# Санктуарий

В. Джеймс

Санктуарий – идеальный город, чтобы хранить тайны.
Молодой Дэниел Уитмен умирает на вечеринке по случаю окончания учебы. Его смерть кажется трагической случайностью, но все знают, что его бывшая девушка Харпер Фенн – дочь ведьмы, и она была там, когда он умер.
Была ли смерть Дэниела несчастным случаем, местью – или чем-то более зловещим?
Люди обвиняют друг друга, город охватывает паранойя, и начинается… охота на ведьм.
<empty-line/>Книга содержит нецензурную брань

V.V. James

SANCTUARY


Публикуется с разрешения издательства Gollancz,

an imprint of The Orion Publishing Group, London.


Перевод с английского Татьяны Черезовой

Дизайн обложки Екатерины Климовой


Серия «Mainstream. Триллер»


Copyright © V.V. James 2019

© Т. Черезова, перевод на русский язык, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

> Джону:

> дружба – это самое настоящее чудо


## Главные действующие лица


Ковен (или собрание ведьм)

САРА ФЕНН, ведьма

ЭБИГЕЙЛ УИТМЕН, БРИДЖИТ ПЕРЕЛЛИ-ЛИ, ДЖУЛИЯ ГАРСИЯ – подруги Сары Фенн


Школьники

ХАРПЕР ФЕНН, дочь Сары Фенн

ДЭНИЕЛ УИТМЕН, квотербек «Спартанцев Санктуарий»

ИЗАБЕЛЬ ПЕРЕЛЛИ-МАРТИНО, дочь Бриджит Перелли-Ли и Пьера Мартино

БЕАТРИЗ ГАРСИЯ, дочь Джулии Гарсия и Альберто Гарсия


Партнеры

МАЙКЛ УИТМЕН, профессор медицинского факультета Йельского университета

ЧЕРИЛ ЛИ, директор старшей школы Санктуария

ПЬЕР МАРТИНО, бывший муж Бриджит и отец Изабель

АЛЬБЕРТО ГАРСИЯ, муж Джулии Гарсия, отец Беатриз Гарсия


Полицейские

МЭГГИ НАЙТ, следователь от полиции штата

ТЭД БОЛТ, шеф

ЧЕСТЕР ГРИНСТРИТ, сержант

РЕМИ ЛАМАРР, лейтенант полиции штата Коннектикут

РОУЭН ЭНДРЮС, независимый магический следователь

> И потому смерть – справедливый и заслуженный конец доброй Ведьмы.

> Уильям Перкинс

> «Трактат о проклятом искусстве ведьмовства»,

> 1608


## 1. Харпер


Когда Дэниел умирал, наши мамы пили шампанское. Посасывали пузырики, когда Беатриз вопила у пылающего домика для вечеринок, а меня грузили в «скорую».

Мама рассказала, что как раз перед тем, как мимо них с воем промчалась первая пожарная машина, они вчетвером чокались, произнося тост. Они подняли бокалы и выпили за наше будущее. Они поздравили себя с тем, что несмотря на то, что у нас, ребят, были свои «разногласия» – а у них четверых тоже были «разногласия» – мы все выдержали. Трудности позади, и наша дружба, как и их дружба, стала только крепче.

Ложь, ложь, ложь. И все они это знали.

## 2. Сара


– За наших детей, наконец-то ставших взрослыми! – говорит Бриджит. – Ну, вообще-то, ваших. За Харпер, Беатриз и Дэниела. Через несколько недель выпускной, а потом – длинное лето и блестящее будущее.

Хозяйка дома отодвигает свою тарелку и подается вперед, чтобы подлить нам шампанского.

Я говорю «подлить», но это не совсем верно. Бриджит разлила шампанское всего несколько минут назад, так что остальные едва пригубили. А вот у нее бокал уже пустой. Как и три винные бутылки, которые стоят среди остатков обеда.

Милая Бридж любит выпить. А завтра станет жаловаться, что я сварила ей слишком слабое зелье от похмелья. Но я же просто ведьма, я не творю чудес.

Ну, не считая того раза.

Тогда мы вчетвером сидели за этим же столом теплой летней ночью, и время от времени с пролива Лонг-Айленд налетал соленый ветер. Вечер, очень похожий на этот.

– За наших ребят, – говорю я и, подняв бокал, делаю большой глоток, чтобы отогнать ненужные воспоминания. – Джулию поздравляю с тем, что Би прошла на курс политологии при юрфаке. А Эбигейл – с тем, что Дэн получил спортивную стипендию. У вас подрастают звезды.

Эбигейл так и лучится материнской гордостью. Она начинает сиять при каждом упоминании о сыне. Как и всегда.

– И за тебя, Сара, – подхватывает Джулия. – С тем, что Харпер…

Она смущенно замолкает. Этой осенью мою дочь не ждут ни стипендия, ни университетские занятия. Харпер никуда документы не подавала. Вообще-то дети ведьм обычно не поступают в колледж. Они становятся подмастерьями. Но у Харпер и этого будущего нет – по причинам, которые моим подругам хорошо известны.

Эбигейл, поднаторевшая в неловких ситуациях на бесконечных факультетских вечерах в Йеле и спортивных собраниях, куда она ходит со своими мужчинами, ловко включается в разговор.

– Сару поздравляем со всеми теми перспективами, которые откроются перед Харпер, – мурлычет она.

– Именно это я и хотела сказать! – Джулия хватается за брошенный ей спасательный круг. – Это чудесное время для наших ребят.

– Ну, они-то празднуют сейчас, – говорит Бриджит, размахивая бутылкой. – А мы почему отстаем?

Она снова разливает, так рьяно, что шампанское пеной проливается нам на пальцы. Мы смеемся, облизываем липкие пальцы и улыбаемся друг другу.

Я горжусь этими женщинами – моими подругами. Не все и не всегда у нас было гладко. Я сохранила много тайн, чтобы поддерживать мир между нами. Я делала даже больше. Но мы держались и остались вместе несмотря на «временные разногласия». Несмотря на все ссоры и примирения наших ребят.

Тень перекрывает поток света, льющийся через стеклянные двери. Это Черил: как всегда трется рядом, когда мы вчетвером собираемся у нее дома. Пусть Черил и жена Бриджит, но когда она видит нас, то видит не ведьм, собравшихся колдовать, а просто компанию женщин, в которую, как ей кажется, ее должны были бы принять.

Черил уверена, что ее не хотят видеть, потому что она слишком набожная. Отчасти это так: Бог и колдовство плохо сочетаются. Но главная причина в том, что «той самой» ночью ее с нами не было.

– Как вам ужин? – спрашивает она, останавливаясь у Бриджит за спиной. – Аромат был чудесный!

– Ты не попробовала мое ризотто с морепродуктами? – Бриджит разворачивается и берет жену за руку, чуть не съезжая задницей со стула. – Я тебе оставила тарелку на кухонном столе, лапуля!

– Поздновато для ужина. Уже двенадцатый час, знаешь ли.

Ответ Бриджит тонет в шуме и завывании промчавшейся мимо пожарной машины. А потом – еще одной. А потом пролетает скорая помощь. Синие проблески мимолетно освещают стену дома, а машины несутся дальше по Шор-роуд.

Черил цокает языком.

– Они разбудят Иззи!

Она квохчет над дочкой Бриджит не меньше, чем сама Бридж. Иззи на вечеринке сегодня нет – якобы потому, что ей нездоровится, она легла спать пораньше. Подозреваю, что на самом деле все проще: либо ее не пригласили, либо она не сочла себя желанной гостьей.

Иззи старается быть незаметной. Расставание родителей далось ей тяжело. А уж когда город узнал, что новый партнер ее мамы – женщина… Может, мы и живем неподалеку от Йеля, но Санктуарий далеко не так толерантен, как всем хочется думать. А то, что эта женщина оказалась директором школы, уничтожило любые шансы Иззи стать своей в компании учеников.

Харпер приходила домой в синяках, заступаясь за нее и ввязываясь в драки. Бриджит и Черил чуть из-за этого не разошлись, потому что Черил понимала: если она слишком жестко накажет виноватых ребят, все станет только хуже. В конце концов – и с небольшой моей «помощью» – задирам надоела Иззи, и они переключились на новую жертву. Тем не менее Иззи и сейчас предпочитает не слишком выделяться.

Черил задержалась у стола. Она нервно перебирает предметы, лежащие среди тарелок и мисок: связку веточек, завернутых в красную шерсть, свечку, фигурки из серебряной проволоки, которые ни на что не похожи. Бриджит огорченно за ней наблюдает, и Эбигейл подается вперед: воплощенное обаяние профессорской супруги.

– Ты так занята в конце семестра, Черил! Мы, родители, глубоко благодарны тебе за все, что ты делаешь! Кажется, я видела тут стопку каких-то бумаг, наверняка важных…

Джулия улыбается: маневры Эбигейл совершенно прозрачны, но они не раз помогали нам преодолевать неловкие моменты.

В доме заливается телефон. Черил с мученическим видом забирает пустые бутылки и идет отвечать.

– Скорее всего, ученики балуются, – говорит Бриджит, закатывая глаза. – Каждый чертов месяц приходится менять номер телефона. А может, наркоши снова пытались забраться в школьные лаборатории. Уж не знаю, что они рассчитывают там найти. Можно подумать, ребятам дают лишние баллы за приготовление наркотиков.

Я фыркаю прямо в бокал.

– Черт! Нет! – громко ахают в доме. Как ни странно, это Черил. – Это точно? Да, могу. Вашу мать!

Обычно Черил краснеет, даже когда говорит «блин». В чем дело? Кто-то подпалил школу? Это туда ехали пожарные? Бриджит неуверенно встает, чтобы пойти к жене.

Правда, от более сложной задачи – дойти по прямой до Черил – ее избавляют. Потому что Черил сама выбегает к нам. Я думала, она злится, но все гораздо хуже. Она совершенно не в себе – и при виде нее у меня сжимается сердце.

– Несчастный случай, – говорит она. – Пожар. На вечеринке.

На вечеринке!

Мы с Джулией и Эбигейл ныряем под стол за сумочками и телефонами. Мы всегда их убираем, когда сидим вчетвером. Экран оживает, и там загораются сообщения от Харпер. Одно за другим. Слишком много, чтобы прочитать, слишком быстро, чтобы понять, что случилось.

«Позвони мне, ма. Случилось что-то ужасное», – написано в одном.

Рядом со мной стонет проверяющая телефон Джулия. Эбигейл стиснула свой изо всех сил. На ее экране уведомлений нет.

Я перехожу к следующему сообщению Харпер.

«Меня везут в больницу, но не бойся, я ок».

«Вы не отвечаете!!! Сказала копам, что вы все у Иззи. Щас позвонят».

И наконец: «Это Дэн».

Я читаю дальше – и у меня перехватывает дыхание, но Черил уже это говорит. Произносит слова, которые мне из себя не выдавить. Слова, которые я никогда, никогда не думала услышать еще раз.

– Это Дэниел, – Черил отказывается смотреть на нас. – Он умер. Ох, мне так жаль, Эбигейл! Он умер.

## 3. Мэгги


Ребята. Вечеринка. Алкоголь у несовершеннолетних. Трагедия.

Увы: я вижу это чаще, чем меня видят в спортзале.

Обычно там еще фигурирует автомобиль. Десять лет родительских взносов в фонд для учебы в университете, годы выцарапывания приличного среднего балла, тщательно спланированная благотворительность – и все это вмазывается в дерево на скорости 190 км/час на неосвещенном участке шоссе.

В Санктуарии имеются все нужные компоненты такой истории. Я уже и забыла, какой это претенциозный городок. Сворачивая на очередную тихую пригородную улочку, я смахиваю мусор с пассажирского сиденья на пол, чтобы его никто не заметил. Санктуарий из тех мест, которым хорошо удается демонстрировать вам ваше несовершенство.

Дома стоят от проезжей части настолько далеко, что их почти не видно за деревьями. Дворы такие широкие, что вы не услышите, как соседский садовник катается на газонокосилке. За каждыми воротами – настоящая выставка автомобилей: по одному для каждого члена семьи и спортивный для уикендов.

Я родилась и росла в Хартфорде, и когда меня сразу после окончания Полицейской академии распределили сюда, мне показалось, что я попала за границу. Люди говорят по-другому, выглядят по-другому… Даже воздух тут другой. Солонее. Свежее. Дороже.

Свернув на Шор-роуд, я открываю окно, чтобы впустить этот воздух. Вечернее солнце пятнает океан и отражается от песка, и я щурюсь от яркого света. Дорожка уходит к спортивному клубу – как я помню, там любят тусоваться подростки. Здешние ребята даже не понимают, как им повезло.

Вот только теперь с ними случилась беда. Я бросаю взгляд на лежащую рядом папку. Дело автоматически передается полиции штата из-за возраста погибшего. Не исключены и другие уголовные преступления и проступки, включая поджог, прием наркотиков и употребление алкоголя несовершеннолетними.

– Ты же уже работала в Санктуарии, так? – сказал мой босс, не поднимая взгляда, и швырнул мне через стол дело. – Пожар на вечеринке. Один погибший. Есть травмы, но ничего слишком опасного. Закрой все аккуратненько, завяжи сверху бантик – и будь здесь через неделю.

Теперь воздух изменился. В нем сплошная гарь и дым, а не соль. И вот передо мной тот дом, вилла «Вояж». Фасад остался странно нетронутым, и дом похож на выеденное яйцо, словно пламя вспыхнуло в середине и прогорело к тому моменту, как добралось до стен.

Помощник шерифа под наблюдением коллеги возвращает на место трепещущую ленту. Вокруг – раскисшая грязь, оставленная подъезжавшими и уезжавшими скорыми и пожарными машинами, заливавшими дом. Стоит мне выйти из машины – и мои ботинки в ней тонут.

Коп, до этого глазевший на ленту, спешит ко мне и размахивает руками, пока я не предъявляю ему жетон.

– Вы следователь? – недоверчиво спрашивает он.

Этот засранец что, никогда раньше не видел чернокожей женщины-следователя? Если так, то он пропустил несколько отличных телесериалов.

– Агент Найт? – окликает меня его спутник, завязав ленту и направляясь к нам. – Шеф велел мне все тут для вас подготовить. Вот все ребята, которые тут были.

Он вручает мне список участников вечеринки, и я поражаюсь его длине.

– Практически весь выпускной класс школы, – поясняет Услужливый Коп. – Плюс девицы из загородной частной школы и футболисты со всего округа. Судя по всему, приглашения раздавал Дэн: он был перспективный спортсмен и популярный парень.

Конечно. Похоже, Дэн был Мистер Общительность штата Коннектикут. Я вспоминаю фото с первой страницы дела: густая грива светлых волос и улыбка, которая, похоже, даже не потребовала услуг ортодонта. Парнишка так и сиял юностью. Где-то в Санктуарии осталась его мама, у которой разбилось сердце – хотя я прекрасно знаю, что сердца разбиваются даже у мамочек подлецов и уродов.

Что-то щекочет мне щеку и падает на список. Я смахиваю предмет, оставляя на бумаге сальную черную полосу. Это сажа. Ее длинные перистые хлопья мягко падают с неба, словно кто-то расстрелял там стаю ворон.

Вилла «Вояж» была шикарная – до того, как обуглилась. В деле сказано, что ее сдавали на лето, а на момент вечеринки она пустовала. Может, кто-то сжег проводку слишком мощными звуковыми колонками. Или ребята забыли об осторожности и прикуривали косяки от кухонной плиты. А может, виновата телефонная зарядка с разлохматившимся проводом.

Короче: сначала огонь. Потом давка в панике убегающих людей. И паренек падает и ломает шею. Паренек, в крови которого наверняка найдут огромное количество алкоголя.

Итак: невозможность критически мыслить в результате злоупотребления спиртным и/или наркотиками. Смерть в результате несчастного случая. Дело закрыто. Может, родители сумеют подать гражданский иск на владельца недвижимости, но шансов у них немного, так что лучше бы им просто тихонько горевать.

Я смотрю на список. Имя погибшего идет первым. Дэниел Уитмен.

Когда я получила дело, имя мне показалось знакомым. Но в Коннектикуте масса Уитменов, и все утверждают, будто они состоят в родстве с поэтом. Может, некоторые даже говорят правду. Я посмотрела на его родителей: похоже, папа Дэниела – знаменитый в узких кругах Йельский профессор, в честь которого названо несколько редких болезней.

Второе имя в списке определенно мне знакомо. Джейкоб Болт.

– Эй, – спрашиваю я Услужливого Копа. – Болт. Когда меня шесть лет назад направили в этот район, шефом был Тэд Болт. Родня?

– Он и сейчас шеф. И – да, Джейк – его младший сын. У него четверо детей.

Я пытаюсь вспомнить шефа Болта. Первым приходит на ум слово «большой». Вторым – «популярный». Третьим оказывается «чистый». Я тогда часто ездила на вызовы, но дела дальше этого никогда не продвигались. Я всегда подозревала, что Санктуарий решал вопрос о своих правонарушителях осторожными переговорами и весомыми пожертвованиями в фонд помощи полиции. Меньше бумаг, никаких пометок в личном деле – и все остаются друзьями.

– Я записал Джейкоба первым, – говорит Услужливый Коп, – потому что он лучший друг… был лучшим другом покойного. А это – девушка Дэниела. Или бывшая девушка, я не совсем уверен…

Он указывает на еще одно имя, Харпер Фенн, и за него я тоже зацепляюсь. Удивительно, сколько же я помню. Я проработала в этом районе двенадцать месяцев шесть лет назад, а ощущение такое, будто я знакома с половиной городка. Интересно, каково здесь жить?

Харпер Фенн, должно быть, дочка местной ведьмы. Интересно, странный магазинчик Сары Фенн так и остался на площади? Я запомнила ее, потому что девчонки вечно туда забегали в поисках приворотных зелий или увеличивающих грудь чар, или заклинаний, помогающих учиться. Фенн относилась к этому небрежно, и мне приходилось то и дело напоминать ей, что продажа ведьмовских продуктов имеет возрастные ограничения, точно так же, как спиртного и сигарет. Она вздыхала, обещала проверять удостоверения личности и заваривала мне мерзкий травяной чай. Милая дама, хоть и бестолковая, какими обычно и бывают все ведьмы с центральных улиц.

– Да это же малышка Мэгги Найт!

Удар между лопатками чуть не сшибает меня с ног. Одно дело добродушное похлопывание, и другое – рукоприкладство. Шеф Болт хоть и служит в органах правопорядка, но, похоже, плохо понимает границу между этими двумя вещами.

– Рада видеть вас, сэр.

Мясистая лапа отодвигает меня, чтобы подвергнуть осмотру. Хотя я сейчас старше него по чину, я все равно ежусь под его взглядом, словно забыла почистить скаутский значок. Глаза у него ярко-голубые и жесткие, словно его мамочка выбирала их на пуговичном развале.

– Похоже, тебя повысили с дежурств у кофейника, а, Мэгз? Наш город рад снова тебя видеть. Вот как оно бывает. Весь город скорбит. Дэниел был хороший парень, по-настоящему хороший. И законопослушный. Сколько раз он к нам приходил, они с Джейки зависали у него в комнате. Я горжусь, что другом моего сына был такой порядочный юноша.

Я представляю себе Дэниела и Джейки в его берлоге за всеми привычными развлечениями восемнадцатилетних парней: за кровавыми компьютерными стрелялками, под кайфом, лапающими подружек.

– Конечно, будут вопросы, Мэгз. Но давай договоримся. Дом пора было ремонтировать. Понятно, как начался пожар. Совершенно понятно, что ребята запаниковали. Даже трезвым как стеклышко можно неудачно упасть. Дэниелу просто чертовски не повезло. Он вроде как местный герой. Первоклассный квотербек, тренировал малышню. Ни к чему марать репутацию парня, который погиб вот так. Или втягивать в это еще кого-то.

Он снова стискивает мне плечо для пущей убедительности. Тэд меня предупреждает. Защищает своего собственного сыночка, а не только репутацию покойного Дэниела Уитмена. Я моментально пересматриваю свой взгляд на то, чем парни развлекались в свободное время: возможно, тяжелая наркота и немного больше, чем флирт со своими подружками. Что покажет токсикологический анализ и что окажется в крови Дэниела на момент смерти?

И тем не менее шеф был прав. Что бы Уитмен ни выпил, выкурил или вынюхал, не такое уж это и преступление. Это был просто бессмысленный несчастный случай, оборвавший жизнь какого-то несчастного спортсмена и напугавший всех подростков города. Да и босс хотел, чтобы я уже через неделю вернулась.

– Да, все понятно, – сказала я. – Просмотрю показания ребят и быстро закрою дело.

## 4. Эбигейл


Когда звонит телефон, у меня едва хватает сил выпростать руку из-под одеяла, чтобы его взять. Да и зачем мне это делать? Половина жителей Санктуария уже звонили со своими соболезнованиями, а вторая половина заставили мою кухню запеканками, кексами и горшочками с супом. Намерения у них добрые, но мне не хочется разговаривать или что-то есть – и больше никогда не захочется.

Мне хочется только спать. Потому что каждый раз, когда я просыпаюсь, я несколько дивных секунд думаю, что вынырнула из кошмара и Дэниел по-прежнему жив. Ужас наваливается – и с каждым разом все быстрее – когда я соображаю, что… нет… каким кошмаром стала моя жизнь. Но как же я жажду этих драгоценных секунд, когда ещё могу побыть счастливой.

Телефон не умолкает, пока я высвобождаю пальцы из рукава. На мне то же, в чем я была за ужином два дня назад: одежда, которую я надевала, когда Дэниел еще был жив. Вещи, к которым он прикоснулся, когда обнял меня перед моим уходом к Бриджит. Мне почему-то кажется, что на них остался его запах, хоть я и понимаю, что сейчас от них может пахнуть только моим собственным немытым телом.

Я тянусь к тумбочке за телефоном, опрокидывая стоящую там фотографию. Улыбающееся изображение Дэниела стукается об пол, и я начинаю безудержно рыдать.

Не имея сил поднять снимок, я прячусь под одеяло и закусываю уголок, чтобы не слышать собственных рыданий.

Весь вчерашний день я была словно на автопилоте. Мы с Майклом прямо от Бриджит поехали в больницу, но никакой надежды не было: мой мальчик умер еще до того, как его занесли в скорую. Майкл его опознал. Мне посоветовали не смотреть. А потом мы уехали домой.

Я подкрасила губы, брызнула на себя духами и сидела на диване всю ночь и все следующее утро, принимая посетителей. Я кивала и пожимала руки, протянутые с сочувствием. Говорила всем, что они так добры и что их соболезнования нам важны. И все это время мне хотелось только раскачиваться взад-вперед и орать им всем: «Убирайтесь, убирайтесь, убирайтесь!»

И вот они убрались. Даже Майкл уехал в Йель – срочные факультетские дела. И хотя я бесилась и требовала, чтобы он остался, теперь я была рада его отъезду: дома остались только я и Дэниел. Я и мои мысли о Дэниеле. И я хочу, чтобы так и было, всегда-всегда.

Вот только телефон не перестает звонить. Я поднимаю трубку, собираясь бросить ее обратно и оборвать звонок, но привычка заставляет меня прижать трубку к уху и произнести самым любезным голосом профессорской супруги: «Дом Уитменов, Эбигейл у телефона».

И слушаю вежливый сухой голос, который говорит, что «есть одна деталь», которую они хотели бы «прояснить, если можно».

Очнулась я, когда кто-то пытался вырвать трубку из моих пальцев.

– Отпусти, Эбигейл. Эби!

У моей кровати Бриджит. Это она отбирает у меня трубку. Я сопротивляюсь, не хочу отпускать. Мне хочется колотить ею себе о голову, пока не потеряю сознание. Это прогнало бы боль, потому что я знаю: ничто другое не поможет. Ничто и никогда эту боль не прекратит.

Кто-то кричит: «Заткнись, заткнись, как ты смеешь, заткнись!»

Это я.

Бриджит говорит в трубку: «Извините, сейчас неподходящий момент…»

А потом она вопросительно смотрит на трубку – и кладет ее.

– Там никого нет, – говорит она. – Эбигейл, что это было? Ты как?

Мой малыш. Бедный, бедный мой малыш.

Я резко бью по телефону, и он ударяется о стену. Мне это нравится. Приносит облегчение. Я тянусь за тем, что стоит рядом: один из футбольных кубков Дэниела, блестящий и тяжелый. Ярость придала мне силы, и я впечатываю его в тумбочку, надеясь, что стеклянная столешница разобьется вдребезги, но она не разбивается. Я бью снова, сильнее.

Если я что-то не сломаю, сломаюсь я.

И я ломаюсь. Я роняю кубок, зарываюсь под одеяло и плачу так, что меня вот-вот разорвет.

Бриджит пытается завладеть моим вниманием, вернуть в мир, где мой сын мертв, а кто-то звонит мне, чтобы облить его грязью.

– Эби, что происходит?

Я пытаюсь сопротивляться, но Бриджит сильная. Она тянет меня ближе к себе, переворачивает – и отшатывается. Она никогда не видела меня такой. Или много лет не видела.

– Оставь меня в покое! – молю я.

Недавний выброс адреналина сошел на нет, оставив меня вялой и обессилевшей.

– Тебе надо поесть, принять душ. Только самое основное. Пошли.

Она включает обжигающе горячий душ. Поднимает меня с постели, помогает раздеться, даже сует руки в кабинку и намыливает мне голову, словно я маленькая. Так я мыла Дэна, когда он был малышом. Я приваливаюсь к стеклянной стенке, слишком измученная, чтобы плакать.

Бриджит приготовила мне одежду, и это такая материнская забота, что у меня ноги подламываются. Так и я выкладывала Дэну на кровать чистое белье, готовила спортивный костюм в день матча.

– Я буду внизу, – говорит она. – Сара приготовила салат с цуккини, твой любимый. Одевайся и приходи ко мне.

И она права. Мне полегчало после душа. После того, как я нанесла макияж на лицо. Уложила волосы. Я снова стала Эбигейл Уитмен. Я надеваю мягкую одежду так, словно это – прочнейшая броня. Потому что я запомнила этот звонок. Этот размеренный голос, произносящий ложь так обыденно, словно зачитывая список продуктов. И мой крик. Даже когда я услышала, что трубку повесили, я продолжала кричать, не могла остановиться.

Дэниела нет – но я ему все равно нужна.

Бриджит ни о чем не спрашивает, пока я не наедаюсь, отодвигая салатницу. К ней Сара привязала бирку, написав своим округлым почерком: «Люблю тебя и сделаю все, ты только скажи, С». Я тереблю записку, пересказывая Бриджит то, что сказал мне голос в телефоне. Слова застревают в горле.

– Это был репортер, я не разобрала откуда, с ужасными вопросами. Дэн употреблял наркотики? Пил? Были ли на вечеринке наркотики и спиртное? А потом… Глупости. Гадости, – мне приходится остановиться, чтобы взять себя в руки. – Какая-то чушь насчет показа порно на вечеринке.

Едва эти слова слетели у меня с языка, как я уже жалею, что сказала про это. Но, с другой стороны, если репортеры знают, то, конечно, и полгорода тоже. Уверена, что Черил соберет все сплетни, гуляющие по школе, и передаст их Бриджит за ужином. Еще пара часов – и моя подруга будет знать больше, чем я.

– Порно?

Бриджит недоумевает. Она бывает такой простушкой – как ее глуповатая дочка. Наверное, она впервые рада, что Иззи изгой и не получила приглашения на вечеринку, которую местный телеканал уже назвал «кошмаром любого родителя».

– Оказывается, несколько ребят сказали копам, что на стену спроецировали кое-что. И не просто выбранное наугад порно: съемку Дэниела с девицей.

– С девицей? Дэниела с Харпер?

– Откуда мне знать. Просто какие-то ребята сказали какую-то чепуху. Ребята, которые были пьяны и находились в здании, полном дыма, Бога ради!

– Звучит…

У Бриджит нет слов. Не знаю, существуют ли вообще слова, чтобы описать происходящее. И вдруг я уже не горюю – я в ярости.

– Та журналистка сказала, что просто «следит за ходом расследования». Какого расследования? Тэд Болт стоял со мной, пока Майкл опознавал тело нашего сына, и обещал позаботиться, чтобы следователь от штата быстро составил доклад и оставил нас в покое. И вот теперь кто-то начал копаться в грязном белье. Разве мало того, что его больше нет? Моего малыша больше нет…

И я снова срываюсь. Слезы. Сопли. Меня трясет. Полный набор. Я теперь всегда буду так жить? Мечась от горя к ярости и обратно? Без передышек. Получая удары снова и снова, со всех сторон.

Бриджит кладет руку мне на спину и обводит взглядом мой пустой дом.

– А где же Майкл?

– Совещание на факультете. Вечером вернется. Работа поможет ему держаться.

Или так он мне сказал. А я заорала, что наш единственный ребенок мертв и пусть его совещание катится к чертям, но он все равно поехал.

Может, это и правда ему поможет. Я не должна обижаться из-за того, что он может сбежать, утопить горе в работе. А у меня такой отдушины нет: ведь я перестала преподавать, когда мы поженились.

И только тут я понимаю – по-настоящему понимаю – сколько же я потеряла. Мужа, которого я вижу только в выходные. Карьеру, которую я бросила. И все это мне всегда компенсировал Дэниел.

А теперь у меня нет ничего. Вообще ничего.

И какой-то следователь решил извалять моего сына в грязи, когда он еще даже не в могиле!

Я этого не допущу.

Я начинаю искать сумочку и ключи от машины.

– Эби? Я не дам тебе сесть за руль, – говорит Бриджит.

– Ну, тебе меня не остановить.

– Ладно. Давай я поведу. Куда нам?

Я подталкиваю ключи к ней по столешнице – и снова вижу записку от Сары. «Сделаю все…»

Мне приходит в голову сумасшедшая мысль. Вместо того чтобы ехать к копам, я могу поехать к подруге-ведьме.

Но это безумие.

– В отделение полиции, конечно. У меня есть вопросы.

## 5. Мэгги


Я вчера заходила в больницу, чтобы поговорить с Харпер Фенн и другими ребятами, которых госпитализировали, и знаете что? Отравление продуктами горения и ожог трахеи означают, что ей строго запрещено разговаривать как минимум тридцать шесть часов. Да и потом стараться молчать. Если она хоть немного похожа на двух ребят моей кузины, мы могли бы провести опрос смс-ками.

Свидетели утверждают, что она «вышла из себя» в разгар вечеринки. Видели, как она орет и визжит. Никто не может сказать мне, в чем было дело, но не надо быть лучшим студентом академии, чтобы заподозрить, что это связано с тем «грязном видео», о котором упоминали несколько участников вечеринки.

Конечно, все говорят, что толком ничего не рассмотрели. Но подразумевают одно и то же. Это не просто включить ради смеха порносайт. Это видео с теми людьми, которых они знали.

По слухам там был снят сам Дэниел. Вероятно, какие-то ребята из команды прокрутили видео по приколу. Может, там с ним снята Харпер. Может, другая девица.

В любом случае, это гарантировало ссору между ними. Она в гневе удаляется. Он пытается ее догнать, но он слишком пьян, спотыкается… и падает.

– Мэм? – снова повторяет регистратор.

– Извините. Вы сказали «выписана».

– Ага, ее выписали… о, всего несколько минут назад, – регистратор хмурится, глядя на свой экран. – Это отражается у нас в системе, как только врач дает разрешение, но пациент потом обычно переодевается в свою одежду, идет в туалет и все такое. Если поспешите, то, может, найдете ее.

Немного поплутав, я оказываюсь в отделении терапии. Харпер была не единственной, кого сюда доставили с вечеринки, и благодаря открытым дверям и большим окнам в помещении царило оживление, словно в школьной рекреации. Двое подростков болтали, сидя на кроватях, вызывая раздражение немолодой дамы напротив них, которая пассивно-агрессивно стучала вязальными спицами. Еще одна девушка с плотно перевязанной рукой и блестящей от противоожоговой мази шеей пускает слюни под действием успокоительного.

Одна из кроватей отделена занавесками. Я обращаюсь к жестким синим складкам:

– Извините… Харпер Фенн?

– Не входите, – хрипит голос.

Занавеска дергается, как будто ее схватили изнутри.

– Не буду.

Я отступаю, не желая устраивать сцену. Некоторые из пациентов уже смотрят в нашу сторону с любопытством. Совет будущим правонарушителям: не совершайте преступление в больничной палате, в доме престарелых или в аудитории. Страдающие хронической скукой – самые наблюдательные свидетели.

– Я подожду в коридоре, – говорю я.

Где мама Харпер? Девочка же не думает добираться до дома одна?

Вскоре Харпер Фенн выходит. Я ее рассматриваю. Она стройная и по-жеребячьи высокая, в драных черных джинсах и куртке, которые, видимо, накануне привезла ей мать. Темные волосы в неаккуратной косе и удивительно светлые глаза. Пирсинг в носу – и еще один она как раз закрепляет на губе.

Скорее из фанаток рока, чем чирлидер. Но мне понятно, чем она могла привлечь такого парня, как Дэниел Уитмен, с его папашей из престижного университета и мамашей словно из сериала «Настоящие домохозяйки».

– Харпер? Я – агент Найт, веду стандартное расследование того, что случилось на вечеринке. Мне надо немного с вами поговорить. Давайте я угощу вас кофе внизу?

Девушка смотрит на меня. В ее взгляде есть какая-то неуверенность. Она видела, как ее парень погиб? Смотрела, как он после их ссоры проталкивается через толпу, а потом спотыкается и падает? Не начнет ли она рыдать так, что не сможет сказать ни слова?

В следующее мгновение Харпер указывает на свое горло:

– Горячее нельзя, – каркает она.

– Тогда, может, что-то холодное? Или колу приятной комнатной температуры?

Она не улыбается.

– Не могу говорить, – отвечает она и хочет пройти мимо меня.

– Всего несколько вопросов, пожалуйста. Вы видели, как Дэниел Уитмен упал?

– Нет. Меня рядом не было.

– А где вы были?

– На лестнице. Он свалился с площадки.

Так мне и говорили, и это согласуется с тем, где нашли его тело – с учетом толкотни убегающих с вечеринки ребят. Однако меня настораживает не то, что сказала Харпер, а то, как она это сказала. «Он свалился с площадки». Странная холодность – использовать так мало слов, никакого описания.

Может, она в шоке? Я уже много раз такое видела, хоть и стараюсь прогнать воспоминание о девушке, которую я опрашивала в больнице – которая так отчаянно спешила выговориться, пока ее время не истечет.

– Он пил? Были ли на вечеринке наркотики?

Я ожидаю обычного для преданной подружки отрицания, но она снова меня удивляет.

– Это была первая большая вечеринка этого лета. Сами как думаете?

– Вы с Дэниелом тем вечером поссорились?

– Я была им недовольна.

– Свидетели говорят, что вы кричали.

– Да.

– На него? Почему?

– Не на него.

– А на кого?

Но она не говорит: растирает горло руками. Медсестра хмурится и идет к нам.

– Харпер, у вас есть основания считать, что падение Дэниела не было случайным?

– Случайным? – звук, который у нее вырывается, странно похож на смех. Хриплый и болезненный. – Дэн Уитмен не стал бы убиваться из-за такой мерзкой шлюшки, как я.

Ее слова меня потрясают. Как и ее ясный бледный взгляд, кодга она их произносит.

Чуть кивнув, Харпер Фенн уходит.

## 6. Мэгги


Когда я возвращаюсь в полицейский участок, в дежурной сидит Мерзкий Коп.

– Есть кое-что для тебя, – говорит он, – очень пикантное.

Он тычет пальцем в сторону задней комнаты, где Тэд Болт, явно не рассчитывающий долго принимать меня в своем отделении, выделил мне стол и компьютер, которые выглядят так, словно их выудили из мусорного бака. Или, может, со дна канала.

Я вчера Болта вообще не видела. Он оставался с сыном, который очень тяжело воспринял смерть Дэна. Джейк Болт тоже не смог вчера со мной разговаривать. Мне надо поскорее до него добраться.

Его папочке не понравятся вопросы, которые я задам. Я помню его практически прямое предостережение избегать всего, что может вызвать скандал. И мне это понятно, на самом-то деле. Двое родителей оплакивают сына. Школьники горюют об однокласснике. Город горюет о местной звезде. Зачем продлевать боль ненужным расследованием?

Вот только расследования не бывают ненужными. Смерть восемнадцатилетнего парня не должна остаться без объяснений, потому что ее не должно было быть.

Пока смерть Уитмена выглядит вполне понятной. Только две вещи меня тревожат. Первая – это пожар. Смерть и пожар – это типичная стратегия убийства с сокрытием улик, но обычно это происходит вдали от зрителей. Обгоревшие трупы находят в брошенных машинах или пустых контейнерах. Надо быть или сумасшедшим, или просто гениальным преступником, чтобы убить паренька в разгар многолюдной вечеринки, а потом поджечь дом, чтобы скрыть следы.

Самым простым объяснением было бы то, что что-то взорвалось – неисправный прибор или фейерверк – и спровоцировало пожар. Надо надеяться, что эксперты быстро дадут ответ.

Вторым триггером в этом деле была запись с чьими-то сексуальными похождениями. Можно предположить, что в понимании дежурного «нечто пикантное» относится именно к этому, а не к данным экспертизы.

На экране моего компьютера идет зернистая съемка. Через плечо второго полисмена, который изучает ее с подлинным рвением, я вижу танцующую девушку, высоко поднявшую банку «Доктора Пеппера». На ней малюсенькие шортики и короткая маечка, и ее немалый бюст колышется перед камерой.

– А-га! – говорит коп.

Может, он и не пускает слюни на мою улику. Может, он настолько предан своему делу, что помогает в моем расследовании в свой обеденный перерыв. Может, меня зовут не Мэгги Найт.

– Выглядит захватывающе, – говорю я. – Съемка с вечеринки, да? Откуда она у вас?

Он вскакивает, хмурится.

– Прислала по почте одна из опрошенных вчера. Думала, это будет полезно.

Молодец, таинственная участница вечеринки. Даже если в напитках хреново разбираешься. Я запускаю съемку с начала.

Там темно и людно, так что телефонная камера мало что ловит. Я все смотрю, ожидая, что вот-вот увижу нечто шокирующее: как падает Дэниел Уитмен или вспыхивает пожар. Но ничего не происходит. Песня заканчивается, девушка прекращает танец, а объектив устремляется к полу до смены мелодии. Мой взгляд ни за что не зацепился.

Я просматриваю запись снова, пытаясь определить местонахождение увиденного по схеме этажа, по фотографиям сдававшего виллу агентства и по нашим собственным снимкам обуглившихся развалин. Мы находимся в комнате, примыкающей к центральному вестибюлю, где упал Дэниел Уитмен.

Я прокручиваю ее в третий раз, гадая, что же я упускаю. Может, тут вообще ничего нет, а приславшая запись девица – просто из сверхсознательных. Нам следовало бы просмотреть профили из социальных сетей всех, кто там присутствовал. Просмотреть все снимки и запостить призыв, чтобы нам добровольно прислали то видео, потому что реквизировать телефонные съемки можно только по постановлению суда, а у меня пока для этого нет оснований.

А потом я вдруг вижу. Полоса яркого света появляется в верхней части картинки примерно на сороковой секунде. У моего монитора плохое разрешение, но там явно – движущееся изображение, проецирующееся на стену вестибюля позади танцующей девицы.

Я ее останавливаю и увеличиваю – и вижу светлую кожу на фоне темной простыни. Явное очертание женской ноги.

– Вы ведете расследование?

Миниатюрная блондинка врывается в двери пастельным ураганом. Дежурный вбегает прямо за ней и пытается схватить ее за руку. Она бьет его, и при иных обстоятельствах это было бы забавно: чихуахуа, превратившаяся в бойцового пса. Но я понимаю, что это Эбигейл Уитмен, мать погибшего парня. У нее карт-бланш на плохое поведение.

– Миссис Уитмен? Соболезную вашей утрате.

Она осматривается: голова высоко поднята, взгляд грозный.

– Мой сын мертв, а вы пытаетесь доказать… что… это он в чем-то виноват? Что он был пьян или под кайфом? Все, о чем спрашивала та репортер – это ложь. Это был несчастный случай!

Репортер?

– Никто не пытается ничего «доказать». Это – рутинная процедура. На данный момент несчастный случай представляется наиболее вероятным. Но мне положено рассматривать все варианты.

– Все варианты? Вы хотите сказать, что кто-то его убил?

Задержавшийся дежурный выгибает брови. А потом разворачивается на месте, и в его походке ясно читается радостное «все скажу шефу». Точно засранец.

Но важнее то, что женщина рядом со мной только что потеряла сына. В таких случаях уберечь родителей от боли нельзя, но можно хотя бы ее не усиливать. Эбигейл Уитмен выглядит почти такой же собранной, как на семейных фото, которые я видела: на них она либо держит руку на плече своего мальчика, либо обнимает его за талию. Однако в ее взгляде я вижу легко узнаваемый блеск. Это дикое, яростное горе, которое она едва сдерживает.

– Нет. Я не говорю, что вашего сына убили. Я хочу сказать, что, когда погибает юный человек, это всегда трагедия, и люди, в особенности родители, заслуживают исчерпывающего объяснения.

– Мой муж профессор медицины в Йеле. Мы тщательно изучим все результаты токсикологических анализов, все, что вы вытащите, пытаясь его очернить. Если ваши гении пробирок сделают хоть малейшую ошибку, мы подадим иск за клевету.

– Мы не собираемся никого очернять, миссис Уитмен. У меня простая задача: разобраться с тем, что произошло. Надеюсь, это принесет вам облегчение.

Миссис Уитмен трясется. Так бывает, когда потеря внезапная и жестокая, и обрушивается на вас внезапно, вырывая половину сердца. Только что – ярость, а в следующую минуту – беспомощность и отчаяние. У Эбигейл Уитмен впереди долгий, трудный путь. Она будет идти по нему всю оставшуюся жизнь.

Однако она идет по нему не одна. Не знаю, где ее муж, но приехавшая с ней подруга мягко ее усаживает.

– Ты же слышала, Эби. Так положено. Надо просто исключить преступление, – подруга поворачивается ко мне. – Вы ведь исключаете преступление, да?

– Не могу ничего сказать на данный момент, мисс…

– Миссис, – поправляет она меня. – Бриджит Перелли-Ли. Моя жена – Черил Ли, директор школы. Как вы понимаете, у нее на руках сейчас масса выбитых из колеи ребят.

– Могу себе представить. Итак, миссис Уитмен, я делаю все возможное, чтобы разобраться с этим, и буду держать вас с мужем в курсе любых подвижек.

– Будете, да? Наверное, поэтому мне звонят и спрашивают насчет какого-то порно-видео с моим сыном, которое показывали на вечеринке.

– Тот звонок… вы сказали, это был репортер?

Если кто-то сейчас задает вопросы, разговаривает со свидетелями, мне необходимо быть в курсе. Это может привести к искажению показаний – особенно в таких вот небольших городках. А еще может возникнуть представление, будто было совершено преступление, тогда как на самом деле это вовсе не так.

Пока я раздумываю насчет любопытного репортера, взгляд Эбигейл Уитмен устремляется мне за спину, к моему компьютеру. К экрану, который не изменился с того мгновения, как я вскочила при ее стремительном появлении.

К экрану с картинкой с телефона.

В ней снова вспыхивает ярость. Наверное, пожар на вечеринке был вот таким, внезапным и обжигающим.

– Это с той ночи, да? Значит, это правда: ты копаешь. Сучка! Оставь его в покое!

Она бросается на меня, собираясь расцарапать лицо. Однако она тут же сдувается: ярость гаснет, едва вспыхнув. Осталось только горе, рассыпающееся, словно хлопья сажи. Она падает мне на грудь.

– Мой мальчик умер, – шепчет она. – Умер.

Сколько раз ей придется говорить это себе, пока она в это не поверит?

– Можно? – спрашивает миссис Перелли-Ли, указывая на экран. – Просто…

Я киваю. Картинку сложно разглядеть, но в ней нет ничего непристойного. Перелли-Ли наклоняется, всматриваясь в нее. Она указывает на скопление точек, которые я приняла за выгоревшие пиксели на старом экране. Но теперь, когда она указала на них, я поняла, что они расположены на обнаженной коже девушки.

– Вон там – вот это? Похожее на бабочку? Такая у Харпер, Иззи от них без ума. Перерисовывает себе в ежедневник и умоляет меня разрешить ей тоже сделать такую. Ну, как же!

Значит, на видео и правда Дэниел и Харпер. Это объясняет ссору на вечеринке. Никакой девушке не захочется, чтобы интимный эпизод с ее участием показали всем ее одноклассникам. И я в который раз удивляюсь двойным стандартам нашего общества, когда для парня съемка того, как он трахает девушку – это знак доблести, а для нее – позорное клеймо.

А потом мне вспоминаются горькие слова Харпер, брошенные при ее уходе из больницы. «Такая мерзкая шлюшка, как я».

А что если парень на видео – это не Дэн?

## 7. Сара


Табличка у меня в витрине перевернута на «ЗАКРЫТО», но меня ждет работа.

Надеюсь, днем я смогу забрать Харпер из больницы. Ей понадобится то, что я завариваю. И Эбигейл тоже понадобится. Моя дочка и моя бедная подруга потеряли парня, который был для них важнее всего.

Для того и существует мое искусство. Современное общество считает, что нашло такие способы облегчить наш жизненный путь, которые работают лучше колдовских: таблетки от печалей, приборчики для любви. Страховка от болезни и лотереи для обогащения. По всей Америке с главных улиц исчезают лавки ведьм.

Вот только нет более действенного лекарства от душевной боли, лучшего бальзама для разбитого сердца, чем то, что я сейчас варю у себя в мастерской.

Время все лечит. Но когда времени нет, сгодится колдовство.

Я снимаю с полки три банки из цветного стекла, а потом собираю в саду свежие ингредиенты. Закончив с этим, я не спеша выбираю самый подходящий для моих целей рецепт. Тот, на котором я останавливаюсь, очень старый, так что я осторожно вынимаю его из неглубокого ящика комода и переношу на дубовый ритуальный стол, который принадлежал еще моей бабке. Я осторожно разворачиваю фетровую подложку и придавливаю углы бумаги со схемой ритуала бронзовыми гирьками, чтобы она лежала ровно.

Погружаясь в приготовление, я чувствую, как шея и плечи расслабляются и душа успокаивается – впервые с той ночи у Бриджит. Я взвешиваю корень валерианы на аптекарских весах, а потом расплющиваю кусочки плоской стороной серебряного ножа. Эйра трется мне о ноги, мяукает. Она знает, что я работаю.

Эти ритмы пришли из древности. В период Ренессанса это называли Veteris Opus: Древнее Ремесло. И люди всегда были охочи до ведьмовских обрядов. Едва нас прекратили гнать и преследовать, как Освободительная война снова подкинула нам работы. Генералам требовалось, чтобы ядра летели точно, солдаты жаждали получить талисманы на удачу, а девицы умоляли о чарах верности. В Гражданскую войну было то же самое. И во Вьетнамскую, как мне рассказывала бабушка. Ведьмы отлично зарабатывают на войне.

И душевная боль нам на руку.

Пока я нарезаю, толку и произношу заклинания, я добавляю в рецепт любовь к Харпер и Эбигейл.

Я смешиваю порцию спокойствия с настойкой разбитого сердца: стандартное сочетание. А еще я добавлю чайную розу и душистый горошек: первое для памяти, второе – чтобы ушли боль и горе, а человек мог простить. Я хочу, чтобы они обе лелеяли свои воспоминания о Дэниеле, но также оставили позади эту ужасную потерю. Для чего требуется последний ингредиент.

Я достаю ключ, который постоянно висит у меня на шее. Верхняя часть моего шкафчика – это картотека клиентов, которую я веду так же кропотливо, как любой терапевт или психиатр: в эти дни мы связаны одинаковыми законами о неразглашении информации. Нижняя часть отведена под архив. Он тоже собран в алфавитном порядке, а внутри каждой папки с этикеткой – маленький герметично запечатанный пакетик.

Его содержимое неизменно отдается добровольно. Это обязательное условие действенного колдовства. Мы, ведьмы, знали об обязательном согласии задолго до того, как о нем начали рассказывать на уроках сексуального образования. Однако никто никогда не спрашивает, что происходит с… тем, что осталось после ритуала.

Здесь все те, для кого я когда-либо колдовала.

В папке с надписью «УИТМЕН, Дэниел» лежат два пакетика. В обоих волосы: два оттенка белокурых, одна прядь темнее и грубее другой. Более старую и светлую давно надо было выбросить. Я тру между пальцев содержимое герметично запечатанного пакетика: волосы там шелковистые и тонкие. Я сожгу их, когда Дэниела похоронят.

Но не сегодня. Я возвращаю пакетик на место, а второй несу к столу. Я срезала его содержимое в прошлый игровой сезон, когда Дэниел получил травму связок и рвался вернуться на поле. Настолько сильно рвался, чтобы обратился ко мне, а не только к физиотерапевту команды и специалисту по спортивной медицине, работу которых покрывала отцовская страховка.

Я вскрываю пакетик серебряными ножницами и выкладываю на стол семь волосков. В рецепте говорится, что надо еще немного подождать, прежде чем их добавить.

Кончики пальцев покалывает, когда я веду ими по вписанным друг в друга и переплетенным кругам, треугольникам, пентаграммам и гексаграммам. По спиралям, начертанным символам и подразделам с буквами и числами. На них и творится магия. Эти диаграммы – живое воплощение колдовства.

Пусть эти схемы и выглядят загадочно, но на самом деле это просто карты. Карты со множеством поворотов и развилок. Волшебство – это искусство выбора наилучшей дороги туда, где вы хотите очутиться. Как и в жизни, место, где вы окажетесь – это результат сделанного вами выбора.

Когда Харпер была маленькая, она сидела рядом, рисовала и раскрашивала, пока я работала. Время от времени она поднимала свою темную головку и серьезно спрашивала, что я делаю. Однако я видела, что она толком не понимает моих объяснений. До того дня, когда я взяла фломастер, которым она рисовала – всегда невероятно талантливо – и сказала: «Ингредиенты и предметы – это твои чернила. Карты и символы – твоя бумага. А магия – это рисунок, который у тебя получается».

Никогда не забуду, как широко она улыбнулась.

Харпер не терпелось стать ведьмой. А мне не терпелось учить ее – как меня учила моя бабушка. Каждый жест и магическая формула соответствуют символу или букве. Обрывки арамейского, египетского и других языков – настолько древних, что они исчезли с лица земли. Сложные движения и знаки пальцами, которые мне приходилось долго отрабатывать. Если я делала ошибку, бабуля била меня линейкой по ноге – не по пальцам или кисти, потому что руки нужны были в работе. Бабуля была мне не просто бабушкой. Она была моей матерью в колдовском искусстве. Каждой ведьме нужна такая. Тропы, которыми мы ходим, слишком опасны, чтобы ступать на них в одиночку.

– Когда-нибудь ты будешь ее учить, – сказала мне бабуля, когда родилась Харпер.

Мы обе любовались ее ясными невинными глазенками и пухленькими ручками и ножками. Моя бабушка не дожила до тринадцатого дня рождения Харпер и не узнала, что ее правнучка – никакая не ведьма.

Стук в заднюю дверь вытаскивает меня из воспоминаний. Прежде всего я проверяю зелье. Я не пропустила ни шага, но песочные часы говорят мне, что скоро настанет время добавлять волосы.

Наверное, это пришла Бриджит. Только у нее есть ключи и амулет, который пропустил бы ее через защитные чары. У нее будут новости об Эбигейл. Мы втроем составили расписание визитов: этим утром Бриджит, днем – Джулия, а я – вечером, когда закончу работу и привезу Харпер из больницы.

Бриджит придется подождать на крыльце, пока я не закончу.

Но дверь трясется – а потом распахивается. Я поворачиваюсь, собираясь отругать подругу… но это не Бриджит.

– Господи, ма. Варишь?

Голос у нее хриплый, словно она полоскала горло горячими углями. Ее что – просто взяли и выпустили из больницы?

Я тянусь ее обнять, но она увертывается изящным движением. Она делает так все чаще, и хоть я и понимаю, что это просто подростковый период, это все равно меня ранит.

– Почти закончила, – говорю я. – Еще чуть-чуть. Ты как?

Я указываю на кресло, которое занимают мои клиенты во время консультаций. В какой-то момент своей жизни тут бывал почти каждый житель города. Однако Харпер игнорирует приглашение. Она обходит ритуальный стол и смотрит на рецепт.

Однако ее внимание надолго не задерживается. Ее детский интерес к колдовству однажды просто исчез. Не помню, когда именно, но это случилось до ее тринадцатилетия. Когда я в тот день провела Обряд Определения и обнаружила, что у нее нет дара, это меня чуть не сломало. Я ужасно боялась, что ее это уничтожит.

Но она справилась. Казалось, она была почти рада. И потом, оглядываясь назад, я поняла, что потеря интереса к моей работе была связана с тем, что Харпер уже ощутила отсутствие дара. Она заставила себя прекратить любить то, что ей недоступно. Конечно, нам всем когда-то приходится так делать, но мне ужасно больно, что моей малышке пришлось научиться этому так рано.

– А это что за хрень?

Она увидела пакетик с волосами Дэниела.

– Следи за языком, Харпер!

– Что ты делаешь с волосами парня, который умер два дня назад? Его смерть расследуют копы! Ты хоть представляешь, насколько подозрительно это выглядит? Одна приходила в больницу поговорить со мной.

Коп допрашивала Харпер? Это надо обсудить. Но сначала ей надо успокоиться. Она уже начала повышать голос, а врачи предупредили, что крики и перегрузка могут привести к серьезным повреждениям. Я, наверное, смогла бы это поправить, но будет лучше, если она вообще не пострадает. Мои пальцы складываются в слабый знак умиротворения, который я обычно использую для кусачих собак и злобных работников парковок, но она это замечает.

– Не лепи на меня это дерьмо, мам.

– Харпер, не надо. Это зелье безобидное. Я просто… оно для тебя.

– Для меня? – она заглядывает в чугунный котелок. – Фу, воняет!

Запах горя. Даже те, кто ничего не знает о магии, могут определить, зачем оно. Зелья, дающие любовь, радость или счастье медово-сладкие. Зелья от горя, печали и отчаяния вонючие и горькие на вкус. Зелья против вспышек ярости и жажды мести почти невыносимо мерзкие.

– Оно поможет тебе и Эбигейл. Оно утешает. Просто классический напиток для успокоения с добавкой от разбитого сердца.

В песочных часах проваливается вниз последняя песчинка, и я тянусь за семью отсчитанными волосками. Я бросаю их один за другим, и каждый раз мои пальцы показывают новый знак. Символ тут – древнегреческий. Слова, которые я произношу – это фрагменты прощальной песни: кто-то стоит на берегу реки подземного царства, глядя, как ладья увозит любимого человека.

Сердце у меня ноет. Я тоже прощаюсь с Дэниелом. Он стал частью моей жизни еще до своего рождения, когда мы с Эбигейл познакомились в группе дородовой подготовки. Они с Харпер росли рядом, а Иззи ковыляла за ними – всего на год младше. Он ночевал у меня дома. Завтракал у меня на кухне. Всего два дня назад мы поднимали бокалы за его светлое будущее. И вот его нет.

Готово. Руки безвольно падают, и я чувствую себя опустошенной. Я как спортсмен: мое тело – это моя работа, и такое сложное зелье оставляет меня выжатой. Вот почему у нас, ведьм, есть ковены: ассистенты-немаги, которые делятся с нами энергией.

Харпер наблюдала. Вот только это было не жадное любопытство из ее детства. Не могу понять, что она чувствует. Не хочу понимать. Нечто очень похожее на презрение. Я иногда вижу это в ней, и это глубоко меня ранит. Как будто привыкая не любить магию, она стала ее презирать.

От зелья поднимается легкий туман. Испаряющаяся горечь плывет между нами.

– Ему надо остыть. Оно поможет тебе смириться с тем, что случилось с Дэниелом, чтобы ты смогла начать без него обходиться.

– Обходиться без него? Господи! Кто бы сварил мне эликсир забвения, чтобы я забыла, что он вообще существовал!

Я смотрю на дочь, сила ее горя меня поражает. Я даже не догадывалась, насколько ей нужно это зелье.

– Оно будет готово вечером, – говорю я ей.

– Ну, а меня вечером здесь не будет. Я уеду отсюда на пару дней, подальше от всего этого. Я зашла тебя предупредить.

– Из Санктуария? Что? Подожди…

Я хочу ее обнять, сказать, что бегством от боли не спастись, но она снова уворачивается. Дверь с шумом за ней захлопывается, и я остаюсь одна.

## 8. Мэгги


Не всем приемам учат в академии: многим ты учишься еще в старших классах. И один из них заключается в том, что, когда девочка не хочет с тобой говорить, за нее с тобой может побеседовать ее лучшая подруга. По словам присутствовавших на вечеринке, таким «переговорщиком» оказалась некая Беатриз Гарсия по прозвищу «Королева Беа».

– Чем могу вам помочь?

Дом Гарсия – стеклянное творение той архитектурной школы пятидесятых годов, которая в этих местах нафиг испортила цены на недвижимость, сделав ее недоступной для всех нормальных людей. Беа открывает входную дверь с видом президента студенческого сообщества, видящего незваного гостя на клубном вечере. На ней мешковатый свитер с монограммой, косметика наложена безупречно, хоть и не может скрыть припухшие веки. Изо рта торчит палочка леденца, в руке – телефон и… под мышкой учебник криминалистики?

– Готовились к моему визиту? – Я указываю на книгу.

Это шутка, но Беатриз остается невозмутимой. Я пыталась ее немного успокоить. Она потеряла одноклассника и друга детства, а теперь у нее на пороге стоит коп. Но, может, Беа не понимает шуток. А может, просто получилось не так уж и смешно.

– Обязательная литература. Я осенью уезжаю в Коуден: политология и подготовительный курс юрфака. Подождите здесь, пожалуйста.

Она разворачивается и орет:

– Ма!

Стены и полы тут из бетона, так что ее голос отражается эхом.

– Вообще-то я пришла к вам. Я следователь по делу о смерти Дэниела Уитмена.

Она лишь скашивает глаза, будто я настолько ее не впечатлила, что не заслуживаю полноценного фейспалма.

– Конечно. Но я бы хотела, чтобы моя мама присутствовала, если вы не против. Случившееся меня потрясло, и я не хотела бы сказать что-то такое, от чего у кого-то возникнут проблемы.

Когда Беатриз говорит «у кого-то», мой коповский мозг слышит «у меня». Тем не менее это вполне уместное пожелание. И она собирается изучать юриспруденцию. Я как-то наблюдала у подростка истерику из-за штрафа за парковку: он решил, что это лишит его перспектив в юриспруденции.

Джулия Гарсия выходит к дочери. Она одета так, словно ходила вместе с Эбигейл Уитмен по «Саксу» и говорила: «А в черном цвете такое есть?» каждый раз, когда ее подруга что-то покупала. Она поднимает очки на лоб и рассматривает меня.

– Агент.

Без очков ее лицо кажется… знакомым? У меня было такое же ощущение, когда в отделение заявилась Эбигейл Уитмен со своей подружкой Бриджит, но тогда я решила, что просто видела снимки семейства Уитмен. Но фотографий этой женщины я не видела.

– Агент?

– Извините, миссис Гарсия. У меня просто ужасно странное чувство, будто я раньше вас где-то видела.

– Ну, кажется, Тэд Болт говорил Эбигейл, что несколько лет назад вы здесь работали. Санктуарий такой маленький город, что, конечно же, мы должны были неоднократно пересекаться у…

Она отбрасывает эту мысль, поскольку, как и я, не может придумать ни единого места, где мы могли бы встречаться. Говор у нее с восточного побережья, но сглажен многими годами жизни на западе.

– Я могу войти?

– Я рада быть полезной, агент, но можно как-то побыстрее? Вы можете себе представить, каким потрясением это стало для всех нас. Дэн был первым, с кем Беа подружилась в пятом классе, когда мы переехали сюда из Сан-Диего, а я очень сблизилась с его мамой, Эбигейл. По правде говоря, мне скоро надо будет пойти ее проведать: мы не хотим надолго оставлять ее одну.

Я неопределенно киваю. Разговор будет настолько коротким или долгим, насколько потребуется.

Пока Джулия заваривает нам ароматный японский чай, я веду с Беатриз светский разговор. Выясняется, что, хотя ее папа-архитектор и мама-технический иллюстратор – люди «творческие» (это подчеркивается нарисованными в воздухе кавычками), Беатриз хочет «внести свой вклад» в успешной конторе по корпоративному праву. Половиной мозга я слушаю, а половиной – рассматриваю ошеломляющий интерьер дома.

В гостиной одна стена стеклянная, и выходит она не столько на задний двор, сколько на настоящую березовую рощу. Стены покрыты фотографиями и гравюрами, включая две слащавые свадебные фотографии Джулии и ее мужа на самом видном месте. Скользя по ним взглядом, я зацепляюсь за еще одну работу. Под предлогом похода в туалет я рассматриваю ее внимательнее.

Это колдовская схема.

– Чудесная, правда?

Джулия возникает у меня за спиной с подносом.

– Это похоже на…

– Схему чар? Да. Но, конечно, это не она.

– Да?

– Да. Можно сказать, что она «по мотивам». Сара Фенн – моя близкая подруга. Вы явно знаете, что наши дочери дружат… или дружили. Как художник, я нахожу Сарины схемы интересными и красивыми, и она разрешает мне кое-что копировать. У меня в доме есть еще несколько. Однако только ведьма может создать схему, которая будет иметь магические свойства.

Мне ужасно хочется расспросить побольше, но в том, что она сказала, отношение к расследованию имеет только одно слово.

– «Дружили»? Беатриз с Харпер поссорились?

Она напряженно улыбается.

– Вы же знаете, как это бывает у подростков, агент. Драмы каждую неделю. А с этой парочкой, увы, это было неизбежно. Харпер умненькая, но… сама не знает, чего хочет. Беатриз всегда очень серьезно относилась к учебе. Она твердо намерена поступить в аспирантуру Гарвардского юрфака.

Глядя на дочь, Джулия светится от гордости. У девушки на коленях лежит открытый учебник, который она читает, вроде бы не обращая внимания на наш разговор. Она гоняет леденец по рту, перелистывает страницы и сжимает в руке телефон. Беатриз Гарсия занимается сразу несколькими делами, словно гендиректор.

Значит, между нею и Харпер произошла ссора? Видимо, это случилось совсем недавно, раз в школе их по-прежнему считают лучшими подругами. Но это хоть отдаленно связано со смертью Дэна?

Я излагаю свою дежурную версию: веду рутинное расследование, интересуют любые нарушения закона на вечеринке, и т. д. Беатриз наблюдает за мной поверх пиалы, несомненно вылепленной каким-то столетним ремесленником в Киото.

– Я уже разговаривала с копом, – заявляет она, когда я заканчиваю. – Мне действительно нужно через все это еще раз проходить? Говорить об этом трудно, а у меня выпускные экзамены и…

– Местный полицейский действительно опросил многих присутствовавших, это так. Но вашей дружбе с Дэниелом и его девушкой Харпер уже много лет. И ваши матери тоже дружат, верно? Так что я надеюсь, что вы сможете…

– Вам нужно расспросить Джейка. Он лучший друг Дэна. Любит крутиться рядом.

Тон у Беа нейтральный, но губы презрительно кривятся.

– Джейкоба Болта? Так он был на вечеринке с Дэном? Вы их видели?

– Наверное. Я с ними мало пересекалась.

– Да?

– Вечеринка удалась. Была куча народу, мне было с кем поговорить.

– Было два происшествия: падение Дэна и пожар. Вы можете рассказать мне что-то о каком-то из них?

– Извините, агент, но нет. Я спустилась вниз за газировкой, когда это случилось. На самом деле я почти все время была внизу. Там не так шумно.

Она держится уверенно, эта умница, вот только в ее глазах мелькает что-то, словно ей хотелось бы зажмуриться.

Словно ей хотелось бы что-то развидеть.

О чем она мне не рассказывает?

У меня трещит рация. Вот уж невовремя! Я извиняюсь и уменьшаю громкость, но рация не унимается, и среди повторов моей фамилии я слышу «срочно». Я прошу прощения и выхожу из комнаты, чтобы ответить.

– Надеюсь, что-то серьезное.

– Поверьте, вам это надо услышать.

Я узнаю голос Мерзкого Копа, но в его голосе есть что-то. Он, похоже, взволнован. Может, даже… испуган?

– У шефа для вас в участке свидетель. Говорит, что на вечеринке Дэна Уитмена убили, и у него есть доказательства. Он знает, кто это сделал.

Господи! Мое дело с выпившими несовершеннолетними и смертью в результате несчастного случая неожиданно стало гораздо серьезнее.

– Псих или заслуживает серьезного отношения?

И когда дежурный отвечает, мне становится понятно, почему он так встревожился.

– Определенно не псих. Это Джейк Болт. Сын шефа.

## 9. Мэгги


Тэд Болт ловит меня прямо на пороге участка. Я не видела его с тех пор, как он встретил меня у выгоревшей виллы «Вояж». После этого он отправился домой, чтобы побыть с сыном.

И оказалось, что у сына была для него плохая новость.

Новость, которая все меняет.

– Убийство? – говорю я. – Посреди людной вечеринки? Свидетелей были десятки, тогда почему никто об этом не упоминал? Вы сами мне сказали, что считаете это несчастным случаем. Пожар, паника, падение. Легче легкого. И что изменилось?

– Изменилось то, что Джейкоб в достаточной мере оправился от травмы, чтобы рассказать мне правду о произошедшем.

– Но убийство? Это серьезное обвинение. А что, если он не то что не оправился, а почувствовал себя еще хуже, и это его травма дает о себе знать?

Мы закрылись в кабинете шефа и остались вдвоем. Громадная фигура Болта заняла половину комнаты, глаза на мясистом лице зоркие и блестящие. Он может показаться… нет, кажется пугающим. Но я уже не новичок, которого гоняют за кофе. Я следователь штата – и не отступлю.

– Я тут чужая, но даже мне видно, что эта смерть больно ударила по Санктуарию. И ваш сын, как лучший друг Дэна, должен по-настоящему страдать. Но вы объяснили ему, что будет означать подобное обвинение?

– Мы целые сутки больше ни о чем не могли говорить, только об этом. Мне надо было убедиться, что он понимает, что за этим последует. Что это будет означать для мамы и папы Дэна. Для всего города. А когда я делал перерыв в разговорах с ним, Мэри-Энн с ним молилась. Джейки считает, что это его долг. И у него есть доказательства.