэппа могли застрелить. Скандал оказался слишком весомым для голливудской карьеры Уилер, и ей так и не предложили новую роль. Хотя дело Билли Рэппа не было раскрыто, Стив Мейсон в своей книге «Убийства в Голливуде 30-х годов» предположил, что Рэппа убил его любовник, актер Форд Тремейн, который, по некоторым данным, сознался в убийстве на смертном одре. Биограф Рэппа, Бет Пауэлл, считает, что режиссера вполне мог застрелить бывший приятель жены. Загадку усугубил тот факт, что сама Уилер исчезла у побережья Лонг-Бич, когда катер, на борту которого она находилась, потерпел крушение. Тело Уилер так и не нашли. Неофициальные поиски актрисы продолжались до 1944 года. На смертном одре знаменитая театральная актриса Лиллибет Дентон утверждала, что однажды виделась с Норой Уилер в парижском книжном магазине, но не смогла вспомнить подробностей встречи. Версия в конечном счете была отклонена.

Мы летели над побережьем Лабрадора на крейсерской высоте в тридцать шесть тысяч футов, когда я провалилась в сон.

Глава 19

Нора Уилер

Лос-Анджелес, 1933 год

Пляжный клуб Санта-Моники обдувался средиземноморским бризом, и Нора пожалела, что не взяла с собой свитер. Она пока еще не привыкла к яркому солнцу Южной Калифорнии, отбрасывавшему тени, резкие как в немом кино. И при этом в одно мгновение с океана мог подуть сильный ветер, способный проморозить до костей.

Прикрыв глаза, она разглядывала Билли.

Билли Рэпп приближался к Норе по длинному коридору. Он шел неспешно, наслаждаясь сигаретой. Билли знал, что девушка его ждет, но не узнал ее. На него это было не похоже. Нора заметила, как легкая ткань его брюк и хлопчатобумажная рубашка развевались на фоне океанского бриза. Билли с его с волнистыми золотисто-каштановыми волосами и проницательными глазами мог сам стать кинозвездой, но это было не в его стиле. Мистер Рэпп был горячим мужчиной и никому не хотелпринадлежать. В этом, к слову, он не ошибся. Его студия владела всеми, включая режиссеров. Он хотел, чтобы его фильмы выглядели реалистично, а не становились приукрашенной студийной версией или водевильной комедией. Сегодня нежные глаза и густые ресницы Билли скрывались за солнцезащитными очками в черепаховой оправе. Он шел к Норе, мягко ступая по испанской плитке. Одной рукой зачесывая волосы, Билли докуривал сигарету. За открытой дверью простирался голубой океан. Нора закрыла глаза. Она знала, что лучше сохранить этот образ в памяти, потому что связь с Билли наверняка окажется мимолетной. Находясь рядом с ним, Нора испытывала странную ностальгию, словно знала, что никогда его не удержит. Мысли о потере Билли напоминали по ощущениям огнестрельную рану, которая зарубцевалась, но так не смогла зажить. Он был одиночкой и, казалось, с трудом терпел окружающих, включая ее.

Подойдя к Норе, Билли обнял ее. Их отношения никогда не были равными. Рэпп был режиссером, а Нора – его музой. Она появилась в двух фильмах – «Поезд в Бостон» и «Невидимые следы», но уже никогда не сыграет в его новом фильме «Цирк “Звездный свет”». Главную роль он отдал Джейн Маккене. Холстед не стал скрывать эту новость, но Билли пока не догадывался, что Нора все знает. Ей стало интересно,как он расскажет. Будет ли честен? Признается ли, что променял ее на Джейн Маккену? Расскажет ли о причинах? Будет ли винить Холстеда?

На Норе было мандариновое платье без рукавов с завязкой на шее. Она подняла глаза. Было всего два часа дня, но казалось, солнце уже садится. В отличие от остальных, Нора всегда считала калифорнийский закат печальным зрелищем – одно из последних мест на земле, где еще можно полюбоваться солнцем уходящего дня. Его прощальным поклоном.

Нора и Билли отправились под руку в клуб, где их поприветствовали несколько пар. Нора привыкла к тому, что ее узнают, хотя и не была настоящей звездой. Она провела на экране меньше пяти минут, сыграв роль жертвы в фильме «Поезд в Бостон», а затем пятнадцать минут во втором, «Невидимые следы», сыграв первую жену главного героя, визгливую манипуляторшу. Обе роли были небольшими, но очень запомнились зрителю. Шесть месяцев назад Норе повысили гонорары, что позволило ей купить новый дом в испанском стиле на извилистой улице недалеко от недавно сооруженного концертного зала «Голливуд-боул»[32]. Из окон, где-то вдалеке, была видна гора Маунт Ли с видимой частью «Голли…» от всей вывески «Голливуд». Новые дома в городе росли как грибы после дождя, и когда окна были открыты, уже ранним утром раздавался стук молотков. Дом Норы представлял собой новое испанское бунгало с округлыми дверями, соборными потолками и деревянными балками. Снаружи мощная пальма соседствовала с хилой сосной, словно «Лорел и Харди» Хэла Роуча[33]. У закругленной двери на бежевой оштукатуренной стене горели два фонаря. Там же стояли два лепных вазона, из которых лезли во все стороны неухоженные растения. Над коричневыми воротами гаража с такими же коричневыми балками виднелся типичный «балкон Джульетты». Словом, то был романтический дом с гаражом на три машины, хотя Нора обходилась одной – черным «Крайслером Родстером» 1931 года с белой крышей, который она купила в автосалоне на Сансет. Внутри дом был забит одеждой и книгами. У Норы было все, но единственное, чего она не могла получить, – это Билли Рэпп.

Во время первой работы с Билли над фильмом «Поезд в Бостон» она молча за ним наблюдала, пока режиссер наконец ее не позвал. И хотя на роль потребовалось всего два дня, Нора Уилер стала неожиданной находкой. Она сыграла еще одну небольшую роль подружки гангстера в другом фильме и с другим режиссером. Это была совсем не комедийная роль одной из тех девиц, которые прославили Джин Харлоу[34], а трагическая, роль искалеченной героини. В этом фильме Нора снова произвела неожиданный фурор. Тогда-то Билли Рэпп и пригласил ее в «Невидимые следы» на роль первой жены. Вторая съемка заняла неделю. Билли никогда не разговаривал с Норой вне съемочной площадки, даже если она проходила мимо из гримерки в студию. Поначалу Рэпп пугал Нору: он быстро впадал в ярость, отличался резкостью и порывистостью движений. Но то, что он делал, намного опередило свое время, и все в «Монументал» об этом знали. Как режиссер Билли был настоящим провидцем, хотя это частенько затрудняло его общение с обычными сотрудниками студии. Холстед, идущий со съемочной площадки к кабинету Рэппа, чтобы охладить режиссерский пыл, был почти повседневным зрелищем.

Голос Норы тоже оказался полезен. В 1927 году, после выхода на экраны музыкального фильма «Певец джаза», нескольким актрисам, которые сделали прибыльную карьеру в немом кино, не удалось осуществить переход к озвученным фильмам. И вот тогда навыки Норы пришлись кстати. За все годы уроков пения, которые она брала в Акроне, голос ее обрел низкое, страстное звучание. Он оказался слишком чувственным для инженю, поэтому Нора играла либо роковых женщин, либо «плохих девчонок». Что касается характеров героинь, Нора была хамелеоном, умело сочетая драматическое и комедийное. За последние восемнадцать месяцев Нора достаточно близко подобралась к заветным вершинам успеха, вот только главной роли так и не получила. Когда в 1933 году ее обошли «молодые звезды WAMPA»[35], она решила, что с вечным ожиданием пора заканчивать. Тогда Нора отправилась к Холстеду и начала умолять о лучшей участи. Гарольд вручил ей карточку с адресом и велел, чтобы она приходила туда к шести часам вечера и выглядела на все сто.

Четыре часа спустя Нора прибыла на вечеринку в Беверли-Хиллз, но когда вошла в дверь, то поняла, накакой «праздник» ее пригласили. Все гости мужского пола были либо режиссерами «Монументала», либо избранными театральными руководителями со всей страны. А женщины – все молодые – находились здесь явно с одной целью: их развлекать. Жен нигде не было видно, и Нора заметила, что обслуживающий персонал без передышки разносил напитки. Лицо Норы залилось краской. Так вот, значит, как все происходит? Она надеялась, что Холстед не относился к разряду таких людей, но, похоже, ему было плевать на ее мнение о своей персоне.

Поскольку дома еда закончилась, Нора решила перекусить. С бокалом шампанского и тарелкой фаршированных яиц она нашла тихий уголок и опустилась в кресло.

– Разве вы не должны сиять где-то там?

– Для этого существует солнце. – Нора откусила восхитительное яйцо, готовая отшить любого, кто бы перед ней ни стоял.

Однако, подняв глаза, она увидела высокого мужчину. В его голосе послышалось что-то знакомое.

– Думаю, меня пригласили сюда по ошибке.

Когда мужчина опустился на стул, Нора разглядела за солнечными очками Билли Рэппа, чьи волнистые волосы были испачканы помадой. Также Нора заметила намек на солнечный ожог на лбу.

Билли наклонился к ней.

– Не думаю, чтобы это была ошибка.

Уязвленная, Нора опустила глаза.

– Я не хотел обидеть, – признался Билли, точно уловив ее эмоции. – Лишь хотел сказать, что Холстед точно знает, кого сюда приглашает… и только.

Нора перевела взгляд на двух молоденьких девушек, которых лапали потные воротилы шоу-бизнеса.

– И все же я обижена! – выпалили она, встав со стула. – Холстед меня оскорбил.

– Уходить нельзя. – Билли потянул ее за руку. – Если уйдешь, тебе этого никогда не забудут.

– Зато я сохраню достоинство.

– Не знал, что в наши дни можно обналичить достоинство в банке. Никакая студия тебя потом не наймет. Разве ты не купила дом? – Он встал и взял ее за руку. – Пойдем. Ты же актриса, верно? Так давай сыграем и дадим им всем то, чего они ждут! – Билли повел Нору к бассейну, где они оказались на виду у всех.

Когда солнце начало клониться к закату, а напитки появляться все чаще, Билли монополизировал Нору, заняв светской беседой. Выяснилось, что оба они выросли по соседству: Рэпп жил в Янгстауне, штат Огайо.

– Отец работал на сталелитейном заводе, – рассказывал Билли. – Его бесит моя работа. Говорит, что если вовремя я не одумаюсь, то не успею его заменить.

Пока он стоял и смотрел на нее, а его брюки шевелил легкий ветерок, у Норы появилось странное дежавю.

– Ты когда-нибудь рисовал? – спросила она, тут же сделав вывод, что столь явная прямота – действие шампанского.

– Пробовал однажды, – ответил Билли. – Но я предпочитаю картины в движении. Это моя страсть. Обожаю смешивать звук и изображение, использовать тишину и пространство. – Он плавно вынул сигарету из портсигара и указал на Нору. – Знаешь, в тебе что-то есть. Не только красота. – Билли оглядел комнату, указывая сигаретой. – Красоты здесь хватает. Но ты…управляешь сценой. Ты кокетлива, но не как двадцатилетняя девчонка, которая готова выйти из автобуса, едва услышав комплимент. И изменения, внесенные Холстедом в твою внешность, здесь тоже ни при чем. Я выделил тебя еще во время проб.

– Правда?

Билли Рэпп никогда не проявлял к ней интереса на съемочной площадке, поэтому тот факт, что он ее изучал, показался лестным.

– Твой голос, твое присутствие. Ты украла мою последнюю картину, просто пройдя по съемочной площадке. Холстед тоже это видит. И, если быть честным, я не понимаю, зачем он тебя сюда послал.

– А зачем здесь ты?

Билли держал перед собой стакан.

– Потому что здесь люди, которые финансируют и распространяют мои фильмы. Пойдем?

– Тогда зачем Холстед меня пригласил?

– Ты о чем-нибудь его просила? – Билли пожал плечами. – В этом городе все имеет цену, помни это.

Да, Нора действительно просила Холстеда рассмотреть вопрос о лучших ролях.

Она взяла Билли под руку, и они пошли по кругу, перекидываясь фразами с группами режиссеров, у каждого из которых на руке висела юная инженю. Пока они кружили среди мужчин, Билли обнимал Нору за талию, и в тот момент она чувствовала зависть со стороны некоторых девушек. Они явно предполагали, что после вечеринки Нора отправится домой не одна.

Проходя мимо фортепиано, сияющего лаком черного «Стейнвея», Нора случайно прикоснулась к нему и чуть не подпрыгнула от странного ощущения, похожего на удар тока. Повернувшись к инструменту, она внимательно его рассмотрела. Нора всегда ненавидела пианино в гостиной матери, ноэто фортепиано казалось совершенно другим. Оно будто звало ее. Ощутив покалывание в правом мизинце, Нора внимательно осмотрела палец, чтобы убедиться в отсутствии занозы, однако кожа оказалась совершенно гладкой. Вскоре покалывание распространилось и на указательный палец.

– Что-то не так? – Билли обернулся и увидел, что Нора остановилась у фортепиано. – Ты играешь?

Она покачала головой.

– А ты?

– Немного. – Он выдвинул банкетку, сел и сыграл простую композицию в стиле рэгтайм. – Мать меня научила. Еще я знаю множество церковных гимнов, но, пожалуй, приберегу их для другой обстановки.

Билли оказался не слишком хорошим пианистом. Судя по прерывистой манере игры, он старательно пытался извлечь из памяти когда-то заученные ноты.

Нора, сев рядом, взглянула на то, что казалось ей бессмысленным набором клавиш. Чуть расставив тонкие пальцы, она положила их на клавиатуру. Правая рука первой извлекла из инструмента звуки, внезапно сложившиеся в мелодию. В тот момент Нора совершенно не понимала, что творят ее пальцы. Потом покалывание добралось до левой руки, и та нажала несколько клавиш разом, рождая аккорды аккомпанемента.

– Ты говорила, что не играешь…

Вскоре вокруг собрались люди. Нора понятия не имела, как это происходило, но в тот миг для нее было неважно все, кроме клавиш. Она сосредоточилась на чем-то, что, как она знала, было «Гносиенной № 3» Сати. Закончив, закрепила успех еще двумя пьесами – более жизнерадостными – и обнаружила, что Билли не сводит с нее глаз.

Как только Нора закончила, Рэпп зааплодировал.

– Великолепно! Не играешь, значит? – засмеялся он. – Нора Уилер, вы слишком скромны для этого города.

Нора с улыбкой повернулась к нему. Она знала, что в тот момент стала центром всеобщего внимания, пусть лишь на мгновение.

– Может, пойдем отсюда?

На этот раз Билли спорить не стал.

Когда парковщик пригнал кабриолет «Пирс-эрроу», Нора поняла, что никогда раньше не видела настолько великолепной машины. Это был кремовый автомобиль с двухцветными коричневыми вставками и боковой запаской. Билли с гордостью поведал ей, что машина оснащена восьмицилиндровым двигателем.

– Куда поедем? – Билли повернулся к ней.

– Не знаю, – пробормотала Нора, изучая кремовую обивку салона. – Потрясающая машина.

Билли улыбнулся.

– Для «Трокадеро» мы сегодня недостаточно хорошо одеты. Как насчет «Дерби»?

Нора кивнула, не понимая значения слова.

Билли подъехал к ресторану в испанском стиле на Норт-Вайн, и Нора поняла по неоновым вывескам, что они направляются в «Браун-Дерби». Поход в такое место, да еще и под руку с Билли Рэппом, без всяких сомнений что-то значил.

Схватив сумочку, Нора принялась искать зеркальце.

– Я ужасно выгляжу, – выпалила она.

– Тыпрекрасно выглядишь. Легкий солнечный ожег и выпитые на вечеринке коктейли придали твоей коже сияние.

– О нет! У меня что, кожа блестит? – Нора порылась в сумочке, но золотистого зеркальца так и не нашла.

Неожиданно Билли отобрал у нее губную помаду и открыл тюбик.

– Ну-ка взгляни на меня.

Нора сделала губы «уточкой», и Билли, словно художник, нанес помаду, а потом легонько растер кончиком пальца.

– Что еще у тебя есть?

Нора протянула ему пудру и румяна. Поскольку был вечер, Билли полагался только на неоновые огни «Дерби». Открыв баночки, он изучил черты ее лица, после чего начал наносить макияж плавными, умелыми движениями.

Пригладив ее волосы, Билли поднял подбородок и взглянул на проделанную работу. На мгновение взгляды их встретились.

Наконец, довольный своим творением, Билли Рэпп бросил косметику обратно в сумочку.

– Волосы нужно осветлить.

Комментарий обескуражил Нору.

– Прошу прощения?

– Тебя бы чаще снимали, если бы волосы были светлее.

– Как у Харлоу?

– Нет, это слишком… по-детски. Я бы сказал… почти платиновый цвет, как у ранней Джоан Кроуфорд[36]. Волосы должны быть длиннее, а макияж – более выразительным. Ты должна выглядеть опасной. Такой типаж соответствует твоему голосу. – Билли продолжал ее изучать. – Я попрошу Холстеда заняться этим вопросом.

Когда они вышли из автомобиля, Нора взглянула на свое отражение в зеркале. Щеки выглядели слишком румяными, но при этом Билли подчеркнул линию губ и немного подкрасил веки. Вопреки ожиданиям Норы, Рэпп добился эффекта, которого хотел. И это невзирая на плохое освещение! Он создал настолько красивый цвет, что казалось, будто она целый день провела на пляже. Что и говорить, вкус у Билли был.

– Нужно обязательно попасться на глаза Луэлле, – бросил он через плечо. – Так я хоть на время от нее избавлюсь.

Нора не совсем понимала, что конкретно Билли имел в виду, но тот факт, что Хедда Хоппер[37] и Луэлла Парсонс[38], голливудские обозреватели сплетен, увидят их с Билли, ее обрадовал. Теперь у нее появился шанс выйти из тени безвестности.

В ресторане кипела жизнь. Темные панели обрамляли десятки беспорядочно нарисованных карикатур на известных актеров и актрис. Нора старалась рассматривать работы и при этом не отставать от Билли, который поспешно следовал за метрдотелем. Он остановился, чтобы пожать руки мужчине и его жене. Пара, устроившаяся за столиком на четверых, была занята ужином. Перебросившись парой слов, Билли и Нора направились дальше. Нора уловила профиль женщины и только тогда поняла, кто это был.

– Это же Норма Ширер! – Она потянула Билли за руку.

– И Ирвинг Тальберг[39].

– Конечно же, ты обратил внимание только на продюсера.

Пряча руки в карманах, Рэпп повернулся и пожал плечами. Он выглядел так, будто не представлял жизни без этого места.

Заняв столик, Нора наклонилась к Билли.

– И часто ты сюда ходишь?

– Бывает. – Режиссер уселся поудобнее, закинул руки на спинку и принялся разглядывать зал. – Я уверен, тебе понравится, так что постарайся сохранять спокойствие, – прошептал он.

– А что будет?

– Не что. – Он вынул сигарету и закурил. – А кто. Кэрол Ломбард[40].

– Ломбард? – Голос Норы прозвучал немного громче, чем ей хотелось. – Где?

Билли кивнул за спину Норы.

Девушка тотчас обернулась и увидела белокурую актрису, сидящую двумя столиками дальше. Если у Норы и был кумир, то это была Кэрол Ломбард. Кэрол что-то воодушевленно рассказывала внимательному мужчине с тонкими усиками. Ее золотистые волосы казались темнее, чем на экране. Нора увидела ее голубые глаза и коралловую помаду. Как только Ломбард бросила ответный взгляд, Нора отвернулась.

– С кем она?

– С Уильямом Пауэллом[41], – ответил Билли. – Они только что развелись, но в городе ходят слухи, что сошлись снова.

Нора заказала еще один коктейль. Она даже не осознавала, насколько голодна, пока не принесли курицу по-королевски с гребешками. Билли, ковыряя ножом в горе жареных ребрышек, указал на других гостей.

Потом, увидев, как один мужчина поднялся с места, он вдруг нахмурился.

– В чем дело?

– Говард Хоукс[42], – фыркнул Билли. – Троюродный брат Ломбард. «Коламбия» заплатила ему за съемки комедии. – Он произнес слово «комедия», как будто Хоуксу поставили неизлечимый диагноз.

Обернувшись, Нора увидела худого мужчину, который разговаривал с Пауэллом и Ломбард. Спустя мгновение он махнул рукой и направился к двери.

– Ты не любишь комедии?

– Не хочу, чтобы моя карьера определялась чем-то несерьезным и нереалистичным. Я скоро приступаю к военной картине.

– Но люди любят погрузиться во что-то нереальное. Убежать от проблем, так сказать, – возразила Нора, думая о таких фильмах с Мари Дресслер[43], как «Эмма» и «Процветание». – В этом ведь нет ничего плохого, правда?

– Это, в моем понимании, пародия на искусство.

Когда официант подошел, чтобы убрать тарелки, Билли, стряхнув со стола крошки, заказал вишневое фламбе и два кофе.

– Как по мне, Хоукса переоценивают. Скажи, а ты уже была в «Кокосовой роще»?

Нора покачала головой.

– Тебе бы там понравилось. Фил Харрис – лидер музыкальной группы, и у него отличное шоу. Сходим завтра вечером.

Нора, потеряв дар речи, не понимала, то ли виновато солнце, то ли четыре коктейля.

Откинувшись на спинку, Билли кивнул.

– С тобой плохо обращались в прошлом?

– Я не понимаю, о чем ты. – Нора опустила глаза.

– А мне кажется, ты все понимаешь. – Билли собирался сказать что-то еще, но к столу подошел официант с фламбе и поджег десерт.

Нора улыбнулась, изумленная вишней в огне и прекрасным днем, который они вместе провели.

Она по-прежнему смотрела на пылающие ягоды, когда заметила направляющуюся к ней коренастую фигуру. Лицо ее вспыхнуло; сердце заколотилось. Инстинктивно Нора дотронулась до лица, где наконец-то зажил ожог. Затаив дыхание, девушка поняла, что испытывала чувство, которое не появлялось почти год, – страх.

– О, неужели Норма Вестерман собственной персоной? Ты изменилась. Я даже узнал тебя с трудом! Все теперь блондинками стали… – Клинт переводил взгляд с Норы на Билли, оценивая ситуацию.

Клинт практически не изменился, только стал немного шире, а виски чуть посеребрила седина.

– Слышал, ты переехала, чтобы статьбольшой звездой.

Билли, казалось, что-то прочитал по языку тела Норы, потому что тотчас прервал монолог, который должен был вылиться изо рта Клинта.

– Как приятно встретить здесь бывшего друга моей девушки.

Нора видела, как Клинта передернуло. Со стороны Билли это был великолепный ход, и она бы с радостью его за это поцеловала.

– Рада тебя видеть, Клинт. – Впрочем, подставлять щеку для поцелуя Нора не стала. – Приятно знать, что с тобой все хорошо. Как там Нью-Йорк?

– Откуда мне знать? – Клинт улыбнулся. – Я живу в Лос-Анджелесе и работаю в «Палладиуме». Я обязательно тебя найду, Норма, ведь нам предстоит наверстать упущенное.

Это была угроза, и Нора об этом знала.

Кивнув, Клинт прошел мимо стола.

– Кто это был? – спросил Билли, отправляя в рот ложку вишневого десерта. – Ты словно призрака увидела.

– Он очень плохой человек, Билли! – выпалила Нора, отталкивая в сторону кофе.

Совершенно потеряв аппетит, она оставила Билли заканчивать десерт в одиночестве.

– Интересно, чем он занимается? – задался вопросом Билли, явно желая знать, был ли Клинт режиссером.

– Следит за тем, чтобы в газеты не попадало лишнее, – объяснила Нора.

– А-а-а, – протянул Билли, понимая, о ком речь. – Решала.

Нора фыркнула.

– Не уверена, что он хотя бы раз что-то решил.

Следующим вечером Билли сопровождал Нору в «Кокосовую рощу» в отеле «Амбассадор». В пятницу они отправились на ужин в «Трокадеро». Хотя Норе нравились статные пальмы и музыка «Кокосовой рощи», ее любимым кафе стало «Трокадеро» на Сансет, где подавали блинчики «Креп-Сюзетт» и суфле «Гран Марье». Художница по костюмам Инес Лондон одалживала Норе платья для ужинов, и вскоре Нору и Билли отметили в колонках сплетен, что не могло не порадовать Холстеда.

Тем не менее Норе приходилось быть осторожной. Клинт теперь жил с ней в одном городе, и Билли Рэпп стал единственным, кто удерживал между ними дистанцию. Клинт был похож на собаку. Раз он решил, что Нора «принадлежит» кому-то другому, он будет держаться в стороне. Теперь Норе нельзя было терять Билли.

Ей повезло, что колонки со сплетнями без перерыва освещали их жизнь. Билли, казалось, был тоже доволен постоянной оглаской.

Если газеты не врали, то Билли Рэпп в скором времени должен был сделать ей предложение. И все же каждую ночь Билли подвозил Нору на роскошном автомобиле к подъездной дорожке ее дома, открывал дверь и целовал на прощание в щеку. Ничего более.

Студия радовалась вниманию, которое пресса привлекла к их отношениям, поэтому Норе посоветовали установить тесный союз с Инес Лондон. При первой примерке Инес ясно дала понять, что одежда смотрелась бы лучше, если бы Нора похудела фунтов на десять[44]. Спустя неделю бульонной диеты Нора вернулась к Инесс ослабленной, но заметно похудевшей. Костюмер впечатлилась целеустремленностью девушки. Теперь, ввиду растущей популярности Норы, ей приходилось выбирать до пяти нарядов в неделю. И хотя Нора принимала большинство предложений Инес, она также отлично разбиралась в узорах и тканях и часто рекомендовала увеличить длину юбки или сделать платье асимметричным. По возвращении она всегда обнаруживала, что Инес учла все ее предложения.

Билли настоял, чтобы Нора осветлила волосы. Студия сопротивлялась, но Билли сам отвел ее в салон и изложил свои аргументы. Цвет волос стал на оттенок светлее платины. Теперь Нора выглядела просто потрясающе.

Целых четыре месяца о Клинте ничего не было слышно. Холстед предложил кандидатуру Норы для другого фильма, но главные надежды она возлагала на роль в новом фильме Билли «Цирк “Звездный свет”» с Фордом Тремейном в главной роли. Вот только когда она рассказала о своих планах Холстеду, тот вдруг замолчал.

– Уладь это сама со своим парнем, – посоветовал он.

– Он не мой парень, и я с ним уже говорила. Он ничего не ответил, поэтому я спрашиваю у тебя.

– В фильме нет свободных ролей. – Холстед отвел взгляд.

Мало того что для Норы не было главной роли, но, похоже, роли для неев принципе не нашлось.

И вот, встретившись в пляжном клубе Санта-Моники, Нора и Билли сидели в баре. Девушка заказала водку с томатным соком. Билли в последнее время завязал со спиртным, что, вероятно, было целесообразно, поскольку он имел склонность к дракам, когда перебирал лишку.

Вот и теперь он быстро выпил чашку дымящегося черного кофе.

– Кстати о«Цирке»…– начала Нора, но не успела закончить.

– Холстед сказал, что ты знаешь.

Нора удивилась, насколько быстро он перебил, и разозлилась на Холстеда.

– Наверное, я просто разочарована, Билли.

– Ты не подходишь для этой роли.

Замечание задело даже больше, чем она ожидала. «Не подходишь для роли» – это почти оскорбление.

– А Джейн Маккена, значит, подходит?

– Она лучше поладит с Фордом.

– Откуда ты знаешь, что мы с Фордом не поладим? Ты даже не пробовал нас послушать. Разве я не твоя лучшая подруга и… собутыльница? Разве не я слушала твои пьяные вопли… по телефону… на лужайке перед моим домом… Разве не я выслушивала про… Хокса… и Уэллса? Да у тебя врагов больше, чем друзей, Билли. Может, тебе стоит позаботиться одрузьях?!

– Не знал, что тебе за дружбунужно что-то взамен.

– Я ожидала, что друг не забудет обо мне, когда захочет снять что-товажное. Я ожидала от тебя преданности!

– Ты не подходишь для роли, Нора. – Он уставился в чашку.

– Да хватит уже твердить одно и то же! Посмотри на меня, Билли!

Глаза их встретились, и Билли стал свидетелем распухшего носа и размазанного макияжа. Нора плакала.

– Я знаю, какие роли тебе подходят. Но эта роль не для тебя, понятно? Ты и Форд… Вы не сработаетесь. – Он покачал головой. – Химии не будет.

– С чего ты так решил? – На мгновение Нора задумалась, не завидовал ли Билли Форду Тремейну.

– Я просто знаю, – пробормотал он, одновременно делая большой глоток кофе, так что ей пришлось напрячь слух, чтобы понять. – Вот и все.

Нора молчала.

– Холстед по моей просьбе нашел для тебя роль.

– Мне не нужна милостыня. Ни от тебя, ни от Холстеда.

– Тытолько что сказала, что хочешь сниматься.

– Сниматься у тебя! Я думала, что кое-чемунаучилась. Для меня важно твое мнение. Меня не интересуют подачки из жалости из-за того, что я проиграла роль Джейн Маккене. Я думала, что заслужила твое уважение.

– Послушай меня, Нора. Речь идет о фильме «Макс и я». Тебя выбрали на главную роль – на роль Макс. Это большая работа. Картина может сделать тебя знаменитой, – запинался он. – Я перестал режиссировать фильм, но эта роль для тебя идеальная! И еще… Мне кое-что нужно с тобой обсудить. – Билли выглядел жалким, держа в руках уже пустую чашку.

– Зачем мне роль в фильме, который ты отказался снимать?

– Потому что фильм не для меня, а для тебя. – Он вызывающе посмотрел на Нору. – Ты можешь просто смириться?

– Нет. – Нора встала и бросила на стойку салфетку.

– «Цирк “Звездный свет”» – это фильм Форда. Этоего картина, Нора. – Билли развернулся на барном стуле. – Джейн сделает его звездой. Неужели ты не понимаешь? В каждом фильме, где ты снимаешься, центром внимания становишься ты. Форд этого не переживет.

У Билли под глазами появились темные круги, как будто он не спал уже несколько дней. Надев солнцезащитные очки, он жестом попросил счет. Этими двумя движениями он снова превратился в таинственное существо, составлявшее центр ее жизни.

– Пойдем со мной.

Нора помедлила, но все же последовала за ним за дверь. Затем они прошли по деревянным ступеням, ведущим к пляжу. Рэпп спускался по крутой лестнице, не дожидаясь Нору и даже не оглядываясь. Он часто вел себя отстраненно, когда глубоко погружался в творческие мысли. Билли славился мрачными фильмами, где главными персонажами становились люди, одержимые внутренними демонами – азартными играми, войной, трусостью, предательством. Эти фильмы всегда выглядели реалистично. Мода на безбашенные комедии Говарда Хоукса потрясла Билли, потому что он ненавидел комедию и считал ее банальной.

Нора не бежала за Билли. Она вообще никогда за ним не бегала, поэтому продолжала держать дистанцию, надеясь, что Рэпп сам заметит ее отсутствие.

Билли наконец обернулся и увидел, что Норы нет. Тогда он вернулся к ступеньке, где она стояла, и приступил к очевидно отрепетированному монологу:

– Нам хорошо вместе, Нора. Ты понимаешь меня лучше, чем большинство людей. Вместе мы можем горы свернуть.

Нора покачала головой. Сильный ветер трепал ее волосы, отчего постоянно приходилось убирать их с лица.

– У тебя есть для меня роль?

Билли, шагая по песку, поднимал в воздух вихри песчинок. Неожиданно он развернулся к Норе и рассмеялся. Сказанное далее показалось ей настолько неромантичным, что она чуть в обморок не упала.

– Мне… мне нужна жена, Нора.

– Что? Кто тебе нужен? – сглотнула Нора. Как же ей хотелось, чтобы он сказал о том, что ему нужнаона.

– Жена, Нора. Мне нужна жена. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. – Он словно привыкал к этим словам. – Ты выйдешь за меня замуж?

– О… – Она нащупала ожерелье на шее.

Нет, Нора не была наивной. Как бы ей ни хотелось, чтобы это был романтический жест, его предложение выглядело так, словно он предлагал ей какую-то сделку, или его мучило чувство вины или что-то еще, чего она не понимала. Когда-то в Нью-Йорке Нора позволила Клинту спать с ней, чтобы оплачивать счета, но это было последнее, чего она хотела от Билли Рэппа. Только не от Билли. В поездках и за ужинами она слушала его, поражаясь угрюмости и гениальности, и все же все его добрые поступки, казалось, делалисьтолько для нее. Как будто она была особенной. Нора любила его, и мечтала услышать о взаимной любви. Она хотела, чтобы Билли ее любил. Однако сегодняшнее предложение выглядело как какой-то фарс.

– Билли, ты меня любишь?

– Конечно, я люблю тебя, Нора. Не будь смешной.

– Господь знает, что в такой момент мне ни к чемушутить.

Она отвернулась, чтобы подумать минуту, а затем повернулась снова.

– Но что подумает Холстед?

Билли посмотрел на бушующий за спиной океан.

– Это его идея.

Тот факт, что сам Билли даже не думал о свадьбе, еще больше разочаровал Нору.

– Ну так что? – переспросил Билли под шум ветра и прибоя, засунув руки в карманы.

Глава 20

Нора Уилер

Голливуд, 1934 год

«Макс и я» с бюджетом в один миллион долларов стал хитом, не только окупившись, но и принеся студии прибыль в семьсот тысяч долларов. Из всех крупных студий «Монументал» была известна своими режиссерами, обладающими огромной властью – даже большей, чем Ирвинг Тальберг в MGM. Хотя студия «Монументал» была далеко не самой крупной, она имела хорошую репутацию благодаря качественным игровым фильмам. «Макс и я» стала одной из редких попыток снять сумасшедшую комедию, где Нора сыграла версию Кэрол Ломбард. В комедии муж и жена поменялись местами: муж проснулся в теле жены, а жена – в теле мужа. Эта смена ролей дала каждому супругу возможность оценить друг друга. Нора впервые работала с комедией и справилась на отлично, и Холстед сполна наградил ее за старание.

Однако «Макс и я» стал не единственным хитом того года. После выхода фильма «Цирк “Звездный свет”» Джейн Маккена из «Монументал» проснулась звездой. Она перекрасила волосы из каштанового в темно-рыжий, благодаря чему выглядела весьма эффектно на фоне светловолосого Форда Тремейна. Хотя ее роль в значительной степени являлась для Форда опорой, именно его имя стало нарицательным. Билли оказался прав. Камера Форда очень любила. Его игра отличалась от всего, что он делал ранее. Нора пришла к выводу, что здесь не обошлось без творческого влияния Билли.

Спустя три недели после предложения Билли и за неделю до свадьбы студия «Монументал» объявила о том, что Билли Рэпп начал работу над новым фильмом «За берегом» – эпической картиной о генерале, которого после возвращения с войны застрелил любовник жены. Форд Тремейн снова играл главную роль. А Нора снова не участвовала в картине мужа.

Единственное, что ее радовало, так это то, что с вечера в ресторане Нора больше не встречала Клинта. Она была уверена, что причина тому – разлетевшиеся новости о помолвке с Билли.Отчасти Нора согласилась на брак именно из-за страха перед Клинтом. Билли Рэпп сможет держать Клинта подальше от нее.

Особняк Гарольда Холстеда в Беверли-Хиллз, расположенный по соседству с обширным поместьем Гарольда Ллойда[45], в том июне утопал в зелени и цветах, поскольку служил местом свадьбы Норы Уилер и Билли Рэппа. Сама свадьба прошла достаточно скромно, и в ней присутствовала некая функциональность, которую Нора посчитала весьма неприятной. Это была ее свадьба, пусть и для каких-то иных корыстных целей.

Нора была в шелковом платье цвета слоновой кости. В тот день было жарко, и она волновалась, что длинные рукава покажутся слишком тесными, а креп и украшенный драгоценностями лиф – слишком узкими, но в итоге все село идеально. Платье от Инес Лондон, дополненное четырехфутовым шелковым шлейфом, выглядело замысловато фактурным и элегантно простым. В голове Норы почему-то засел образ совершенно другого платья – розового. Причем в дополнение к розовому наряду шла черная карнавальная маска. Каждый раз, когда Нора закрывала глаза, ее преследовала картинка, где Билли говорит, что не хочет больше ее видеть. Как будто образы просачивались сквозь тонкую завесу и она мельком заглядывала в прошлое. Возможно, то было предзнаменованием грядущих событий?

Фотографы получили снимки, которые хотел Холстед: пара, разрезающая торт и позирующая перед фонтаном во внутреннем дворе. Билли выглядел счастливым. Откуда-то далеко, может быть из комнаты наверху, до ушей Норы донеслись грустные звуки фортепиано. Ей показалось, что для такого светлого события подобрано слишком печальное музыкальное сопровождение. Однако никто другой, казалось, мелодию не слышал, либо их просто не волновала красота и боль этой музыки. Нора взглянула на тщательно подстриженные живые изгороди Холстеда. Они выглядели настолько ровными, как будто их стригли по линейке. Рядом с изгородью Нора заметила Билли. Он стоял в глубокой задумчивости, засунув руки в карманы. Нора безнадежно в него влюбилась, и даже зная, что что-то не так, все же надеялась: отныне все изменится к лучшему. Подняв глаза, Билли поймал ее взгляд и улыбнулся. На мгновение Нора подумала, что это был знак. Знак, что они смогут быть счастливы.

Во время церемонии и приема Норе чудилось, что все кругом перевернулось с ног на голову, как будто день шел одновременно и быстро, и медленно. Что-то тянуло ее назад, пока события толкали вперед. В такие моменты она обращала внимание на детали – кружево на свадебной фате, изысканность камина Холстеда, запах полироли для мебели. Ей грезилось, будто она гостья этого времени. В то утро, когда Нора готовилась к свадьбе, она почувствовала слабость и головокружение, и ей даже пришлось ухватиться за туалетный столик, чтобы удержать равновесие. Инстинктивно она понимала, что от этого дня нужно было взять все возможное счастье.

Свадьба закончилась к двум часам дня, после чего Нора и Билли поехали на его «Фаэтоне» до курорта «Горячая вода» в Тихуане, чтобы провести краткий медовый месяц. Билли должен был вернуться на съемочную площадку менее чем через неделю.

Находящийся всего в восемнадцати милях к югу от мексиканской границы курорт весь уик-энд кишел американцами. Расположенный на территории более шестисот акров, он был построен Бароном Лонгом, владельцем «Билтмора». Курорт обслуживал туристов из Сан-Диего и Лос-Анджелеса и предлагал услуги в виде спа-салона, поля для гольфа, казино и главной достопримечательности – ипподрома, пристанища для самых толстых кошельков страны. Это был второй по счету ипподром. Первый был построен в четырех милях к северу, ближе к границе. Новый трек привлек толпы заядлых игроков, которые, похоже, были не против пообщаться с местными жителями, а также со знаменитостями, спортивными деятелями и гангстерами. Ничто иное не олицетворяло этот декаданс так, как бар и казино «Золотой слиток». В казино без окон, с тщательно продуманным кессонным потолком, золотыми были даже фишки.

Прежде чем подъехать к входу, Билли проехал на «Фаэтоне» мимо бассейна и взлетно-посадочной полосы. Гости напряглись, желая скорее выяснить, кто же вышел из машины. Поскольку Билли ни разу не держал Нору за руку с момента их знакомства, она не знала, чего ожидать в медовый месяц – и стоило ли вообще чего-то ожидать. Когда они вошли в номер, Билли заметно нервничал и дергался, настаивая немедленно отправиться на ипподром. Одетая в черно-белое платье с черной шляпой, которую одолжила ей Инес, Нора молча следовала за мужем. Он, в свою очередь, игнорировал супругу большую часть дня. После лошадиных бегов Билли и Нора наблюдали закат со своих шезлонгов, потягивая шампанское. Затем они оделись к ужину, и Билли выпил такое количество порций джина, что Нора сбилась со счета. Ранним утром несколько официантов в белой форме принесли Билли обратно в номер. Нора накрыла его покрывалом на кушетке и провела свою первую брачную ночь в роли миссис Уильям Рэпп одна.

Поднявшись рано, Нора отправилась прогуляться по территории курорта. Она шла по аллеям, обрамленным пальмами; мимо фонтанов, выложенных декоративной мозаикой и переполненных желтыми и розовыми цветами в терракотовых горшках. Садовники уже приступили к работе, подстригая изгороди и начищая стулья. Топот копыт во время утренней тренировки на ипподроме смешивался с цоканьем рабочих лошадей, которые везли телеги, нагруженные цветами. Солнце пекло все жарче, и гости постепенно начали выбираться из своих номеров.

Когда Нора вернулась в номер, Билли сидел на террасе, пил кофе и курил сигарету. Он пребывал в задумчивом настроении и выглядел раздраженным.

– Где ты была?

– Гуляла. Ты спал, и я не хотела тебя беспокоить.

Он постучал сигаретой о пепельницу.

– Сегодня придут ребята. Мы хотим поиграть.

Нора фыркнула.

– Ты против?

– Это нашмедовый месяц, Билли.

Затушив сигарету, Рэпп опустился чуть ниже на стуле. За распахнутым халатом Нора впервые разглядела очертания его тела, которое до сих пор оставалось для нее загадкой. Оно почему-то показалось ей знакомым, хотя этого быть не могло. Она ощутила странное дежавю, отголоски другой жизни, которую не могла понять. Возникло ощущение, что брак рушится, даже не успев начаться. Нора никогда не умела молчать; она всегда пыталась заполнить тишину разговором, но на этот раз слова подобрать не получалось. Между ними повисло неловкое молчание.

– Я не могу, и ты это знаешь.

– Не можешь чего?

– Спать с тобой, как ты этого хочешь. В детстве я перенес корь, и теперь мое тело не работает должным образом.

– Что? – Нора подумала, что неправильно его расслышала.

– Прости. Я должен был сказать раньше. Я не могу с тобой спать.

Нора выдохнула. Значит, дело в этом? Она вспомнила все поцелуи в щеку перед прощанием. Не зная, что сказать, девушка несколько раз начинала свою фразу, но тут же замолкала.

– Да, тебе следовало быть честным. – Нора села в кресло напротив. – Это же не твоя вина.

Произнеся эти слова, Нора подумала об уготовленной ей жизни. Внезапно ей стало плохо. Все это – свадьба, медовый месяц – просто фикция.

– Мне стыдно, что я тебя обманул, – признался Билли. – Ты идеальная женщина, но я ничего не могу поделать. Мне следовало рассказать до того, как мы поженились. Это бы изменило ситуацию.

Билли разговаривал с таким безразличием, что Нора начала постепенно приходить в ярость. Она видела, что он даже не сожалеет.

Нора обдумала его слова.

– Я бы хотела выйти замуж, зная все это.

Билли рассматривал чашку с кофе, которую держал в руках.

– Холстед решил, что так будет лучше…

– Держу пари, без него здесь не обошлось, – перебила она, чувствуя себя дурой.

Нору охватило непреодолимое чувство предательства. Она вспомнила тот первый день, когда встретила Билли в офисе Холстеда. Тогда она решила, что между ними возникла странная связь. Но так ли это?

Днем Нора брала уроки гольфа, чтобы меньше думать о дальнейшей жизни. Она не была до конца уверена, что сможет жить в браке без любви, не говоря уже о сексе, но поспешных решений принимать не хотела. Замужество с Билли само по себе было глупой затеей, ведь она знала, что однажды он разобьет ей сердце. Тем не менее, если посмотреть с другой стороны, она стала женой самого влиятельного режиссера киностудии «Монументал», поэтому решила не ставить под угрозу карьеру. Работа – это единственное, что у нее оставалось. Никогда она не вернется к жизни в грязной однокомнатной квартире с таким человеком, как Клинт, и не будет ездить по городу на вечеринки в качестве девочки по вызову. Нора стала «Монументал-версией» Нормы Ширер.

Вернувшись в номер, она заметила записку от Билли, в которой муж предлагал присоединиться к «ним» в казино. Нора не спеша оделась, выбрав шелковое платье медного цвета с медными же бусинами на плечах. Следуя примеру Джин Харлоу, решила отказаться от бюстгальтера и сделала макияж чуть выразительнее, придав глазам более страстный взгляд. Взглянув в зеркало, Нора осталась довольна. Она выглядела просто потрясающе, только вот муж никогда не оценит эту красоту по достоинству.

Направляясь по коридору к казино, Нора уловила цветочный запах. Этот аромат как будто вернул ее в другое место и другое время. Там перед ней стоял другой мужчина, и платье было другим. Все вокруг внезапно закружилось. Чтобы не упасть, Норе пришлось ухватиться за стол. Списав все на стресс, она поправила платье и зашагала по коридору, не обращая внимания на запах цветов.

Создавалось впечатление, что каждое помещение отеля превосходит другое по замысловатости потолков и балконов. Очень скоро до ушей Норы донесся шум компании Билли. На самом деле она услышала их даже раньше, чем увидела. Они сидели в баре и пили мартини. Состояние их подтвердило все подозрения. Они были пьяны. Билли откинулся на спинку стула, как он обычно делал после трех-четырех бокалов. Рядом стоял долговязый Форд Тремейн и беседовал о чем-то с другим мужчиной, в котором Нора узнала Зейна Кинга, кинооператора «Поезда в Бостон». Нора слышала, как Форд все повторял Зейну по несколько раз. Хотя он стоял достаточно близко, он кричал настолько громко, что голос было слышно далеко от центральной люстры. Как только Нора появилась в баре, серые глаза Форда в одночасье загорелись. Зейн обернулся следующим, а за ним последовал и Билли.

– Билли, твоя невеста прибыла. – Форд прислонился к барной стойке. Когда он не находился на съемочной площадке, у него появлялся сильный южный акцент уроженца Оксфорда, штат Миссисипи. По крайней мере, он все еще мог стоять на ногах. – Билли думал, что ты его бросила.

– Правда? – Нора посмотрела на Билли. Его стеклянные глаза указывали на то, что он начал пить сразу после ее ухода из номера. – Рада, что вы, ребята, присоединились к нам в медовый месяц.

– Да, точно. Она злится, Уильям! – Форд улыбнулся. – Уильям сказал, что ты разозлишься. А я сказал, что ты не можешь злиться нанего.

Улыбка Форда исчезла. Он привык применять свои чары для фотоаппаратов и прессы, но они покидали его в тот же миг, как выключались камеры. Его комментарии звучали как предупреждение. В холодном тоне и колкости слышалось что-то еще. Форд ее не любил, и Билли, казалось, об этом знал.

– Билли знает, что я на него не сержусь, – заверила Нора, ловя взгляд бармена. Ей нужно было выпить.

Билли смотрел на жену, но никак не мог сосредоточиться на ее лице.

– Мне кажется, ему нужен кофе, парни.

Чувствуя на себе взгляд Форда, Нора попросила кофе для Билли и одним быстрым движением допила мартини. Поставив пустой бокал на стойку, она заказала еще.

– Тебе известно о Фар Лэп? – Билли, казалось, разговаривал со своим отражением в зеркале.

Зейн прервал его:

– Он весь вечер только о нем и талдычит.

– Кто такой Фар Лэп?

– Жеребец, известный как Рыжий Ужас. – Форд приблизился и положил руки на плечи Рэппу. – Да, Билли?

Тот, кивнув, произнес что-то невнятное о призраке.

– Да, все верно. – Форд повернулся к Норе. – Фар Лэп – это австралийский жеребец, который стал чемпионом мира. Он приехал сюда, в Штаты, для участия в соревнованиях, но умер при загадочных обстоятельствах.

Нора посмотрела на Зейна, который лишь пожал плечами и покачал головой.

– Он весь вечер говорил о призраке лошади, даже когда был трезвым.

Нора улыбнулась Зейну. Он был красивым светловолосым мужчиной из Индианы, типажом, напоминавшим футбольного полузащитника. Лицо его не было столь угловатым, как у худощавого Форда.

– Мы с Билли видели Фар Лэпа. Когда это было, приятель? В тридцать втором или тридцать третьем?

– В одна тысяча девятьсот тридцать втором году, – громко объявил Билли с пьяной уверенностью.

Форд втиснулся между ним и Зейном и закурил.

– Все думали, что он хромой, что он не справится с грунтовой дорогой. Но, черт, когда этот конь – а он был простоогромный! – вырвался через ворота, все стало ясно наперед. Около года назад мы с Билли вернулись, но увидели его уже после смерти. Так знаешь что? Сердце этого скакуна оказалось в три раза больше сердца нормальной лошади! – Форд указал на них сигаретой, чтобы подчеркнуть значимость своих слов. – Из него сделали чучело и поставили на лужайке в Бельмонт-парке. Позор, правда, Билли?

Рэпп драматично кивнул:

– Проклятый позор.

– Хорошо, я подыграю, – отозвалась Нора. – Как умер конь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Манхэттен.

Вернуться

2

Роман Барбары Кингсолвер.

Вернуться

3

Фо – блюдо вьетнамской кухни, суп с лапшой, в который при сервировке добавляют говядину или курятину, а иногда кусочки жареной рыбы или рыбные шарики.

Вернуться

4

Бетти Пейдж – американская фотомодель.

Вернуться

5

У поросячьего копыта (с французского).

Вернуться

6

Препарат для лечения бесплодия.

Вернуться

7

~122 см.

Вернуться

8

Колдунья (с французского).

Вернуться

9

Американский киноактер, авто- и мотогонщик. Самые известные работы – «Афера Томаса Крауна», «Великолепная семерка», «Большой побег».

Вернуться

10

Ссылка на героя фильма «Невероятная жизнь Уолтера Митти», скромного журнального клерка, который однажды пускается в невероятное приключение.

Вернуться

11

~2,5 см.

Вернуться

12

Оператор крупнейшей сети небольших магазинов.

Вернуться

13

Тициан Вечеллио – итальянский живописец.

Вернуться

14

Нет (с французского).

Вернуться

15

Мама (с французского).

Вернуться

16

Прозвище французского градостроителя Жоржа Эжена Османа (1809–1891 гг.), во многом определившего облик современного Парижа.

Вернуться

17

Да (с французского).

Вернуться

18

Это месье Варнье (с французского).

Вернуться

19

Бледно-серо-желтый или светло-серо-желто-коричневый цвет.

Вернуться

20

Пожалуйста (с французского).

Вернуться

21

Спасибо (с французского).

Вернуться

22

Не так ли? (с французского).

Вернуться

23

Названия французских газет.

Вернуться

24

Говядина (с французского).

Вернуться

25

День начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей.

Вернуться

26

Что за варварство! (с французского).

Вернуться

27

Время после 17.00, прозванное так потому, что в конце XIX-го века абсент пользовался бешеной популярностью. По вечерам его употребляли в барах, бистро и кабаре Франции практически повсеместно.

Вернуться

28

Сакре-Кер, он же Basilique du Sacre-Coeur, буквально «Базилика Святого Сердца» – католический храм в Париже, построенный в 1875–1914 гг.

Вернуться

29

Так называли абсент из-за характерного зеленого цвета и свойства вызывать галлюцинации.

Вернуться

30

MGM (сокращенно от Metro-Goldwyn-Mayer) – американская кинокомпания, с 1924 по 1942 годы – безоговорочный лидер голливудской индустрии.

Вернуться

31

Канадско-американская актриса, обладательница премии «Оскар».

Вернуться

32

Концертный зал в виде амфитеатра под открытым небом.

Вернуться

33

Американский продюсер и режиссер. Открыл для широкой публики комический дуэт Стэна Лорела и Оливера Харди, один из которых был худым, а другой – полным.

Вернуться

34

Американская актриса, кинозвезда и секс-символ 1930-х годов.

Вернуться

35

В ходе рекламной кампании ассоциации WAMPA в 1922–1934 годах составлялся список из тринадцати молодых актрис, получавших обширную рекламную поддержку.

Вернуться

36

Люсиль Фэй Лесюр – американская актриса, известная под псевдонимом Джоан Кроуфорд.

Вернуться

37

Американская актриса и обозреватель светской хроники.

Вернуться

38

Американская журналистка и колумнист, самый влиятельный кинообозреватель своего времени.

Вернуться

39

Американский продюсер, фактический глава Metro-Goldwyn-Mayer.

Вернуться

40

Американская актриса, номинантка на премию «Оскар», жена Кларка Гейбла.

Вернуться

41

Американский актер театра и кино.

Вернуться

42

Американский кинорежиссер, сценарист, продюсер.

Вернуться

43

Канадско-американская актриса, обладательница премии «Оскар».

Вернуться

44

~4,5 кг.

Вернуться

45

Американский актер и кинорежиссер, известный своими немыми комедиями.

Вернуться