Людмила Чеботарева
Акколада

© Людмила Чеботарева, Израиль, 2016

© «Союз писателей», Россия, 2016

Любое использование материала данной книги, частично, без разрешения правообладателей запрещается.

***

Акколада – это обряд посвящения в рыцари.

Акколада – это прямая или фигурная скобка, посредством которой соединяются две или несколько систем нотных станов.

Акколада – это нить, связавшая два параллельных мира.

Акколада – это мистическая повесть для подростков и взрослых, которая не оставит их равнодушными.

***

Автор благодарит: канадского композитора Милану Зильник за создание музыкальной темы «Свет сгоревшей звезды», Лилию Зиганшину и Ильмиру Шарафетдинову (Казань) за консультацию по татарским традициям, речевому этикету и языку, Александра и Валерия Балакиревых, Екатерину Васильеву и Германа Семенова за иллюстрации к этой книге, Артема Чеботарева за дизайн обложки.

Где-то ТАМ, в параллельном мире Селесты, жил 10-летний мальчик, Роми, маленький скрипач-вундеркинд, мечтавший стать известным композитором. Его мечтам никогда не суждено сбыться, потому что Роми внезапно умер от острого менингита. Он успел сочинить лишь одну пьесу – «Свет сгоревшей звезды».

Где-то ТУТ, на Земле, живет обыкновенный 10-летний мальчик, Рома, который мечтает о дружбе со своей одноклассницей и паре хоккейных коньков в подарок под елку. Возможно, его мечты однажды сбудутся, но сейчас он находится в коме после аварии, и врачи борются за его жизнь.

Как переплетаются судьбы двух мальчиков?

Достигнет ли нас свет сгоревшей звезды?

Услышим ли мы его музыку?

Ответ – в мистической повести для подростков и взрослых

Акколада

Глава 1

ТАМ: Снег

Наконец-то пошел снег. Не тяжелый и мокрый, когда и не поймешь толком, «то ли дождик, то ли снег, то ли слезы, то ли смех», а пушистый, невесомый, праздничный. Вот и славно!

А то народ совсем нос повесил, что на Новый год опять будет моросить противный холодный дождь, нагоняя грусть-печаль-тоску. Как хорошо, что высший погодный начальник решил вдруг устроить предпраздничный аврал, и работников небесной канцелярии в спешном порядке принудили чистить от прошлогодней пыли все углы, заставили перебирать и подшивать накопившиеся за год дела, записанные на белых кучевых облаках. Секретари и референты тут же переадресовали поручения главного начальника самому младшему помощнику и под разными, порой смешными и нелепыми, предлогами поспешили исчезнуть с места проведения авральных работ. А ему, бобылю, все равно спешить не к кому, вот пускай и работает.

Младший помощник давно перестал мечтать о продвижении по службе, ведь до пенсии ему требовалось продержаться всего один год, восемь месяцев и четыре дня. Еще бы ему не оставаться лишь младшим помощником, если он даже не сумел одолеть курсы по современным методам обработки информации, на которые его настойчиво посылало начальство. Но он боялся всего нового – ему казалось, что свежеиспеченные технологии представляют угрозу нравственности и духовности в их хрупком и трепетном мире.

И вот теперь ему только и оставалось, что уныло дырявить большим тяжелым дыроколом тучи, перед тем как разложить их по папкам с каллиграфически выведенными заголовками: «Срочные дела» – под грифом «Совершенно секретно», и «Не самые срочные дела» с небрежной припиской – «Могут и подождать».

Он никак не мог взять в толк, почему все эти «срочные дела» спокойненько пылились на полках целый год, а именно сейчас, перед праздником, когда у всех дома дел выше крыши, вдруг, откуда не возьмись, свалились какие-то сверхсрочные сверхурочные, будто бы начальник нарочно решил поиздеваться над своими подчиненными и заставить их отработать сполна за туманную перспективу получения мизерной премии по итогам года.

Глаза у младшего помощника слезились от промозглой сырости плохо отапливаемой комнаты. Ему осталось обработать всего два последних облака, а потом навести порядок на столе, и все, можно отправляться домой, где еще предстояло сварганить хоть что-нибудь на ужин. От голода у него засосало под ложечкой: на обед сегодня не удалось выкроить ни одной минутки.

Ну ничего себе! Незаметно набралась целая корзина с белыми кружочками, вытряхнутыми из дырокола, – дел действительно было много.

«Ладно, выброшу по дороге, а корзину оставлю под дверью. Кому она потребуется на праздники? Потом верну на место, никто и не заметит. А теперь – быстренько до дому-до хаты!» – решил младший помощник, которому так и не суждено было когда-нибудь стать старшим, и, выключив в конторе свет, шагнул в туманную серую мглу.

На улице ветер пронизывал до самых костей. Младший помощник хотел поплотнее замотать вокруг тонкой шеи с острым кадыком коричневый, слегка побитый молью шарф, но руки были заняты дурацкой корзинкой, полной никому не нужного мусора.

И тут он вдруг не на шутку разозлился: ну почему?! Почему именно ему приходится возиться с этими идиотскими деловыми тучами, когда повсюду в теплых домах скоро зажгут цветные огоньки на нарядных елках, а сочные гуси, начиненные кислыми яблоками и сладким черносливом, зарумянятся в духовках, спеша поспеть к празднично накрытому столу?!

Так бывает иногда, что, без какой-либо видимой причины, терпение неожиданно лопается, словно мыльный пузырь, и человек, подспудно уже готовый к бунту, взрывается:

«Баста! Достаточно тебя погоняли. Тпру-у, каурая, приехали!»

Младший помощник почувствовал себя смешным. Он был противен даже самому себе: жалкий неуклюжий старикашка, одной рукой прижимающий к груди мусорную корзинку, а другой – пытающийся затянуть на шее потуже петлю давно вытертого и не греющего шарфа.

Мусорная корзина полетела на землю, и ветер, радостно подхватив свою нечаянную добычу, стал сеять сквозь пробитые дыроколом облака ровные белые снежные кругляши.

ТУТ: Праздник на носу

– Юлия Романовна! Вы успеете закончить отчет до вечера? Это очень срочно, хотя я понимаю, что вас сейчас вряд ли волнует работа…

Юля, которую все в отделе, да и по жизни тоже, называли Юленькой, вздрогнула. Начальник был прав, голова у нее была забита вовсе не отчетом, а тем, как бы поскорее разделаться с цифрами и успеть домой пораньше, чтобы закончить наряжать вместе с Ромашкой елку. Хорошо хоть елочку-красавицу они еще вчера установили: Ромка сунул ее в зеленое эмалированное ведро с песком, который успел накопать в детской песочнице еще до того, как выпал снег. Баба Ася, дворничиха, начала было браниться на все корки, а потом махнула рукой: ладно, копай, все равно весной новый песок завезут.

Что бы такого вкусненького приготовить сегодня на ужин? Может, рыбу зафаршировать? Нее… возни слишком много, не успеет – ведь нужно еще заскочить по дороге в магазин, чтобы «вкусненькое» было из чего стряпать. Придется обойтись дежурной «курицей на бутылке». Это быстрее, и курица у нее есть в холодильнике. Нужно только позвонить Ромке, чтоб вытащил из морозилки и майонез купил – деньги на «домашние нужды» она ему оставила.

А пораньше смыться с работы сегодня вряд ли удастся – вон как начальник на нее многозначительно зыркает. Сама, идиотка безмозглая, виновата, нефиг было со своими пронафталиненными принципами носиться, словно дурень с писаной торбой! Вот согласилась бы в свое время с этим бородатым козлом пообедать (до «переспать» его намеки дойти, слава богу, еще не успели), глядишь, тоже уже сидела бы в своей мини-кухоньке, как остальные тетки-бухгалтерши, и крошила бы традиционный «новогодний» салат «Оливье», любимое Ромкино блюдо. Так нет же, поперла, как Гаврош на баррикады: вы, мол, Станислав Аркадьич, человек женатый… «Ах, боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»[1] Да кто сейчас на княгинь оглядывается? Только такие, как она, барышни, не сумевшие вовремя слинять из пансиона благородных девиц.

Начальник, в конце концов, засобирался домой. Уф, кажется, все-таки есть шанс успеть в спортивный магазин, чтобы купить Ромке подарок под елку: он так мечтает о хоккейных коньках, говорит, у всех ребят давно уже есть. Только бы повезло, чтоб автобуса не слишком долго ждать. Можно, конечно, и пешочком пройтись, тут всего-ничего, два квартала, но целую неделю лили тягомотные дожди. Сегодня ночью вдруг сильно похолодало, и лужи покрылись ледяной корочкой, гладкой и скользкой, как стекло, а сейчас, наконец, выпал долгожданный снег.

Падать Юля умела прямо-таки мастерски. По этому поводу в семье даже шутя спорили: земля ее на себе не держит или к себе притягивает? Выяснить так и не удалось, но вот и Ромашка неуклюжим растет, просто жуть! Руки-ноги длиннющие и худющие, вечно сам себе умудряется подножку подставить и падает на ровном месте. Так, может, не надо покупать коньки? Не дай бог, поломает еще себе чего-нибудь…

Нет, надо! И Юля решительно свернула на Пионерскую, к магазину «Олимпиец», решив не тратить попусту драгоценное время на ожидание автобуса.

Коньки стоили недешево, значит, с приобретением нарядного платья придется повременить, а то две покупки вместе ей не потянуть.

Вздохнув и совсем капельку пожалев саму себя, Юля решительно не позволила червячку сомнений схрумкать яблоко ее благих намерений. Оно, конечно, благими намерениями известно куда дорога выстлана, но ради сына она была готова на все.

Выходя из магазина с блестящими коньками в яркой спортивной сумке, Юля поскользнулась и, неуклюже размахивая руками в безуспешной попытке удержаться на ногах, все-таки умудрилась грохнуться. Ну вот, теперь точно синяк будет, ладно хоть коленку не разбила, а то хороша бы она была – «дама из Амстердама» со сбитой коленкой. Впрочем, какая она, к черту, дама? Дамы солидными должны быть, а ей никто ее лет не дает, удивляются, когда узнают про десятилетнего сына. На вид ей и правда не больше двадцати пяти, все Ромку за ее младшего братишку принимают.

Было не столько больно, сколько обидно за порванные колготки: запасных дома уже не осталось, а за новыми топать еще полторы остановки жуть как не хотелось – Юля и так промерзла до костей. Новый год придется встречать в джинсах – ну и ладно, все равно они будут праздновать вдвоем с Ромашкой, по-семейному, значит, сгодятся и джинсы, а красный свитерок еще почти новый, вполне за нарядный сойдет.

Дома ее встретил сын и с порога затараторил:

– Мам, курицу из морозилки достал, майонез купил.

Отчитавшись, Ромка тут же перескочил на более интересующую его тему:

– Представляешь, сегодня на утреннике у Деда Мороза борода отвалилась. А у Ярослава Сергеича, это наш трудовик, под ватной бородой – своя, черная, и мы ка-ак начали все хором кричать, точь-в-точь как в фильме «Бриллиантовая рука»: «У вас ус отклеился!»[2]. А он ничего, совсем даже не психовал, смеялся вместе с нами и сказал, что, раз мы его все равно узнали, то он тогда будет молодым Дедом Морозом, современным, с черной бородой, а дед-морозовскую – под елку бросил. Зато завучиха Валентина Николавна та-ак разнервничалась, чуть не разревелась. Мне ее даже жалко стало, и я решил ее поддержать – спеть для нее нашу с тобой любимую песенку, ну, эту… про цветочки на голове.

Ромка самозабвенно заорал, не особо озабочиваясь соблюдением мелодии:

Отчего на голове не растут цветочки,
А растут они в траве и на всякой кочке?
Если волосы растут, значит, их сажают,
Почему сажать цветы мне не разрешают?

Хорошо бы сделать так: вжик!
(тут он залихватски присвистнул)
Срезать все кудряшки!
На макушке красный мак,
А вокруг – ромашки![3]

«Ах ты, добрый малыш, всех-то ты жалеешь, всех любишь», – подумалось Юле.

– Мамуль, только, знаешь, как мне влетело, когда я свистеть начал! – он недоуменно мотнул непокорной кудрявой головой. – Но как же эту песню петь без свиста? Если не свистеть, то это ж уже совсем неправильно, не весело получится. А Марь Антонна, наша классная, сказала, что свистеть неприлично, тем более в школе, и что деньги в доме водиться не будут, а мыши, наоборот, будут. Можно подумать, у нее вообще деньги есть…

– А с чего ты взял, что нету?

– Ну… если б были, то она бы не ходила в школу все время в одной и той же кофте с юбкой. Вон англичанка, Галина Игоревна, каждый день нарядная приходит, даже губы и ногти красит под цвет платьев. Она вообще красивая, только ты все равно в мильон раз лучше. Даже в десять мильонов!

Юля решила эту тему дальше не развивать, а то Ромка, чего доброго, начнет расспрашивать, почему она себе платье к Новому Году так и не купила, то, черное, с кружевом и бусинками, которое им обоим так понравилось.

– Ромашка, а в каких костюмах ребята на утреннике были?

– Мам, ты меня опять Ромашкой называешь? – возмутился Ромка. – Я ж тебя тыщу раз просил. Что я тебе, девчонка, что ли? Если пацаны услышат, мне каюк – задразнят до смерти. Ты меня лучше Ромкой называй, мне так больше нравится. И еще, вот скажи, ты обратила внимание на совпадение? Ну, что тебя Юлией зовут, а меня – Романом, это ж почти как Ромео и Джульетта, недаром мы с тобой так друг друга любим!

– Ах, ты мой милый, курносый Ромео! – улыбнулась Юля. – Ну а все-таки насчет костюмов-то, как?

– А-а, да ничего особенного, костюмы как костюмы, обычные… Девчонки – снежинки, принцессы и цыганки всякие, мальчишки – пираты и спайдермены. Только Сашка Жарко, во дает! Тоже мне Бэтмен выискался!

– И с чего это ты такой суровый? Почему это твоему Сашке Жарко нельзя нарядиться Бэтменом?

Сын укоризненно посмотрел на мать и покачал головой.

– Ну, во-первых, не твоему, а твоей, а, во-вторых, никакой и не моей вовсе. – Ромка вдруг покраснел до самых кончиков ушей. – Я, мам, тебе ведь уже сколько раз говорил, что Сашка – это девчонка новенькая, только ты меня не всегда слушаешь. А она, знаешь, какая! Она не такая, как все, а прям как пацан: плюется дальше всех и в два пальца свистеть умеет. А еще она карате с шести лет занимается, уже синий пояс получила. Мам, можно мне тоже на карате записаться? А вдруг я до самого черного пояса дойду?

«Ох, как сын вырос, а я за своими заботами ничего и не заметила», – на чем свет стоит ругала себя Юля.

– А можно конфетку, ну хоть одну, «Мишку на Севере»? Ма-ам, я так давно таких конфет не ел, – заканючил Ромка.

– Не, сын, не стоит, мы ж их для елки приготовили, да и нас с тобой еще праздничный ужин ждет, с твоим любимым «Оливье», между прочим. Ты пока в фольгу орехи заворачивай, а я с елкой разберусь.

Юля встала на табуретку, чтобы пристроить на макушку елки блестящую верхушку. Ромка уговорил ее в этом году поставить елку не искусственную, а живую. Он сам выбрал на елочном базаре чуть ли не самое высокое дерево. Дорогущее! Но Новый год ведь, как день рождения, только раз в году. А еще они купили несколько новых игрушек. Это у них семейная традиция такая – добавлять к старым, любимым, парочку свеженьких украшений.

«Ягода-малина в лес к себе манила» и была совсем как настоящая. Побрызгать дезодорантом с малиновым запахом – от живой не отличишь. Вот бы ягодам действительно такой размерчик, это же сколько варенья с одного кустика наварить можно было бы!

Они с Ромкой сластены жуткие, а малина, перетертая с сахаром, – самое любимое их лакомство.

– Ух, мамочка, какая елка у нас здоровская! А давай ее до самой весны оставим, не будем разбирать.

– И как же это у нас получится? Ты же сам захотел живую елку, а они, сынок, быстро осыпаются.

– Ничего, мамуль, я попрошу у Деда Мороза, чтобы он нашу елку так заколдовал, чтоб она до 8 марта простояла. А еще лучше – до самого Первомая!

– Ну-ну, – усмехнулась Юля. – Думаешь, сумеешь с Дедом Морозом договориться?

– Даже не сомневайся, мамочка, обязательно сумею. У меня есть блат.

«Вот так детки нынче пошли, все-то они знают про жизнь, как она устроена», – с горечью подумалось Юле, но горчинка быстро отступила. – «Праздник на носу, некогда горевать. Держите хвост пистолетом, уважаемая благородная барышня инженерно-интеллигентских кровей!»

Глава 2

ТАМ: Банка малины

Младший помощник потоптался у двери, оббивая о коврик снег с ботинок. Метель разыгралась еще сильнее.

«Странно…» – пробормотал себе под нос младший помощник, которого вообще-то звали Маркус, только имени его все равно никто не знал, а если такие и были когда-то, то уже давным-давно постоянно жаловались на проклятый склероз. – «С утра, вроде, абсолютно ничто не предвещало снега».

Маркус хотел было надавить на кнопку звонка, хотя прекрасно знал, что дверь ему никто не откроет, но потом раздумал. Некому было дверь для него открывать, а он все равно повторял этот ритуал каждый божий день с каким-то непреходящим упорством, даже когда уже перестал ждать и надеяться. Но сегодняшний внезапный бунт, удививший его самого, что-то в нем надломил, обновил и изменил.

Маркус расстегнул пальто и устало пошарил во внутреннем кармане своего бывшего выходного костюма, отстегивая пришпиленный английской булавкой – чтоб чего доброго не затерялся – ключ.

Войдя в дом, он машинально поправил картину в прихожей, хотя сегодня, вопреки обычаю, она висела идеально ровно. Маркус подумал и вернул картину в прежнее положение, привычно кривоватое.

На рисунке маленький румяный мальчик в голубой курточке скользил по раскатанной ледяной дорожке, и ярко-розовый шарф развевался у него за спиной.

Маркус грустно посмотрел на мальчика, слегка завидуя его детской бесшабашности. Мимоходом взглянул в надтреснутое в верхнем правом углу зеркало.

Давно бы пора заменить: разбитое зеркало – недобрая примета, да все как-то недосуг. Даже в потускневшей, слегка облупившейся амальгаме младший помощник все-таки ухитрился разглядеть, как сильно покраснели у него глаза.

«Наверно, я заболеваю», – решил он по пути на кухню. – «Ничего, сейчас вскипячу себе чайку и маленько согреюсь».

Он наполнил до краев зеленый эмалированный двухлитровый чайник, осознавая, что придется слишком долго ждать, пока вода закипит. Маркус давным-давно собирался купить новый чайник, электрический и поменьше – зачем ему такой большой для себя одного? Но руки все как-то не доходили.

До верхней полки буфета ему, коротышке, дотянуться было непросто. Надо бы притащить стремянку из кладовки, но Маркус чувствовал, что сил не хватит, пот и так катился со лба градом, при этом тело сотрясала мелкая противная дрожь. И он подтащил к буфету кухонную пластмассовую табуретку. Роста не хватало, пришлось встать на цыпочки, и он, наконец-то, нащупал в глубине посудного шкафа вожделенную банку.

Младший помощник уже давно превратился из плотного зрелого мужчины в маленького сухонького пожилого человечка, но даже под его почти птичьим весом ножки у табуретки начали катастрофически расползаться. Он пытался еще балансировать в воздухе, прекрасно понимая, что удержаться уже не удастся. Жальче всего было малины, которой он так надеялся себя побаловать. Банка разбилась вдребезги, в пыль, так, что трудно было различить, где в липкой темно-красной лужице искристым инеем сверкал сахар, а где – ставшие похожими на сахарную пудру осколки.

ТУТ: Подарки под елкой

Юле очень нравилась елочная верхушка, которую они с Ромкой накануне купили в магазине на соседней улице взамен старой пики, уже слегка потускневшей и с обсыпавшимися блестками. Новая состояла из трех разноцветных шаров с небольшими выемками-гротами, куда можно было вставить лампочки от елочной гирлянды, чтобы шарики переливались в их мерцающем свете.

Юля потянулась, чтобы поправить малиновую лампочку в центре верхнего шара.

Хр-ряс-ссь! Ножка подломилась, и старая деревянная табуретка приказала долго жить. Каким-то чудом Юле удалось соскочить на пол на долю мгновения раньше, чем табуретка развалилась под ней на куски. Между пальцев, судорожно сжимающих осколки бывшей новой елочной верхушки, просочилась кровь.

– Ромашка, не подходи, а то порежешься! – совсем по-детски всхлипнула Юля.

– Мамочка, не плачь, ну, пожалуйста! Стекло же бьется к счастью.

– Это посуда бьется к счастью, сынок, да и то все это просто придумали для таких неуклюжих… (она хотела сказать «коров», но вовремя спохватилась) неумех, как я. Ну и ладно, будет наша елка без верхушки, подумаешь, ничего страшного. Жаль только, старую пику успели выбросить.

Вообще-то, Юля просто хорохорилась, на самом деле ей хотелось запереться в ванной и реветь… реветь… реветь взахлеб, чтобы излить всю накопившуюся усталость. И злость на козла-начальника. И тоску одиночества. Хотя, что касается одиночества… У нее же есть сын, Ромка!

Плакаться ей было некому. Значит, нужно быть сильной, чтоб Ромашку не расстраивать: сын у нее внимательный растет, все подмечает.

Юлина мама жила далеко, и виделись они редко. Слава богу, что та, наконец, оправилась после смерти отца, а теперь, похоже, у нее даже появился ухажер. Так и должно быть: мать у нее красивая и выглядит еще о-го-го как – молодым фору на десять лет вперед даст! А человек, видно, неплохой попался, самостоятельный и даже довольно состоятельный.

Подарки бабушка для внука прислала замечательные – модную ярко-голубую курточку с кучей карманов на молнии и сотовый телефон с интернетом. Куртку Юля Ромке показала, а телефон пока припрятала. Будет ему сюрприз, нужно только симку купить. Сын еще не знает, что его под елкой ждет – и мобильник, и коньки! А для Юли мать прислала тонкую золотую ниточку с черными жемчужинками, красиво, слов нет. Да только, куда Юле в этом ходить, и к нарядам ее жемчуга не сильно лепятся. Вот к не купленному платью в самый раз было бы, но на нет и суда нет.

Юля замазала йодом и залепила пластырем порезанную ладонь. Ромка, сидя на корточках, прижался к ее коленям, сочувственно заглядывая в глаза.

– Мам, ну не расстраивайся ты так! Сегодня ж Новый Год! А давай я в магазин сгоняю, еще ведь не поздно, я успею. И будет у нас на елке новая верхушка, а еще я конфетти куплю. Я видел, там теперь продаются не просто бумажные, как наши старые, а блестящие, из цветной фольги – и звездочки, и сердечки, и смайлики. Если посыпать вату под елкой, знаешь, как красиво будет!

Юля взглянула на часы: действительно, Ромка вполне успеет, магазин совсем рядом, даже через дорогу переходить не надо, он сразу за аркой, и до закрытия время еще вполне есть. Расходы, правда, непредвиденные, придется деньги из кассы «на черный день» позаимствовать, ну да «двум смертям не бывать, а одной не миновать». Юля решила, что она, подобно Скарлетт О’Хара[4], подумает об этом завтра и как-нибудь выкрутится, а пока лучше не беспокоиться, размышлять только о хорошем, позитивном, например, о новогодних подарках. Только их нужно еще спрятать под елку, а то, вон, Ромкин подарок для нее, сиротинушка, скучает один-одинешенек. Надо же, даже розовый бантик прилепил, это при его-то тотальной нелюбви к бантикам, тем более к розовым. Юле стало весело.

– Мам, а можно я новую куртку надену, синюю, которую бабушка прислала?

– Не синюю, а голубую, – уточнила Юля. – Так ведь она тоненькая совсем, для весны. Ты в ней в сосульку превратишься.

– Не превращусь, мамуль, я одной ногой – там, а другой – тут. Ты только скажи тысячу двести раз слово «гиппопотам», и я уже дома буду.

– А гиппопотамы тут причем?

– Я читал где-то, не помню уже где, что так можно считать секунды. Знаешь, мам, я аж десять минут проверял – все совпадает.

– И не жаль было время терять, целых десять минут? – притворно насупила брови Юля.

– Какая ж это потеря времени, это чистый эксре… эксперме… – Ромка запутался и сконфуженно покраснел.

– Эксперимент, – сжалившись, подсказала Юля.

– Во-во, он самый, – радостно подхватил Ромка, не решившийся, однако, трудное слово повторить. – Вот засеки секунду, а я скажу «гиппопотам».

Юля послушно смотрела на циферблат, пока сын с энтузиазмом выкрикивал «гиппопотамов». Действительно, эти неуклюжие толстые животные на удивление четко знали свое дело, абсолютно точно отсчитывая секунды.

– Так я надену новую куртку, ладно, мам?

Сыну, как видно, ужасно хотелось покрасоваться в роскошной обновке, чтобы быть во всеоружии на случай непредвиденной встречи с одноклассницей, Сашкой Жарко, и Юля сдалась.

– Ну, хорошо, только шарф надень, на улице холодно.

– Ой, мамочка, ты только не ругайся и не расстраивайся, ладно? Я свой шарф случайно в школе оставил. Я не нарочно, честное слово, просто после утренника Саша всех в парк позвала, посмотреть, когда каток откроют, ну я и побежал с ребятами, а шарф в шкафчике забыл.

– Хорошо еще, что удосужился голову захватить, горюшко ты мое луковое! – улыбнувшись, Юля вытянула из рукава шубки пушистый розовый шарфик и стала аккуратно завязывать у сына на шее.

Ромка попытался отвертеться от этой неприятной процедуры, задевающей его мальчишеское самолюбие.

– Мам, а можно я без шарфа сбегаю? Тут же всего два шага. А то вдруг меня увидит кто, а шарф – девчачий, – и он умильно сморщил курносый нос, усыпанный чуть побледневшими с лета веснушками.

Однако Юля была непреклонна.

– Та-ак, любезный дружок Ромашка, выбор у тебя невелик: или с шарфом, или остаешься дома.

– Ладно, ладно, мам, с шарфом. Только я не Ромашка, а Роман, и не горе луковое, а зефирно-шоколадная радость.

– Хорошо, Роман! Ты, гляди, поаккуратней, радость моя зефирно-шоколадная, на улице скользко, жуть! И варежки возьми! – прокричала она вслед.

Но за Ромкой уже звонко захлопнулась дверь.

Глава 3

ТАМ: Как разбудить заснувший ветер

Старый пузатый чайник хрипло и натужно засвистел как раз тогда, когда Маркус наконец-то справился с уборкой на кухне. В пояснице что-то непрестанно хрустело и поскрипывало, и боль, затаившаяся пока еще где-то глубоко внутри, грозилась в любой момент вырваться на волю. Нужно бы натереться скипидаром, по старинке (вовремя на рынке купил), да прованивать дом перед самым праздником не хотелось.

Младший помощник на всякий случай достал из аптечки обезболивающую таблетку, потом подумал и добавил к ней жаропонижающую. Надо бы проверить, не просрочены ли лекарства, но вставать из уютного кресла, в которое он погрузился, блаженно вытянув натруженные ноги, не было сил.

Из состояния болезненной полудремы его вывел непрекращающийся пронзительный свисток, который сердито напоминал, что не мешало бы оторвать свой тощий стариковский зад от кресла и снять чайник с плиты.

Он отыскал в недрах буфета вазочку с закаменевшим разноцветным драже, взамен безвозвратно утерянной банки с протертой малиной. Потом, прямо в чашке, заварил душистый липовый чай. Ярко-зеленую чашку с маками и ромашками он особенно любил: это была память о прошлой счастливой жизни.

О, не-ет! Сегодня был явно не «его» день. В доме было холодно, и от кипятка по фарфору поползла волнистой змейкой трещина. Он поспешно отбросил чашку в сторону, подальше от себя, инстинктивно засунув в рот обожженные пальцы. Чашка, падая, сбила со стола вазочку с конфетами, и они вместе шумно раскололись на мелкие куски, ударившись о серый кафельный пол.

Цветные горошины конфет раскатились по всей кухне, и Маркусу, бедолаге, пришлось ползать на коленях и собирать это проклятое драже, чтоб не досталось мышам.

Вообще-то, мыши в его доме не водились, им и поживиться было нечем, но (вон, как сегодня долго чайник свистел, пока он собрался с силами, чтобы выключить газ) вдруг накликал? Говорят, примета такая есть: если в доме свистеть, денег не будет, и мыши заведутся. Денег у него и так не было – откуда им у младшего помощника взяться? Не с его же смехотворной зарплаты. А мыши… Да пусть бы и завелись, что ли, все веселее – хоть будет с кем потолковать…

А еще говорят, что свистом в далекие времена призывали ветер. Свистеть надо было очень осторожно, чтоб не навлечь бурю, которая может снести все на своем пути. Этой приметой даже пользовались моряки, когда попадали в штиль. Тогда они принимались легонько насвистывать, чтоб «разбудить заснувший ветер». Тут главное было не переборщить, чтоб не накликать шторм.

Только, наверное, свисток чайника не считается, нужно самому посвистеть – жаль, Маркус за свою долгую жизнь так и не научился. А что, если…

Он вытянул губы в трубочку и слегка подул – ничего. Маркус подул сильней, губы щекотнул легкий холодок, но вместо свиста раздалось лишь несуразное «с-с-с…».

Мда-а… Даже такой элементарной вещи нужно учиться вовремя. Вот мальчишка с розовым шарфом с картинки в прихожей наверняка свистеть умеет, без проблем.

«Ну и затеи лезут мне в голову», – подумал младший помощник. – Да у тебя, старик, не иначе крыша на вокзал поехала, а жар с лихорадкой отправились ее провожать, ложись-ка ты спать подобру-поздорову. Впрочем, «поздорову» – это нынче не про меня. Сегодня уже поздно, а завтра, наверное, придется вызвать врача. Ну и ладно, завтра будет завтра, а вечер всегда глупее утра».

Пословицу он снова переврал, хотя по смыслу, кажется, вышло нечто довольно близкое к оригиналу.

До наступления Нового года еще целых шесть часов, вполне можно чуток вздремнуть. А потом он встанет и выпьет в честь праздника рюмочку перцовочки на меду, оставшейся с прошлого года. Пусть считается, что в одиночку пьют только завзятые алкоголики, а где ж ее, компанию развеселую, взять-то? Да и пьет он не чаще, чем раз в году, а на крайний случай можно чокнуться и со своим отражением в зеркале: будь здоров, мол, младший помощничек, желаю тебе дослужиться в следующем году до старшего. Пожелание было абсолютно утопическим, но на то он и новогодний праздник, чтобы верить в чудо.

Маркус завел будильник на девять вечера, чтобы не проспать Новый год и старый успеть проводить. Потом, дрожа и клацая зубами от озноба, забрался в холодную постель. Продавленная сетка на старой кровати, помнящей лучшие времена, жалобно скрипнула всеми своими изношенными пружинами. Лоскутное ватное одеяло казалось невыносимо тяжелым, оно давило так, что было ужасно трудно дышать, но зато он потихоньку начал согреваться.

Сон пришел незаметно.

Маркусу снился маленький мальчик с розовым шарфом. Мальчуган плавно скользил по ледяной дорожке, распевая какую-то веселую песенку, и не знал, что впереди его ждет глубокая черная пропасть.

Маркус кричит ему, хочет предупредить, но мальчик не слышит его. Эх, свистнуть бы посильнее, погромче, свист мальчишка наверняка бы услышал, даже сквозь завывания ветра, но из сложенных в трубочку губ вырывается лишь слабое, нелепое «с-с-с…».

ТУТ: «На макушке красный мак…»

Ромка выскочил из подъезда и задрал голову к окну на четвертом этаже. Там стояла мама, посылая ему воздушный поцелуй. Он помахал в ответ и, украдкой оглянувшись, чтобы убедиться, что никто, кроме мамы, его не видит, вытянул ладошку и подул вдоль нее, изображая ответное воздушное послание. Изо рта вырвалось маленькое полупрозрачное облачко пара.

У подъезда столкнулся с дворничихой бабой Асей, как всегда орудовавшей лопатой и метлой.

– С Новым годом, Бабась! – на лету выпалил он.

– Яңа ел белән[5] – с Новым годом, коли не шутишь. Куда летишь, забери тебя шайтан![6] Чтоб тебе быть свиным ухом! Скользко на дворе, а я еще дорожки посыпать не успела. Не успеешь споткнуться, как уже упадешь, неровен час.

– Не беспокойтесь, Бабась, все будет о’кей! – Ромка соединил большой и указательный палец в кружок, выпрямив вверх остальные.

– Совсем разучились говорить по-русски. – Она что-то пробормотала себе под нос по-татарски. – Куртку не замажь! Чай, у матери нет денег каждый день тебе новую покупать, – дворничиха с чувством исполненного долга погрозила ему коротеньким заскорузлым пальцем.

Едва свернув за угол дома, Ромка тут же стащил с шеи унижающий его мальчишеское достоинство розовый шарф и сунул его в карман своей ярко-голубой курточки. Карман здорово оттопырился.

«Опять мама будет ворчать, что я в карманах гвозди с кирпичами таскаю», – ухмыльнулся он и заорал во весь голос, стараясь перекричать крепчающий ветер:

А сестренке посажу я, конечно, розы,
Нет цветов прекрасней роз, а сестренка в слезы:
Я все маме расскажу, убегу и спрячусь.
Вот возьму и посажу ей за это кактус![7]

«Хм-м… Интересно, а если б у меня сестра была, она бы тоже была плаксой? Наверняка была бы. Точно. Все девчонки – ревы-коровы! – безапелляционно решил Ромка. Потом капельку подумал и нехотя перерешил. – Ну, может, только Сашка Жарко исключение: все-таки она не совсем такая, как остальные девчонки».

Хорошо бы сделать так: вжик!
Срезать все кудряшки!
На макушке красный мак,
А вокруг – ромашки!

Чтобы живее представить себе эту яркую картинку, Ромка даже зажмурился.

«А летом все-таки намного лучше: в речке купаешься, в лесу малину собираешь, цветов полно – красиво! Хотя зимой тоже ничего, когда снегу выше головы, но не очень холодно. Зимой на коньках кататься можно. Вот бы мама купила мне настоящие коньки и хоккейку, – размечтался Ромка, – я бы Сашку на каток пригласил, еще б раньше, чем Петька Платонов. Ну и что, что им все вслед «тили-ти-ли-тесто» кричат? Надо Петьке после каникул хорошенько накостылять, чтоб к Сашке не приставал. Тоже мне, жених выискался!»

Довольный своей решительностью, Ромка, разбежавшись, прокатился по длинной ледяной дорожке, которую баба Ася еще не успела испортить песком и солью.

Что за дурацкая привычка у этой бабы Аси все портить! То летом мяч отберет, когда ребята во дворе в футбол гоняют, говорит, стекла побить можно. То нажалуется маме, что он с мальчишками в «ножички» играл – как же, мол, можно детям холодное оружие в руки давать? Ну, какое ж это оружие – подумаешь, всего-навсего малюсенький перочинный ножичек! Осенью в дом не пускает, заставляет ботинки от грязи в луже мыть. Вечно сторожит у подъезда, как будто ей больше делать нечего. А зимой как понасыплет везде песка и соли, не покатаешься. От соли на полозьях белые разводы выступают, коньки блестеть перестают, и если сразу не протереть, то совсем заржаветь могут. Один вред от этой бабы Аси! И зачем вообще нужны дворники?

«Только коньков у меня все равно нет, – взгрустнул Ромка. – Откуда у нас столько денег возьмется? В маминой бухгалтерии точно много не заработаешь. Вон, мама даже платье себе не купила, то, черное с кружевами, а ей так хотелось – что я не видел, что ли?»

Ромка целых три месяца собирал деньги, которые мама ему давала на завтраки в школе, ей на подарок. Не удержался только один разок – в киоске книжку себе купил про черепашек-ниндзя, сражающихся против выходцев из параллельных миров. Параллельные миры, конечно, вряд ли существуют. Ну а вдруг… Короче, собирал-собирал он деньги, да только все равно на платье не хватает, оно дорогущее. Зато он купил для мамы диск с ее любимым Визбором[8] и набор струн для гитары – подарочек уже под елкой лежит, в красивом пакетике с розовым бантиком. Ромка не хотел никакого бантика, а уж тем более розового, но продавщица все-таки прилепила, сказала, что так положено. Ну, раз положено, значит, ладно, пусть будет.

Мама на гитаре не играла очень давно, года два, наверное, а может, уже и целых три. Как струна лопнула, так она гитару в руки и перестала брать, как будто это такая проблема – струны заменить. Вот теперь не отвертится – если что, Ромка сам новые струны натянет. Дядя Володя, сосед сверху, ему покажет, и Ромка справится. Он толковый, в дедушку, мама сама так говорит. И вздыхает. А еще иногда плачет по ночам, тихонько, чтоб Ромка не услышал. Она думает, что он так крепко спит, что ничего не чует, а он просто не хочет ей душу бередить. Если б знать, как утешить, может, и спросил бы, чего она ревет, как маленькая, а так… чего её зазря растравлять?

Раньше мама веселая была, смешливая, чуть что – и прыскает в ладошку, совсем как Сашка Жарко. И мамины друзья у них часто собирались, до того, как мама в эту свою противную бухгалтерию перешла, а там только старые скучные тетки работают и начальник, которого мама называет старым похотливым козлом, когда думает, что Ромка не слышит. Нужно будет потом в школе спросить, что такое «похотливый».

Ромка ненадолго отвлекся на эту мысль, легонько постучал себе по лбу указательным пальцем, загоняя ее вовнутрь, чтобы не забыть, но вскоре снова вернулся к приятным воспоминаниям: когда у них бывали гости, они уговаривали маму спеть, и сами тихонько подпевали.

Лыжи у печки стоят,
Гаснет закат за горой,
Месяц кончается март,
Скоро нам ехать домой.

Здравствуйте, хмурые дни,
Горное солнце, прощай!
Мы навсегда сохраним
В сердце своем этот край[9].

Песня называлась «Домбайский вальс», и Ромка как-то подслушал, что именно на этом неведомом далеком Домбае[10] мама познакомилась с отцом, только у них что-то там не сложилось, поэтому Ромка жил только с мамой, а где живет отец, не знал. Ну, не поворачивался у Ромки язык назвать этого неизвестного мужчину папой. Папа – это что-то близкое, родное, почти как мама. Он же своего отца в жизни не видел, какая уж тут близость?

Конечно, иногда он завидовал друзьям, у которых были и папа, и мама, и бабушка с дедушкой. А у него только мама, даже бабушка живет далеко-предалеко, и встречаются они раз в году, не чаще. Их семью Марь Антонна почему-то называет неполной и при этом произносит слово «неполная» как-то презрительно и брезгливо. Дура она, их классная, ни черта не понимает: у них с мамой самая что ни на есть полная семья, ведь им никто не нужен, они и вдвоем полностью счастливы. Если б только еще у мамы зарплата была ну хоть капельку побольше.

Ромка пробежал через арку, ведущую на улицу, и, запыхавшись, влетел в битком-набитый даже перед закрытием торговый центр. Немного поглазев на витрину со спортивным инвентарем, он направился в игрушечный отдел. Из динамиков, охрипших за день, все еще доносился звон колокольчиков: «Джингл бэллс, джингл бэллс…[11]». Огромный заводной Санта Клаус в красном коротком кафтанчике, подпоясанном широким черным ремнем, выбрасывал под звуки английской рождественской песенки смешные коленца. Вообще-то, просто так он не плясал, только если опустить в автомат денежку. Но все время находились взрослые, желающие потешить своих карапузов и не жалеющие монеток. Поэтому мелодия звучала практически беспрерывно, не давая Санта Клаусу передохнуть ни минутки. Ромка прямо-таки слышал пронзительный голос завучихи-«паучихи» Валентины Николавны, жалующейся на то, что в России все захватили иностранцы, что дети больше не хотят водить хороводы под «В лесу родилась елочка» и рассказывать стишки старому доброму Деду Морозу, которого окончательно вытеснили импортные Санта Клаусы.

Ромка подумал и решил, что она, наверное, все-таки чуточку права. Тем более, что мама тоже об этом говорила, только не так занудно, как их завуч.

Отстояв громадную очередь, он наконец-то добрался до прилавка и попросил у продавщицы «точно такую же елочную верхушку, какую сегодня нечаянно разбила мама», и еще два пакетика с конфетти: один с цветными блестящими кружочками, а второй – с серебристыми ромашками с золотой серединкой.

– А денег у тебя хватит, мальчик? – настороженно спросила хмурая усталая продавщица, которая к концу этого сумасшедшего дня уже еле-еле держалась на ногах. – Господи, ну неужели нельзя купить все заранее? Так нет же, норовят в самый последний момент. Плати скорей в кассу, а то мы уже закрываемся.

Выскочив из магазина, Ромка тут же распечатал пакетики с конфетти – вдруг продавщица ошиблась и подсунула ему какие-нибудь пошлые красные сердечки вместо ромашек. Ура! Все в порядке, не ошиблась. Ромка набрал полную пригоршню цветных кружков и серебристых ромашек и поспешил через арку к фонарю, чтобы полюбоваться их блеском.

Обычно у них в переулке было темно: тусклые фонари горели далеко не каждый день. Но сегодня, наверное, специально по поводу Нового года, на улице было светло и празднично – быть может, от искрящегося в свете фонарей снега. Невесомые снежинки порхали в воздухе, и в их, вначале беспорядочном, похожем на броуновское, движении постепенно вырисовывался все более узнаваемый танец. Ромка даже слышал их музыку – вальс. Как там мама танцует его? «Раз-два-три… Лыжи у печки стоят… Раз-два-три… Гаснет закат за горой…» Он неуклюже закружился, и, как всегда, на абсолютно ровном месте умудрился сам себе подставить подножку.

Падая, попытался схватиться за фонарный столб, но раскатанная ледяная дорожка оказалась прямо под ногами.

Ромка упал навзничь, стукнувшись затылком об лед. В первый момент он еще видел яркое раскаленное солнце фонаря, но потом оно, качнувшись, медленно стало гаснуть, пока не превратилось в огромную черную дыру, разом поглотившую весь свет.

На ослепительно белом, пока еще не истоптанном снегу переливались блестящие цветные кругляши конфетти и серебрились вдруг выросшие посреди зимы, а потому абсолютно неуместные ромашки, выпавшие из разжавшейся Ромкиной руки. Но их уже неумолимо накрывал своими шелковистыми лепестками расцветший у мальчика на макушке ослепительно-красный мак.

Глава 4

ТАМ: Я найду тебя!

Маркус метался и стонал во сне. Он никак не мог понять, почему ему становится все жарче и жарче, как будто бы на него направлены нещадно-обжигающие софиты[12], – сотни, нет, тысячи сверкающих расплавленным золотом солнц.

Но если на почему-то ярко-зеленом, почти изумрудном небе сияют такие ослепительные солнца, то откуда же тогда появились белые, полупрозрачные облака, легкими перышками прилепившиеся к золотым солнечным шарам?

Хотя… какое же это небо? Это бескрайний луг, усеянный маленькими любопытными ромашками, радостно глядящими из-под белых ресничек на окружающий их большой и прекрасный мир во все свои удивленные круглые желтые глазенки.

А над ромашками жужжат толстые, мохнатые коричневые шмели, порхают воздушные, переливающиеся всеми цветами радуги бабочки – жемчужные, кремовые, розовые, пурпурные, фиолетовые и самые яркие – карминно-красные…

Да ведь это и не бабочки вовсе, а изящные маки-самосейки с разноцветными венчиками. Просто лепестки оторвались от высохших на жарком солнце стеблей и, опадая, кружатся в воздухе, подобно огромным мотылькам, и застилают своими бархатистыми крыльями маленькие солнышки ромашек.

Маковые коробочки шумно лопаются, точно воздушные шарики, и из них сплошным потоком сыплются и сыплются мелкие черные семена, на лету почему-то превращающиеся в крупные цветные горошины конфет.

Но вот уже не шоколадное драже, а круглые ледяные градины величиной с голубиное яйцо больно бьют по лицу и по непокрытой голове младшего помощника, и она раскалывается на мелкие куски со стеклянным звоном, как старая фарфоровая чашка.

Маркус проснулся внезапно от сильного и болезненного, хорошо ощутимого толчка. Жесткая односпальная кровать надрывно гудела всеми своими натруженными пружинами.

«Странно… – подумал он. – Разве здесь бывают неботрясения?»

На его долгой памяти такого еще никогда не случалось. Но все когда-то происходит в первый раз.

Маркуса обдала жаркая волна пота, выступившего на лбу крупными каплями. Так бывает, когда вдруг посреди ночи, вздрогнув всем телом, просыпаешься невесть от чего. Он нехотя встал, натянул оставшийся ему на память еще из прошлой жизни женский фланелевый цветастый халат и, тяжело шаркая ногами в синих вельветовых тапочках со стоптанными задниками, поплелся в ванную. Глаза щипало от соли, и он слепо шарил по стене в поисках дверной ручки. Свет в ванной включать не стал, наощупь открутил кран и плеснул в разгоряченное лицо пригоршню обжигающе ледяной воды. Промыв глаза, он потянулся за полотенцем, когда вдруг из прихожей раздался оглушительный звон битого стекла.

«Вот и зеркало отжило свой срок. С кем же мне теперь перцовку пить? – Маркус представил себе грустную картинку, как он пьет в одиночестве – даже чокнуться не с кем. – Наверное, придется-таки купить новое. Хотя, пожалуй, не стоит тратиться: чего я в нем не видал? Расчесывать все равно давно уже нечего, а галстуков я отродясь не нашивал».

Младший помощник, кряхтя и тяжело вздыхая, уныло подумал о том, что ему теперь часа два, не меньше, предстоит заниматься наведением порядка. Неужели это никогда не закончится? Что-то эта проклятая уборка в последнее время превращается в чрезмерно обременительную традицию!

Тщательно заметя узенький коридорчик и выбросив в мусорное ведро зеркальные осколки, Маркус, поразмыслив, пришел к выводу, что разбитое зеркало в доме держать негоже – дурной знак, к несчастью – и, несмотря на отвратительное самочувствие и бушующую за окном метель, решительно натянул свое куцее пальтецо и меховую шапку. Ботинки решил не обувать: мусорный ящик во дворе – и в тапках добежит, ничего страшного, авось, не сахарный, не растает.

В приоткрытую дверь нагло ворвался бродяга-ветер. Он всколыхнул с тихим шуршанием бамбуковую занавеску, отделяющую прихожую от гостиной комнаты, которая уж много лет как забыла о своем непосредственном предназначении служить местом для приема гостей, качнул запыленный тусклый шар одинокой лампочки под давно небеленым потолком и, поискав, где бы еще чего натворить, озлобленно набросился на единственное яркое пятно, диссонансное[13] в этой серой полумгле.

Картина со скользящим по льду румяным мальчиком, сорвавшись с гвоздя, глухо стукнулась об пол. Маркус торопливо захлопнул дверь, выдворив непрошенного гостя на улицу, а потом бережно поднял любимый рисунок, чтобы вернуть его на законное место. Он не сразу понял, что изменилось на картине, но что-то явно было не так.

Младший помощник припомнил, как при поступлении на работу он должен был пройти тест на проверку интеллекта, который включал в себя кучу дурацких заданий, в том числе и такое, где нужно найти, чем отличаются друг от друга две практически одинаковые картинки. Тогда он – с грехом пополам, а может, с божьей помощью – справился, и на работу его приняли. Только толку-то, если он так и остался на всю жизнь младшим помощником!

Сейчас его задача усложнялась еще и тем, что перед глазами у него не было оригинала, а картинку нужно было воспроизвести по памяти.

Маркус машинально потер лоб и плотно зажмурил глаза, пытаясь как можно точнее представить себе детали рисунка. Но ведь чем обыденней и привычнее какая-то вещь, тем сложнее и невыполнимей становится задача. Самые близкие и родные лица вспоминаются порой с огромным трудом, в то время как облик недавних знакомых всплывает в мозгу без особенных усилий. Он даже забыл, что собирался идти выбрасывать мусор.

«Ну же, малыш! Помоги мне, подскажи, что с тобой не так?» – старик, еще не понимая, почему, но точно зная, что это очень важно, попытался заглянуть мальчугану прямо в глаза. Увы, ракурс рисунка этого не позволял.

Маркус крепко прижал картину к груди, где раздавался беспокойный, учащенный, как после быстрого бега, стук. А вдруг то, чего не может припомнить ум, вспомнит сердце? Но его мысленные мольбы остались неуслышанными.

С трудом сглотнув комок в горле, болевшем все сильнее и сильнее, Маркус решил-таки попить горячего чайку – сон все равно бесследно исчез, хотя до звонка будильника оставался еще целый час.

«Где же это я умудрился подхватить ангину? – задумался младший помощник. – Хотя разве это проблема, когда на улице холод собачий, а мой шарф абсолютно не греет, вытерся совсем. Давно пора купить…»

Маркуса вдруг осенило: вот же она, упорно ускользающая от него деталь. Шарф! Розовый пушистый шарф, которым была закутана шея мальчика. Куда?! Куда он мог исчезнуть с нарисованной картины? «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Кажется, на сей раз он даже безошибочно сумел вспомнить всю фразу целиком, хотя и не ведал, кому она принадлежит. Маркус почему-то наверняка знал, что, если шарф не найти, быть большой беде.

Он лихорадочно вглядывался в изменившийся рисунок, ища в нем хоть какую-нибудь подсказку, тайный ключ, и, словно молитву, горячечно бормотал себе под нос: «Я найду тебя! Я все равно тебя найду!»

Он оглядел на картинке каждый кустик, обыскал каждое деревце, даже заглянул в арку нарисованного дома… Шарфа не было нигде, и Маркус, впавший в уныние, уже отчаялся его отыскать. Но ведь он никогда, никогда себе не простит, если не найдет этот дурацкий шарф, не дающий ему покоя.

Решение пришло внезапно, он понял, где нужно искать. Действительно, ярко-розовый язычок шарфа, будто дразнясь, выглядывал у мальчугана из оттопыренного кармана ярко-голубой курточки.

Маркус облегченно вздохнул, наконец, и подумал, что вполне мог бы справиться с задачей и быстрее. Просто он, к сожалению, забыл, что когда-то, давным-давно, тоже был мальчишкой.

ТУТ: Розовый шарф

Кто такая Асия Асановна Асадуллина, в переулке Южном почти никто не знал. Вот ежели бы кто спросил про бабу Асю, тут бы любопытствующему сразу указали на крохотный полуподвальчик, где она безраздельно хозяйничала последние пятьдесят лет.

Правду сказать, «бабой» ее называли неправильно: внуков у нее отродясь не было. Откуда ж взяться внукам, когда и детей-то нет? Они с Рашидом поженились сразу после войны, да только он из-за контузии больше времени по госпиталям проводил, чем с молодой женой. Так война и догнала его, без наследников. Асия больше замуж не пошла, хоть и звали не раз. Устроилась дворничихой, получила комнатушку как жена инвалида войны и прикипела к ней душой.

Баба Ася знала все про всех: кто женился, кто родился, кто развелся, кто помер… С кем Алена-гулена из восьмой квартиры в подъезде отиралась, что Клавдия Васильевна из шестой приготовила на ужин своему благоверному, даже какие оценки принес из школы Ромка Маркусов из четырнадцатой…

Баба Ася улыбнулась в усы, которые жестким черным ершиком топорщились на ее круглом луноподобном лице под мясистым крючковатым носом. Она давно перестала их подстригать маленькими ножничками, уж больно быстро росли. Пострелята-мальчишки дразнили ее из-за этого бабой Ягой, но баба Ася не обижалась: а кто ж она? Натуральная баба Яга и есть. Только для порядка ворчала да грозила им издалека своей обшарпанной метлой. Не обзывался только Ромка, Юлин сынишка. Жалко ее: умница, красавица, да красоту-то в миску не положишь. Молодая еще, а одна век коротает – непорядок это, негоже молодице бобылкой жить, одной сына растить. Сынок, правда, у нее хороший, вежливый, правильно его Юля воспитывает. Вон, давеча даже с Новым годом поздравил, когда они столкнулись во дворе.

«Шарф-то за углом как пить дать скинул. Щеголь не мерзнет, но дрожит», – баба Ася любила к месту и не к месту вспоминать татарские поговорки.

По старенькому черно-белому телеку, как всегда в новогодний праздник, крутили «Иронию судьбы». Историю незадачливого героя Андрея Мягкова, аккурат под Новый Год очутившегося в чужом городе и в чужой квартире, баба Ася видела, наверно, раз двадцать, если не больше, но все равно с удовольствием досмотрела до конца. Подумала: «Вот это кино! Не то что нонешние фильмы, где только и знают, что стреляют да убивают, да голых девок показывают – тьфу, один сплошной срам, да простит их и меня Аллах!»

Под вечер совсем похолодало, ветер одиноким голодным волком завывал в трубе.

Дворничиха тяжело вздохнула и выключила телевизор. Дорожки давеча не успела посыпать, разметала снег да разгребала скороспелые грибы-сугробы, выросшие на улице за один день. Хошь-не хошь, надо идти – пусть будут легкими рука-нога! Баба Ася мельком глянула на свои мозолистые, с взбугрившимися темно-синими венами, руки. С трудом нагнувшись, влезла в старые валенки с резиновыми галошами. Таких теперь и не носит никто, немодно. «Слазил черт в воду, принес новую моду» – вот и щеголяют в сапожках да в ботиночках, еще и в чулочках капроновых, тонюсеньких. От них и болезни все. Баба Ася была твердо уверена, что Гусевой Раисе из одиннадцатой квартиры Аллах деток не дал как раз по этой самой причине.

Подпоясав бельевой резинкой ватную телогрейку, чтоб ветер не задувал, она повязала на голову старенький пуховый платок. Хоть и повылезал пух местами, а все одно платок теплый, куда лучше любой шапки греет. Да под шапку и косу трудно упрятать, а с сокровищем своим баба Ася ни за какой чак-чак[14] не расстанется. Ишь, удумали – простые орешки с медом чак-чаком называть! Пускай коса ее, прежде черная, как смоль, и толстая, будто плеть богатыря-батыра[15], теперь посеребрилась да истончилась, но, все равно, недаром в народе говорится: небо украшают звезды, мужчин – борода, женщин – косы.

Поверх вязаных шерстяных варежек с вышитыми маками натянула большие брезентовые рукавицы. Хоть и не сильно удобно, зато варежки не промокнут. Нашлась и подходящая поговорка: надел бедняк – откуда взял? Надел богатый – носи на здоровье!

Оцинкованное ведерко с мокрым песком было таким тяжелым, что лопату брать не стала, решила посыпать лед горстями: горсточка да пясточка[16] – та же пригоршня.

Управившись во дворе, хотела было вернуться домой, руки чуток погреть, но в ведре ещё оставался песок, и баба Ася свернула в переулок: вдруг кто припозднится, в темноте скользкого места не обминет, то-то будет ему праздник хорош. Недаром говорится: пока есть зубы – кусай, пока есть силы – работай.

«Ну, что ж, күз тимәсен![17] Пусть не сглазится!» – баба Ася сеяла песок на свежевыпавший снежок, превращая его в желтовато-коричневую липкую кашицу. Хоть и жаль портить такую красоту первозданную, зато скользить не будет.

К приятному удивлению старой дворничихи (будучи истой татаркой, она даже похлопала себя руками по бедрам), сегодня в переулке было светло – не иначе, начальники расщедрились, не пожалели электричества.

И тут она вдруг заметила под дальним фонарем, почти у самой уличной арки, знакомую ярко-голубую курточку – недалече как нонеча видала. Сердце заколотилось так отчаянно быстро, что бабе Асе подумалось, что оно сейчас выпорхнет из груди малым серым воробышком, да и улетит прочь, в небеса. Валенки стали неподъемными, а галоши, казалось, намертво прилипли к земле.

Она понимала, что нужно спешить мальчику на помощь, но испуганно топталась на месте, страшась, что уже опоздала.

В ушах зазвенел раздирающий душу крик, и баба Ася не сразу поняла, что это кричит она сама.

«Поди прочь, шайтан, черт проклятый! Алла кыргыры![18] Да проклянет тебя Аллах! Держись, Ромка, держись, батыр!»

Снег под головой мальчика стал багровым, приобретя уже какой-то ржавый оттенок. Но под носом плыл пар, превращаясь в маленькие, быстро рассеивающиеся белые облачка, инеем оседающие на Ромкиных губах.

«Мең-мең рәхмәт сина![19] Тысячу-тысячу спасибо тебе! – возблагодарила баба Ася Аллаха. – Дышит. Жив, был-былым[20], жив, соловей мой».

Она вдруг заметила выглядывающий из кармана курточки кончик розового шарфа, аккуратно потянула за него, стараясь не потревожить Ромку. Сначала хотела укутать мальчика, но шарф был слишком узким и коротким.

Дворничиха заметалась, пытаясь вспомнить, куда задевала свисток, который выдали ей в ЖЭКе лет двадцать тому назад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Финальная фраза Фамусова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»: «Ах, боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»

Вернуться

2

«У вас ус отклеился!» – фраза из популярной кинокомедии режиссера Леонида Гайдая «Бриллиантовая рука» (1969).

Вернуться

3

Детская песенка: музыка Андрея Баранова, стихи Аллы Ахундовой. https://www.youtube.com/watch?v=UMcZv7qm9mc

Вернуться

4

Скарлетт О’Хара – героиня романа американской писательницы Маргарет Митчелл «Унесенные ветром», написанного в 1936 году.

Вернуться

5

Яңа ел белән (тат.) – с Новым годом.

Вернуться

6

Шайтан (араб. заблуждение, отдаление) – в исламском богословии, представитель категории злых духов, враждебных Аллаху и людям. Могут принять человеческий облик.

Вернуться

7

Продолжение детской песенки: музыка Андрея Баранова, стихи Аллы Ахундовой.

Вернуться

8

Юрий Иосифович Визбор (1934–1984) – советский автор-исполнитель песен, киноактер, журналист, прозаик, киносценарист и документалист, драматург, поэт, художник.

Вернуться

9

«Домбайский вальс» – популярная песня Юрия Визбора. https://www.youtube.com/watch?v=tjqs9rJcjmo

Вернуться

10

Домбай – горная территория на Северном Кавказе.

Вернуться

11

Джингл бэллз – “Jingle bells” (англ. Колокольчики) – популярная во всем мире рождественская песня.

Вернуться

12

Софит (итал. soffito – потолок) – металлическая конструкция для подвеса осветительных приборов над сценой, поднимаемая и опускаемая с помощью электропривода.

Вернуться

13

Диссонанс (от лат. dissonantia – неблагозвучие, нестройное звучание) – то, что вносит разлад, вступает в противоречие с чем-нибудь; несогласованность, несоответствие.

Вернуться

14

Чак-чак (тат. чәкчәк) – восточная сладость, представляющая собой изделия из теста с медом, относящаяся к кухне тюркских народов, особенно в республиках Башкортостан и Татарстан. Считается национальным башкирским и татарским блюдом.

Вернуться

15

Батыр (тат.) – герой, доблестный мужчина, молодец.

Вернуться

16

Пясточка, пясть – горсть, мера

Вернуться

17

Күз тимәсен! (тат.) – Пусть не сглазится!

Вернуться

18

Алла кыргыры! (тат.) – Да проклянет тебя Аллах!

Вернуться

19

Мең-мең рәхмәт сина! (тат.) – Тысячу-тысячу спасибо тебе!

Вернуться

20

Былбылым (тат.) – Соловей мой.

Вернуться