5 | Времена лет
(2014—2015)
Александр Левинтов

Редактор Ирина Михайлова

Дизайнер обложки Роман Максишко

Издатель Максим Осовский

© Александр Левинтов, 2022

© Роман Максишко, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0053-1993-7 (т. 5)

ISBN 978-5-0053-1985-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Александр Левинтов

Несколько слов до

Этот сборник был написан в течение двух лет: с 1 января 2014 по 31 декабря 2015. Получился своеобразный поэтический дневник, отражающий и внешние события этих тревожных лет, и случаи из личной жизни, и воспоминания, и переживания, и мысли – жизнь именно так и течёт, множеством перепутанных нитей. Всё не очень ровно и складно, а, если честно, то всё очень неровно и нескладно, будто при мерцательной аритмии, которую я где-то подцепил.

ВЕСНА

В духе фадо

ты уплыл на нитях моих ожиданий,
горизонт грозовыми зашторен,
открывая пути бесконечных скитаний:
ты вернись, даже в грохоте шторма

ты плыви, ты плыви, ты плыви,
я тебя подожду, подожду,
ты живи, ты живи, ты живи,
вопреки бунту волн и дождю

будут звезды сиять в темноте,
в них ты вспомнишь мой взгляд и улыбку
ночь падёт пред тобою в моей наготе
между зыбью и детскою зыбкой

ты плыви, ты плыви, ты плыви,
я тебя подожду, подожду,
ты люби, ты люби, ты люби,
вопреки бунту волн и дождю

пусть кричат одинокие чайки
в ожидании новой земли
мир прекрасен, поскольку бескрайний,
и как сердце горяч и велик

ты плыви, ты плыви, ты плыви,
я тебя подожду, подожду,
ты люби, даже если не жив, ты люби,
вопреки бунту волн и дождю

В наготе

Вот опять пред Богом в наготе я
предстаю, в дневных делах забыт,
встречь небесной красоте несмело,
светом лунным разум мой залит

наверху так тихо и спокойно,
дела нет до наших свар и драм,
полномирно в вышних, да и в дольних,
и укрыт грехов настырных срам

и когда откроют мне объятья
тех небес покой и красота,
покаянно обниму всех братьев:
пусть спасёт их души нагота

вновь в больнице

вновь в больнице,
я один в палате,
пью свободно, тихо и беспечно,
где-то далеко родные лица,
мысли о работе и зарплате —
мне ж не обещали: «это – вечно»

мне сейчас немного одиноко,
ровно в меру моего здоровья,
нарубил салату – витамины,
запиваю, как врачи велели, соком:
главное – диета и приволье,
и признание того, что всё – отныне

жизнь по-новой —
только так и нужно,
ни к чему обиды и признанья
жизнь слаба – расписываюсь кровью:
пусть текут ручьи и замерзают лужи
вопреки причудам пониманья…

хорошо, когда ты жив немного,
ангелы встревоженно летают,
не торопят – я их понимаю,
до меня полно безумных и безногих,
да и мне подобных – выше краю,
не спешу и осторожно таю…

мне модель существованья незнакома,
на хрена и вам, коль разобраться?
я живу допреж осмысленности жизни,
пусть бессмертье – хоббитам и гномам,
мне они, конечно, тоже братья
на моей славо-язычной тризне…

Империя лжи

страшнее мора, зла и недорода
оболганное вдрызг сознание народа
и искаженных смыслов чехарда,
беспамятства и страхов ерунда…
и мы живём, бросая поколенья
в горнило раскаленное забвенья,
всё повторяется… обман, кругом обман
и надо всем – густейшей лжи туман…
постыдно лгать – ещё постыдней верить
в сколоченные наспех бредни,
и белой ниткой шитая страна,
и перед ней – неправая стена

Патриотам России

а мы пиздим
и всё про Крым,
словесный дым
и хрен бы с ним,
но мы пиздим:
чужим, своим,
что победим,
не отдадим,
нам Гитлер – давний побратим,
в калашный – рылом, но своим,
и Сталин вновь неопалим,
он нас ведет, а мы за ним,
и разум, скользкий как налим,
нам вместо совести калым
всучает… братья, всё пиздим?

El Niñо¹

я теперь сам себе часто снюсь молодым,
шаловливым, беспечным ребёнком,
изумительно ясное небо над ним
и счастливого детства воронка

я в себя возвращаюсь, к заветам души,
я таким себя помню в начале,
и теперь, смерть-старуха, души-не души:
я не буду у Бога в опале

это совесть-дитя сквозь меня говорит,
увлекая себя в бесконечность,
и спокойно вокруг, и лампада горит,
и мерцает грядущая вечность…

Возвращение

я возвращаюсь, вновь возвращаюсь
в тихую смуту этого света,
смерть обещала вернуться до мая
и уж во всяком – до этого лета,
как было тихо, легко, одиноко
в мире ненашем, в мире блаженном,
нет там желающих око за око,
там мы с собою, но только нетленны,
всё успокоится, всё станет вечным:
смерть – это встреча с собою, бессмертным,
мерно не дышится, мерно не бьётся
мерно не спится и не поётся…

Конец Орды

истомленные кони упали на берег,
там, где скалы уходят в океан навсегда,
где поет под ветрами заколюченный вереск,
где коням недоступна трава и вода
я лежу на камнях повелением рока,
вижу неба простор, как и в нашей степи,
темным хаосом дыбится пена мыс Рока
и стекают солёные воды с лепнин
я устал – да и все мы изрядно устали
от боев и походов по землям чужим
проржавела, изъедена кровью усталость у стали
и коростой покрылась кольчуга души
вот и спета вся песня стрелы закалённой,
сколько зим от меня до родимой Угры?
я пришёл умирать – как в рождении – вновь оголённый
и курганами будут нам чужие бугры
так зачем мы живём, отнимая у жизни других?
– чтоб смотреть в океан, в эту бездну великой свободы,
чтоб пропеть в хрипоте свой последний, единственный стих,
чтоб заткнуть им напрасно пропавшие втуне народы

Мадера

штормит Атлантика чуть севернее Рака,
она сердита на саму себя,
бичами гнева волны теребя,
она рожает смерть и ужас мрака,
а в трюмах винной кислотой объяты,
валятся бочки от бортов к бортам же,
и руганью матросов пьяных кляты,
крепят их как ванты на абордаже
…а я сижу на солнышке, пригрелся,
в стакане ёмком – горечь и отрада:
мне хорошо и ничего не надо,
и стих мадере сам собою спелся

Откровение

скажи, приятель захмелевший,
слова до слуха долетают?
меня ты, правда, уважаешь?
ты веришь, что я жив ещё?
меня ты, вправду, вспоминаешь?

как быстро улетают годы
промчались бесом, безвозвратно!
знакомого всю жизнь народу
встречаю уж совсем нечасто,
кругом – совсем-совсем чужие,
и непонятны мне их речи,
друзья – давно молчат в могилах,
и кто меня хоть как-то встретит?

Что тут вокруг – не понимаю,
и платят этой же монетой
меня тут молча провожают
на тот, не наш, с родного света,
и терпеливо ждут, наверно,
любых подарков и гостинцев
от сироты простой таверны —
увы, давно (всегда) не принц я

скажи, приятель откровенный,
коль вдребезги еще не пьяный,
что здесь с тобой мы позабыли?
что занесло судьбой сюда нас?
и были ль мы или не были?…

Прощание

я живу, но в каждое мгновенье:
«вот и всё?» и «может, пронесёт?»
надо мною ангельское пенье,
серы подо мной невпроворот

я спешу весною надышаться
и в бокале светлый кайф поймать,
я готов – шутить и разрыдаться,
и ложиться – в гроб или кровать

что ж, прощайте, краски и идеи,
книги и стихи – прощай и свет,
забытьё глаза и душу слепит,
и меня, считайте, больше нет

Yesterday (не с Beatles)

ещё вчера
казалось: жизнь идет с утра,
смертям назло и на ура,
ещё вчера, ещё вчера…

как быстро годы пронеслись,
ты только встал – и вновь ложись,
душа опять стремится ввысь,
она – ты ж к тлению стремись…

и солнце вновь, и почки вновь,
но не волнует маем кровь,
не шелохнется глаз и бровь,
старьём, как молью, тратя новь

и всё прошедшее – забудь,
и только помни скорбный путь,
весь до конца, а не чуть-чуть,
ведь только в нём – всей жизни суть…

ещё вчера
казалось: жизнь идет с утра,
смертям назло и на ура,
ещё вчера, ещё вчера…

Журавлям

журавли, не летите в Россию,
в тяжелый край насилия и лжи,
летите и сворачивайте мимо,
вы никому в России не нужны
и клёкот ваш уж не пробудет совесть
стыдом не заволнуется душа,
в печаль уходит горестная повесть
про нерождённого в России малыша,
последний день – уже не за горами,
последний луч надежды погасив,
живите где-нибудь подальше, но не с нами,
«КОНЕЦ» выводит меркнущий курсив

Из школьного

молчком молчит Петруша из буфета
от «Горя от ума» – в ответ молчу и я,
от Лизаньки опять всё шашни да приветы,
у Чацкого желчь слов стекает с острия

мне жаль Володю – из какой-то Ольги
скандал, дуэль и ранняя кончина,
от книг классических уже прогнулись полки,
и скука, как перед «Авророй» в Зимнем

«Что делать?», если о «Былом и думах»
ни говорить, ни спорить нет охоты?
лежит Обломов, стоптанные чуни
Тургенев выбросил с Герасимом в болото

и Ниловна, вот матерь-перемать,
про «Сокола» заводит разговоры,
нам Репку дёргать иль пора сажать
за политические вздоры?

белеют паруса, а были ведь и алы,
Наташа с Петей борются за мир,
и Филиппок, забавный сельский малый,
мне «Идиота» зачитал до дыр

кладбище

по одному да по двое,
а то семьёю дружною
лежим себе тихохонько
спокойно, без затей,
над нами – живность всякая,
под нами воды кóпятся,
меж нас – гнилые досточки,
на нас – одно тряпьё,
ни мысли, ни теней у нас,
у нас – покой от прошлого,
от всех страстей и подвигов,
от подлости и лжи,
к нам корни сверху тянутся,
нам ничего не глянется,
у Бога ли, у Разума,
был замысел заманчивый,
да воплощенье – дрянь…

Молитва

света цвет золотой
в образ тёмный рукой
наложил богомаз по канону,
и спокойна душа,
когда я не спеша,
помолясь, вопрошаю икону,
те в глаза мне глядят,
свечи жарко горят,
и зовут неустанно к поклону,
до конца век прожит,
и душа не болит,
и к вечернему тянется звону

МПС-РЖД

вялые гормоны
грязные вагоны
по привычке стоны
в пьяных рожах склоны
пыльные матрасы
очереди в кассы
из Москвы колбасы
на перроне массы
август или май —
только наливай
за родимый край
пей а не мечтай
перестук колёс
вещи кто унёс?
возрастает спрос
на китайский ввоз
с дальностью дорог
позабыт порог
только тихий слог
беспощадно строг…

Ночью. Сон

я побреду по бреду сновидений,
по тяжким вздохам в глубине ночей,
без времён, пути и направленья,
в следствиях вечернего «налей!»

и ангел черный тихими крылами
меня укроет от забот и суеты,
под нами – мир, и только Бог – над нами,
с которым молча говоришь на ты

всё – впереди: прошедшего не надо,
я помню только будущего прядь,
последний стих пусть будет мне наградой
за то, что время протекает вспять

Первомай

черемух белых опьяненье,
дурман дворами истекает,
и тишина – лишь птичье пенье
в коротком, кротком, синем мае
и липкой зелени забава,
топóля в веере листвы,
и только чёрная дубрава
здесь не теряет головы,
на солнце – пьяниц прозябанье,
на небе – в белом лоскуты,
ты на мечты меняешь знанья
пред тихим гимном чистоты

Старость

рвутся связи, пропадают люди —
кто на год, а кто и навсегда,
круг друзей пунктирен, вял и скуден,
время – словно вешняя вода

и стучит назойливо сознание:
ты уже не нужен никому,
рвётся в дверь мою предсмертное изгнанье,
на миру, в толпе и на дому

и живу, в себе себя лелея,
в ожидании, когда же я умру,
и никто, наверно, не жалеет
превращения меня в дыру

все ушли, уходят – безвозвратно,
я один, к строке кладу строку,
без обиды, горечи, азарта,
как и не был на своём веку

Утренний город после вчерашнего

невнятный с утра, одинокий и снулый,
тащился трамвай, переполненный людом,
слегка матерясь и готовый по скулам,
теснился в проходе – к паскуде паскуда

и солнце играло, и птички болтали,
и дети уже перешли на сандали,
над городом плыли белёсые дали,
но люди в толпе ничего не видали

в газетах все новости стары и хмуры,
на первых страницах – дешёвые дуры,
сейчас б не айпоны в руках, а шампуры,
и виснут убитые к ужину куры

трамвай протащился четыре квартала,
устал, ведь силёнок осталось так мало,
а надо пилить, ну, хотя б до вокзала
и сбросить в метро это бритое сало

я еду трамваем, уставясь в окошко:
наш путь пресекает чернущая кошка,
вся жизнь невпопад и слегка понарошку,
мне скушно и муторно, скверно и тошно

Форос, 2009

помнишь, приятель? – когда-то давно
пили с тобою в Форосе вино,
были отчаянно счастливы, впрямь,
я был чуть пьян, да и ты, вроде, пьян
ночь голубая, гальки тепло,
и «бастардо» словно в душу текло,
в споре о смыслах каждый упрям,
месяц над морем – и тот, кстати, пьян
я вспоминаю частенько те дни,
ночь напролёт мы сидели одни:
нам не нужны были выплески драм —
каждый был мыслями полон и пьян

Канун третьей мировой

вот и всё, вот и всё, вот и всё,
мы её – не они – развязали,
и теперь нас, конечно, снесёт
в нежилые и тёмные дали

и земля – никому не нужна,
километры, гектары и пяди,
и не к нам, а от нас зазвенела война,
не с чужой, только с собственной стати

прикрываясь гуманным щитом,
в подземелья опустятся власти,
мы же пó миру – наг-нагишом
на себя опрокинем все страсти

и опять, и опять, и опять
все страдания, горести, муки
на себя поднимать и таскать,
и тянуть к состраданию руки

Прощеное Воскресенье

и снова Прощёное,
вновь Воскресенье,
над спящими клёнами
птиц первопенье

и снова надежды:
а, может, и сбудется?
в весенних одеждах
– по тоненьким лужицам

и искрами солнце
по свежим сугробам,
и мартовский стронций,
и помыслы – снова

и снова – капели,
и вести благие,
Седьмая Неделя,
дожди золотые

прощёные всеми,
за что – не упомнить,
прощёное племя,
с рассветами клонит

Прощай, Гёльдерлин!

сквозь нас проходит время,
оно бредёт тенями
ушедших и возможных,
родившихся и нет —
мы сами – тени, тени
событий и знамений,
дурных вестей и счастий,
застоя, перемен…
и мы неразличимы
в потоке хронологий,
без имени и славы,
провалов и побед:
о нас никто не спросит,
и нас никто не спросит
мы – шорохи, виденья,
мы сами пред собою —
глухой, навзрыд, ответ…

Предсказание

любой, стреляющий в спину,
рискует пасть смерти в лицо,
и век твой, недолгий ли, длинный
увенчан бесславным концом

трусливый тиран-самозванец
живи, как улитка зимой,
и смерти медлительный танец
всё кружит шальной головой

с твоей стороны – только сволочь,
и честные – против тебя
на чью ты надеешься помощь,
коль любишь беспечно себя?

На смерть Сталина

память о злодеях
держится цепко и долго,
обрастая в потомках
чертами героев:
людям свойственно видеть
масштаб, а не смыслы;
мы идём, спотыкаясь
о наши ошибки,
наши жертвы и наше
отсутствие памяти,
а он усмехается
в дебри усов:
давайте, ребята,
повторяйте за мною,
так вам и надо,
раз можете снова
чужие слова
повторять как свои

На смерть Бориса Немцова

в России принято умирать стоя,
неважно – в спину или в затылок,
быть расстрелянным почти добровольно,
только за то, что имеешь голос
в России врать – значит, быть камильфо,
значит быть целиком государственным мужем,
с мозгами и потрохом, набитым дерьмом,
Россия – один нескончаемый ужас…
ещё рука не успела повиснуть
от меткого выстрела строго в упор.
«это – не я!» – закричал убийца,
гарант преступлений, подонок и вор

В потоке

песни, радости, чувства летят
жизнь, несмотря на невзгоды, настала
у меня впереди – пятьдесят,
сорок девять… ну, тоже не мало

жизнь промчалась стремительной песней,
между дел, суеты, между строк,
у меня впереди ещё десять,
девять – всё же немаленький срок

всё паденья, подъёмы опять,
мы кричим, а порою и немы,
у меня ещё в будущем пять,
ах, четыре? – какие проблемы?!

время быстро с годами идёт,
жизнь – такая мгновенная малость:
у меня впереди ещё год —
нет, уже ничего не осталось

Я возвращаюсь (романс)

я возвращаюсь – ночь прошла,
неутоленные печали,
мы разошлись – как не встречались,
опустошённые дотла

я помню, как ты рвал на мне
мои покровы и одежды,
мои плакучие надежды,
тогда: вдвоем, наедине

со мной ты дальней изменял,
её хотел любить, быть может,
терзал и думал, что поможет,
любил, но точно – не меня

ты причинил мне много зла,
я эти слёзы не забуду,
твои слова, твою остуду —
как хорошо, что ночь прошла

я возвращаюсь – ночь прошла,
мы не увидимся, быть может,
судьба забыть тебя поможет,
заря спокойна и светла

Размышление

Порой мне кажется, что сегодня я сделал нечто значительное, хотя я ничего не сделал, а только дожил до конца дня: умножьте это на годы жизни

я, как мог, прославил Бога,
как Он это мне позволил,
пусть коряво и немного,
всё, что выпало на долю

я спокоен? – это вряд ли:
сколько времени впустую,
время сушит, годы вялят —
не стоять мне одесную

я живу, пишу, читаю —
для чего? кому всё это?
я и сам того не знаю:
видно, так живут поэты:

безнадёжно, беззаботно,
потому что рифмы сами
пляшут в ритме и свободе,
словно дети под ногами

и когда, и если спросят:
зарывал ли в огороде
тот талант, что сердце носит?
– нет, не тратил силы, вроде

Признание

я люблю тебя до океана,
до безумья гулкого прибоя,
я люблю без меры и запоем —
это удивительно и странно

светлый мир – в охапку, как цветы,
растворён дыханием одним на всех,
в небе чистом – радости и смех,
этот мир, и это небо – ты

с гор ручьи – твой голос торопливый,
шёпот трав и шелест тополей,
я прильнул – пьянящего налей
мне вина вишнёвого отлива

и пускай – судачат и стращают,
нам до них – ни дел и ни забот:
от любви как снег лавинный таю
у твоих распахнутых ворот

Ожидание

я доживу – из-за домов
нависнет туча грозовая
и рокотом прибьёт всех птах,
порывы ветра зашумят в деревьях
протуберанцы пыли городской
я на балконе вытяну наружу
свои уставшие от жизни ноги,
и небо с треском разорвёт на части,
и грянет гром – машины завизжат,
стакан холодного и белого вина
я выпью, глядя на тугие струи,
вздохну свободно чистого озона,
возьму блокнот и запишу две первых,
две лучшие строки стихотворенья,
и буду долго мучиться другими —
не мучиться!, а под вино рожать их,
неспешно, мерно, тонкими глотками,
дождь то утихнет, то прольётся ливнем,
а я живу, дышу, пишу – я есть,
и я, надеюсь, буду, когда придет
весенний первый гром…

Месяц-тинейджер

полово-зрелость надувшихся почек
синие сумерки бешеных ночек,
ветры шальные и свежая пыль,
нас полюбили, влюбленные мы ль?
всё так спонтанно и всё невпопад:
солнышко утром, а днём – снегопад,
мысли и чувства – до звона ручьями,
это безумье вокруг или с нами?
первые слёзы и первые росы,
стрижки короче, чуднее вопросы,
шастает в городе буйный народ —
скоро черёмух дурман поплывёт
что завтра будет – тепло иль метель?
а из-под снега – робкий апрель

Дерево

вам бы всё весёлые денёчки,
я же жажду ветра и дождей,
чтобы смыть с листвы, ствола, корней
лишних паразитов и одёжки,
чтоб освободить от суеты
размышлений долгие потоки,
чтобы вверх тянулись жизни соки,
чтобы с небом быть всегда на ты…
частый шёпот тёплых струй по листьям,
лепет молодой воды из тучи,
ветер освежает, а не мучит,
дышится легко, свободно, быстро…
и на страсти радостной стихии
я отвечу шумом буйной кроны,
и ветвей размашистые стоны
в благодати долгожданных ливней

Грустное

я проснусь, может быть, я проснусь
через тысячу лет, ну, и пусть,
я вернусь через скорби и грусть
как бы ни был назад дальним путь

а вокруг – тяжеленная мгла
на ушедшее время легла,
что с вершин недовзятых стекла
по лавинам шального стекла

впереди – быстрой Леты изгиб,
я машу, я ещё не погиб,
и прошедшего мелкий курсив
до конца этих строк не пробив…

Вверх по реке Стикс

вверх по реке Стикс
уходят рожденные не умирать,
те, чьи дела и мысли
переживут и нас,
вверх по реке Стикс
движутся одиночки,
их пытаются сдвинуть воды,
но ещё больше – толпы,
кричащие «так нельзя!
базис эрозии есть закон!»,
но те, кто всему вопреки,
здравому смыслу и
глупым законам природы,
плывут вверх по реке Стикс,
знают: плыть надо только так,
если хочешь быть человеком

вверх по течению рек,
что называются Стикс

Наставление

ты была хорошей женой,
будь и вдовой хорошей,
и подолгу не плачь надо мной,
знаю – память тяжелая ноша

и на тихих поминках друзьям
раздари мои тексты и книги,
что успею, то сам я раздам,
чтоб облегчить наследий вериги

иногда про меня вспоминай,
но не часто, а в редкие даты,
в годовщину мне крест поправляй,
да травой засевай мне заплаты

не грусти, не грусти – всё пройдёт,
ты нужна своим внукам и детям,
не спеши за ушедшим в полёт,
занимайся не будущим миром, а этим

Пастух (басня)

пастух по утру выгнал стадо в поле,
работа не из лёгких, это правда;
они ушли на пастбище подальше,
пастух устал, сморился и заснул,
а стадо разбрелось – что со скотины взять?
на то, ведь, и пастух, чтоб сохранялось стадо;
вернулся на село пастух с одним кнутом:
да, стадо не вернулось,
но полработы выполнено мною,
я требую оплаты половину;
– ты, верно, сбрендил: ты того не стóишь,
что растеряли мы твоей недоработкой…
мораль: полдела хуже, чем безделье,
полшага – не ходьба, а лишь паденье

Ранний май

вот и дóжили, вот и дóжили
до белёсых беспутных ночей,
смерть на время скрывается в прошлое,
жизнь приятельски просит: «налей!»
все последние десятилетия
не настали – пока? навсегда?
май – безропотная отметина
на аллее с названьем «года»
и черёмух фата ароматная —
меж берёз, меж домов, сквозь меня,
в небе сини стоят неоглядные —
неохота на тьму их менять
вот и пóжили, вот и пóжили —
и за что эта мне благодать?
в мыслях, в рифмах, в таинственных странствиях ли
я успел сердце маям отдать

Тень

во мне есть Я,
как то, что в семени
пусть неживой, – толкает жизнь
и потому его зовут Земля

вот так – из тлена в тлен,
из пепла в пепел, никем неслышен
немотен и незаметен,
а жизнь – всего лишь сладкий плен

я – тень теней, и тень ушедшей тени,
полупрозрачный серый полумрак,
уже не существо, не вещь, и не предмет,
не стоящий ни драхмы и ни пенни

и в тихой влажности по имени Земля
прилягу мёртвым, ни на что не годным,
свершившим путь… и я увижу сны
немеркнущего Я

ЛЕТО

Вечность рабства

«славяне»… – слово не пошло от «славы»:
«рабы не мы, мы не рабы» – молитва,
которую шептали склавы,
неся ярмо и погибая в битвах

народ тиранили и спаивали водкой,
что ж, получилось управляемое стадо,
и по нему – прицельною наводкой:
кто от кнута бежал, того не стало

«да, скифы мы, да, азиаты мы»
покорное бессудьбенное племя,
молчим угрюмо, ведь рабы немы
как породившее невольничество время

и всё опять, опять, опять…
и нет нам ни покоя, ни отрады,
история течёт неумолимо вспять,
«славяне» – слово не пошло от «славы»…

Re quiem

мы помним себя живыми
с глазами, горящими страстью,
мы помним, сквозь гнев и напасти,
и присно, и в прошлом, и ныне
и пусть мы бывали неправы,
и пусть обрастали грехами,
но подлость творилась не нами,
ушедшими в новые травы
мы шли – из огня и в полымя,
ища на земле справедливость
и правду беря словно милость,
мы помним себя живыми

Белгород-Днестровский

дурманный мёд – златая липа,
прозрачно небо, гул от пчёл,
на мостовой кричит до хрипа
упрямый маленький осёл,
подслеповатые окошки,
шелковиц и акаций кроны,
худые от безрыбья кошки,
крутые у лимана склоны…
здесь шабское – кислей оцета,
здесь девушки – темней мулаток,
дома чуть кремового цвета,
и виноград от зноя жарок,
здесь тихо, как в двадцатом веке,
и жизнь – скучнее перестройки,
щекочет солнце спящих веки,
и козы ждут вечерней дойки…
ничто не дрогнет под луною,
времён уставших бивуак,
и счастье вьётся надо мною,
и мир, как кажется, – простак…

Белёсые ночи

лепра тополиного пуха,
бесконечные, с муками, зори,
что-то странное происходит со слухом:
даже в смехе чудится горе.
в небе чисто, точнее, пусто,
как в дырявом кармане студента,
ночь в сиренях с гарниром из грусти,
зреет мысль потаённым моментом.
звёзд не будет, да и прочего тоже,
лес растёт каждым деревом сонным,
я спокоен молитвою: «Боже,
не оставь меня в мире прискорбном».

Во снах

мне всё спится и спится —
в сладких заводях дрёмы:
то колосья пшеницы,
то курчавые клёны,
вспоминается детство,
тихо плавают годы,
и прощаются нежно
непогоды-невзгоды
улыбается мама —
терпеливо и кротко,
вьются птицы над храмом,
и волною качаема лодка
мне легко и отрадно
в мягких сумерках утра
и течет водопадом
то молитва, то сутра

Табу

не обнажайте жизнью смерть,
поток удушливый и пенный,
несущий темноту и свет,
покой глубокий и бесценный,

не преклоняйте головы
земным утехам и печалям,
они, как звёзды, не новы,
и зря зовут к неясным далям

не удивляйтесь, что удел
ваш оказался пуст и тесен,
и всяк, кто большее посмел,
уходит без венков и песен

не унижайтесь пред судьбой
и с вызовом смотря на плаху,
жизнь что ковчег, и вы в нем Ной —
так ждите с Арарата птаху

Памяти

возвратись хотя б на час,
время брошенного детства,
унеси навечно нас
без обмана и кокетства

возврати прошедших дней
ароматы и заботы,
приходи и не жалей
голоса, стихи и ноты

я уйду – ты подожди:
мои сборы недалёки,
пара радуг и дожди,
и её любви намёки

что ж, простимся и прощай!
перепутав наши судьбы,
декабрём закончил май
мою жизнь и мою убыль…

первая гроза

над нами небо —
в грязнейших тучах,
и ветер носит
листву да сучья,
и грохот сверху
как гнев Господний,
несчастный голубь
заполз в застреху,
и мы внимаем
угрозам свыше:
пусть поливает
дождём по крышам,
берёзу клонит
порыв мятежный,
стакан недóпит
под ропот нежный,
я доливаю,
краёв не зная,
тут не до граю
и не до лая,
давно такого
мы не видали,
грозой накрыло
дома и дали,
дышать всё легче
и пить – всё слаще,
бедняга пеший,
наверно, плачет…
громоотводы
у нас в стаканах,
как будто роды
в тюрьме на нарах,
бунтуй, коль можешь
громи устои,
на смертном ложе
не успокоишь!
вот жизни праздник,
души отрада!
и гром – проказник,
и всё, как надо
…утихнет лето,
утихнут лета
простым секретом —
и без ответа…

Пьеро

детские слезы и детские страсти
мелом до бледности скрыто чело,
строчки и чувства – ненастоящие,
что же мне грустно и так тяжело?

глупые мальчики, ранние девочки,
всё розовато, смешно и тепло,
бантики, платьица, трусики, ленточки —
что же мне грустно и так тяжело?

я не взрослею, я только страдаю,
нет, мне в талантах не повезло,
что там с годами? – наверно, не знаю —
что же мне грустно и так тяжело?

ловко меня Коломбина опутала,
и Арлекин меня треплет назло,
публика деньги бросает как пугалу —
вот что мне грустно и так тяжело

Скука

всё то же небо надо мною,
всё те же ангелы поют,
и протекают под конвоем
Москва, Лос-Анджелес, Сургут
мир одинок, единобразен,
неинтересен сам себе,
из баек, анекдотов, басен,
тупой, откормленный плебей
и всё заведомо известно,
на тормозах и в тупиках,
и ставки бить неинтересно:
как гвозди ржавые в стихах,
пусть Бытие бредёт убого
из ниоткуда в никуда
у Бога – лишь одна дорога,
и та – докучная беда

Царскосельский кампус. Двустишия

в туалете
ради чистоты и порядка
в писсуар не писать, в унитаз не какать

в столовой
ты не в Твери:
пожрал – убери

в общежитии
мать твою перемать,
здесь не трахаться, а спать!

в аудитории
если хочешь успешно экзамен сдать,
не забывай в зачётку пятёрку класть

во дворе
каждый курящий, стар или молод,
хочешь курить? – поезжай-ка за город

в деканате
увеличим в разы
аудиторные стуло-часы!

в спортзале
быстрее, выше и дальше беги,
неважно, с левой или правой ноги

в рекреации
отдыхая, не болтай даже дома —
не будь находкой для их шпиона

в актовом зале
не думай, что здесь половые акты,
но и здесь нередки сексуальные факты

на парковке
профессор, если не хочешь бед,
прячь в кустах свой велосипед

на проходной
оставь надежду, всяк сюда входящий,
ты лишь студент, а не трудящий

в гардеробе
оставь одежду, всяк сюда входящий,
а лишнее бросай в помойный ящик

перед кассой
денег нет и не будет
ни по праздникам и ни в будни

в библиотеке
экономь бумагу, формуляр и свет,
на хрена каталог? – лезем в Интернет

в вестибюле
ты здесь науки или знаний ради?
помни: свобода у тебя сзади

на входе
у вахтёрши тёти Нади
в любой момент любые бляди

у скульптур Пушкину
Пушкин, Пушкин, не двоись,
я и без тебя закис

вырезано на учебной парте
я вас любил, любовь ещё быть может,
но аспирин от СПИДа не поможет

слоган ЛГУ
если в жизни счастья нет,
поступай в университет

выложено плиткой в душе гостиницы
мойся нашею водою,
а шампунь вези с собою

написано пером, вырублено топором
здесь будет город заложён,
и мы уж триста лет всё ждём

запись в зачётке
ты дурак и я дурак,
нам не встретиться никак

бегущая строка на крыше дома
в этом доме, хоть убей,
не бывает новостей

sms-сообщение
друзья, прекрасен наш союз,
и это – главный нам эксьюз

напечатано на туалетной бумаге
всё тлен, и суета, и на хрена,
за исключеньем твоего говна

найдено на подоконнике
из этой жизни не уйти,
хотя открыты все пути

на мемориальной доске у входа в хостел
Бухенвальд и Соловки
для тебя здесь – лишь цветки

в столовском меню
ты, конечно, не буржуй —
что подали, то и жуй

табличка на ресепшн
зато мы извели клопов
и всем желаем крепких снов

в книге жалоб и предложений
чем лекции с утра читать,
давали лучше бы поспать

на трансформаторном распределителе
не влезай, а то убьёт
подпись: местный идиот

случайно найденное на полу
смотри под ноги, дуралей,
при дефицитности рублей

приклеено к кофе-машине
брось тридцатку по рублю,
а я цикорий нарублю

на зеркале
не смотри в меня так строго:
видишь то, что впрямь убого

выложено цветами на газоне
рано-рано поутру
«слава миру и труду»

написано вилами по воде
всё разумно, дóбро, вечно,
даже если скоротечно

стикер на бампере
красуйся, град Петров,
гони без тормозов

Rialto

вздохни: горбатый мост,
клоака для доносов,
ненужных сувениров
пустая мишура,
на Рыбном рынке
гомон распродажи,
а в Poste Vecie
прохладно и пьянó…
я не был здесь
всего четыре года:
всё тот же мир,
всё та же гниль воды,
всё недоступное
всё также недоступно,
и ставни заперты,
и входы – на замке…
угрюмые коты
глядят на нас с презреньем:
ну, что им до меня? —
их покровитель Марко
не забывает каждого кота…
от голых стен
– жара и испаренья,
пустые небеса
от зноя чуть дрожат,
и ты, моя подруга вдохновенья,
пьёшь соавé,
холодное, как стих

Альпийский регион

крикливый итальянец,
разборчивый француз,
дотошнейший швейцарец,
из Мюнхена бутуз:
здесь всё давно смешалось
в уютнейшем коктейле,
а мы, чужая малость:
завидуй, дуйся, пей ли
ненужные и злые,
мы носимся по Альпам,
и горы золотые
не проглотить нам залпом

Горы

и снова горы,
маняще стройны,
прощайте своры
собак помойных,
лжецы, заткнитесь,
уйдите, сплетни,
в ТВ, уймитесь,
заткнитесь, бредни
…в горах – прохлада,
снега невинны,
и всё, что надо
для игрищ винных,
от водопадов —
шумы и брызги,
на трассах – слалом,
восторг и визги,
и вниз по склону,
и вверх до солнца —
качают кроны
стихии-горцы,
дышать свободой —
не надышаться,
легко и гордо,
и жизнь – не вкрадце,
шумят ручьями
седые скалы,
в камине пламя,
в гостях у галла
и вина пьются,
почти рекою,
и мысли вьются,
и мир в покое…
ночами звёзды

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

El Niño – мальчик, дитя (исп.), распространенный образ души

Вернуться