# Слово о полку Игореве

Сборник

Жемчужины светской литературы русского Средневековья XII – XV вв. Поэтичная «Задонщина» и яростное «Сказание о Мамаевом побоище», душераздирающая «Повесть о разорении Рязани Батыем» и таинственное, полное литературных загадок и тайн «Слово о полку Игореве»…

Их веками переписывали вручную, читали и перечитывали, комментировали и обсуждали. Рукописи их горели вместе с усадьбами и монастырями, и отдельные копии уцелели лишь чудом, чтобы донести до нас не в сухом и равнодушном, а в ярком, эмоциональном, художественном восприятии безымянных по большей части гениев русского слова великую и драматичную историю Руси – с ее феодальными междоусобицами и сложными, неоднозначными отношениями с Великой cтепью, национальной трагедией монголо-татарского ига и великим национальным подъемом, позволившим это иго наконец сбросить.

Произведения, в которых оживает прошлое Руси.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

© Перевод. В.В. Колесов, наследники, 2021

© Перевод. Д.С. Лихачев, наследники, 2021

© Перевод. Л.А. Дмитриев, наследники, 2021

© Перевод. М.А. Салмина, наследники, 2021

© Перевод. И.А. Лобакова, 2021

© Перевод. В.И. Охотникова, 2021

© Перевод. Д.М. Буланин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

## Слово о полку Игореве

### Слово о походе Игоря, сына Святослава, внука Олегова

Ритмический перевод Д. С. Лихачева

Не пристало ли нам, братья,
начать старыми словами
печальные повести о походе Игоря,
Игоря Святославича?
Начать эту песнь надо,
следуя былям сего времени,
а не по замышлению Бояна.
Ибо Боян, вещий,
если кому хотел песнь воспеть,
то растекался мыслию по древу,
серым волком по земле,
сизым орлом под облаками.
Вспоминал он, как говорил,
первых времен усобицы.
Тогда напускал десять соколов на стадо лебедей:
который догонял какую,
та первой и пела песнь —
старому Ярославу,
храброму Мстиславу,
что зарезал Редедю пред полками касожскими,
красному Роману Святославичу.
То Боян же, братья, не десять соколов
на стадо лебедей пускал,
но свои вещие персты
на живые струны воскладал;
они же сами князьям славу рокотали.

Начнем же, братья, повесть эту
от старого Владимира до нынешнего Игоря,
который препоясал ум крепостью своею
и поострил сердце свое мужеством;
исполнившись ратного духа,
навел свои храбрые полки
на землю Половецкую
за землю Русскую.

Тогда Игорь взглянул
на светлое солнце
и увидел воинов своих,
тьмою от него прикрытых.
И сказал Игорь князь
дружине своей:
«О дружина моя
и братья!
Лучше ведь убитым быть,
чем плененным быть;
так уж сядем, братья,
на борзы́х коней,
да посмотрим хоть
на синий Дон».
Ум склонился князя
перед желанием,
и охота отведать Дон великий
заслонила ему знамение.
«Хочу, – сказал, – копье преломить
в начале поля Половецкого;
с вами, русичи, хочу либо голову свою сложить,
либо шлемом испить из Дону».

О Боян, соловей старого времени!
Вот бы ты походы те воспел,
скача, соловей, по воображаемому дереву,
летая умом под облаками,
свивая славу обоих половин сего времени,
рыща по тропе Трояна
через поля на горы.

Пришлось бы внуку того
воспеть песнь Игорю:
«Не буря соколов занесла
через поля широкие, —
стаи галок бегут
к Дону великому».
Или так бы начать петь,
о волшебник Боян,
внук Велеса:
«Кони ржут за Сулой —
звенит слава в Киеве;
трубы трубят в Новгороде —
стоят стяги в Путивле».

Игорь ждет милого брата Всеволода.
И сказал ему буй-тур Всеволод:
«Один брат,
один свет светлый —
ты, Игорь!
Оба мы – Святославичи.
Седлай же, брат мой,
своих борзы́х коней,
а мои-то готовы,
оседланы у Курска еще раньше.
А мои-то куряне – известные воины:
под трубами повиты,
под шлемами взлелеяны,
концом копья вскормлены,
пути им ведомы,
овраги им знакомы,
луки у них натянуты,
колчаны отворены,
сабли изо́стрены;
сами скачут, как серые волки в поле,
ища себе чести, а князю – славы».

Тогда вступил Игорь князь в золотое стремя
и поехал по чистому полю.
Солнце ему тьмою путь заграждало;
ночь, стонущи ему грозою, птиц пробудила;
свист звериный встал,
взбился див —
кличет на вершине дерева,
велит прислушаться – земле незнаемой,
Волге,
и Поморью,
и Посулью,
и Сурожу,
и Корсуню,
и тебе, Тмутороканский идол!
И половцы непроложенными дорогами
побежали к Дону великому;
кричат телеги их в по́лночи,
словно лебеди распущенные.

А Игорь к Дону воинов ведет!

Ведь уже несчастий его подстерегают птицы
по дубам;
волки грозу подымают
по оврагам;
орлы клектом на кости зверей зовут;
лисицы брешут на красные щиты.

О Русская земля! Уже ты за холмом!

Долго ночь меркнет.
Заря свет уронила,
мгла поля покрыла.
Щекот соловьиный уснул,
говор галок пробудился.
Русские сыны великие поля красными щитами
перегородили,
ища себе чести, а князю славы.

Спозаранок в пятницу
потоптали они поганые полки половецкие
и, рассыпавшись стрелами по полю,
помчали красных девушек половецких,
а с ними золото,
и паволоки,
и дорогие оксамиты.
Покрывалами,
и плащами,
и кожухами
стали мосты мостить по болотам
и по топким местам,
и всякими драгоценностями половецкими.
Красный стяг,
белая хоругвь,
красная челка,
серебряное древко —
храброму Святославичу!

Дремлет в поле Олегово храброе гнездо.
Далеко залетело!
Не было оно в обиду порождено
ни соколу,
ни кречету,
ни тебе, черный ворон,
поганый половец!
Гзак бежит серым волком,
а Кончак путь ему указывает к Дону великому.

На другой день совсем рано
кровавые зори свет возвещают;
черные тучи с моря идут,
хотят прикрыть четыре солнца,
а в них трепещут синие молнии.
Быть грому великому!
Пойти дождю стрелами с Дона великого!
Тут копьям изломиться,
тут саблям побиться
о шлемы половецкие
на реке на Каяле,
у Дона великого!
О Русская земля! Уже ты за холмом!

Вот ветры, внуки Стрибога, веют с моря
стрелами
на храбрые полки Игоря.
Земля гудит,
реки мутно текут,
пыль поля покрывает,
стяги говорят:
половцы идут от Дона,
и от моря,
и со всех сторон русские полки обступили.
Дети бесовы кликом поля перегородили,
а храбрые русские перегородили красными
щитами.

Ярый тур Всеволод!
Стоишь ты в самом бою,
прыщешь на воинов стрелами,
гремишь о шлемы мечами булатными!
Куда ты, тур, поскочишь,
своим золотым шлемом посвечивая,
там лежат поганые головы половецкие.
Рассечены саблями калеными шлемы аварские
тобою, ярый тур Всеволод!
Какая из ран дорога, братья, тому, кто забыл
честь и богатство
и города Чернигова отцов золотой стол,
и своей милой желанной, прекрасной Глебовны,
свычаи и обычаи?
Были века Трояна,
минули годы Ярославовы,
были походы Олеговы,
Олега Святославича.

Тот ведь Олег мечом крамолу ковал
и стрелы по земле сеял.
Ступает в золотое стремя в городе Тмуторокане,
тот же звон уже слышал давний великий Ярослав,
а сын Всеволода Владимир
каждое утро уши закладывал в Чернигове.
Бориса же Вячеславича
похвальба на суд привела
и на Канину зеленую паполому постлала
за обиду Олегову,
храброму и молодому князю.
С той же Каялы Святополк повелел отца своего
привезти
между венгерскими иноходцами
ко святой Софии к Киеву.
Тогда, при Олеге Гориславиче,
засевалось и прорастало усобицами,
погибало достояние Даждьбожьего внука;
в княжеских крамолах сокращались жизни
людские.
Тогда по Русской земле редко пахари
покрикивали,
но часто вороны граяли,
трупы между собой деля,
а галки свою речь говорили,
собираясь полететь на добычу.
То было в те рати и в те походы,
а такой рати не слыхано!
С раннего утра до вечера,
с вечера до рассвета
летят стрелы каленые,
гремят сабли о шлемы,
трещат копья булатные
в поле незнаемом,
среди земли Половецкой.
Черная земля под копытами костями была
засеяна,
а кровью полита:
горем взошли они по Русской земле.

Что мне шумит,
что мне звенит —
издалека рано до зари?
Игорь полки возвращает,
ибо жаль ему милого брата Всеволода.
Билися день,
билися другой;
на третий день к полудню пали стяги Игоревы.
Тут два брата разлучились на берегу быстрой Каялы,
тут кровавого вина недостало,
тут пир окончили храбрые русские:
сватов напоили, а сами полегли
за землю Русскую.
Никнет трава от жалости,
а дерево с тоской к земле преклонилось.
Уже, ведь, братья, невеселое время настало,
уже пустыня войско прикрыла.
Встала обида в войсках Даждьбожья внука,
вступила девою на землю Трояню,
восплескала лебедиными крылами
на синем море у Дона;
плеская, прогнала времена обилия.
Борьба князей против поганых прекратилась,
ибо сказал брат брату:
«Это мое и то мое же».
И стали князья про малое
«это великое» говорить,
и сами на себя крамолу ковать.
А поганые со всех стран приходили с победами
на землю Русскую.

О, далеко залетел сокол, птиц избивая, —
к морю!
Игорева храброго полка не воскресить!
По нем кликнули Карна и Желя,
поскакали по Русской земле,
размыкивая огонь в пламенном роге.
Жены русские восплакались, приговаривая:
«Уже нам своих милых, любимых
ни мыслию не смыслить,
ни думою не сдумать,
ни глазами не повидать,
а золота и серебра совсем не подержать».

И застонал, братья, Киев от горя,
а Чернигов от напастей.
Тоска разлилась по Русской земле;
печаль обильная пошла посреди земли Русской.
А князи сами на себя крамолу ковали,
а поганые,
с победами нарыскивая на Русскую
землю,
сами брали дань по белке от двора.

Ибо те два храбрых Святославича,
Игорь и Всеволод,
уже коварство пробудили раздором,
а его усыпил было отец их —
Святослав грозный великий киевский
грозою:
прибил своими сильными полками
и булатными мечами,
наступил на землю Половецкую,
притоптал холмы и овраги,
взмутил реки и озера,
иссушил потоки и болота.
А поганого Кобяка от лукоморья,
из железных великих полков половецких,
как вихрь, исторг:
и упал Кобяк в городе Киеве
в Святославовой гриднице.
Тут-то немцы и венецианцы,
тут-то греки и чехи
поют славу Святославу,
укоряют князя Игоря,
потопившего богатство на дне Каялы реки
половецкой, —
насыпавшего русского золота.
Тут-то Игорь князь пересел из седла золотого
в седло рабское.
Приуныли у городов забралы,
а веселие поникло.
А Святослав мутный сон видел
в Киеве на горах.
«Этой ночью с вечера одевают меня, – говорит, —
черным покрывалом
на кровати тисовой;
черпают мне синее вино,
с горем смешанное;
сыплют мне пустыми колчанами поганых
иноземцев
крупный жемчуг на грудь
и нежат меня.
Уже доски без князька
в моем тереме златоверхом.
Всю ночь с вечера
серые вороны граяли у Плесеньска,
в предградье стоял киевский лес,
и понеслись [они – вороны] к синему морю».

И сказали бояре князю:
«Уже, князь, горе ум полонило;
ведь вот, два сокола слетели
с отчего престола золотого
добыть города Тмутороканя
или испить шлемом из Дона.
Уже соколам крыльца подсекли
саблями поганых,
а самих опутали
в путины железные.
Темно ведь было в третий день:
два солнца померкли,
оба багряные столба погасли
и с ними два молодых месяца,
Олег и Святослав,
тьмою заволоклись
и в море погрузились,
и великую смелость возбудили в хиновах.
На реке на Каяле тьма свет покрыла,
по Русской земле простерлись половцы,
точно выводок гепардов.
Уже спустился позор на славу;
уже ударило насилие на свободу;
уже бросился див на землю.
И вот, готские красные девы
запели на берегу синего моря:
звоня русским золотом,
воспевают время Боза,
лелеют месть за Шарукана.

А мы уже, дружина, без веселья!

Тогда великий Святослав
изронил золотое слово,
со слезами смешанное,
и сказал:
«О мои дети, Игорь и Всеволод!
Рано начали вы Половецкой земле
досаждать мечами,
а себе славы искать.
Но одолели вы без чести,
без чести ведь кровь поганую пролили.
Ваши храбрые сердца
из крепкого булата выкованы
и в смелости закалены.
Что же сотворили вы моей серебряной седине?
Не вижу уже у власти
сильного,
и богатого,
и обильного воинами
брата моего Ярослава,
с черниговскими боярами,
с воеводами,
и с татранами,
и с шельбирами,
и с топчаками,
и с ревугами,
и с ольберами.
Те ведь без щитов с засапожными ножами
кликом полки побеждают,
звоня в прадедовскую славу.
Но сказали вы: «Помужествуем сами:
прошлую славу сами похитим,
а будущую сами поделим!»
Разве же дивно, братья, старому помолодеть?
Когда сокол надел оперение взрослого,
высоко птиц он взбивает:
не даст гнезда своего в обиду.
Но вот зло – князья мне не в помощь:
худо времена обернулись.
Вот у Римова кричат под саблями половецкими,
а Владимир под ранами.

Горе и тоска сыну Глебову!»

Великий князь Всеволод!
Неужели и мысленно тебе не прилететь издалека
отчий золотой стол поблюсти?
Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать,
а Дон шлемами вычерпать!
Если бы ты был здесь,
то была бы невольница по ногате,
а раб по резани.
Ты ведь можешь посуху
живыми копьями стрелять,
удалыми сыновьями Глебовыми.

Ты, буйный Рюрик и Давид!
Не ваши ли воины
золочеными шлемами по крови
плавали?
Не ваша ли храбрая дружина
рыкают, как туры,
раненные саблями калеными
на поле незнаемом?
Вступите же, господа, в золотые стремена
за обиду сего времени,
за землю Русскую,
за раны Игоревы
буйного Святославича!

Галицкий Осмомысл Ярослав!
Высоко сидишь ты
на своем златокованном престоле,
подпер горы венгерские
своими железными полками,
загородив королю путь,
затворив Дунаю ворота,
меча тяжести через облака,
суды рядя до Дуная.
Грозы твои по землям текут,
отворяешь Киеву ворота,
стреляешь с отчего золотого престола
салтанов за землями.
Стреляй же, господин, в Кончака,
поганого раба,
за землю Русскую,
за раны Игоревы,
буйного Святославича!

А ты, буйный Роман, и Мстислав!
Храбрая мысль влечет ваш ум на подвиг.
Высоко паришь на подвиг в отваге,
точно сокол на ветрах паря,
стремясь птицу в смелости одолеть.
Есть ведь у вас железные молодцы
под шлемами латинскими.
От них дрогнула земля,
и многие страны —
Хинова,
Литва,
Ятвяги,
Деремела,
и половцы копья свои повергли,
а головы свои подклонили
под те мечи булатные.

Но уже, о князь Игорь,
померк солнца свет;
а дерево не добром листву сронило:
по Роси и по Суле города поделили.
А Игорева храброго полка не воскресить!
Дон тебя, князь, кличет
и зовет князей на победу.
Ольговичи, храбрые князья, поспели на брань…

Ингварь и Всеволод
и все трое Мстиславичи,
не худого гнезда соколы!
Не по праву побед
расхитили вы себе владения!
Где же ваши золотые шлемы
и копья польские
и щиты?
Загородите полю ворота
своими острыми стрелами
за землю Русскую,
за раны Игоревы,
буйного Святославича!

Уже ведь Сула не течет серебряными
струями
для города Переяславля,
и Двина болотом течет
для тех грозных полочан
под кликом поганых.
Один только Изяслав, сын Васильков,
позвонил своими острыми мечами
о шлемы литовские,
прибил славу деда своего Всеслава,
а сам под красными щитами
на кровавой траве
был прибит литовскими мечами
на кровь со своим любимцем,
а тот и сказал:
«Дружину твою, князь,
птица крыльями приодела,
а звери кровь полизали».
Не было тут брата Брячислава,
ни другого Всеволода:
так в одиночестве изронил он жемчужную душу
из храброго тела
через золотое ожерелье.
Уныли голоса,
поникло веселие,
трубы трубят городенские.

Ярославичи и все внуки Всеслава!
Уже склоните стяги свои,
вложите [в ножны] свои мечи поврежденные,
ибо лишились вы славы дедов.
Ибо вы своими крамолами
начали наводить поганых
на землю Русскую,
на достояние Всеслава.
Из-за усобицы ведь настало насилие
от земли Половецкой!

На седьмом веке Трояна
кинул Всеслав жребий
о девице ему милой.
Он хитростями оперся на коней
и скакнул к городу Киеву
и коснулся древком
золотого престола киевского.
Скакнул от них лютым зверем
в полночь из Белгорода,
объятый синей мглой;
поутру же вонзил секиры, —
отворил ворота Новгорода,
расшиб славу Ярослава,
скакнул волком
до Немиги с Дудуток.

На Немиге снопы стелют из голов,
молотят цепами булатными,
на току жизнь кладут,
веют душу от тела.
У Немиги кровавые берега
не добром были посеяны,
посеяны костьми русских сынов.

Всеслав князь людям суд правил,
князьям города рядил,
а сам ночью волком рыскал:
из Киева дорыскивал до петухов Тмутороканя,
великому Хорсу волком путь перерыскивал.
Для него в Полоцке позвонили к заутрене рано
у святой Софии в колокола,
а он в Киеве звон тот слышал.
Хоть и провидящая душа у него в храбром теле,
но часто от бед страдал.
Ему провидец Боян
давно припевку, разумный, сказал:
«Ни хитрому,
ни умелому,
ни птице умелой
суда Божьего не миновать».
О стонать Русской земле,
помянув первые времена
и первых князей!
Того старого Владимира
нельзя было пригвоздить к горам киевским:
вот ведь и теперь встали стяги Рюриковы,
а другие – Давыдовы,
но врозь у них полотнища развеваются.

Копья поют!

На Дунае Ярославнин голос слышится,
кукушкою безвестною рано кукует:
«Полечу, – говорит, – кукушкою по Дунаю,
омочу бобровый рукав в Каяле реке,
утру князю кровавые его раны
на могучем теле».

Ярославна рано плачет
в Путивле на забрале, приговаривая:
«О ветер, ветрило!
Зачем, господин, веешь ты наперекор?
Зачем мчишь хиновские стрéлки
на своих легких крыльицах
на воинов моего милого?
Разве мало тебе было под облаками веять,
лелея корабли на синем море?
Зачем, господин, мое веселье
по ковылю ты развеял?»

Ярославна рано плачет
в Путивле городе на забрале,
приговаривая:
«О Днепр Словутич!
Ты пробил каменные горы
сквозь землю Половецкую.
Ты лелеял на себе Святославовы насады
до стана Кобякова.
Прилелей же, господин, моего милого ко мне,
чтобы не слала я к нему слез
на море рано».

Ярославна рано плачет
в Путивле на забрале, приговаривая:
«Светлое и трижды светлое солнце!
Для всех ты тепло и прекрасно:
Зачем, господин, простерло ты горячие свои лучи
на воинов моего милого?
В поле безводном жаждою им луки согнуло,
горем им колчаны заткнуло?»

Прыснуло море в полуночи,
идут смерчи облаками.
Игорю князю бог путь указывает
из земли Половецкой
в землю Русскую,
к отчему золотому столу,

Погасли вечером зори.
Игорь спит,
Игорь бдит,
Игорь мыслью поля мерит
от великого Дона до малого Донца.
Коня в полночь Овлур свистнул за рекою;
велит князю разуметь:
князю Игорю не оставаться!
Кликнул,
застучала земля,
зашумела трава,
вежи половецкие задвигались.
А Игорь князь поскакал
горностаем к тростнику
и белым гоголем на воду.
Вскочил на борзого коня,
и соскочил с него серым волком.
И побежал к излучине Донца,
и полетел соколом под облаками,
избивая гусей и лебедей
к завтраку,
и обеду,
и ужину.
Коли Игорь соколом полетел,
тогда Овлур волком побежал,
стряхивая собою студеную росу:
оба ведь надорвали своих борзых коней.

Донец говорит:
«О князь Игорь!
Немало тебе величия,
а Кончаку нелюбия,
а Русской земле веселия!»

Игорь говорит:
«О Донец!
Немало тебе величия,
лелеявшему князя на волнах,
стлавшему ему зеленую траву
на своих серебряных берегах,
одевавшему его теплыми туманами
под сенью зеленого дерева;
ты стерег его гоголем на воде,
чайками на струях,
чернядями на ветрах».

Не такова-то, – говорит он, – река
Стугна;
скудную струю имея,
поглотив чужие ручьи и ладьи,
расширенная к устью,
юношу князя Ростислава заключила.
На темном берегу Днепра
плачет мать Ростислава
по юноше князе Ростиславе.
Уныли цветы от жалости,
и дерево с тоской к земле приклонилось.

То не сороки застрекотали:
по следу Игоря едут Гзак с Кончаком.
Тогда вороны не граяли,
галки примолкли
сороки не стрекотали,
полозы ползали только.
Дятлы стуком указывают путь к реке,
да соловьи веселыми песнями
рассвет возвещают.
Говорит Гзак Кончаку:
«Если сокол к гнезду летит, —
расстреляем соколенка
своими золочеными
стрелами».

Говорит Кончак Гзаку:
«Если сокол к гнезду летит, —
опутаем соколенка
красною девицею».

И сказал Гзак Кончаку:
«Если опутаем его красною девицею,
не будет у нас ни соколенка,
ни красной девицы,
и станут нас птицы бить
в поле Половецком».

Сказали Боян и Ходына,
Святославовы песнотворцы,
старого времени Ярослава,
Олега князя любимцы:
«Тяжко голове без плеч,
беда телу без головы», —
так и Русской земле без Игоря.

«Солнце светится на небе, —
а Игорь князь в Русской земле»:
девицы поют на Дунае, —
вьются голоса их через море до Киева.
Игорь едет по Боричеву
ко Святой Богородице Пирогощей.
Села рады, города веселы.
Певше песнь старым князьям,
потом и молодым петь:
«Слава Игорю Святославичу,
буй-туру Всеволоду,
Владимиру Игоревичу!»

Здравы будьте, князья и дружина,
борясь за христиан
против полков поганых!

Князьям слава и дружине!
Аминь.

### Слово о походе Игоря, сына Святослава, внука Олегова

Объяснительный перевод Д. С. Лихачева

Автор «Слова» отказывается начать свое повествование в старых выражениях и хочет вести его ближе к действительным событиям своего времени; он характеризует старую поэтическую манеру Бояна.

Не пристало ли нам, братья, начать старыми [ «старомодными», старинными] выражениями горестное повествование о походе Игоря, Игоря Святославича? – [Нет,] начать эту песнь надо, следуя за действительными событиями нашего времени, а не по [старинному] замышлению [способу, плану, приему] Бояна. Ибо Боян, вещий, если кому хотел песнь сложить, то [вместо того, чтобы следовать «былинам сего времени», так и] растекался мыслию по дереву, серым волком по земле, сизым орлом под облаками. Вспоминал он, как говорил, первоначальных времен войны, [и] тогда напускал десять соколов [пальцев] на стадо лебедей [струн]: который [из соколов] догонял какую [лебедь], та первая [и] пела песнь [ «славу»] старому Ярославу [Мудрому], храброму Мстиславу [Владимировичу], который зарезал Редедю [касожского князя] перед полками касожскими [в Тмуторокани], прекрасному Роману Святославичу [сыну Святослава Ярославича, князя Тмутороканского]. То, братья, Боян не десять соколов на стадо лебедей пускал, но свои вещие персты на живые струны возлагал; они же сами собой [без всяких усилий, – в привычных старых выражениях, «старыми словесы»] князьям славу рокотали.


Автор определяет хронологические границы своего повествования.

[Итак], начнем же братья, повествование это от старого Владимира [Святославича Киевского] до нынешнего Игоря [Святославича Новгород-Северского], который препоясал ум крепостью своею [подчинил свои мысли своей «крепости» – мужеству, храбрости] и поострил сердце свое мужеством; исполнившись ратного духа, навел свои храбрые полки на землю Половецкую за землю Русскую.


Печальное и тревожное начало похода Игоря.

Тогда [в начале того печального похода] Игорь взглянул на светлое солнце и увидел [грозное предзнаменование]: от него [Игоря] тьмою [затмения] все его воины покрыты. И сказал Игорь дружине своей: «Братья и дружина! Лучше [больше чести] ведь зарубленным быть [в битве], чем плененным [бесславно дома, дожидаясь половецкого набега]; так сядем [же], братья, на своих борзых коней [выступим в поход], да поглядим [хотя бы] на синий Дон [в земле Половецкой]». Склонился у князя ум [мысль] перед страстным желанием, и охота отведать великого Дона [дойти с победою до Дона] заслонила ему [недоброе] предзнаменование: «Хочу ведь, – сказал [он], – сам копье преломить [сам вступить в единоборство] на краю поля Половецкого; с вами, сыны русские, хочу [или] сложить свою голову, или испить шлемом Дона [победить половцев на Дону]».


Предположение о том, в каких высокопарных выражениях воспел бы Боян поход Игоря.

О Боян, соловей старого времени! Вот бы [уж] ты эти походы [по-соловьиному] воспел, скача, соловей, по воображаемому дереву, летая умом под облаками, соединяя [воедино] славы обеих половин этого времени [славу начальную и конечную времени этого повествования – «от старого Владимира до нынешнего Игоря»], рыща по тропе [языческого старого русского бога] Трояна [т. е. носясь по божественным путям] через поля на горы [иначе говоря – переносясь воображением на огромные расстояния]. [Пришлось бы] внуку тому [т. е. внуку бога Велеса, о котором ниже] воспеть песнь [в честь] Игоря [в таких (старинных) выражениях]: «Не буря [русских] соколов занесла через поля широкие; стада [половецких] галок [уже] бегут [спасаясь] к Дону великому». Или [так бы] начать петь [тебе], [о] волшебник Боян, внук [бога] Велеса: «[Еще только] кони [вражеские] ржут за [пограничною рекою] Сулою, [а] слава [победы над ними уже] звенит в Киеве; трубы [еще только] трубят [созывая войска] в Новгороде [Северском], а стяги [уже] стоят [готовые выступить] в Путивле!»


Ободрение Игоря его братом Всеволодом выступить в поход.

[И вот] ждет Игорь милого брата Всеволода [чтобы идти с ним в поход]. И сказал ему буйный тур Всеволод [одобряя его]: «Один [ты у меня] брат, один свет светлый – ты, Игорь! Оба мы – Святославичи [оба мы одного храброго гнезда]. [Так] седлай [же], брат [мой], своих борзых коней, а мои-то [уже] готовы, оседланы у Курска раньше. А мои-то куряне знаменитые воины: под трубами повиты, под шлемами взлелеяны, концом копья вскормлены, пути им ведомы, овраги им знакомы, луки у них натянуты [изготовлены к бою], колчаны отворены [на изготовку], сабли изострены; сами скачут, как серые волки в поле, ища себе чести, а князю – славы».


Выступление Игоря в поход и грозные предзнаменования. Безнадежность похода.

Тогда [после встречи с Всеволодом и его одобрения] вступил Игорь князь в золотое стремя [выступил в поход] и поехал по чистому полю. Солнце ему тьмою [затмения] путь заграждало [предвещая опасность]; ночь, стонущи, ему грозою, птиц пробудила [как бы стремясь предупредить его]; [зловещий] свист звериный встал [свист степных зверей – сусликов]; взбился див [мифическое существо восточных народов], кличет на вершине дерева [предупреждая своих о походе русских], велит прислушаться [к походу русских] земле незнаемой [Половецкой степи], Волге, и Поморию, и Посулию [пограничной с Русью земле по реке Суле], и Сурожу [в Крыму], и Корсуню [там же; иными словами – всем враждебным Руси юго-восточным странам], и тебе, Тмутороканский идол [идолу какого-то языческого бога, стоявшего близ Тмуторокани]! И [вот] половцы непроложенными дорогами [дорогами, заранее, как обычно перед походами, не «протеребленными», т. е. в крайней спешке] побежали к Дону великому [навстречу войску Игоря]; кричат телеги [их] в полночь, словно лебеди распущенные. [А] Игорь ведет к Дону воинов [несмотря на все дурные предвестия]!

Ведь уже несчастия его [т. е. поражения Игоря] подстерегают [хищные] птицы по дубам [ждут добычи на поле битвы]; волки [воем своим] грозу подымают по оврагам; орлы клектом на кости зверей зовут [предвкушая добычу], лисицы брешут на красные щиты [русских]. О Русская земля! Уже ты за [пограничным] холмом!


Ночлег войска Игоря в степи и построение в боевой порядок утром.

Долго наступает ночь. [Вечерняя] заря свет уронила [свет зари погас]. [Вот и] мгла поля покрыла. [Наконец, и] щекот соловьиный уснул; [утренний] говор галок пробудился. Русские сыны [наутро] великие поля красными щитами перегородили [построившись в боевой порядок], ища себе чести, а князю – славы.


Войско Игоря рассеивает передовые отряды половцев. Богатая добыча досталась войску Игоря; сам же Игорь берет себе только боевые знаки врагов.

Спозаранку в пятницу потоптали [они – воины Игоря] поганые полки половецкие [рассеяли боевой порядок половецких полков] и рассыпались по полю [за добычей], помчали красных девушек половецких, а с ними золото, и паволоки, и дорогие оксамиты. [Добыча их была так велика, что] покрывалами, плащами и кожухами стали мосты [гати] мостить через болота и топкие места, и всякими драгоценностями половецкими. [Боевые же знаки: ] красный стяг, белая хоругвь, красная челка, серебряное древко [достались] храброму [Игорю] Святославичу.


Снова ночует в поле храбрый выводок князей Ольговичей. Лирическое размышление автора о его судьбе. Движение главных сил половцев к Дону, навстречу Игорю.

[И вот] дремлет в поле храбрый выводок Ольговичей! Далеко залетел! Не был он в обиду порожден ни соколу, ни кречету, ни тебе, черный ворон, поганый половец! [А между тем] Гзак бежит серым волком, а Кончак [впереди] ему след правит [указывает следом своего войска путь] к Дону великому [навстречу Игорю].


Войска половцев надвигаются. Сетования автора.

На другой день совсем рано кровавые зори свет возвещают; черные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца [четырех князей – Игоря, Всеволода, Олега и Святослава], а в них трепещут синие молнии. Быть грому великому! [Быть грому сражения!] Пойти дождю стрелами со стороны Дона великого! Тут копьям изломиться [в рукопашной схватке в начале битвы], тут саблям побиться о шлемы половецкие, на реке Каяле, у Дона великого.

О Русская земля! Уже ты за [пограничным] холмом!


Постепенное развертывание битвы, слитое с изображением надвигающейся грозы.

Вот ветры, внуки Стрибога [бога ветров], [уже] веют со стороны моря [с половецкой стороны] стрелами на храбрые полки Игоревы [битва началась перестрелкой из луков]. Земля гудит [под копытами конницы, пошедшей в бой], реки мутно текут [взмученные ногами коней, переходящих их вброд], пыль поля покрывает [от движения множества половецкого войска], стяги [половецкие, своим движением] говорят [свидетельствуют]: половцы идут от Дона [с востока], и от моря [с юга], и со всех сторон русские полки обступили. Дети бесови [боевым, наступательным] кликом поля перегородили, а храбрые сыны русские перегородили [поля] красными щитами [в сомкнутом строю, с плотно составленными щитами, приготовившись к отражению натиска].


Подвиги в битве буй-тура Всеволода. В пылу битвы Всеволод не только не чувствует на себе ран – он забыл и феодальную честь, княжеские обязанности, любовь к жене.

Ярый тур Всеволод! Стоишь ты в [самом] бою, прыщешь на воинов стрелами, гремишь о шлемы мечами булатными. Куда [ты], тур, поскачешь, своим золотым шлемом посвечивая, – там лежат поганые головы половецкие. Рассечены саблями калеными шлемы аварские тобою, ярый тур Всеволод! Какая из ран дорога [чувствительна, близка] тому, кто [в пылу битвы], братья, забыл [даже] честь [феодальную честь, честь, связанную с выполнением своих феодальных обязательств по отношению к старейшему князю – Святославу Киевскому], и достояние [своего княжества], и отцовский золотой стол города Чернигова, и своей милой-желанной, прекрасной [Ольги] Глебовны [жены Всеволода, дочери Глеба Юрьевича Переяславского] свычаи и обычаи [привычки и обычаи, «любовь и ласку»]!


Лирическое отвлечение автора. Автор вспоминает прошлое Руси и родоначальника нынешних князей Ольговичей – Олега Святославича. Олег своими походами положил начало междоусобиям в Русской земле. Страшные последствия междоусобий Олега Святославича для мирного трудового населения Руси.

Были века [бога] Трояна [века языческие], [затем] минули годы Ярославовы [Ярослава Мудрого и его сыновей – Ярославичей]; были [и] походы Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял. [Только что] ступает [он] в золотое стремя [выступая в междоусобный поход] в городе Тмуторокани, тот же звон [уже заранее] слышал давний [уже умерший] великий Ярослав [Мудрый – противник раздоров], а сын Всеволода Владимир [Мономах, современник Олега и также противник раздоров] каждое утро уши [себе] закладывал в Чернигове [где он княжил; настолько не выносил он этого звона]. Храброго же и молодого князя Бориса Вячеславича [сына Вячеслава Ярославича] похвальба [перед битвой на Нежатиной Ниве] привела на суд божий и на [реку] Канину послала ему зеленое погребальное покрывало за обиду [за поруганную честь] Олега [Святославича]. С такой же [злочастной, начавшейся по вине Олега Святославича] Каялы [т. е. битвы на Нежатиной Ниве, сравниваемой здесь с битвой на Каяле Игоря] Святополк [Изяславич] повелел привезти отца своего [Изяслава Ярославича] между венгерскими иноходцами [как обычно перевозили раненых и и убитых] к [храму] Святой Софии в Киеве. [Следовательно, поражение потерпели обе стороны.] Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалось и прорастало усобицами, погибало достояние Даждьбожьего внука [русского народа]; в княжеских крамолах сокращались жизни людские. Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали [на лошадей, распахивая землю], но часто вороны граяли, трупы между собой деля, а галки свою речь говорили, собираясь полететь на добычу.


Сравнение тех ратей Олега Святославича с ратью нынешней – его потомков. Ожесточенность битвы Игорева войска.

То было в те [давние] рати и в те походы, а такой рати [как эта – Игоря Святославича] еще не слыхано! С раннего утра до вечера, с вечера до рассвета летят стрелы каленые, гремят сабли о шлемы, трещат копья булатные в поле незнаемом, среди земли Половецкой. Черная земля под копытами, костями [павших] была засеяна, а кровью полита: горем взошли [они] по Русской земле.


Поражение войск Игоря. Природа сочувствует несчастью русских.

Что мне шумит [что за шум до меня доносится], что мне звенит [что за звон мне слышится] издалека [с поля далекой битвы] рано [утром] перед зорями? [То] Игорь [Святославич] возвращает [бегущие] полки [черниговских ковуев], ибо жаль ему милого брата Всеволода. Бились [ведь они] день, бились другой; на третий день к полудню пали стяги Игоревы [Игорь потерпел поражение]. Тут два брата [Игорь и Всеволод] разлучились [захваченные в плен и доставшиеся разным ханам] на берегу быстрой Каялы; тут кровавого вина недостало, тут пир [битву] окончили храбрые русские: «сватов» [половцев, половецких князей, постоянно вступавших в брачные союзы с русскими князьями] напоили, а сами полегли за землю Русскую. [Сама природа сочувствует поражению русских: ] Никнет трава от жалости, а дерево с тоской к земле приклонилось.


Печальные размышления автора по поводу тяжелого положения Русской земли.

Уже ведь, братья, невеселое время настало, уже пустыня [нежилое пространство – степь] войско прикрыла [трупы убитых покрыла трава]. Встала обида в [этих полегших] войсках Дажьбожья внука [т. е. русских], вступила девою на землю Трояню [на Русь], восплескала лебедиными крылами на синем море у Дона; плеская, прогнала времена обилия. Борьба князей против поганых прекратилась, ибо сказал брат брату [князь князю]: «Это мое и то [тоже] мое». И стали князья про [всякую] малость «это великое» говорить, и сами [тем самым] на себя крамолу ковать. А поганые [пользуясь этим] со всех сторон приходили с победами на землю Русскую.


Оплакивание погибших в бою ратников Игоря.

О! [Увы!] далеко залетел сокол [Игорь], птиц [половцев] избивая, – к морю! Игорева храброго полка не воскресить [случившегося не воротишь]! По нем [по погибшем полку Игоря] кликнули [заплакали погребальным плачем] Карна и Желя [погребальные боги], поскакали по Русской земле, размыкивая огонь в пламенном [погребальном] роге. Жены русские восплакались, приговаривая: «Уже нам своих милых любимых ни мыслию не смыслить, ни думою не сдумать, ни глазами не повидать, а золота и серебра [и в руках своих] совсем не подержать».


Последствия поражения Игоря.

И застонал, братья, Киев от горя, а Чернигов от напастей. Тоска разлилась по Русской земле; печаль обильная пошла посреди земли Русской. А князи сами на себя крамолу ковали, а поганые [половцы], с победами нарыскивая на Русскую землю, сами брали дань по белке от двора.


Объяснение причин, по которым поражение Игоря оказалось столь тяжелым для всей Русской земли: Игорь своим неудачным походом уничтожил плоды предшествующего победоносного похода на половцев Святослава Киевского.

Ибо [потому это все произошло, что] те два храбрых Святославича, Игорь и Всеволод, уже коварство [половцев] пробудили [своим] раздором [со своим главой Святославом и с другими князьями, не захотев сражаться вместе против половцев], а его [это коварство] усыпил было «отец» их [их глава] Святослав [Всеволодович Киевский, двоюродный брат Игоря и Всеволода] грозный великий киевский грозою [страхом, который на них нагнал]: прибил [половцев] своими сильными полками и булатными мечами, наступил на землю Половецкую [за год перед тем], притоптал холмы и овраги [половецкие], взмутил реки и озера [переходя их вброд], иссушил потоки и болота [ «мосты мостя» по «грязивым местам» – прокладывая дороги войску]. А [самого] поганого [хана] Кобяка от лукоморья [у Азовского моря] из железных великих полков половецких, как вихрь, исторг [захватив в плен]: и упал Кобяк в городе Киеве в Святославовой гриднице [в большой пиршественной палате, которую иногда, в случае большого количества пленных, использовали как тюрьму]. Тут-то немцы и венецианцы, тут-то греки и чехи поют славу Святославу, укоряют князя Игоря, потопившего богатство на дне Каялы реки половецкой, – насыпавшего [на дно Каялы] русского золота [ведь для Руси прошли времена обилия после поражения Игоря]. Тут-то Игорь князь пересел из седла золотого [княжеского] в седло рабское [стал из князя рабом – пленником]. Приуныли у городов забралы [переходы на городских стенах, куда обычно высыпал народ, встречая или провожая войско, откуда плакали по павшим вдали], и веселье [в городах] поникло.


Автор переносит повествование в Киев к Святославу Киевскому: Святослав в Киеве видит тяжелый и неясный для него по своему значению сон.

А Святослав мутный [непонятный, неясный для него] сон видел в Киеве на горах [где он жил]. «В эту ночь, с вечера, одевают меня, – говорит [он], – черным погребальным покрывалом на кровати тисовой; черпают мне синее вино, с горем смешанное; сыплют мне пустыми [опорожненными от стрел] колчанами поганых иноземцев крупный жемчуг на грудь и нежат меня. Уже доски без князька в моем тереме златоверхом [как при покойнике, когда умершего выносят из дому через разобранную крышу]. Всю ночь с вечера серые вороны граяли [предвещая несчастье] у Плесеньска [под Киевом], в предградье стоял киевский лес, и понеслись [они – вороны] к синему морю [на юг, к местам печальных событий]».


Бояре Святослава объясняют ему значение его сна, рассказывая о поражении Игоря.

И сказали бояре князю: «Уже, князь, горе ум [твой] полонило; ведь вот два сокола [Игорь Святославич и Всеволод Святославич] слетели с отчего престола золотого [как с соколиной колодки, с которой слетают соколы при соколиной охоте], чтобы добыть город Тмуторокань или испить шлемом из Дону [одержать победу на Дону]. Уже [этим двум] соколам крыльица подсекли саблями поганых, а самих опутали в путины [надевающиеся соколам, чтобы они не улетели] железные [– заковали в кандалы].


С новой силой возникает тема поражения Игоря. Мысленно перенесясь в центр Руси к Святославу в Киев, автор «Слова» оценивает поражение Игоря на этот раз с точки зрения внешнего, международного положения Руси.

Ибо [потому так толковали сон бояре, что] темно было в третий день [битвы Игоря с половцами]: два солнца [Игорь и Всеволод] померкли, оба багряные столба [лучей] погасли, и с ними [погасли] два молодых месяца – Олег [Игоревич] и Святослав [Игоревич – дети Игоря Святославича] тьмою заволоклись и в море погрузились, и великую смелость возбудили [своим поражением] в хиновах [восточных народах]. На реке на Каяле [в месте поражения Игоря] тьма свет покрыла [темные силы одолели светлые]; по Русской земле простерлись половцы, как выводок гепардов. Уже спустился позор на славу [позор поражения заслонил собою былую славу]; уже ударило насилие [половецкое] на свободу [русских]; уже бросился див на землю [Русскую]. И вот готские красные девы запели на берегу синего моря: звоня русским золотом, воспевают [они] время Боза [антского князя, разбитого готским королем Винитаром], лелеют месть за Шарукана [деда хана Кончака, разбитого Владимиром Мономахом]. А мы уже, дружина, без веселия [остались].


Узнав о поражении Игоря, Святослав произносит свое «золотое слово», в котором упрекает Игоря и Всеволода в нарушении феодального послушания, сетует на «непособие» ему русских князей и указывает на первое последствие поражения Игоря: нападение половцев на Переяславль Русский.

Тогда великий Святослав [Всеволодович Киевский] изронил золотое слово, со слезами смешанное, и сказал: «О мои дети [мои младшие князья], Игорь и Всеволод! Рано начали вы [слишком вы поторопились] Половецкой земле досаждать мечами, а себе славы искать, но одолели [вы половцев] без чести [для себя], без чести ведь кровь поганую пролили. Ваши храбрые сердца из крепкого булата выкованы и в смелости закалены. Что же сотворили [вы] моей серебряной седине? Не вижу я уже [также] у власти [не вижу уже власти над вами] сильного, и богатого, и обильного воинами брата моего Ярослава [Всеволодовича Черниговского], с черниговскими боярами, с воеводами, и с татранами, и с шельбирами, и с топчаками, и с ревугами, и с ольберами [т. е. со всеми черниговскими ордами ковуев]. Те ведь без щитов, с одними засапожными ножами, кликом полки побеждают, звоня в прадедовскую славу [т. е. побеждают, наводя ужас только боевым кличем и своей славой храбрых воинов, перешедшей к ним от прадедов]. Но вы сказали: «Помужествуем сами [сами проявим мужество, не прибегая ни к чьей помощи], прошлую славу [славу предшествующего похода соединенных русских сил под главенством Святослава Киевского] сами похитим [присвоим себе славу замирителей степи, принадлежащую Святославу Киевскому], а будущую [славу своего собственного похода] сами поделим [между собой только, не привлекая других князей к походу]!» А разве дивно, братья, [мне] старому помолодеть [разве удивительно, что я перед тем победил половцев – в том походе, славу которого вы хотели похитить]? – когда сокол надел оперение взрослой птицы, высоко [он] птиц взбивает; не даст гнезда своего в обиду. [Следовательно: я-то силен, хоть и стар, защищаю свое гнездо,] но вот зло – князья мне не в помощь [остальные князья мне не помогают]: худо времена обернулись. И вот у Римова кричат под саблями половецкими, а Владимир [Глебович Переяславский] под ранами [полученными им под Переяславлем при обороне его от вторгнувшихся на Русь вслед за поражением Игоря половцев]. Горе и тоска сыну Глебову [Владимиру Глебовичу]!»


На этом заканчивается «золотое слово» Святослава и вступает в силу голос самого автора, призывающего князей на защиту Руси. Автор обращается к Всеволоду Юрьевичу Владимирскому с призывом выступить за Русскую землю.

Великий князь Всеволод [Всеволод Юрьевич Владимиро-суздальский]! [Неужели] и мысленно тебе не прилететь издалека [из Владимира Суздальского], отцов золотой престол поблюсти [поблюсти киевский престол, на котором когда-то сидел отец Всеволода – Юрий Долгорукий]? Ты ведь можешь Волгу веслами расплескать [у тебя столько воинов, что ты легко можешь завоевать всю Волгу], а Дон шлемами вычерпать [ты не только можешь «испить из Дону воды», т. е. завоевать земли по Дону, но ты можешь вычерпать его весь, – не «испить», а «выпить»]. Если бы ты [только] был [здесь – на юге], то была бы [продавалась бы] невольница [половецкая] по ногате [по мелкой монете], а раб [половчин] по резани [по еще более мелкой монете; так велики были бы последствия твоего пребывания здесь]. Ты ведь можешь посуху живыми копьями метать – удалыми сыновьями Глебовыми! [князьями рязанскими – сыновьями Глеба Ростиславича. Рязанских князей, княживших на юг от Владимира, автор «Слова» сравнивает с копьями – оружием первой стычки в бою].


Автор обращается к Рюрику и Давиду Ростиславичам с призывом выступить за Русскую землю.

Ты, буйный Рюрик [Ростиславич] и Давид [Ростиславич]! Не ваши ли воины золочеными шлемами по крови плавали [не вам ли отомстить за своих воинов]? Не ваша ли храбрая дружина рыкает, как туры, раненные саблями калеными на поле незнаемом [в земле Половецкой; не ваша ли дружина рвется в бой отомстить за свои раны]? Вступите [же], господа, в золотые стремена [выступите в поход] за обиду сего времени [отомстите за поражение Игоря], за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!


Автор обращается к Ярославу Владимировичу Галицкому с призывом выступить за Русскую землю.

Галицкий [князь] Осмомысл Ярослав! Высоко [на горе в Галичском кремле] сидишь ты на своем златокованом престоле, подпер [ты] горы венгерские [Карпаты] своими железными полками, загородив королю [венгерскому] путь [проходы в Карпатах], затворив Дунаю [странам и народам по Дунаю, подвластным Византии] ворота [своей земли; т. е. крепко оберегая границы своей земли и от венгерского короля и от Византии], меча тяжести через облака [Ярослав обычно посылал войска в далекие походы, не сопровождая их сам], суды рядя до Дуная [верша суд, управляя землями до самого Дуная]. Грозы твои по странам текут [стра́ны боятся тебя], [ты] отворяешь Киеву ворота [Киев тебе покорен], стреляешь с отцова золотого стола [с престола, доставшегося тебе по наследству от отца] салтанов за землями [сидя на своем наследственном престоле и не выступая сам в поход, посылаешь войска против салтана Саладина]. [Так] стреляй [же], господин, в Кончака, поганого раба, за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!


Автор обращается к Роману Мстиславичу Волынскому и к Мстиславу [Пересопницкому, или Городенскому] с призывом выступить за Русскую землю.

А ты, буйный Роман [Мстиславич Волынский] и Мстислав [Ярославич Пересопницкий, или Мстислав Всеволодович Городенский]! Храбрая мысль влечет ваш ум на подвиг. Высоко паришь [ты, Роман] на подвиг в отваге, точно сокол, на ветрах паря, стремясь птицу в смелости одолеть. Ведь у вас железные молодцы под шлемами латинскими. От них дрогнула земля, и многие страны – Хинова [восточные народы], Литва, Ятвяги, Деремела [литовские племена], и половцы копья свои повергли [потерпели поражение, бросили оружие], а головы свои подклонили под те мечи булатные [были перебиты мечами].


Обращение к волынским князьям остается незаконченным. Под влиянием воспоминаний о победах Романа вновь возникает тема поражения Игоря. Павших воинов не воскресить!

Но уже [но теперь, в противоположность тем победам над половцами], о князь Игорь, померк солнца свет, а дерево не добром листву сронило: по Роси и по Суле города [русские] поделили [половцы между собою]. А Игорева храброго полка не воскресить [не вернуть дружины Игоря]! [Помнишь, князь Игорь, что ты говорил: ] «Дон тебя, князь [Игорь], кличет и зовет князей на победу!» [Вот] Ольговичи, храбрые князья, [и] поспели на брань… [За год до своего похода Игорь и Всеволод не поспели принять участие в победоносном походе объединенных русских сил под предводительством Святослава Киевского; теперь же, захотев одни «испить Дону», они поспешили лишь к своему поражению].


Возобновляя свое обращение к волынским князьям, автор перечисляет Ингваря и Всеволода Ярославичей и Мстиславичей: Романа, Святослава и Всеволода. Он призывает их выступить за Русскую землю.

Ингварь [Ярославич] и Всеволод [Ярославич] и все трое Мстиславичей [Роман, Святослав и Всеволод – князья волынские]! Не худого гнезда соколы [не плохой вы выводок соколов], [но] не по праву побед расхитили [добыли] себе владения! Где же ваши золотые шлемы и копья польские и щиты [на что употребляете вы ваше оружие]? Загородите [же] полю ворота [замкните русские границы со степью] своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы, буйного Святославича!


Обращаясь к полоцким князьям, автор прежде всего указывает на общую беззащитность от «поганых» южных [по Суле] и западных [по Двине – у Полоцка] границ Руси. Он вспоминает безнадежную попытку Изяслава Васильковича Полоцкого одному защитить свои границы от врагов Руси и его одинокую кончину на поле битвы.

Уже ведь [пограничная река] Сула не течет серебряными струями для города Переяславля [не служит для Переяславля Южного защитой от нападений половцев], и Двина [другая пограничная река – на северо-западе] болотом течет для тех грозных полочан [не служит защитой для жителей Полоцка] под [боевым] кликом поганых [литовцев; иными словами: пограничная Сула и пограничная Западная Двина превратились в болотистые речушки, не служат преградами, на них не оказывается сопротивления]. Один [только] Изяслав, сын Васильков, позвонил своими острыми мечами о шлемы литовские [вступил в сражение с литовцами], прибил славу деда своего Всеслава [потерпев поражение, погубил тем самым славу своего предка – «деда» – Всеслава Полоцкого – славу Полоцкого княжества], а сам под [своими] красными щитами на кровавой траве был прибит на [пролитую] кровь мечами литовскими [вместе] со своим любимцем, а тот и сказал: «Дружину твою, князь, птица [хищная, питающаяся мертвечиной] крыльями приодела, а звери кровь [павших и раненых] полизали!» Не было тут [в этой битве] ни брата [его] Брячислава [Изяславича], ни другого [брата] – Всеволода. Так, в одиночестве, изронил [он] жемчужную душу из храброго тела через золотое ожерелье. Уныли голоса, поникло веселие, трубы трубят городенские [в знак сдачи города].


Описав слабость полоцких князей в защите своих собственных границ, автор обращается с призывом ко всем князьям полоцким [потомкам Всеслава] и ко всем остальным русским князьям [потомкам Ярослава Мудрого] прекратить взаимную вражду, признать, что обе стороны потерпели в этом междоусобии поражение и погубили славу, перешедшую к ним от дедов.

Ярославичи и все внуки Всеслава [Полоцкого. Две ветви князей, постоянно враждовавшие]! Уже склоните стяги свои [в знак вашего поражения] и вложите [в ножны] свои поврежденные [в междоусобных битвах] мечи. Ибо лишились вы [подлинной боевой] славы ваших дедов. Ибо вы своими крамолами стали наводить язычников на землю Русскую [на владение Ярославичей], на достояние Всеслава [на Полоцкую землю]. Из-за [вашей] усобицы ведь настало насилие от земли Половецкой.


Безнадежность усобиц автор показывает на примере судьбы родоначальника полоцких «всеславичей» – Всеслава Брячиславича Полоцкого.

На седьмом [на последнем] веке [языческого бога] Трояна [т. е. напоследок языческих времен] кинул Всеслав жребий о девице ему милой [попытал счастья добиться Киева]. Он хитростями оперся на коней [потребованных восставшими киевлянами] и скакнул [из подгороднего «поруба» наверх] к городу Киеву и коснулся древком [копья] золотого [княжеского] престола киевского [добыв его ненадолго не по праву наследства и не «копием», т. е. не военной силой, а древком копия – как в столкновениях между своими]. Скакнул от них [от восставших киевлян – своих союзников] лютым зверем в полночь из Белгорода, объятый синей [ночною] мглою; поутру же вонзил секиры, – отворил ворота Новгорода, расшиб славу [основоположника новгородских вольностей] Ярослава [Мудрого], скакнул волком до [реки] Немиги от Дудуток [под Новгородом]. На Немиге [не мирно трудятся] – снопы стелют из голов, молотят цепами булатными, на току жизнь кладут, веют душу от тела. У Немиги кровавые берега не добром были посеяны: посеяны костьми русских сынов [вместо мирного труда – война на Немиге].

Всеслав князь людям суд правил, князьям города рядил [властвуя, следовательно, над судьбой и простых людей, и князей], а сам [не имея пристанища] ночью [как тогда, когда бежал из Белгорода] волком рыскал: из Киева дорыскивал ранее [пения] петухов до Тмуторокани, великому Хорсу [богу солнца] волком путь перерыскивал [до восхода перебегая ему дорогу]. Для него [в его престольном городе] Полоцке позвонили к заутрене рано у Святой Софии в колокола, а он в Киеве [в заключении] звон [тот принужден был] слышать. Хоть и провидящая душа [была у него] в храбром теле, но часто [он] от бед страдал. Ему провидец Боян давно [еще] припевку, разумный, сказал: «Ни хитрому, ни умелому, ни птице умелой суда божьего не миновать» [как ни «горазд» был Всеслав, но вся его неприкаянная жизнь была судом и возмездием божиим за его усобицы].


Лирически отвлекаясь, автор вспоминает первых русских князей, их многочисленные походы на врагов Руси и противопоставляет им современные ему несогласия между братьями Рюриком и Давидом в сборах на половцев.

О стонать Русской земле, помянув первые времена [еще до Всеслава Полоцкого] и первых князей [очевидно, Олега, Игоря, Святослава, Владимира]! Того старого Владимира [Святославича] нельзя было пригвоздить к горам киевским [так часто он ходил в походы на недругов Русской земли]; вот ведь [и] теперь встали стяги [приготовившись к походу] Рюрика [Ростиславича], и другие [его брата] Давыда [Ростиславича], но врозь у них развеваются полотнища [нет между ними согласия]. [Забыты, следовательно, походы первых русских князей на врагов Руси; в нынешних походах нет между князьями согласия]. Копья поют! [Слышатся звуки битвы!]


Возвращаясь к повествованию об Игоре, автор передает плач жены Игоря – Ярославны.

На Дунае Ярославнин [жены Игоря – дочери Ярослава Осмомысла] голос слышится [голос Ярославны долетает до крайних границ Руси – до берегов Дуная], кукушкою безвестною рано [она] кукует: «Полечу, – говорит, – кукушкою по Дунаю, омочу бобровый рукав в Каяле реке [где потерпел поражение Игорь], утру князю [Игорю] кровавые его раны на могучем его теле».

Ярославна рано плачет в Путивле на забрале [на переходах городских стен], приговаривая: «О ветер, ветрило! Зачем ты, господин, веешь наперекор [навстречу русским полкам]? Зачем мчишь хиновские стрелочки на своих легких крыльицах на воинов моего милого [в битве на Каяле ветер дул на русских со стороны моря, со стороны половцев]? Разве мало тебе было в вышине под облаками веять, лелея корабли на синем море? Зачем, господин, мое веселье по ковылю [ты] развеял?»

Ярославна рано плачет в Путивле городе на забрале, приговаривая: «О Днепр Словутич! Ты пробил каменные горы [в местах днепровских порогов] сквозь землю Половецкую. Ты лелеял на себе Святославовы [Святослава Всеволодовича киевского] насады [суда с «насаженными», надшитыми бортами] до стана Кобякова [до стана половецкого войска хана Кобяка, разбитого Святославом за год до похода Игоря]. Прилелей [же], господин, ко мне моего милого, чтобы не слала рано я к нему слез на море [где в Приазовских степях находился в плену Игорь].

Ярославна рано плачет в Путивле на забрале, приговаривая: «Светлое и трижды светлое солнце! Для всех ты тепло и прекрасно: к чему [же], господине, простерло [ты] горячие свои лучи на воинов моего милого? В поле безводном жаждою им луки согнуло, горем им колчаны заткнуло?» [В трехдневном бою воины Игоря жестоко страдали от жажды.]


Как бы в ответ на мольбу Ярославны, бог указывает путь Игорю к бегству в Русскую землю.

Прыснуло море в полуночи, идут смерчи облаками. Игорю князю бог путь указывает [этими приметами] из земли Половецкой в землю Русскую к отчему золотому столу [в Чернигове].


Описание бегства Игоря.

Погасли вечером зори. Игорь спит, Игорь бдит, Игорь мыслью поля мерит от великого Дона до малого Донца. Коня в полночь Овлур [крещеный половец, дружественный Игорю] свистнул за рекою, велит князю разуметь: князю Игорю не оставаться; [Овлур] кликнул, застучала земля [под копытами коней], зашумела [потревоженная] трава, вежи половецкие задвигались [половцы заметили бегство Игоря]. А Игорь князь поскакал горностаем к [прибрежному] тростнику и белым гоголем на воду. Вскочил [на той стороне реки] на борзого коня [приготовленного ему Овлуром за рекою] и соскочил с него серым волком. И побежал к излучине Донца, и полетел соколом под облаками, избивая гусей и лебедей к завтраку, и обеду, и ужину. Когда Игорь соколом полетел, тогда Овлур волком побежал, стряхивая собою студеную росу: [оба] ведь надорвали своих борзых коней.


Разговор Игоря с рекой Донцом.

Донец говорит: «[О!] князь Игорь, немало тебе величия, а Кончаку нелюбия, а Русской земле веселия!»

Игорь говорит [в ответ]: «О Донец! Немало тебе величия, лелеявшему князя [Игоря] на волнах, стлавшему ему зеленую траву на своих серебряных берегах, одевавшему его теплыми туманами под сенью зеленого дерева; ты стерег его [Игоря] гоголем на воде [твой чуткий к приближению человека гоголь предупреждал его об опасности], чайками на струях [твои чайки, поднимаясь с воды, предупреждали его о приближении погони], чернядями на ветрах [чуткими к приближению человека чернядями]. Не такова-то, – говорит [Игорь], – река Стугна; скудную струю имея, поглотив чужие ручьи и ладьи, расширенная к устью, [когда-то] юношу князя Ростислава [брата Владимира Мономаха] заключила [утопила во время бегства от половцев после поражения]. На темном берегу Днепра плачет мать Ростислава по юноше князе Ростиславе. [Тогда] уныли цветы от жалости и дерево с тоской к земле приклонилось».


Погоня за Игорем. Разговор Гзака и Кончака о том, как удержать Игоря в плену.

То не сороки застрекотали: по следу Игоря едут [разговаривая – «стрекоча»] Гзак с Кончаком. Тогда вороны не граяли, галки примолкли, сороки не стрекотали [в противоположность помощи Игорю гоголей, чаек, чернядей – вороны, галки и сороки молчали], полозы [степные змеи] ползали только. Дятлы стуком [в зарослях деревьев в глубоких долинах степных рек] кажут путь к реке [Игорю], да соловьи веселыми песнями рассвет возвещают.

Говорит Гзак Кончаку: «Если сокол [Игорь] к гнезду [на родину] летит, расстреляем соколенка [сына Игоря, Владимира, оставшегося в плену] своими золочеными стрелами».

Говорит Кончак Гзаку: «Если сокол к гнезду летит, то мы соколенка опутаем красною девицею [женим его на половчанке]».

И сказал Гзак Кончаку: «Если опутаем его красною девицею, не будет у нас ни соколенка, ни красной девицы [оба уйдут на Русь], и станут нас птицы [соколы – русские] бить в степи Половецкой» [русские станут вновь воевать против нас, если упустим заложника].


То все «стрекотали» Гзак с Кончаком, а вот что сказали Боян с Ходыной о Русской земле, когда в ней нет князя.

Сказали Боян и Ходына – песнотворцы Святославовы [Святослава Ярославича] – старого времени Ярослава, Олега князя [Олега Святославича – «Гориславича»] любимцы: «Тяжко голове без плеч, беда телу без головы», [так и] Русской земле без Игоря.


Исполнилось все не так, как «стрекотали» Гзак с Кончаком. Ликование в Киеве и во всей Русской земле по поводу возвращения Игоря.

«Солнце светится на небе, [а] Игорь князь в Русской земле»: [это русские] девицы поют [славу Игорю] на Дунае, – вьются голоса [их] через море до [самого] Киева. [То] Игорь [вернувшись из плена] едет [в Киеве] по Боричеву [подъему] к [иконе] Святой Богородицы Пирогощей. Села рады, города веселы. [Вся Русская земля, до далеких дунайских русских поселений, радуется возвращению Игоря.]


Заключительная слава князьям – участникам похода – и дружине.

Певше песнь [славу] старым князьям, потом [следует] и молодым петь: [итак] «Слава [старым князьям] Игорю Святославичу, буй-туру Всеволоду, [а также и молодому князю] Владимиру Игоревичу!» [Будьте] здравы, князья и дружина, борясь за христиан против поганых [половецких] полков!

Князьям слава и дружине! Аминь.

## Повесть об убиении Андрея Боголюбского

Перевод и комментарии В. В. Колесова

В год 6683 (1175). Убит был великий князь Андрей Суздальский, сын Юрия, внук Владимира Мономаха июня месяца в 28-й день, в канун праздника святых апостолов. И была тогда суббота.

Создал же он себе городок каменный, под названием Боголюбове, столь же далеко Боголюбове от Владимира, как и Вышгород[1] от Киева. Благоверный и христолюбивый князь Андрей с юных лет Христа возлюбил и пречистую его Мать; знанье же отринув и рассужденья и, как хоромы чудесные, душу украсив всеми благими желаньями, уподобился царю Соломону, когда, храм Господу Богу и церковь преславную Рождества Святой Богородицы[2] посреди Боголюбова в камне создав, разукрасил ее больше всех церквей: подобна она той Святая Святых, которую царь Соломон премудрый создал; так и этот князь, благоверный Андрей, создал церковь такую на память о себе, и украсил ее драгоценными иконами, золотом и дорогими каменьями, и жемчугом крупным бесценным, и снабдил украшеньями разными, и украсил плитами из яшмы и всяким узорным литьем, – блеском осыпав ее так, что больно смотреть, ибо вся она в золоте стала. И украсил ее, и осыпал утварью золотой, драгоценной, всем входящим на удивленье, так, что всякий, видевший это, не может выразить словом невероятной ее красоты; золотом и эмалью, и всякими драгоценностями, и церковным имуществом украшена, и всякой церковной утварью – золотая дарохранительница с дорогими каменьями, с опахалами ценными и кадилами разными, и снаружи от верха до пола по стенам и столбам тоже золотом крыто, и двери, и своды у церкви также золотом крыты, и купол златом украшен от верха до Деисуса[3], и разным церковным добром переполнена, украшена всяким художеством!

Князь Андрей и город Владимир неприступным сделал, к нему он ворота золотые соорудил, а другие – серебром отделал, и создал соборную каменную церковь в честь святой Богородицы, весьма прекрасную, и разными украшеньями осыпал ее из золота и серебра, и пять куполов ее вызолотил, а все три церковные двери золотом выложил и дорогими каменьями, и жемчугом украсил ее драгоценным, и всяким узорным литьем расцветил, и обильем светильников золотых и серебряных ее осветил, и амвон из золота и серебра поставил, а служебные сосуды и опахала и другие украшения церковные – все золотом и драгоценным каменьем, и жемчугом крупным в изобилии осыпал. Три же дарохранительницы, очень большие, из чистого золота, из камней драгоценных поставил: и видом своим, и работой до удивленья подобны они Святая Святых Соломона. И в Боголюбове, и в городе Владимире купола золотые поставил, и своды позолотил, и стены внутри каменьем по злату осыпал, столбы позлатил, и снаружи ее и по сводам птиц золотых, и кубки, и паруса, литые из золота, поставил по церкви по всей и по сводам кругом.

Но, кроме того, и другие он многие церкви поставил различные в камне, и монастыри он создал, почему на весь церковный синклит и на церковников всех и обратил Бог свой взор; и не отягчил своей памяти пьянством, и кормильцем был для монахов и монахинь, и нищих, и всякого звания людям он был как любимый отец, – но больше всего он милостив был подаяньем, слыша голос Господень: «Все, что творите вы малым сим, то мне вы творите»[4]. А также Давид говорит: «Блажен помогающий нищим, дающий всегда – от Господа он не отступится», сила и разум в нем жили, и верная правда ходила с ним рядом. И прочих достоинств много в нем было, любую привычку он делал достойной: ночами входил он в церковь и свечи запаливал сам, и, видя образ Божий, на иконах написанный, вглядывался как в самого Творца, и, изображенья святых на иконах встречая, смирял свой вид, сокрушенный сердцем, испуская вздохи из глубины и слезы из глаз испуская, в раскаянье Давиду подражал, оплакивая множество грехов своих, возлюбив бессмертное выше тленного и небесное более, чем кратковременное, и жизнь со святыми у вседержителя Бога больше этого царства земного, он всяким достоинством, точно мудрый второй Соломон, был украшен.

И такое достоинство имел: велел каждый день возить по городу еду и питье различное больным и нищим на пользу, и, видя всякого нищего, к нему приходящего с просьбой, подавал им по прошению их, говоря, будто «это Христос, пришедший испытать меня», – и так принимал он любого, к нему приходящего, как Христос завещал, сказавший: «Если малым сим сотворите – то мне сотворите!» И держал то слово в сердце всегда, потому и достойно от Бога смертный венец восприял ты, княже Андрей, мужеством равный именитым братьям, благоразумным святым страстотерпцам[5] последовал ты, кровью омыв все страданья свои. Ибо если бы не беда – не было б венца, если б не мука – не было бы благодати: всякий, живущий добродетельно, не может остаться без многих врагов. Князь же Андрей, о готовящемся злодейском убийстве своем узнав заранее, духом воспламенился священным и ни на что не рассчитывал, говоря: «Господа Бога моего, Вседержителя и Творца своего, избранный народ на кресте пригвоздил, сказав: «Пусть кровь его будет на нас и на детях наших», а также и слово, сказанное устами святых евангелистов: «Если кто положит душу свою за други своя – может учеником моим быть»[6]. Этот же боголюбивый князь не за друга, но за самого Творца, возведшего все из небытия в бытие, душу свою положил. Потому-то, узнав об убийстве твоем, страстотерпец княже Андрей, изумились небесные силы, глядя на кровь, за Христа проливаемую; рыдает народ православный, видя отца сирот и кормильца, омраченную тьмою звезду светоносную; а убийцы проклятые огнем окрещаются вечным, что пожигает тернье любого греха, то есть любое деянье. Ты ж, страстотерпец, проси всемогущего Бога за потомство свое, и за родичей, и за Русскую землю – миру мир даровать.

Мы ж к прежнему возвратимся.

Итак, состоялся в пятницу на обедне коварный совет злодеев преступных. И был у князя Яким, слуга, которому он доверял. Узнав от кого-то, что брата его велел князь казнить, возбудился он по дьявольскому наущению и примчался с криками к друзьям своим, злым сообщникам, как когда-то Иуда к евреям, стремясь угодить отцу своему, Сатане, и стал говорить: «Сегодня его казнил, а завтра – нас, так промыслим о князе этом!» И задумали убийство в ночь, как Иуда на Господа.

Лишь настала ночь, прибежав и схвативши оружие, пошли на князя, как дикие звери, но, пока они шли к его спальне, пронзил их и страх, и трепет. И бежали с крыльца, спустясь в погреба, упились вином. Сатана возбуждал их в погребе и, служа им незримо, помогал укрепиться в том, что они обещали ему. И так, упившись вином, взошли они на крыльцо. Главарем же убийц был Петр, зять Кучки, Анбал, яс родом, ключник, да Яким, да Кучковичи[7] – всего числом двадцать зловредных убийц, вошедших в греховный сговор в тот день у Петра, у Кучкова зятя, когда настала субботняя ночь на память святых апостолов Петра и Павла.


Когда, схватив оружие, как звери свирепые, приблизились они к спальне, где блаженный князь Андрей возлежал, позвал один, став у дверей: «Господин мой! Господин мой…» И князь отозвался: «Кто здесь?» – тот же сказал: «Прокопий…», но в сомненье князь произнес: «О, малый, ты не Прокопий!» Те же, подскочив к дверям и поняв, что здесь князь, начали бить в двери и силой выломали их. Блаженный же вскочил, хотел схватить меч, но не было тут меча, ибо в тот день взял его Анбал-ключник, а был его меч мечом святого Бориса. И ворвались двое убийц, и набросились на него, и князь швырнул одного под себя, а другие, решив, что повержен князь, впотьмах поразили своего; но после, разглядев князя, схватились с ним, ибо он был силен. И рубили его мечами и саблями, и раны копьем ему нанесли, и воскликнул он: «О, горе вам, бесчестные, зачем уподобились вы Горясеру?[8] Какое вам зло я нанес? Если кровь мою прольете на земле, пусть Бог отомстит вам за мой хлеб!» Бесчестные же эти, решив, что убили его окончательно, взяв раненого своего, понесли его вон и дрожа ушли. Князь же, внезапно выйдя за ними, начал рыгать и стонать от внутренней боли, пробираясь к крыльцу. Те же, услышав голос, воротились снова к нему. И пока они были там, сказал один: «Стоя там, я видел в окно князя, как шел он с крыльца вниз». И воскликнули все: «Ищите его!» – и бросились все взглянуть, нет ли князя там, где, убив его, бросили. И сказали: «Теперь мы погибли! Скорее ищите его!» И так, запалив свечи, отыскали его по кровавому следу.

Князь же, увидев, что идут к нему, воздев руки к небу, обратился к Богу, говоря: «Если, Боже, в этом сужден мне конец – принимаю его. Хоть и много я согрешил, Господи, заповедей твоих не соблюдая, знаю, что милостив ты, когда видишь плачущего, и навстречу спешишь, направляя заблудшего».

И, вздохнув от самого сердца, прослезился, и припомнил все беды Иова[9], и вникнул в душу свою, и сказал: «Господи, хоть при жизни и сотворил я много грехов и недобрых дел, но прости мне их все, удостой меня, грешного, Боже, конец мой принять, как святые его принимали, ибо такие страданья и различные смерти выпадали праведникам; и как святые пророки и апостолы с мучениками получили награду, за Господа кровь свою проливая; как и святые мученики и преподобные отцы горькие муки и разные смерти приняли, и сломлены были дьяволом, и очистились, как золото в горниле. Их же молитвами, Господи, к избранному тобой стаду с праведными овцами причти меня, ведь и святые благоверные властители пролили кровь, пострадав за народ свой, как и Господь наш Иисус Христос спас мир от соблазна дьявольского священною кровью своею». И, так говоря, ободрялся, и вновь говорил: «Господи! взгляни на слабость мою и смотри на смиренье мое, и злую мою печаль, и скорбь мою, охватившую ныне меня! Пусть, уповая, стерплю я все это. Благодарю тебя, Господи, что смирил ты душу мою и в царстве твоем сонаследником сделал меня! Вот и ныне, Господи, если кровь мою и прольют, то причти меня к лику святых твоих мучеников, Господи!»

И пока он так говорил и молился о грехах своих Богу, сидя за лестничным столбом, заговорщики долго искали его – и увидели сидящим подобно непорочному агнцу. И тут проклятые подскочили и прикончили его. Петр же отсек ему правую руку. А князь, на небо взглянув, сказал: «Господи, в руки тебе предаю душу мою» – и умер. Убит был с субботы в ночь, на рассвете, под утро уже воскресенья – день памяти двенадцати апостолов.

Проклятые же, возвращаясь оттуда, убили Прокопия, любимца его, оттуда прошли в палаты и забрали золото, дорогие каменья и жемчуг, и всякие украшения, – все, что дорого было князю. И погрузив на лучших его лошадей, до света еще отослали себе по домам. А сами, схватив заветное княжье оружие, стали собирать воинов, говоря: «Ждать ли, пока пойдет на нас из Владимира дружина?» – и собрали отряд, и послали к Владимиру весть: «Не замышляете ли чего против нас? Хотим мы с вами уладить: ведь не только одни мы задумали так, и средь вас есть наши сообщники». И ответили владимирцы: «Кто ваш сообщник – тот пусть будет с вами, а нам без нужды» – и разошлись, и ринулись грабить: страшно глядеть!

Прибежал на княжий двор Кузьма-киевлянин: «Уже нету князя: убит!» И стал расспрашивать Кузьма: «Где убит господин?» – и ответили ему: «Вон лежит, выволочен в сад! Но не смей его брать, все мы решили бросить его собакам! Если же кто приступит к нему – тот враг нам, убьем и его!» И начал оплакивать князя Кузьма: «Господин мой! Как ты не распознал мерзких и бесчестных врагов своих, идущих тебя убить? И как это ты не сумел победить их, некогда побеждавший полки неверных болгар?»[10] – и так оплакивал он князя. И подошел ключник Анбал, родом яс, управитель всего княжьего дома, надо всеми власть ему дал князь. И сказал, взглянув на него, Кузьма: «Анбал, вражий сын! Дай хоть ковер или что-нибудь, чтобы постлать или чем накрыть господина нашего». И ответил Анбал: «Ступай прочь! Мы хотим бросить его собакам». И сказал Кузьма: «Ах, еретик! уже и собакам бросить! Да помнишь ли, жид, в каком ты платье пришел сюда? Теперь стоишь ты в бархате, а князь лежит наг, но прошу тебя честью: сбрось мне что-нибудь!» И сбросил тот ковер и плащ. И, обернув ими тело, понес Кузьма в церковь и сказал: «Отоприте мне церковь!» – и ответили: «Брось его тут, в притворе, что тебе за печаль!» – ибо все уже были пьяны. И подумал Кузьма: «Уже, господин, и холопы твои знать тебя не хотят; бывало, купец приходил из Царьграда иль из иной стороны, из Русской земли, и католик, и христианин, и язычник любой, и ты говорил: «Введите в церковь его и в палаты, пусть видят истинное христианство!» – и принимали крещенье и болгары, и евреи, и любые язычники, увидев славу Божью и украшенье церковное! И те скорее оплачут тебя, а эти и в церковь не дают положить!»

И так положил его в притворе, накрыв плащом, и лежало тут тело два дня и две ночи. На третий день пришел козьмодемьянский игумен[11] Арсений и сказал: «Хотя мы и долго ждали старших игуменов, но долго ли этому князю лежать так? Отоприте мне церковь, отпою его и положим в гроб. А когда уляжется эта смута, то, придя из Владимира, перенесут туда князя». И пришли клирошане боголюбские, взявши тело его, в церковь внесли и вложили в каменный гроб, отпев над ним погребальные песни с игуменом Арсением вместе.

Жители же Боголюбова разграбили княжеский дом и строителей, которые сошлись на строительство зданий, – золото, и серебро, и одежды, и ткани, и добро, которому нет числа. И много случилось бед в его области: дома посадников и управителей пограбили, а самих их, и слуг, и стражей убили, дома их пограбили, не ведая сказанного: «Где закон – тут и обид много»[12]. Грабители приходили грабить и из деревень. Грабежи начались и в самом Владимире, пока не стал ходить Микула с образом Святой Богородицы в ризах по городу – тогда пресеклись грабежи. Пишет апостол Павел: «Всякая душа властям повинуется»[13], ибо власти Богом поставлены; природой земной царь подобен любому человеку, но властию сана он выше – как Бог. Сказал великий Иоанн Златоуст: «Если кто противится власти – противится закону Божьему. Князь не напрасно носит меч – он ведь Божий слуга»[14].

Мы же вернемся к прежнему.

На шестой день, в пятницу, сказали владимирцы игумену Феодулу и Луке, начальнику хора в храме Святой Богородицы: «Приготовьте носилки, давайте поедем – возьмем князя и господина своего Андрея». А Микуле сказали: «Собери священников, все, облачась в ризы, выходите за Серебряные ворота[15] с иконой Святой Богородицы – тут князя дождешься». И сделал так Феодул, игумен храма Святой Богородицы Владимирской, с клирошанами и с владимирцами поехали за князем в Боголюбово и, взяв тело его, привезли во Владимир с честью и с плачем великим.

И так, через некое время, как только стало двигаться шествие из Боголюбова, народ не мог удержаться, но все вскричали, от слез же не могли и смотреть, а вопли их издалека было слышно. И начали все люди, рыдая, говорить: «Уже ведь не к Киеву, господин наш, ты поехал! В ту церковь Владимирскую над Золотыми воротами, которую сделать велел подобною той, что стоит на великом дворе Ярослава, сказав: «Построю церковь такой золотой же, как и ворота – пусть будет во славу всей моей родине!» И так плакал по нем весь город, и, тело его убрав, с почетом и пением, хвалящим Бога, положили его в дивной, достойной похвал, церкви Святой Богородицы златоверхой, которую сам он создал.

Так вот князь Андрей при жизни не дал телу своему покоя и глазам своим сна – пока не обрел настоящего дома, прибежища всех христиан: Царица небесных собраний и Госпожа всей вселенной всякого человека разными путями ко спасенью приводит. Как учит апостол: «Кого любит Бог – того и наказывает, и наказывает всякого сына, какого приемлет; ибо коль наказанья претерпите – точно сыном становитесь Богу»[16]. Ибо Бог не поставил прекрасного солнца на месте одном, чтоб оттуда могло освещать всю вселенную, но устроил ему восхожденье, зенит и заход. Точно так и слугу своего, князя Андрея, – не взял к себе напрасно, а дал ему подвигом душу спасти, кровью омыв прегрешенья свои, и с братьей своей, с Романом и с Давыдом[17], согласно к Богу пришел. И, в блаженство рая вселяясь безмолвно с ними, которых око не видит и ухо не слышит (сердцем нельзя осознать, что Бог приготовил для верных своих), те блага сподобившись видеть, вечно радуйся ты, Андрей, князь великий. Дерзай всемогущего, из богатейших богатого, на высоких престолах сидящего Бога просить, чтоб простил он братии твоих, победу им дал над врагами и мирное царство, правление почетное и многолетнее, во веки веков. Аминь.

## Слово Даниила Заточника написанное им своему князю Ярославу Владимировичу

Перевод и комментарии Д. С. Лихачева

Вострубим, как в златокованные трубы, во все силы ума своего, и заиграем в серебряные органы гордости своею мудростью. Восстань, слава моя, восстань в псалтыри[1] и в гуслях. Встану рано и расскажу тебе. Да раскрою в притчах загадки мои и возвещу в народах славу мою. Ибо сердце умного укрепляется в теле его красотою и мудростью.

Был язык мой как трость[2] книжника-скорописца, и приветливы уста мои, как быстрота речная. Того ради попытался я написать об оковах сердца моего и разбил их с ожесточением, как древние – младенцев о камень[3].

Но боюсь, господине, осуждения твоего.

Ибо я как та смоковница проклятая[4]: не имею плода покаяния; ибо имею сердце – как лицо без глаз; и ум мой – как ночной ворон, на вершинах бодрствующий; и закончилась жизнь моя, как у ханаанских царей, бесчестием[5]; и покрыла меня нищета, как Красное море фараона[6].

Все это написал я, спасаясь от лица бедности моей, как рабыня Агарь от Сарры[7], госпожи своей.

Но видел, господине, твое добросердечие ко мне и прибег к всегдашней любви твоей. Ибо говорится в Писании: просящему у тебя дай, стучащему открой, да не отвергнут будешь Царствия Небесного; ибо писано: возложи на Бога печаль свою, и тот тебя пропитает вовеки.

Ибо я, княже господине, как трава чахлая, растущая под стеною, на которую ни солнце не сияет, ни дождь не дождит; так и я всеми обижаем, потому что не огражден я страхом грозы твоей, как оплотом твердым.

Не смотри же на меня, господине, как волк на ягненка, а смотри на меня, как мать на младенца. Посмотри на птиц небесных – не пашут они, не сеют, но уповают на милость Божию; так и мы, господине, ищем милости твоей.

Ибо, господине, кому Боголюбове, а мне горе лютое; кому Бело-озеро, а мне оно смолы чернее; кому Лаче-озеро[8], а мне, на нем живя, плач горький; кому Новый Город, а у меня в доме углы завалились, так как не расцвело счастье мое.

Друзья мои и близкие мои отказались от меня, ибо не поставил перед ними трапезы с многоразличными яствами. Многие ведь дружат со мной и за столом тянут руку со мной в одну солонку, а в несчастье становятся врагами и даже помогают подножку мне поставить; глазами плачут со мною, а сердцем смеются надо мной. Потому-то не имей веры к другу и не надейся на брата.

Не лгал мне князь Ростислав, когда говорил: «Лучше мне смерть, нежели Курское княжение»[9]; так и мужи говорят: «Лучше смерть, чем долгая жизнь в нищете». Как и Соломон говорил: «Ни богатства, ни бедности не дай мне, Господи: если буду богат, – гордостью вознесусь, если же буду беден, – задумаю воровство или разбой», как женки распутство.

Вот почему взываю к тебе, одержим нищетою: помилуй меня, потомок великого царя Владимира[10], да не восплачусь, рыдая, как Адам о рае; пусти тучу на землю убожества моего.

Ибо, господине, богатый муж везде ведом – и на чужбине друзей имеет, а бедный и на родине ненавидим ходит. Богатый заговорит – все замолчат и после вознесут речь его до облак; а бедный заговорит – все на него закричат. Чьи ризы светлы, тех и речь честна.

Княже мой, господине! Избавь меня от нищеты этой, как серну из сетей, как птицу из западни, как утенка от когтей ястреба, как овцу из пасти львиной.

Я ведь, княже, как дерево при дороге: многие обрубают ему ветви и в огонь кидают; так и я всеми обижаем, ибо не огражден страхом грозы твоей.

Как олово пропадает, когда его часто плавят, так и человек – когда он много бедствует. Никто ведь не может ни пригоршнями соль есть, ни в горе разумным быть; всякий человек хитрит и мудрит о чужой беде, а в своей не может смыслить. Злато плавится огнем, а человек напастями; пшеница, хорошо перемолотая, чистый хлеб дает, а человек в напасти обретает ум зрелый. Моль, княже, одежду ест, а печаль – человека; печаль человеку кости сушит.

Если кто в печали человеку поможет, то как студеной водой его напоит в знойный день.

Птица радуется весне, а младенец матери; весна украшает землю цветами, а ты оживляешь людей милостию своею, сирот и вдовиц, вельможами обижаемых.

Княже мой, господине! Покажи мне лицо свое, ибо голос твой сладок и образ твой прекрасен; мед источают уста твои, и дар твой как плод райский.

Когда веселишься за многими яствами, меня вспомни, хлеб сухой жующего; или когда пьешь сладкое питье, вспомни меня, теплую воду пьющего в незаветренном месте; когда же лежишь на мягкой постели под собольими одеялами, меня вспомни, под одним платком лежащего, и от стужи оцепеневшего, и каплями дождевыми, как стрелами, до самого сердца пронзаемого.

Да не будет сжата рука твоя, княже мой, господине, на подаяние бедным: ибо ни чашею моря не вычерпать, ни нашими просьбами твоего дому не истощить. Как невод не удерживает воды, а только рыб, так и ты, княже, не удерживай злата и серебра, а раздавай людям.

Паволока, расшитая разноцветными шелками, красоту свою показывает; так и ты, княже, множеством своей челяди честен и славен во всех странах являешься. Некогда ведь похвалился царь Иезекииль перед послами царя вавилонского[11] и показал им множество злата и серебра; они же сказали: «Наш царь богаче тебя не множеством золота, но множеством воинов: ибо воины золото добудут, а золотом воинов не добыть». Как сказал князь Святослав, сын Ольгин[12], когда шел на Царьград с небольшою дружиною: «Братья! нам ли от этого города погибнуть или городу от нас быть пленену?» Как Бог повелит, так и будет: погонит один сто, а от ста побегут тысячи. Тот, кто надеется на Господа, не дрогнет вовек, как гора Сион[13].

Славно за бугром коней пасти[14], так и в войске хорошего князя воевать. Часто из-за беспорядка полки погибают. Видел: огромный зверь, а головы не имеет, так и многие полки без хорошего князя.

Гусли ведь настраиваются перстами, а тело крепится жилами; дуб силен множеством корней, так и град наш – твоим управлением.

Ибо щедрый князь – отец многим слугам: многие ведь оставляют отца и матерь и к нему приходят. Хорошему господину служа, дослужиться свободы, а злому господину служа, дослужиться еще большего рабства. Ибо щедрый князь – как река текущая без берегов через дубравы, поит не только людей, но и зверей; а скупой князь – как река в берегах, а берега каменные: нельзя ни самому напиться, ни коня напоить. Боярин щедрый – как колодезь с пресной водой при дороге: многих напаивает; а боярин скупой – как колодезь соленый.

Не имей себе двора близ царева двора и не держи села близ княжого села: ибо тиун его – как огонь, на осине разожженный, а рядовичи[15] его – что искры. Если от огня и устережешься, то от искр не сможешь устеречься и одежду прожжешь.

Господине мой! Не лиши хлеба нищего мудрого, не вознеси до облак глупого богатого. Ибо нищий мудрый – что золото в грязном сосуде, а богатый разодетый да глупый – что шелковая наволочка, соломой набитая.

Господине мой! Не смотри на внешность мою, но посмотри, каков я внутри. Я, господине, хоть одеянием и скуден, но разумом обилен; юн возраст имею, а стар смысл во мне. Мыслию бы парил, как орел в воздухе.

Но поставь сосуд гончарный под капельницу языка моего, да накаплет тебе слаще меду слова уст моих. Как Давид сказал: «Сладки слова твои, лучше меда они устам моим». Ибо и Соломон сказал: «Слова добрые сладостью напояют душу, покрывает же печаль сердце безумного».

Ибо мудрого мужа посылай – и мало ему объясняй, а глупого посылай – и сам вслед не ленись пойти. Очи мудрых желают блага, а глупого – пира в доме. Лучше слушать спор умных, нежели совета глупых. Наставь премудрого, и он еще мудрее станет.

Не сей на межах жита, ни мудрости в сердцах глупых. Ибо глупых ни сеют, ни жнут, ни в житницу не собирают, но сами себя родят. Как в дырявые мехи лить, так и глупого учить; ибо псам и свиньям не нужно золота, ни серебра, а глупому – мудрых слов; мертвеца не рассмешишь, а глупого не научишь. Коли пожрет синица орла, коли поплывет камень по воде и коли начнет свинья на белку лаять, тогда и глупый уму научится.

Неужели скажешь мне: от глупости все мне это наговорил? Не видел ты неба холстяного, ни звезд из лучинок, ни глупого, говорящего мудро. Неужели скажешь мне: солгал как пес? Но хорошего пса князья и бояре любят. Неужели скажешь мне: солгал как вор? Если бы украсть умел, то к тебе бы и не взывал. Девица ведь губит красоту свою прелюбодейством, а муж свое мужество – воровством.

Господине мой! Ведь не море топит корабли, но ветры; не огонь раскаляет железо, но поддувание мехами; так и князь не сам впадает в ошибку, но советчики его вводят. С хорошим советчиком совещаясь, князь высокого стола добудет, а с дурным советчиком и меньшего лишен будет.

Говорится ведь в мирских пословицах: ни скот в скотах коза, ни зверь в зверях еж, ни рыба в рыбах рак, ни птица в птицах нетопырь, ни муж в мужах, если над ним жена властвует, ни жена в женах, если от своего мужа прелюбодействует, ни работа в работах – для женок повоз возить[16].

Дивней дивного, кто в жены возьмет уродину прибытка ради.

Видел жену безобразную, приникнувшую к зеркалу и мажущуюся румянами, и сказал ей: «Не смотрись в зеркало – увидишь безобразие лица своего и еще больше обозлишься».

Неужели скажешь мне: «Женись у богатого тестя, чести ради великой; у него пей и ешь»? Лучше бы уж мне вола бурого ввести в дом свой, чем злую жену взять: вол ведь не говорит, ни зла не замышляет, а злая жена, когда ее бьешь, бесится, а когда кроток с ней – заносится, в богатстве гордой становится, а в бедности других злословит.

Что такое жена злая? Торговка плутоватая, кощунница бесовская. Что такое жена злая? Людская смута, ослепление уму, заводила всякой злобе, в церкви сборщица дани для беса, защитница греха, заграда от спасения.

Если какой муж смотрит на красоту жены своей и на ее ласковые и льстивые слова, а дел ее не проверяет, то дай Бог ему лихорадкою болеть, и да будет он проклят.

Вот и распознайте, братия, злую жену. Говорит она мужу своему: «Господине мой и свет очей моих! Я на тебя и взглянуть не могу: когда говоришь со мной, тогда смотрю на тебя, и обмираю, и слабеют все члены тела моего, и падаю на землю».

Послушайте, жены, слова апостола Павла: крест – глава церкви, а муж – жене своей. Жены, стойте же в церкви и молитесь Богу и Святой Богородице; а чему хотите учиться, то учитесь дома у своих мужей. А вы, мужья, в законе храните жен своих, ибо нелегко найти хорошую жену.

Хорошая жена – венец мужу своему и беспечалие, а злая жена – горе лютое и разорение дому. Червь дерево точит, а злая жена дом своего мужа истощает. Лучше в дырявой ладье плыть, нежели злой жене тайны поведать: дырявая ладья одежду замочит, а злая жена всю жизнь мужа своего погубит. Лучше камень бить, нежели злую жену учить; железо переплавишь, а злой жены не научишь.

Ибо злая жена ни ученья не слушает, ни священника не чтит, ни Бога не боится, ни людей не стыдится, но всех укоряет и всех осуждает.

Что злее льва среди четвероногих и что лютее змеи среди ползающих по земле? Всех тех злее злая жена. Нет на земле ничего лютее женской злобы. Из-за жены прадед наш Адам из рая был изгнан; из-за жены Иосиф Прекрасный в темницу был заключен[17], из-за жены пророка Даниила в ров ввергли[18], где львы ему ноги лизали. О, злое, острое оружие дьявола и стрела, летящая с ядом!

У некоего человека умерла жена, он же по смерти ее начал продавать детей. И люди сказали ему: «Зачем детей продаешь?» Он же ответил: «Если родились они в мать, то, как подрастут, меня самого продадут».

Но вернемся к прежнему. Я, княже, ни за море не ездил, ни у философов не учился, но был как пчела – припадая к разным цветам и собирая мед в соты; так и я по многим книгам собирал сладость слов и смысл их и собрал, как в мех воды морские.

Скажу не много еще. Не запрещай глупому глупость его, да не уподобишься сам ему. Не стану с ним много говорить. Да не буду как мех дырявый, роняя богатство в руки неимущих; да не уподоблюсь жерновам, ибо те многих людей насыщают, а сами себя не могут насытить житом; да не окажусь ненавистным миру многословною своею беседою, подобно птице, частящей свои песни, которую вскоре же ненавидеть начинают. Ибо говорится в мирских пословицах: длинная речь не хороша, хороша длинная паволока.

Господи! Дай же князю нашему силу Самсона, храбрость Александра, разум Иосифа, мудрость Соломона, искусность Давида, и умножь, Господи, всех людей под пятою его. Богу нашему слава, и ныне, и присно, и вовеки.

## Русская правда (пространная редакция)

Перевод и комментарии М. Б. Свердлова

### Суд Ярослава Владимировича. Русская правда.

1. Если убьет муж мужа, то мстить брату за брата, или отцу, или сыну, или двоюродному брату, или сыну брата; если никто <из них> не будет за него мстить, то назначить 80 гривен за убитого, если он княжий муж или княжеский тиун; если он будет русин, или гридин, или купец, или боярский тиун, или мечник, или изгой, или Словенин, то назначить за него 40 гривен.

2. По смерти Ярослава, снова собравшись, сыновья его, Изяслав, Святослав, Всеволод, и мужи их, Коснячко, Перенег, Никифор, отменили месть за убитого, заменив ее выкупом деньгами; а все остальное – как Ярослав судил, так и сыновья его установили.

3. Об убийстве. Если кто убьет княжего мужа в разбое, а убийцу не ищут, то виру в 80 гривен платить верви, где лежит убитый, если же простой свободный человек, то 40 гривен.

4. Если которая-либо вервь будет платить дикую виру[1], пусть выплачивает ту виру столько времени, сколько будет платить, потому что они платят без преступника.

5. Если преступник является членом их верви, то в этом случае помогать <общинникам> преступнику, поскольку ранее он им помогал <выплачивать виру>; если же <выплачивать> дикую виру, то платить им всем вместе 40 гривен, а за преступление платить самому преступнику, а из совместной платы 40 гривен ему заплатить свою часть.

6. Но если <кто> убил открыто, во время ссоры или на пиру, то теперь ему так платить вместе с вервью, поскольку и он вкладывается в виру.

7. Если <кто> свершит убийство без причины. <Если кто> свершил убийство без всякой ссоры, то люди за убийцу не платят, но пусть выдадут его самого с женою и детьми на изгнание и на разграбление.

8. Если кто не вкладывается в дикую виру, тому люди не помогают, но он платит сам.

9. А это вирные постановления, которые были при Ярославе: вирнику взять 7 ведер солода на неделю, а также барана или полтуши говядины, или 2 ногаты; а в среду куна или сыр, в пятницу столько же, две куры ему на день, а хлебов 7 на неделю, а пшена 7 уборков[2], а гороха 7 уборков, а соли 7 голважень[3]; все это – вирнику с отроком, а коней содержат четырех, на каждого коня давать овес: вирнику – 8 гривен, а 10 кун – перекладная[4] <подать>, а метельнику – 12 векш, и еще ссадная гривна[5].

10. О вирах. Если вира 80 гривен, то вирнику 16 гривен и 10 кун и 12 векш, а ранее – ссадная гривна, а за убитого – 3 гривны.

11. О княжеском отроке. Если за княжеского отрока, или за конюха, или за повара, то <вира> 40 гривен.

12. А за тиуна огнищного и за конюшего – 80 гривен.

13. А за тиуна княжеского сельского или руководящего пахотными работами – 12 гривен.

14. А за рядовича – 5 гривен. Столько же и за боярского <рядовича>.

15. О ремесленнике и ремесленнице. А за ремесленника и за ремесленницу – 12 гривен.

16. А за смерда и холопа 5 гривен, а за робу – 6 гривен.

17. А за кормильца 12 гривен, столько же и за кормилицу, хотя это будет холоп или роба.

18. О недоказанном обвинении в убийстве. Если на кого будет недоказанное обвинение в убийстве, то выставить 7 свидетелей, чтобы они отвели обвинение; если же <обвиняемый> варяг или какой иной <иноземец>, то выставить двух свидетелей.

19. А за останки и за мертвеца, если не ведомо его имя и он неизвестен, то вервь не платит.

20. Если отведет обвинение в убийстве. А если кто отведет обвинение в убийстве, то дает отроку гривну кун за оправдание; а кто его недоказанно обвинил, то тому дать другую гривну, а за помощь в отведении обвинения в убийстве 9 кун.

21. Если ищут свидетеля и не найдут, а истец обвиняет в убийстве, то рассудить их испытанием железом[6].

22. Так же и во всех судебных делах, о воровстве и о клевете, если не будет поличного, а иск не менее полугривны[7] золота, то тогда принудительно привести ответчика к испытанию железом; если же менее значительный иск, то к испытанию водой[8]; если до двух гривен или менее, то идти ему на судебную клятву в отношение своих кун.

23. Если кто ударит мечом. Если кто ударит мечом, не обнажив его, или рукоятью, то 12 гривен штрафа в пользу князя за обиду.

24. Если же, вынув меч, не ударит, то гривна кун.

25. Если кто кого ударит батогом, или чашей, или рогом, или тыльной стороной оружия, то 12 гривен.

26. Если кто, не утерпев, ударит мечом того, кто нанес удар, то вины ему в этом нет.

27. Если посечет руку, и отпадет рука или усохнет, или нога, или глаз или нос повредит, то полувиры 20 гривен, а пострадавшему за увечье 10 гривен.

28. Если повредит какой-либо палец – 3 гривны штрафа князю, а пострадавшему гривна кун.

29. Если придет окровавленный человек. Если придет на <княжеский> двор человек окровавленный или избитый до синяков, то не искать ему свидетелей, а платить ему <виновному> штраф князю 3 гривны; если следов побоев нет, то привести ему свидетеля в соответствии со словами его показания; а кто начал драку, тому платить 60 кун, если даже и придет окровавленный <человек>, но он сам начал, и придут свидетели, то за это ему платить, хотя его же и били.

30. Если <кто> ударит мечом, но не зарубит насмерть, то 3 гривны, а самому <пострадавшему> гривна за рану на лечение, если зарубит насмерть, то платить виру.

31. Если человек толкнет человека к себе или от себя, или по лицу ударит, или жердью ударит, и представят двух свидетелей, то 3 гривны штрафа князю; если будет варяг или колбяг, то вывести на суд свидетелей сполна <тоже двух> и пусть они идут на судебную клятву.

32. О челяди. Если челядин скроется, и объявят о нем на торгу, а в течение 3 дней его не вернут, то, если опознают его на третий день, <господину> забрать своего челядина, а тому <укрывателю> заплатить 3 гривны штрафа князю.

33. Если кто сядет на чужого коня. Если кто сядет на чужого коня без спросу, то 3 гривны.

34. Если у кого пропадет конь, оружие или одежда и он объявит о том на торгу, а после опознает пропажу в своем городе, то взять ему свое наличием, а за ущерб платить ему 3 гривны.

35. Если кто познает свое, что у него пропало или было украдено, или конь, или одежда, или скотина, то не говори тому <у кого пропажа обнаружена>: «Это мое», но пойди на свод, где он взял, пусть сойдутся <участники сделки и выяснят>, кто виноват, на того и падет обвинение в краже; тогда истец возьмет свое, а что пропало вместе с этим, то ему виновный выплатит; если будет конокрад, то выдать его князю на изгнание; если вор, обокравший клеть, то ему платить 3 гривны.

36. О своде. Если будет <свод> в одном городе, то идти истцу до конца этого свода; если будет свод по <разным> землям, то идти ему до третьего свода; а в отношении наличной <краденой> вещи, то третьему <ответчику> деньгами платить за наличную вещь, а с наличной вещью идти до конца свода, а истец пусть ждет остального <из пропавшего>, а где обнаружат последнего <по своду>, то тому платить за все и штраф князю.