Ален Грин
Волшебная палочка

© Ален Грин, 2021

* * *

Отдельная благодарность Елизавете Шарман: «Обоюдно полезный труд – рождает гармонию».

Помните – волшебство…

Посвящается тем, кто всегда рядом.

Ouverture[1]

С детства окружающие считали меня странной. Не «оригинальной», в смысле уникальной и единственной в своём роде, а именно странной: непонятной и чужой. Начиная с трёх лет, при звуках музыки я замирала с раскрытым ртом и невидящими глазами. Никто не мог сдвинуть меня с места: ни мама, ни папа, ни любимая бабушка, ни двоюродный брат Сёма, сын обожаемой тёти Иды. Я превращалась в моаи[2], в деталь окружающей обстановки, в стойкого оловянного солдатика без выправки. Если подумать, жуткое зрелище. Когда я впадала в подобное состояние в неположенном месте, например, на улице или посреди дороги, папа переносил меня, как предмет мебели.

Моё «застревание» доставляло близким много хлопот. Представьте такую картину: пришли вы с семьёй в театр на детский спектакль, с нетерпением ждёте третьего звонка, и тут ваше чадо, уловив из динамиков музыку, каменеет посреди холла. Ни призывы, ни громкие хлопки, ни увещающие взгляды не помогали. Единственное, что в подобных случаях радовало родителей, – моя безропотность и смиренность: я покорно подчинялась судьбе и не причитала, пока меня доставляли к нужному месту. Некоторое время спустя я стряхивала навязчивое состояние и возвращалась из мира звуков в реальность.

Впервые подобное со мной произошло, когда мы – мама, папа, бабушка и я – поехали в гости к папиной сестре тёте Иде. Она устраивала небольшое семейное торжество в честь дня рождения своего мужа дяди Бори. Стол был уставлен всевозможными вкусностями, родственники спешили поделиться последними новостями, а дети сновали между взрослых, исчезая и появляясь то тут, то там, словно счастливые обладатели шапок-невидимок.

В тот раз родители взяли меня с собой впервые. Ребёнком я восприняла праздник так: много народа, какофония голосов, всюду шум, движение и суета. Я задохнулась, испугалась, притихла и забилась в угол. Меня легко было сравнить с затравленным зверьком: глаза увеличились, ноздри раздулись, дыхание сбилось.

Заметив мой испуг, тётя Ида отвела меня в другую комнату, посадила в кресло и включила пластинку – балет Петра Ильича Чайковского[3] «Щелкунчик». Музыка пленила меня, приковала к себе, приворожила и поглотила. Я растворилась в ней, как снежинка растворяется в стакане воды, превращаясь в её содержимое. Музыка стала мной или я ей. В те бесконечно счастливые минуты мы были едины. С тех пор, заслышав музыку, я плыла по волнам её хитросплетений, упивалась, захлебывалась и бредила ей. Слава Богу, моё «помешательство» было тихим, без истерии и надрыва. Единственным неудобством для окружающих были мои «выпадения» из реальности. Надо отдать должное родителям, они стойко переносили эти чудачества. Чтобы лучше познакомить читателей с родными, погружусь ненадолго в наш семейный быт.

Моя мама была любопытным, жизнерадостным и оптимистичным человеком. В нашей семье она исполняла роль двигателя: любые изменения происходили с её подачи. Когда она весело и широко улыбалась, на её щеках появлялись очаровательные ямочки, а когда смеялась, они превращались в игривые чёрточки. Её длинные, тонкие на концах брови практически никогда не хмурились, а если всё же удавалось вызвать их недовольство, они, слегка прикрывая строгий взгляд, забавно опускались. Русые волосы мама убирала в пучок, из которого всегда вырывались короткие прядки. Носить она предпочитала платья и юбки с блузками. «Так я подчеркиваю свою женственность», – говорила она, подбирая к наряду бусы. Мамина профессия считалась полезной в советские времена. Нет, она считалась полезной во все времена, но в советские, дефицитные, – особенно. Наше семейство одевалось по последней моде благодаря её проворным и изобретательным рукам. Мама была портнихой. В моём гардеробе имелись блузки классические, с английским воротником, ковбойки; юбки прямые, с асимметричными складками, клёш; жилеты длинные, короткие – типа болеро; платья, брюки, сарафаны и пальто. Она часто цитировала строчки из стихотворения Сергея Михалкова[4] «А что у вас?», слегка переиначив их: «И спросила Лара тихо: – Разве плохо быть портнихой? Кто трусы ребятам шьёт? Ну конечно, не пилот». После добавляла: «У меня самолёта нет, но швейная машина имеется!»

В зале, где жили родители, папа обустроил маме рабочий уголок, который, в случае прихода гостей, мастерски прятался за резной перегородкой. Нитки, иголки, напёрстки, отрезы, выкройки – всё это были предметы, наполнявшие наш быт. Журналами «Я шью сама», «Работница», «Крестьянка» и немецким «Burda» были забиты нижние полки стенки и два ящика комода. Соседи справедливо называли маму рукодельницей; к ней в ателье стремились попасть многие модницы района. Чтобы не создавать толпу из страждущих красиво одеваться, заведующая вынуждена была ввести запись посетителей. Но моё описание получилось безликим, так как по неосторожности я не упомянула мамино имя. Имена, чаще всего, дают нам родители. Кто-то долго и тщательно подбирает его, искренне надеясь найти наиболее точное и подходящее, кто-то руководствуется веяниями моды, кто-то, теша амбиции, хочет выделиться из толпы, кто-то, следуя семейным традициям, передаёт имя, как эстафетную палочку. В любом случае, это личное дело семьи. Расскажу, при каких обстоятельствах получила имя моя мама. Но, прежде чем я перейду к хронологии событий, напомню об одной птице. Полагаю, практически каждый слышал о чайках. Эта, любящая воду и простор, птица весьма полезна и хитра. Когда мы произносим слово «чайка», мы, поймав направление ветра, парим на крыльях над бескрайними морскими просторами, слышим шум прибоя и видим искрящуюся на солнце рябь, мы, подобно любознательному Икару[5], стремимся подняться высоко в небо и постичь его глубину. Чайка – именно так звали мою маму. Дедушка, правда, хотел назвать её Василисой, но, узнав о желании мужа, бабушка всполошилась. Во-первых, по её уверениям, выговаривать длинное Ва-си-ли-са, подзывая дочь к обеду, неоправданная трата времени, во-вторых, звать дочь коротко – Вася, наделяя её при этом мальчуковыми замашками, глупо и нелепо. Поэтому она пошла в ЗАГС и записала маму под именем Лариса. Но маму Ларисой никто не звал: с детства к ней прилипло короткое Лара, близкие подружки звали её Лоркой, а папа, когда ему было что-то нужно, нежно окликал её Ларочкой. Так и повелось.

И, если мама в нашей семье исполняла роль двигателя, то папе безоговорочно принадлежала роль руля. Не будем, однако, забывать, что руль приходит в рабочее состояние только при заведённом двигателе. Стоило маме подкинуть папе дельную мысль, и он тут же мастерски её исполнял.

По характеру папа был человеком строгим, но справедливым: если ошибёшься, будь добр извлеки из этого пользу и сделай вывод. «Знания должны приносить практическую пользу», – часто говорил он. Папа любил читать приключенческую литературу и детективы. Когда он погружался в приключенческий мир, то весело смеялся и громко цитировал понравившиеся моменты, а когда читал детективы, то хмурился и ничего не цитировал, только изредка добавлял сухое: «Н-да-а-а». Когда он думал, то почёсывал правый ус и часто хмурил брови, отчего на лбу залегла глубокая чёрточка, а когда злился, согнутым большим пальцем водил по переносице. Зрение, учась в университете на инженера-технолога, он сильно посадил, поэтому, когда читал, надевал очки. Чёрные, густые волосы папа никогда не стриг коротко, говорил: «С волосами и ум отсечь можно», а за усами прилежно следил. Имя у папы было сильное, мощное, звериное – Левин Лев Аркадьевич. По-моему, звучит отлично.

Двигатель и руль – это, безусловно, самые необходимые части автомобиля, но без комфорта никуда. Этим комфортом в нашей семье была бабушка Лида, мамина мама. У моей ещё молодой бабушки было широкое добродушное лицо с чистым взглядом и широкой улыбкой. Полнота её ничуть не портила, наоборот, разглаживая морщинки, делала её моложавее. Коротко стриженные светлые волосы она убирала за уши, чтобы не мешали, когда занималась делом. Обесцветившиеся с возрастом брови и ресницы по праздникам подкрашивала. Одевалась строго, со вкусом, без излишеств. Бабушка обожала чистоту и заставляла соблюдать её. У неё в руках всё спорилось: за что ни возьмётся, сделает в лучшем виде. Ещё она была изобретательным поваром. Я обожала её молочную вермишель, яблочные пироги, творожники, холодец и чебуреки. На первый взгляд обычные домашние блюда, но в её исполнении они получались особенными: то форму выпечке придаст оригинальную, то добавит в блюдо новый ингредиент, то, начитавшись книг по кулинарии, изобретёт новый салат. В общем, бабушка колдовала над блюдами, как заправский шеф-повар.

Вернёмся, однако, к повествованию. В детском садике я неоднократно и планомерно, но не намеренно, выводила из себя музыкального руководителя Анну Борисовну: я фыркала, если она случайно брала не ту ноту, молчала, когда все пели, – изучала мотив и пела, когда все молчали, – ловила, наконец, нужную тональность. Я танцевала, когда все стояли, – в моей голове возникала услышанная накануне музыка, и стояла, когда все водили хоровод, – однообразные, громкие, резкие звуки фортепиано, на котором играл не лучший музыкант, раздражали меня. В конце концов, фыркала Анна Борисовна. Она шумно выдыхала, хмурилась и начинала выговаривать сквозь зубы слегка гнусавым голосом: «Несносная, невоспитанная девчонка! Сколько раз тебе нужно повторять одно и то же? Когда, скажи, наконец, ты научишься слушать? Ну, что мне с тобой делать?» Под конец она почти всегда выгоняла меня в коридор. Со временем я поняла, что заслуженно. Но тогда, в детстве, мне было обидно, – музыкальные занятия, в отличие от музыкального руководителя, я любила.

Когда я пошла в первый класс, родители понадеялись, что мои «странности» закончатся: школа требует ответственности, собранности, организованности и, наконец, дисциплинированности. Но, увы, ничего не изменилось. Я по-прежнему жила на музыкальной волне. Людей это задевало, раздражало, а иногда и злило. Но я ничего не могла с собой поделать: мне было комфортно там – внутри себя.

Любой разумный человек сказал бы: «На том хватит». Но Богу было угодно прописать мой жизненный путь под лозунгом: «Per aspera ad astra»[6]. Посему я была наделена ещё одной интересной и индивидуальной особенностью: крутилась, вертелась, затухала и разгоралась в соответствии с услышанным внутри мотивом. Так, на уроке чтения, математики или природоведения я могла «рисовать» руками, расставляя акценты в мелодиях, звучащих в моей голове. Попытки учительницы начальных классов побороть моё влечение были бесплодны и пусты. Чем сильней она усмиряла меня, тем дальше и глубже уносилась я в мир неповторимых, ярких, сказочных звуков. Разлучить меня с музыкой не мог никто. Попробуйте отделить мышцы от человека, попробуйте высосать кровь – невозможно, немыслимо! Музыка была моей сущностью: мозгом, кожей, сердцем, мышцами, она была мной.

По стечению обстоятельств или по какому-то другому стечению, я жила с музыкой единой жизнью и в то же время мы не пересекались. Не знаю почему, но я никогда не помышляла учиться в музыкальной школе. И вот однажды, вернувшись с собрания, где учительница в очередной раз рассказала о моих «странностях», родители сообщили мне прямо в коридоре неожиданную и потрясающую новость, которая изменила всю мою жизнь.

– Не знаю, что ты на уроках вытворяешь, но так продолжаться больше не может! – заявил папа. – Завтра мы идём в музыкальную школу, – он разулся, снял плащ и, громко топая, прошёл в комнату.

– Дорогая, – мягко и певуче вступила мама. Она присела на корточки и взяла меня за плечи. – Учительница сказала, тебе надо связать судьбу с музыкой.

Я молчала.

– Мы сходим и узнаем, примут ли тебя: учебный год уже начался.

Я молчала.

– Возможно, придется пройти прослушивание. Преподаватели должны проверить, есть ли у тебя музыкальный слух. Понимаешь?

Я молчала.

– Хорошо, что понимаешь, – мама улыбнулась. – Ты согласна? – её глаза, освещённые мягким светом бра, блестели. – Вот и замечательно! – она притянула меня к себе, крепко обняла и с пылом поцеловала.

Я по-прежнему молчала и смотрела перед собой. Мамины слова доносились словно сквозь водяной барьер – приглушённо, отдалённо, неясно. В этот миг я чётко и внятно слышала только музыку, бегущую ко мне с кухни скачками, дующую в лицо, развевающую волосы, обнимающую и уносящую в прекрасные мелодичные дали. Я была поглощена узорным звучанием и воспринимала реальность отдельными невнятными фрагментами. Вот так, в полубессознательном состоянии решилась моя судьба.

На следующий день мы отправились в музыкальную школу. Папа надел строгий костюм, мама – элегантное платье. Я была вынуждена срастись с шерстяной красной клетчатой юбкой и белой блузкой. На этом настояла бабушка. На улице мы столкнулись с соседкой тётей Таней. Это была полная женщина с недовольным лицом и ворчливым нравом. Увидев нас, она нахмурила брови.

– В театр, что ли, собрались? – её обуревали сомнения. Это было заметно по игре мысли, отразившейся на лице. – Так рано. Время к обеду подходит. Театр-то к вечеру откроют.

– Добрый день, Татьяна Дмитриевна, – приветливо поздоровалась мама. – Мы не в театр, мы Нюту в музыкальную школу ведём.

– Ясно, ясно, – в такт слов кивнула она. – Ей только музыкальной школы не хватает, – добавила со знанием дела.

Тетя Таня упёрла руки в боки, свела плечи и приготовилась к нападению: она собиралась высказать моим непутёвым родителям всё, что накопилось у неё в душе.

– Некогда вдаваться в рассуждения, – грубо оборвал её папа и поспешил к автобусной остановке.

Не любил он тётю Таню, а также её неуместные советы и замечания. Попрощавшись, мама побежала следом: у отца была быстрая стремительная походка.

– Что замерла, как цапля у воды? – хмыкнула тётя Таня. – Беги, догоняй родителей. Или ты опять… – она с недоверием посмотрела на меня, закатила глаза и сделала волнообразные движения ладонью.

– Тётя Таня, я вчера вечером в подъезде Лерку с Пашкой видела, – выпалила я.

Лерка была её дочкой, а Пашка – местным хулиганом. На лице женщины отразилось беспокойство. Она свела брови и нервно потёрла затылок. Довольная выходкой, я помчалась вслед за родителями.

Одна остановка на автобусе, небольшая прогулка пешком – и вскоре мы остановились напротив двухэтажного здания, разделённого цветами пополам: сверху дом был красным, снизу – розовым. Непривычный контраст притягивал взор и удивлял. Особенно запомнились странные окна: одно круглое, другое в виде перевёрнутой юбки. Раньше я таких окон не видела, потому не могла оторвать от них изумлённого и заинтересованного взгляда. Внезапно из окна второго этажа зазвучала музыка. Оригинальность дома ушла на второй план. Я осознала, что стою перед домом Эвтерпы[7]. Я потянулась к зданию спонтанно, интуитивно, слепо и безотчётно, словно в его недрах притаился огромный магнит, который с неимоверной силой тянул в царство музыки и нот, звуков и гамм. Скорее туда, в гости к удивительным окнам, к деревянной двухстворчатой двери, к невысоким ступеням; быстрее в мир мелодий, темпов, ритмов, звуков, в бескрайний простор музыкальных композиций. Я не могла устоять на месте. Чтобы не потерять дочку в незнакомом здании, мама с силой придерживала меня за плечо.

– Этот дом, – неожиданно заговорила она певучим голосом, – построен в необычном стиле. Об этом свидетельствуют асимметричность и изящные плавные линии.

Мама произнесла это с удовольствием, растягивая и смакуя слова. Она делилась с трудом добытыми сведениями, и ей казалось, что они придают её персоне важности, приобщают к культуре. Но папа архитектурой, впрочем, как и культурой, никогда не интересовался. Он слушал маму рассеянно и думал о чём-то своём, как ему казалось, более важном. Я же вообще не понимала, о чём она говорила.

– Нам стоит покончить с этим делом, – серьёзно сказал папа и, сделав несколько стремительных шагов, открыл дверь.

Тут я не выдержала, выкрутила руку и рванула вперёд. Немыслимо, невозможно, просто несправедливо, если кто-то из них первым войдёт под свод «дворца» музыки! Я забыла о культуре, об этике, о правилах поведения и ворвалась внутрь. Но как только я переступила порог и заслышала мелодию, стремительную, прыткую, быструю, весёлую и озорную, остолбенела и притихла. Моя прыть улетучилась. В одночасье меня не стало. Я превратилась в слух, в нечто подвластное чувствам, эмоциям, настроению, музыке… Тщетно папа тряс меня за плечо, а мама смотрела в глаза – я их не видела. Я беззвучно шевелила губами, пытаясь воспроизвести мелодию. Но вот звуки стихли, и родители облегчённо вздохнули – я пришла в себя.

– Дорогая, ты уверена, что нам стоит отдавать её в музыкальную школу? – обеспокоенно спросил отец. – Её сочтут чокнутой! – эмоционально, но тихо произнёс он. – Представь, что она здесь начнёт вытворять!

– Честно, дорогой, не знаю, – нотки тревоги угадывались в голосе всегда спокойной и рассудительной мамы. – Но, подумай сам, что нам остаётся? Все соседи судачат о её «странностях». Если Нюта начнёт здесь учиться, мы всегда сможем сказать, что это творческие искания, – она умело ввернула умное словечко, сделав торжественный жест рукой.

– Значит, решено, – папа отправился искать директора.

Мы с мамой остались ждать в вестибюле. Я с интересом рассматривала необычный и непривычный интерьер, мама теребила хвостики браслета и смотрела в ту сторону, где скрылся папа. Несколько минут спустя он показался в сопровождении невысокой полной женщины в сером брючном костюме. Короткая стрижка шла ей и делала её полное лицо уже и моложе. На левой щеке у неё сидела похожая на изюминку родинка. Она придавала владелице индивидуальность. Можно увидеть много разных лиц, но запоминаем мы те, что имеют некую особенность, характерность, оригинальность. Таковым было и её лицо – светлое, доброе, мягкое и приветливое, с весёлой родинкой-изюминкой.

Мама порывисто поднялась навстречу женщине, сжала на груди руки, сбивчиво рассказала о моих «странностях», попросила, чтобы меня «посмотрели», жаловалась, что не знает, что со мной делать. Женщина внимательно и спокойно выслушала сбивчивый рассказ и сказала:

– Не волнуйтесь, мы с удовольствием её «посмотрим».

Родители остались в вестибюле, а меня повели в небольшую комнату, где было холодно и сыро: в школе отопительный сезон, как и во всём городе, ещё не начался. Я осмотрелась: два шкафа, два пианино, стулья, доска, как в классе, – вот и вся обстановка. За инструментом сидели двое: девочка моего возраста и женщина с грустными глазами и добрым миловидным лицом, которое обнимали мягкие чёрные локоны. Девчонка хлюпала носом, сопела, хмурилась и упрямо, напористо, настойчиво долбила по клавишам. Женщина терпеливо кивала в такт музыке. Заслышав нас, обе обернулись. Моя спутница обратилась к коллеге:

– Софья Михайловна, проверьте, пожалуйста, музыкальные способности девочки, – она мягко опустила руки мне на плечи.

Миловидная женщина поманила меня к себе. Обладая бойким нравом, я смело подошла и посмотрела ей в глаза. Она ласково улыбнулась и попросила пропеть ноту, которую сыграет. Ерунда! Я повторила точь-в-точь.

– Неплохо! – похвалила она, потом развернула меня спиной к инструменту, нажала на клавишу и попросила отыскать её.

Шесть раз я коснулась холодных клавиш пальцем. Двумя первыми касаниями сузила поиск, потом, идя по ходу, остановилась на нужной ноте. Я шлёпнула по клавише несколько раз, чтобы убедиться самой и убедить окружающих. Этот трюк Софья Михайловна проделала со мной несколько раз, и каждый раз на поиски уходило меньше времени.

Потом она попросила меня спеть песенку и станцевать под её мотив. Вот тут я пустила в ход всё своё воображение. Сама я не танцевала, танцевали мои руки. Они взмывали и опускались, выписывая при этом захватывающие виражи. Софья Михайловна, глядя на моё самовыражение, весело улыбалась, и это меня ещё больше распаляло. Я стала внимательнее слушать мотив мелодии, и руки послушно следовали за мной: точка, вверх вместе с музыкой и вниз за ней, в стороны за разрастающимся звуком и в точку за угасающим мотивом. Всё – музыка стихла, я остановилась. Женщины весело рассмеялись, девочка за фортепиано смахнула повисшую соплю и тоже рассмеялась, демонстрируя рот, опустевший на передние зубы. Со мной делали что-то ещё, но я смутно помню это. После длительного обсуждения меня и моих родителей обрадовали известием: со следующей недели я становлюсь ученицей двух школ, одна из которых – музыкальная.

Staccato[8]

В Пензенской музыкальной школе, старейшей музыкальной школе России, я проучилась семь лет. Я посещала фортепианное отделение, уроки сольфеджио, занятия по музыкальной литературе и вокал. Столкнувшись с суровой правдой жизни, каждодневными нудными занятиями и тренировками, я взвыла, как пленённый зверь. Мои необоснованные детские амбиции необходимо было уложить в семь нот, в двенадцать мажорных и минорных гамм, в учебник гармонии! Ох, как отчаянно сопротивлялась я кожуху нужности и правильности. Я ненавидела играть на фортепиано: руки, ноги, пальцы, кисти – следи за их положением, вместо того, чтобы играть с музыкой, уноситься с ней в бесконечные дали. Разучивая пройденный материал, я раздражалась и злилась, гневно сводила брови и сжимала губы, стискивала кулаки и сотрясала ими воздух, но, надо отдать должное Софье Михайловне, её терпению не было предела. Сотни, тысячи раз повторяла она: «звуки на кончиках пальцев», «локоть делает дугу», «слушай себя», «полюби мелодию». И я слушала, делала замах кисти без зажима, барабанила стаккато, выдавливала легато, беспрерывно нудно ныла и злобно сопела, в общем, делала всё, чтобы избавиться от постигшей меня справедливой кары. Но день шёл за днём, месяц за месяцем, а, как известно, вода камень точит, повезло мне с преподавателем. Постепенно моя злость превратилась в упрямство, а нытьё в терпение. Звучание инструмента улучшилось, а я поумнела (на тот момент мне так казалось). Я полюбила уроки сольфеджио: там учили расшифровывать звучание музыки, скользить вместе с ней по нотам. Разлинованные тетради стали родными, крючки-ноты – любимыми закорючками, и лишь высокие деревянные двери по-прежнему пугали своей неизмеримостью. Они напоминали древних стражей или могучих атлантов, грозно нависших надо мной и неустанно защищавших право быть музыкантом.

Вскоре в моей комнате появилось пианино. Нам продала его та самая соседка тётя Таня. В день, когда папа с другом перенесли инструмент, она ходила по моей комнате и приговаривала: «Стояло, место занимало. Лера давно не играет, а всё стояло, пыль собирало». Похлопав ладонью по лакированной поверхности инструмента, добавила: «Ох, и мука с тобой. Отдать – отдали, а дырку на обоях как закрывать?» Ходила минут двадцать, круги наворачивала, от своей квартиры до моей комнаты и обратно. Временами останавливалась, смотрела на инструмент, качала головой и раздражённо бурчала: «Ты теперь гаммами нас замучаешь. Уж лучше б оставила пылесборник на месте: и дырка закрыта и шума меньше». Наше семейство вздохнуло с облегчением, когда из коридора донёсся запах горелого и тётя Таня выскочила со словами: «Батюшки, там же курица тушится!»

Надо признаться, я действительно мучила соседей монотонными, мяукающими, резкими и громкими звуками – без изнурительных тренировок пианистом не стать. Временами я со всей силой ударяла по клавишам, временами касалась их с замиранием сердца, с любовью выводя музыкальный узор. Люди реагировали на мои творческие изыскания по-разному: кто-то ругался, и мне приходилось прерывать репетиции, кто-то, заслышав любимую мелодию, хвалил, кто-то, устало вздыхая, терпел. Однажды на лестничной площадке мы встретили соседку с третьего этажа тётю Свету. Завидев меня, она по-доброму засмеялась и сказала:

– Аня, Аня, ты нас «дождиком» насквозь измочила.

Дождиком называлось первое разученное мной музыкальное произведение.

– Не сплести кружевную салфетку, нитку не соткав! Вы уж потерпите, пожалуйста, пока Нюта учится, – искренне извинялась мама. – На днях приходите к нам в гости пить чай с малиновым пирогом.

Чаепитие в нашем доме было мероприятием частым, и, благодаря маминым стараниям и бабушкиным пирогам, соседи смирились с тем, что в их доме живёт музыкант. Так и говорили: «Анют, ты уж оправдай наши мучения. Стань известным пианистом». Постепенно быт с соседями наладился: и играть я стала на порядок лучше, и они привыкли к моим душевным поискам и каждодневным тренировкам.

В музыкальной школе, впрочем, как и в обычной, друзей у меня не было: за странности, несговорчивость и бойкий нрав меня не любили. Я отвечала ребятам взаимностью: мне не нравилось желание одноклассников приструнить меня, сделать обычной, «нормальной». Любому, даже мальчишкам, которые дергали меня за косы, я могла дать отпор. Я дёргала обидчиков за нос, за ухо или стопкой нот хлопала хулиганов по макушке. Слава Богу, в музыкальной школе совместных занятий было мало, и я не успевала со всеми перессориться. В обычной же школе от тесного общения не спрячешься: я не ладила с девчонками и дралась с мальчишками. Вскоре получила статус изгоя, над которым можно и нужно поиздеваться. За частые драки получала нагоняи от мамы.

– Ты же девочка! – возмущалась она. – Разве так можно?

– Он первый начал! – грозно топая ногой, протестовала я.

– Не отвечай, отойди в сторону, дождись взрослого. К тому же, Софья Михайловна сказала, тебе руки беречь надо, относиться к ним аккуратней, – мама показала на запястье. – Какое там аккуратней, – провела по пальцам, – когда на руках синяки и кожа содрана. Что Софья Михайловна завтра скажет? Заканчивай с драками! Слышишь?

Я слышала, но… Я ученица двух школ, и «это так организовывает» – хвастала мама перед подругами, а я твердила эту фразу, когда хотела двинуть Кольке Ивину по голове за то, что он выбросил мой портфель в мальчишеский туалет. Пытаясь вытащить портфель из уборной, я пропустила последний урок, за что сразу получила выговор. Но это были цветочки… Мальчишки, по сговору с девчонками, запирали меня в классе, выкидывали мой портфель из окна, рвали ноты, сваливали вину за чьи-то проделки, прятали верхнюю одежду и обувь. Какое-то время я терпела, но потом гнев овладевал мной, и меня несло, как тайфун, как ураган, как цунами. Я ничего не видела и не слышала. Тонкие руки и пальцы пианистки превращались в упругие ивовые ветки, которые с пылом и азартом раздавали хлёсткие удары направо и налево. Не знаю, чем бы всё закончилось, скорее всего, меня бы выгнали из школы, если бы наша одуревшая от выходок и баталий классная руководительница не ушла на заслуженный отдых. Ей на смену пришёл молодой преподаватель – Иван Сергеевич Костин. Учителем он был строгим, но справедливым, а человеком умным, добрым и ответственным. Однажды, застав наш класс в момент петушиных боёв, он устроил разбор «полётов» тут же. В тот день Иван Сергеевич договорился с директором о походе в музей и пришёл сообщить нам эту радостную новость. Он машинально поймал мой портфель, который, подобно ракете, запустили в пространство коридора, и, ошарашенный, замер. Затем энергично тряхнул головой, и полетели наши петушиные перья. Досталось всем, без исключения. В тот раз наш класс в музей не пошёл. Дружной толпой мы отправились убирать школьную территорию. С того дня меня никто больше не мучил и не обижал – Иван Сергеевич не позволял. Он всех организовал и занял делом, а конфликты разрешал, не дожидаясь их обострения.

Потом в наш класс перевелась девочка Соня, и у меня появился первый друг, точнее, подруга. Весёлая белокурая девчонка с курносым носом, усыпанным многочисленными точками, не обращала внимания на всеобщее мнение и первая предложила дружить. Мы быстро нашли общий язык и обросли схожими интересами: игры, книги, прогулки, музыка. На моё счастье, Соня любила музыку. Наш союз с каждым днём креп. Соня часто приходила ко мне в гости. Мы обсуждали полюбившиеся книги и музыкальные произведения. Я рассказывала ей о композиторах и музыкальных направлениях, она – о птицах, которых любила, и о физике, которой бредила. Ещё одним плюсом Сониной натуры было умение терпеливо относиться к чужим вкусам и интересам. Её абсолютно не трогало то, сколько раз я проигрывала одно и то же произведение. Она с умным видом отрывалась от своего дела, смотрела на меня и говорила:

– Анька, опять ты не стараешься! Мы так до ночи на улицу не выйдем.

Если моя тренировка затягивалась, она находила себе дело (лежала на диване с книжкой, разукрашивала картинку или помогала бабушке держать шерсть) и не донимала меня понуканиями. Она никогда не подлизывалась, говорила то, что думала. Одним словом, Соньку я обожала. Её появление в моей жизни походило на рождение первых цветов, на свежий ветер, на яркий рассвет. Она спасла меня от уныния и грусти, и я всем сердцем была ей за это благодарна.

Позже, когда мне исполнилось тринадцать, я познакомилась с ещё одним необычным человеком – Кириллом Тёминым. Он с родителями приехал с севера, из Воркуты, и пришёл учиться в мою музыкальную школу. Вместе мы посещали фортепианное отделение и занятия по музыкальной литературе, а ещё мы постоянно сталкивались по дороге домой: жили по соседству.

Кирилл был необычайно красивым мальчиком: правильные черты лица гармонично сочетались с голубыми глазами и пшеничными волосами. Он чем-то походил на героя фильма «Сказка о звёздном мальчике». Стоило кому-то обмолвиться об этом, и прозвище «звездный мальчик» прочно срослось с ним. Но справедливости ради нужно отметить, что прозвище досталась ему не только благодаря внешности: Кирилл был талантливым пианистом. В тринадцать он играл так, что все без исключения прочили ему мировую известность. Да, к нему прицепилось прозвище, а он почему-то прицепился ко мне. Сначала я заметила, что во время занятий он украдкой поглядывал в мою сторону. Со временем обратила внимание, что он уходил из школы одновременно со мной и, держась чуть поодаль, неторопливо следовал по пятам. В конце концов, дошло до того, что он не сводил с меня глаз. Лишь изредка отвлекался, машинально барабанил пальцами по столу, отрабатывая музыкальный отрывок, но потом его взгляд, подобно всевидящему толкиеновскому оку, возвращался ко мне.

Непривыкшая к повышенному вниманию, я терялась, не знала, как себя вести. Это состояние доставляло дискомфорт, я злилась и раздражалась. Как-то по дороге домой я не выдержала, порывисто развернулась и зло спросила:

– Зачем ты за мной ходишь?

– Ты мне нравишься, – без тени смущения заявил он.

– А ты мне – нет! – мне хотелось разозлить его.

– Почему? – искренне удивился он и сбил меня с негативной волны.

– Не нравишься и всё! – безжалостно врала я, но осевший тон выдавал меня с потрохами.

– Всем нравлюсь, а тебе нет? – казалось, это заявление сбило его с толку. Не зря говорят: «Наглость – второе счастье». – Я рад, что не нравлюсь тебе, – радостно воскликнул он.

– Тебе не нравится нравиться? – моё изумление было искренним.

– Постоянное внимание утомляет, – признался он.

– Но всех гениальных людей рано или поздно ждёт слава, а вместе с ней внимание. Если ты станешь известным…

– Не стану.

– Почему? – категоричность в его голосе обострила моё внимание. Интерес к этому мальчику рос с каждым новым словом.

– Не хочу, – при этих словах он поморщился, будто увидел что-то противное.

– Что-о-о? – моё изумление достигло апогея.

– Ты тоже гениальна.

– Я??? – Это заявление потрясло меня. Мне стало смешно. – Первый раз подобное слышу.

– У тебя тонкий слух, – задумчиво протянул он, потом его губы сжались. – А ещё… я играю правильно, технично, а ты – гениально. Ты чувствуешь музыку нутром. Так сказала Ольга Ивановна. Я вчера случайно услышал их разговор с Софьей Михайловной.

– Ольга Ивановна? Руководитель фортепианным отделением? – я отмахнулась. – Я тебя умоляю! Она меня всё время ругает. Говорит, что я – лентяйка.

– Одно другого не исключает, – он почему-то разозлился. – Кстати, ругает она тебя, чтобы расшевелить.

– Это она так сказала? – с иронией спросила я.

– Нет, это я так думаю, – он пристально наблюдал за моей реакцией.

– Хватит выдумывать, – я отнеслась к его словам, как к неудачной шутке: не привыкла слушать лестные речи.

Но я не понимала, зачем он так зло пошутил? Я уже развернулась, чтобы уйти, но следующая фраза парализовала меня.

– Ты знаешь кличку, которой тебя наградили?

– Кличку? – поразилась я. – У меня нет клички! Даже к фамилии придраться трудно, – меня обидели не его слова, а то, как он сказал это. – Это у тебя есть кличка, – вспомнив азы культуры, я поправилась: – прозвище.

– У меня, может, и прозвище, а у тебя кличка, – он ухмыльнулся и сказал: – «Долбанутый гений».

– Что? – от возмущения я захлебнулась. – Что ты сказал? – пришла в себя и приготовилась к атаке.

– Все за глаза так тебя называют. Не знала?

– Первый раз слышу, – процедила я сквозь зубы.

– Впрочем, – иронично отметил он, – с твоими полётами во сне и наяву это не удивительно.

– С какими ещё полётами? – предвкушая очередное открытие, я невольно отступила: Кириллу удавалось удивить меня.

– Мысленными, – он возвёл глаза к небу.

– Нет у меня никаких полётов! – я с силой сжала кулаки и подалась вперёд.

– Конечно, нет! Только временами из реальности выпадаешь.

– Выпадаю из реальности? – машинально повторила я, чтобы лучше осознать услышанное.

– Помнишь, вчера ты сидела в коридоре и ждала Софью Михайловну? Сидела, сидела и выпала: взгляд стал стеклянным, а губы зашевелились, словно ты читала заклинания. Катя Громова сказала, что фокус покажет. Она встала напротив и помахала у тебя перед глазами рукой – ты даже глазом не моргнула. Она взяла у тебя из рук книги – никакой реакции, назвала тебя «долбанутым гением» и добавила, что сегодня ты об этом и не вспомнишь, – он улыбнулся. – Она оказалась права.

– Зачем ты это мне рассказываешь?

– Чтобы ты научилась контролировать свои творческие выпадения, – пояснил он.

– Зачем? – я не верила в добрые намерения людей, потому пыталась докопаться до истины.

– Глупо выглядишь со стороны, а я не хочу, чтобы над тобой смеялись.

– Спасибо, конечно, но мне всё равно.

– Всё равно сейчас, а потом?

– Потом – будет потом, – отрезала я.

Я развернулась и ушла, так как сочла разговор оконченным. В тот вечер, несмотря на неприятную беседу, я была счастлива, услышав от самого красивого мальчика в школе, что нравлюсь ему. Эта часть диалога льстила мне, и я смаковала её, воспроизводя в памяти вновь и вновь. О другой части разговора я забыла. Какая разница, как меня называют? Сути дела это не меняло. Даже если бы меня называли коровой, я бы ей не стала. Сделав подобный вывод, я забыла неприятную часть беседы. Это был мой промах, моя ошибка, за которую впоследствии я дорого заплатила.

С Кириллом мы постепенно сблизились: вместе ходили в музыкальную школу, возвращались домой, встречались и слушали музыку, играли на фортепиано. Временами мы так увлекались, что наша игра перерастала в поединки, в соревнования; временами нам хотелось всех изумить, и мы музицировали в четыре руки. Когда мы говорили о музыке, создавалось ощущение, что мы понимаем друг друга с полуслова: не успевал Кирилл высказать мысль, как я уже знала, что он этим хотел сказать. Когда говорила я, он утвердительно кивал в ответ. Эта согласованность не была наигранной. Я знала это, чувствовала.

Видя нашу слаженность в работе, ребята в школе стали дразнить нас чокнутой парочкой. С одной стороны, меня это злило, потому что в глазах ребят отражались зависть и ехидство, с другой, радовало, потому что Кирилл всё больше и больше нравился мне. Я надеялась, что рано или поздно мы на самом деле станем парочкой. Когда я украдкой проговаривала слово «нравится», то испытывала блаженство. На снегу и на запотевших окнах, пока никто не видел, я рисовала цветы, которые распускались в моём сердце. Кирилл, как все мальчишки, на подобные провокации реагировал сухо и сдержанно. Он пожимал плечами, брал мою сумку и говорил: «Пойдём». С боевой готовностью я срывалась с места. Мы неспешно брели по заснеженным тёмным улицам и тихо разговаривали. Мне казалось, я кружусь в упоительном, лёгком, изящном вальсе вместе со снежинками. В такие моменты я была неподдельно счастлива.

Так продолжалось около года, до тех пор, пока однажды я не выиграла конкурс молодых талантов. Его проводили под Новый год на базе нашей школы. К нему все долго и тщательно готовились. За неделю до конкурса Кирилл неожиданно ограничил наши встречи, объяснив это необходимостью сосредоточиться. Вполне разумно, но не для того, кто пребывает в плену чувств. С его доводами я согласилась, но всё равно обиделась.

Пока Кирилл был рядом, я в полной мере не задумывалась о конкурсе. Конкурс так конкурс. Что такого? Но когда осталась наедине с собой, волнение и тревога захлестнули. Что если провалюсь? Что если не оправдаю возложенных надежд? Что если отключусь? Я так переживала, что места себе не находила. Измучила домочадцев беспрерывной игрой одного и тоже же произведения. Для неискушённых в музыке произведение звучало одинаково. Я же, пытаясь наполнить композицию смыслом, объёмом и чувствами, каждый раз играла по-другому. Я выжимала из старого пианино последние силы, и инструмент, в силу возможностей, послушно следовал за мной. Вместе мы страдали, пели, жили, дышали, умирали и возрождались. Первой моих творческих исканий не выдержала бабушка, она буквально вытолкнула меня на лестничную площадку со словами:

– Не мешало бы свежим воздухом подышать.

Вдогонку она кинула мне пальто, шапку, шарф и с шумом закрыла дверь.

Я оделась и нехотя вышла на улицу. Двадцать минут тоскливо смотрела в наше окно на четвёртом этаже. В стёклах отражались серое невзрачное небо и ветки рядом стоящей берёзы. Я не могла играть, но это вовсе не означало, что я не могла тренироваться. Музыка звучала во мне, и пальцы проворно бегали по спинке скамейки. Окружающая действительность померкла – я перенеслась в волшебный и неповторимый музыкальный мир. Вперёд, быстрей, выше – звали меня звуки, и я безоговорочно подчинилась им. Я понятия не имела, что Кирилл наблюдал за мной из окна своей комнаты. Об этом я узнала случайно, много позже, от его папы. Он сказал, что они с женой в тот день не на шутку испугались: Кирилл, пока наблюдал за мной, ни на что не реагировал, а когда я пропала из виду, заперся у себя в комнате и весь вечер, пока позволяло время, играл. Прежде его родители такой злой, острой, тяжёлой, остервенелой и мучительной игры не слышали. Утомившись, Кирилл с силой ударил по клавишам, опустил крышку инструмента и без объяснений ушёл из дома. Вернулся он за полночь, тут же разделся и лёг спать.

Я тот вечер провела не так экспрессивно. Перед тем как заснуть, я красочно представила своё выступление: как выйду, как поклонюсь, как сыграю, как Ольга Ивановна покачает головой и скажет, что справилась я неплохо, но если бы не ленилась, получилось бы лучше. Она всегда так говорила. Я даже видела морщинки возле её глаз. С этими мыслями переместилась в новый день.

Когда мы с Кириллом возвращались с конкурса, я скакала от счастья, я парила в облаках. «Первое место! Победитель!» – бальзамом лилась долгожданная похвала. Это окрыляло и вселяло надежу. Может, я действительно смогу добиться успеха? Самым радостным было то, что меня похвалила Ольга Ивановна. В этот вечер морщинки у её глаз непривычно улыбались мне. Высшая награда!

Вдруг я заметила, что Кирилл замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Было видно, что он о чём-то напряжённо думал. Я последовала его примеру. Он долго стоял у лавочки, потом кинул на неё мою сумку. Свой портфель он продолжал держать.

– Сколько ни силюсь, не могу понять, почему ты? – зло спросил он. – В техническом плане я играл лучше. Почему ты?

– Что?.. – приглушённо спросила я. Меня словно обухом по голове огрели.

– Во время игры ты отключилась! Доигрывала произведение по-своему. И так всегда: я тружусь до седьмого пота, а потом появляется «долбанутый гений» и – результат один. Я лишь номер два! – после эмоциональной тирады он шумно выдохнул.

– Но… ты говорил… – я спотыкалась на каждом слове. – Ты говорил… говорил, что…

– Боже! – словно неимоверно устав, он закрыл лицо руками. – Твоя воздушность выводит из себя.

Почему-то в детстве я думала, что когда человек поражён или удивлён, он часто моргает. Откуда в моём сознании поселилась эта мысль, не знаю, но в тот момент я поняла, что ошибалась. Я не то что моргнуть, пошевелиться не могла. Мне казалось, если сделаю это, мир разлетится вдребезги.

– За что? – я была готова разрыдаться, но выглядеть жалко не хотелось. Хотя я отчаянно сдерживала боль и обиду, влага предательски блестела на глазах.

– Раздражаешь…

– Но ты говорил… – я схватила сумку и убежала.

Я не спала всю ночь, ворочалась с боку на бок и вытирала текущие по щекам слёзы. Целую неделю я никуда не ходила, а когда, наконец, пришла в школу и мы с Кириллом встретились, он прошёл мимо. С тех пор он перестал меня замечать. Если же мы были вынуждены пересекаться, он отпускал в мой адрес язвительные и колкие замечания. Постепенно это вошло у него в привычку – он не упускал шанса сделать мне больно. Как-то я задержалась в классе, чтобы продумать, как сыграть новое конкурсное произведение – прелюдию номер пять соль мажор сочинение тридцать два С. В. Рахманинова, он подошёл и со всего размаху хлопнул нотами по столу. От неожиданности я подскочила и подняла голову. Кирилл сел напротив и, язвительно улыбнувшись, сказал:

– Возвращаю с небес на землю, а то залетаешься и, – он скорчил сочувственную гримасу, – упадёшь.

Я ничего не ответила – глупо вступать в словесную баталию, если заранее предугадываешь поражение. Не мастак я в перепалках, от наглости и хамства теряюсь. Я просто отвернулась. Как в котле опытной ведьмы, во мне всё кипело, булькало и клокотало, но я скрещивала на груди руки и молчала, надеялась, что рано или поздно ему надоест меня мучить. Но Кирилл не сдавался. Как любой музыкант, он был упрям и терпелив. Возможно, моё кажущее спокойствие бесило его, и он старался найти брешь в защите.

– Я тут на днях наблюдал, – весело сказал он, – как ты руками забавно машешь. В дирижёры собралась?

– Тебя это не касается! – против обычного я не сдержалась. Даже лава временами вырывается наружу.

– Правильно! И меня это не касается, и тебя не касается. Дирижёр – мужская профессия. Тебе там делать нечего.

– Это мне решать! – крикнула я в ответ.

– Нельзя прыгнуть выше головы, – со знанием дела заверил Кирилл.

– Это выше твоей головы, а не моей! Я стану тем, кем захочу! Слышишь меня? – в тот момент злость достигла точки кипения. Боль давила музыку внутри, и это выводило из равновесия. – Я стану тем, кем захочу! – я орала во всю глотку. – Слышишь? – схватила его за ворот рубашки. – Слышишь?!

Кирилл побледнел. Его взгляд преобразился: насмешку сменило изумление, а изумление – злость.

– Дударова Вероника Борисовна, не знал, что вы учитесь в нашей музыкальной школе, – язвительно отозвался он.

– Учусь и, заметь, весьма плодотворно, – я выпустила ворот рубашки и поспешно удалилась.

К своему стыду, признаюсь, что тогда я не знала, кто такая Вероника Борисовна Дударова, и я не собиралась в дирижёры, но в тот вечер ревела в голос. Чуть позже произошёл похожий разговор, а за ним ещё и ещё. И я снова рыдала. Рыдала до тех пор, пока под глазами не образовывались тяжёлые красные мешочки, а нос не отказывался дышать. Когда мне опостылело рыдать, я открыла энциклопедию и узнала, что Вероника Борисовна Дударова – главный дирижёр и художественный руководитель Московского государственного симфонического оркестра. Женщина-дирижёр? Вот оно! Что-то щекотно шевельнулось у меня в затылке. От этой щекотки меня ломало и передёргивало. «Женщина-дирижёр! – повторяла я, как заклинание. – Женщина-дирижёр!»

Знаний в этой области мне не хватало, поэтому я обратилась с расспросами к взрослым. Кирилл оказался прав. Дирижёр, как и капитан корабля, мужская профессия – так негласно считалось. Женщины-дирижёры – редкость. Это талант от Бога, дар, исключение. «Да, – говорили мне, – женщины-дирижёры, конечно, есть: дирижёр хора, дирижёр в музыкальной школе. Как, например, наша Ирина Аркадьевна. Если хочешь…» Если хочешь… Хочешь. Нет, тогда я не хотела, меня мучила обида. Но, вопреки здравым доводам, я сказала: «Хочу».

С этого момента я начала посещать занятия по дирижёрскому мастерству. Моего преподавателя звали Ирина Аркадьевна Никитина. В отличие от тихой, спокойной и сдержанной Софьи Михайловны, Ирина Аркадьевна была напористой, строгой и упрямой. Когда я вошла в класс, услышала: «Спину держим ровно, ноги ставим на ширину плеч, кисти располагаем параллельно полу». Это была постановка дирижёрской стойки, которую мне в дальнейшем пришлось освоить, но тогда мне стало смешно: нелепо слышать в стенах музыкальной школы гимнастические указания. Я весело хмыкнула: «Вот тебе и дирижёр или скорее дрессижёр! Ей бы не в музыкальной школе работать, а физкультуру преподавать». Как я тогда жестоко ошибалась. Многие учителя по физкультуре позавидовали бы той дисциплине, которую поддерживала Ирина Аркадьевна. У этой волевой женщины были прямые мощные брови, из-под которых смотрели пытливые наблюдательные карие глаза. Коротко стриженные жёсткие чёрные волосы, чтобы не лезли на глаза, она часто поправляла и убирала за уши. Широкие губы, когда злилась, поджимала, а когда улыбалась, растягивала. Большой подбородок, когда думала, придерживала, а небольшой нос, когда сосредотачивалась, напрягала. Если кто-то из учеников допускал ошибку и оправдывал её фразой: «Я не подумал», Ирина Аркадьевна отвечала просто, но обстоятельно: «Зря». Как человек думающий, она много значения уделяла мозгу: «Пока здесь, – стучала указательным пальцем по лбу, – не появится мысль, здесь, – указывала на руки, – реакции ждать бесполезно». Её любимая фраза: «Сначала мысль, потом всё остальное». Под её неусыпным контролем я постигла азы дирижирования. Ирина Аркадьевна была первым человеком, кто объяснил мне, что «танцы» рук к дирижёрскому мастерству никакого отношения не имеют. Я сразу осознала, что мои детские взмахи – эмоциональные всплески руками и только. Уроки у Ирины Аркадьевны были лёгкими, пугливыми шагами навстречу не оформившейся до конца мечте.

Я окончила музыкальную школу с твёрдым намерением бросить бесперспективное дело. Я любила музыку, и меня по-прежнему несло по её волнам, но та дорога, по которой хотела пойти, была перекрыта внутренними страхами. Ирина Аркадьевна хвалила меня, но её одобрительные реплики воспринимались мной скептически: я не верила в себя, и в этом, пожалуй, была вся загвоздка.

Когда в день выпускного я вышла из школы и повернула в сторону дома, увидела Кирилла. Он стоял с мальчишками и, обсуждая что-то, весело смеялся. Я не хотела с ним сталкиваться, поэтому повернула в другую сторону и быстро пошла прочь. Сначала я шла неспешно, но потом, вспомнив его весёлый смех, полетела, размахивая руками от злости, потом опять перешла на шаг, а потом остановилась и подумала: «Какая разница, смеётся он или нет. Хорошо, что я окончила музыкальную школу. Надеюсь, теперь мы будем видеться крайне редко, а ещё лучше, если не будем видеться вообще». Внезапно передо мной возникло лицо Кирилла. Отгоняя видение, я отмахнулась от него, а оно на лету поймало мою руку и знакомым голосом произнесло:

– Тебя опять уносит?

– Отпусти! – Осознав, что это вовсе не мираж, я отпрянула. Чтобы высвободиться, с силой дёрнула руку.

– Ты мне чуть по лицу не попала, – мою руку он продолжал держать.

– Жаль, что чуть, – огрызнулась я.

– «Долбанутый гений», неужели ещё злишься?

– Кирилл, – взмолилась я, – отпусти. Позволь, я уйду, – я не хотела с ним спорить.

Он выпустил руку, и я быстро пошла в сторону дома.

– Постой! – крикнул он вдогонку, но я лишь ускорила шаг. – Да постой ты! – он догнал меня и преградил путь. – Я хотел спросить… – он мялся. Я впервые видела его неуверенным. – Ты дальше учиться будешь? Или… – пауза. – Нет, будешь! Ты же «долбанутый гений»! Или… – пауза. – Так будешь?

– С чего вдруг к моей скромной персоне повышенный интерес?

– Я больше не буду играть на фортепьяно, – заявил он. – Хочу связать свою жизнь с лошадьми. Меня интересует конный спорт.

– Что-о-о? – от изумления мои глаза расширились. Сначала я хотела крикнуть, что он спятил. Несмотря на обиду, я прекрасно понимала, что он смог бы достичь в музыкальном образовании высших результатов, но сказала только: – Это твоё дело.

– А ты? Ты не ответила.

Я и на этот раз не ответила, а задала вопрос:

– Если там тебя кто-то обойдёт, уйдешь ещё куда-нибудь?

– Не знаю. – Он почему-то весело улыбнулся. – Там я вообще вряд ли буду первым, по крайней мере, сначала. А потом… Потом будет потом, – повторил он мои слова. – К тому же, мне вряд ли встретится ещё один «долбанутый гений».

– Почему? – его уверенность насторожила меня.

– На то он и гений, чтобы быть уникальным, – создавалось впечатление, что, сказав это, Кирилл с чем-то смирился.

– Да, но это бесит и раздражает, – напомнила я.

– Ещё бы! – охотно согласился он. – Особенно в тех случаях, когда, сколько ни старайся, так не получится.

– И значит, можно больше ни к чему не стремиться? – уточнила я.

– Да. Не хочу больше куда-то самозабвенно стремиться. Хочу быть собой. Хочу делать то, что хочу. Общаться с тем, с кем хочу. Ходить туда, куда хочу…

– Я обязательно стану дирижёром! – перебила я Кирилла на полуслове.

– Дирижёром? – его брови дёрнулись.

Я ожидала поймать на его лице ухмылку, но её не последовало. Тогда я собрала все силы и пошла в наступление.

– Да! Я так хочу и буду стремиться к цели самозабвенно.

– Удачи, – лёгкая улыбка коснулась его губ.

Шумели и гудели машины, разговаривали прохожие, щебетали птицы. Мы же с Кириллом молчали. Смотрели друг на друга и молчали, словно пытались запомнить этот миг, сохранить его в памяти. Потом, как по сговору, мы отступили, одновременно развернулись и, не оборачиваясь, разошлись в разные стороны. Много позже от мамы я узнала, что Кирилл стал ветеринаром. Он больше никогда не играл на фортепиано. Вообще никогда. И мы больше никогда не виделись. Вообще никогда.

Veemente[9]

Ранним весенним утром, часов в десять, когда я ещё спала, в нашей небольшой, но уютной трёхкомнатной квартире раздался звонок. Я сонно потёрла глаза, слезла с дивана, прямо в пижаме прошла в коридор (родители уехали в деревню, готовить дом к бабушкиному приезду), открыла дверь и заспанными глазами воззрилась на нежданного гостя. На пороге стояла Соня. Подруга была нарядно одета, а её лицо светилось от счастья. Соня, не спрашивая дозволения, давняя дружба позволяла ей это, прошла в дом, удивлённо и придирчиво осмотрела меня и произнесла:

– Ну, ты и соня! Одиннадцатый час, а ты в пижаме? Как ты могла забыть, что у нас сегодня культурный выход – выставка юных талантов.

– Соня, – простонала я, – в данный момент лень – моё второе я.

– Как хочешь, – подруга пожала плечами и сделала ход конём: – Однако, надеюсь, ты помнишь, что в нашем Доме культуры часто включают редкую классическую музы…

– Иду! – Соня, по-видимому, была отменной шахматисткой.

Я кинулась в ванную: необходимо привести себя в порядок. Наскоро почистив зубы и причесав волосы, я надела белую блузку и двойку, состоящую из голубой юбки и жилетки. Отлично! Это то, что нужно для культурного выхода. Я выскочила в коридор и уже хотела бежать, но тут мне на глаза попалось любимое зеркало: толстое стекло обрамляла резная витиеватая деревянная рама. Её вырезал искусный мастер. Я нежно провела рукой по завиткам. Потом подняла глаза и посмотрела на отражение. Длинные прямые русые волосы, подстриженные лесенкой, свободно падали на плечи. Большой лоб прикрывала редкая прямая чёлка, от которой я давно мечтала избавиться, но всё никак не доходили руки. Брови вразлёт царственно восседали над зелёными глазами и напоминали о настойчивом характере. Аккуратный носик дышал ровно и размеренно. На слегка выпуклых губах застыла весёлая и довольная улыбка. «Не красавица, конечно, но симпатичная девушка, – отметила про себя. – Сойдёт». Я подскочила к вешалке, сдёрнула ветровку, засунула её под мышку и вприпрыжку обулась на ходу. Потом открыла дверь, выпихнула сменившую меня у зеркала Соню за порог, крикнула на всю квартиру: «Бабуль, я ухожу» и для пущей убедительности громко хлопнула дверью. Мы наперегонки помчались по ступенькам вниз, а потом, распугивая важно шествующих по асфальту голубей, к остановке. Запрыгнув в автобус, он подошёл как нельзя вовремя, прошли в конец салона и уселись рядом. Соня сладко потянулась.

– Скоро каникулы! Жду не дождусь, – подруга мечтательно закатила глаза.

– Да-а-а-а. Каникулы – незаменимая вещь! Как только начнутся, поедем с бабушкой в деревню. Первым делом побегу к дяде Толе, послушать, как он виртуозно играет на гармошке, а потом на речку. Уже сейчас чувствую живительную влагу на теле, – я провела по рукам, убирая высыпавшие мурашки.

– Ань, – неожиданно Соня сжала губы, – как же музыка? Ты окончательно решила бросить инструмент?

– Не знаю. Надо подумать, – я отвечала коротко и отрывисто: мне не хотелось затрагивать болезненную тему.

– Это из-за Кирилла? – уточнила подруга. – Не глупи! – вспылила она, так как не заметила моего отрицания. – Ты любишь музыку.

– Наша! – я схватила Соню за руку, и мы юркнули в заднюю дверь.

Как раз вовремя. Звучно скрипнули петли, и автобус поехал дальше. Соня оправила одежду и волосы. Взявшись за руки, мы не спеша пошли к Дому культуры. Подруга вспомнила смешную детскую песенку, заученную нами с детства. Слова припева мы передавали друг другу, как эстафету. Я была рада, что Соня забыла о нашем разговоре в автобусе: воспоминания о Кирилле были ещё болезненными.

Народу на выставке юных талантов было немного: две разновозрастные пары, студент с книжкой или блокнотом под мышкой, господин неопределённого возраста, представительная дама в дорогом синем костюме, оттенённом шейным платочком, и группа из четырёх старшеклассников. Посетители свободно распределились по залу. Никто никому не мешал. Пары долго, со знанием дела, рассматривали полотна и тихо о чём-то переговаривались. Мужчина неопределённого возраста задумчиво тёр бороду, неторопливо переходя от одной картины к другой. Школьники шушукались и весело улыбались, обсуждая серый фон с разноцветными вкраплениями и странными мазками. Представительная дама расспрашивала смотрительницу зала о полотне, которое пленило её. Студент, изучая картины, странно вытягивал шею и покусывал нижнюю губу. Я толкнула Соню в плечо и прошептала на ухо:

– Не понимаю, что они находят в этих каляках-маляках под названием абстракция? Нарисована полная ерунда, а они с умным видом рассуждают о мыслях художника. Мало ли о чём тот думал и думал ли вообще, – я указала на витиеватый рисунок из разноцветных лент. – Пойдём в другой зал. Здесь скучно и нет музыки.

– Ты чересчур категорична, – недовольно буркнула Соня, но пошла следом.

Мы медленно прошли в другой зал. Вот там, действительно, тихонько играла музыка. Звучал канон ре мажор Иогана Пахельбеля, который я однажды слышала по радио. Я застыла – выставка меня больше не интересовала. Потолок растворился, невзрачные стены отступили, пол ушёл вниз – мир музыкальных красок исходил из динамиков, подвешенных у потолка. Скачкообразные, волнистые, нежные, чарующие звуки раскрыли мне объятья – я обратилась в слух. Музыку я вдыхала кожей, мне казалось, каждый нерв тонко отзывается на её замысловатый рисунок. Соня обречённо вздохнула, мастерски пододвинула меня с прохода, а сама отправилась осматривать картины. Не знаю, как долго мир звуков владел мной, но вдруг я почувствовала, как кто-то дёргает меня за рукав. Я сердито фыркнула и повернулась. На меня требовательно смотрела Соня. Она странно хмурилась и явно что-то говорила. Я поняла это, потому что видела, как шевелятся её губы, но я её не слышала, я слышала только музыку. Для того чтобы услышать голос, мне необходимо было переключиться на обычный слух – тут же возникло её удивлённое подростковое сопрано.

– Пойдём, посмотришь, – она повторно потянула меня за рукав блузки. – Не знала, что подобное бывает. Не может же человек, не видя цветов, рисовать, – она подвела меня к картине, на которой была изображена берёза на берегу речки или пруда, освещённая лучами заходящего солнца.

Когда я увидела картину, внутри что-то дёрнулось, по телу пробежали мурашки. Там, на берегу, было хорошо, тепло, уютно. Я чувствовала лёгкий ветерок и вечернюю свежесть, вдыхала аромат душистых трав, ощущала мягкие прикосновения угасающего светила, наслаждалась состоянием умиротворения, слышала Пахельбеля. Флейта стала мягким лёгким июньским вечерним ветром. Виолончели и контрабасы – степенной, уже прогретой лучами матушкой-землёй. Скрипки – заходящим нежным солнцем. Арфа – прохладной освежающей водой. Музыка с пейзажем слились воедино. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. То была не эйфория, то была одухотворённость: моя душа пела от счастья. На лице застыла трогательная улыбка, а на глазах образовалась влага. Я подалась вперёд. То был не рывок, а сила притяжения – меня влекло к картине. Из состояния одухотворённости меня выдернуло прикосновение Сониной руки. Подруга подняла руку и ткнула пальцем в висевшую рядом надпись. Я прочла: «Георгий Палинов. Тысяча девятьсот восемьдесят второй год», – дата рождения указывала на то, что ему двадцать один год. Дальше шло описание картины. Я никак не могла взять в толк, зачем Соня, вырвав из кокона блаженства, указала на безжизненный белый лист, но тут я прочла то, что её заинтересовало. Надпись гласила: «Георгий с рождения не ощущает цветов». «Бред какой-то», – я недоуменно посмотрела на подругу.

– Разве так бывает? – рассуждала я вслух. – Как можно не видеть цветов? – перед глазами предстал экран чёрно-белого телевизора. Я попыталась представить окружающую меня действительность в серых тонах.

– Может, он дальтоник? – предположила подруга. – Это когда человек…

– Здесь написано: не путает, а не ощущает. Нельзя рисовать, не видя цветов! – меня снедали удивление и любопытство. – Ерунда какая-то!

– Может, спросим кого-нибудь? – Соня осмотрелась по сторонам.

– Надо спрашивать не кого-нибудь, а его, – я указала на картину, – Георгия Палинова, – лучше этого странного человека ситуацию вряд ли кто-то сможет здраво объяснить.

– Чтобы его спросить, надо его найти, – Соня бегло просмотрела лист с информацией, но кроме скудных сведений в начале страницы, об авторе ничего не говорилось.

– Значит, найдём, – заверила я её.

– Как? – Соня с сомнением покачала головой. – Мало ли откуда эта картина. Может, её с Северного полюса привезли, – у подруги разыгралось воображение. – Туда отправишься? – ожидая ответа, она с интересом наблюдала за мной.

– Сейчас узнаем, с какого полюса её привезли.

Я подошла к весёлой маленькой старушке в сером костюме. Весёлой она мне показалась оттого, что лукаво всем улыбалась. Создавалось ощущение, словно она знает что-то такое, что неведомо другим. Без лишних предисловий я спросила, как разыскать автора картины. Смотрительница ответила, что ничего об авторах не знает и подобную информацию можно уточнить только у руководителя Дома культуры. К счастью для нас, этот самый руководитель находился на этой самой выставке. Старушка сначала указала на него рукой, а потом сказала, что нам необычайно повезло: Федора Васильевича редко можно застать на месте. Я не стала долго раздумывать и направилась к высокому полному дядьке в строгом костюме, с залысинами и в очках. Он неторопливо плыл по залу под ручку с маленькой красиво одетой «карманной» дамой и, указывая на элементы картин, что-то тихо рассказывал и объяснял гостье. Та согласно кивала в ответ.

– Вы руководитель Дома культуры? – нарочито громко спросила я.

От неожиданности он вздрогнул и нехотя повернулся.

– Да, я. Зачем, позвольте узнать, я вам понадобился? – мужчина важно приподнял подбородок. Наверное, он думал, что это придаёт ему солидности, но на деле казалось, что он не к месту задирает нос.

– Мы с подругой наткнулись на одну картину…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Ouverture – увертюра (фр. ouverture, от лат. apertura – открытие, начало) – инструментальное вступление к театральному спектаклю, чаще музыкальному (опере, балету, оперетте).

Вернуться

2

Моаи – (с гавайск. – статуя, истукан, идол) – каменные монолитные статуи на острове Пасхи в Тихом океане. В настоящее время известно более 900 статуй.

Вернуться

3

Пётр Ильич Чайковский (25 апреля [7 мая] 1840, пос. Воткинск, Вятская губерния – 25 октября [6 ноября] 1893, Санкт-Петербург) – русский композитор, педагог, дирижёр и музыкальный критик.

Вернуться

4

Сергей Владимирович Михалков (28 февраля [13 марта] 1913, Москва – 27 августа 2009) – советский русский писатель, поэт, драматург и публицист, военный корреспондент, сценарист, баснописец, общественный деятель.

Вернуться

5

Икар – сын Дедала и рабыни Навкраты, известный своей необычной смертью. Во время перелёта в Элладу Ирак, забыв, что крылья, сделанные отцом, скреплены воском, увлёкся полётом, упал и утонул.

Вернуться

6

Перевод с латинского – «Через тернии к звёздам».

Вернуться

7

Эвтерпа – муза лирической поэзии и музыки.

Вернуться

8

Стаккато – (итал. staccato – оторванный, отдельный) – музыкальный штрих, предписывающий исполнять звуки отрывисто, отделяя один от другого паузами.

Вернуться

9

Veemente – (итал. вээмэнтэ) – пылко, стремительно, порывисто.

Вернуться