1 | Плато
Диалоги
Александр Левинтов

Редактор Ирина Михайлова

Дизайнер обложки Роман Максишко

Издатель Максим Осовский

© Александр Левинтов, 2022

© Роман Максишко, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0053-1986-9 (т. 1)

ISBN 978-5-0053-1985-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Александр Левинтов

От автора

Эти беглые и скромные заметки – мимолетные следы нашей суетной, нетерпеливой и, признаемся себе, неприличной эпохи. Эпохи глубочайшего упадка нравов и ценностей, когда всего за два-три года даже такая символическая сволочь как деньги скатилась с курса – еще вчера самая крупная купюра, сотенная, стала самой жалкой и мелкой бумажкой, на которую ничего не купишь и которую брезгуют сдавать сдачей. Здесь собрано из гор и груд написанного нечто тематически однородное и вполне беспородное по жанру, вполне компьютерное – тут и читается многое, как в компьютере: одно и то же в разных местах и по разному поводу. Готовя разные тексты в один сборник, я обнаружил, что часто повторялся и обсуждал одно и то же по нескольку раз: оказывается, хороших тем меньше, чем плохих авторов и это утешает – так я оставил повторяющиеся сюжеты. Так в музыке 17—18 веков тема возвращалась и повторялась по множеству раз, чтоб пробить себе дорогу к душам людей. Я пробиваюсь к смыслам, по многу раз к одним и тем же… Кое-что здесь датировано, кое-что – опубликовано в малотиражных изданиях. А так, в целом – наверно, любопытное получилось чтиво, для некоторых. Пролистывая многие старые свои статьи (читать их – тоска смертная), я понял, что почти все они написаны как монологи, самому себе, без надежды на читателя. Так бывает с пишущими. Но вот зачем я подготавливаю эту рукопись к печати, если никто не собирается ее издавать?

Иногда вдруг проскальзывают реальности тех или иных дней, но с удивлением обнаружилось, что если, например, заменить тогдашнего Горбачева на сегодняшнего Ельцына или Огаркова – на Грачева или Грозный – на Вильнюс или Рыжкова – на кто там у нас теперь?, практически ничего не изменилось и единственный анахронизм – мягкость выражений. Теперь то же самое можно сказать достойным персонажам и обстоятельствам матом.

Немного о названии – это книга о Платоне (по латыни Plato) или в восстановлении жанра платонической драматургии мысли, кроме того, plato означает блюдо, тарелку и эта книга – своеобразная пустая тарелка для мыслей и пищи для ума читателей, plata по-испански – серебро, что лишь немного хуже молчания. Наконец, плато – возвышенное ровное место, куда я взошел и откуда открылся мне чудесный вид на мир людей, вещей и идей.

Накануне эмиграции из России международный журнал-энциклопедия «Магистериум» заключил со мной договор, по которому я становился главным редактором тома «Ойкумена». В этом качестве я вступил в оживленную и достаточно продуктивную переписку со всем миром, а заодно написал несколько собственных текстов и провел очень интересный семинар в Подмосковье. Как всякое коммунистическое наследие «Магистериум» оказался глубоко непорядочной конторой. Замысел, большинство моих текстов (за исключением одного) были выкинуты, многие связи – нарушены, вставлены совершенно неприличные и случайные тексты, я уж не говорю о финансовой необязательности. В конце концов «Магистериум», кажется, лопнул – туда им и дорога, но свои тексты я перенес в «Plato».

Друзьям, которые посоучаствовали в этом издании – кто долларом, кто своим трудом и мастерством, кто лицензиями и производственными мощностями – я приношу искреннюю благодарность и извинения за доставленные хлопоты и расходы.

Автор ничего не просит у своих читателей, даже многочисленности, он вообще не уверен, что все это стоит печатать и публиковать.

Однажды, в январе 1995 года, в стране непобедившего рынка, на самой границе с их Общим рынком, я купил десятитомник А.И.Солженицына. Весь классик в толстом переплете стоил не более одного рулона туалетной бумаги – по сто рублей за книжку. Там же стояла «Исповедь на заданную тему» – в дорогом переплете и с фотографиями, за пятерку. Не брал никто… Я б не хотел валяться на полках вместе с ними.

Имеющие опыт знают: если всю жизнь пить, а потом еще одну всю жизнь не пить, а потом опять еще одну всю жизнь пить, то никто тебе уже не нужен и даже кайф тебе не нужен и ты сам себе не нужен и только могила плачет по тебе…

Драма
Драма

Из-за кадра, но вовсе не Капеляном, сухая стюардесса с полными бедрами «Пристегните ремни, командир и экипаж желают вам хорошего полета да пошли вы на …". В первом ряду пошел разговор.

Ш У М Е Р: все равно ничего не случится – мой ночной женский бог сообщил во время жертвоприношения, что приглашен в скит мужского бога и они будут творить нового ребенка в моей семье – ничего не должно случиться плохого. Пока не родится новый человек, необходимо соблюдать равновесие.

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: а если что и случится – плюновения покинут брения, у Того этих плюновений – что песку на берегу моря, что овец в стаде отца моего.

Ш У М Е Р: то, что там внизу – совершенно нереально. Эти огни сквозь облака, эти провалы лесов, прямые линии дорог и полное безлюдие. Отсюда не видно ни одного человека и это – самое нереальное – кто же тогда все это натворил?

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: там, на дымном и чадном дне живут люди, но они, как и мы, не могут поверить в реальность всего происходящего с ними и вокруг них. Бог просит и умоляет их, поверьте, все таки есть, как вам видится, но они каждый раз отказываются верить и воспаряют к небу, чтобы оттуда увидеть свою реальность и только так, встав на место Бога, они начинают не только верить – они действуют.

Ш У М Е Р: богами и судьбой я предназначен учить детей правильному клинописанию земной поверхности. Малые дети, не имеющие никакого опыта и знаний, никогда не поднимавшиеся над землей более, чем высота рук отца, они рисуют земную поверхность, как будто не живут на ней, а парят подобно птицам. Откуда в них знание о том, как выглядит земля с высоты полета аиста?

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: есть реальная жизнь и есть ее образ. Реальную жизнь мы видим вперед и вдаль, если идем, или вокруг себя, если сохраняем спокойствие. Образ реальной жизни нам видится не из нашей проекции, а из проекции Бога, чтобы видеть мир также как Он. Это надо, наверно, для того, чтобы разговаривать с Ним об одном и том же, а не о разном. Он хочет, чтобы мы видели мир, как нам положено, мы же хотим видеть мир Бога. И теперь – кто кого переупрямит.

Ш У М Е Р: ты говоришь так, будто наблюдаешь одновременно и реальный и образный миры, значит еще есть и третий мир, из которого видны первые два.

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: а ты наблюдаешь мой третий мир и потому находишься сейчас в четвертом мире, из которого видны три первых мира.

Ш У М Е Р: это утверждение ты делаешь из пятого мира. Хватит! Я понял – миры можно создавать до бесконечности.

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: но только – образы миров. Спроси у Бога – легко ли Ему было создать всего один реальный мир?

Ш У М Е Р: а может, он не один, реальный мир?

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: Бог один и мир один. Зачем одной сущности много явленностей? Меня другое занимает. Когда мы наблюдаем несколько миров, видим ли мы все, или только самый верхний? Вот когда ты увидел у меня два мира, наблюдал ли ты эти два мира или только меня, наблюдающего два мира?

Ш У М Е Р: ты хочешь сказать, что любой воображаемый мир предстает перед нами как новая реальность, а предыдущая реальность исчезает?

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: именно это я и спрашиваю у тебя

Ш У М Е Р: не знаю. Но если это так, то все это кажется мне дурной шуткой Бога

В Е Т Х И Й Ч Е Л О В Е К: полегче, полегче. Где ты был, когда Он сотворял этот мир? откуда тебе знать Его замысел? И почему ты думаешь, что для Него сначала было сотворение мира, а потом ты со своими подозрениями? И почему ты думаешь, что у Него вообще есть время? И почему ты вообще думаешь?

Ш У М Е Р: не знаю. Я даже не знаю, могут ли быть причины того, что ты спрашиваешь. Но я не могу уклониться от участия в этой злой шутке под названием жизнь.

Все тот же повелительный жирный средней солености голос растолкал пассажиров: «сейчас вам будет предложен горячий завтрак, приведите спинки кресел в вертикальное положение, температура за бортом минус пятьдесят два, как же вы мне все, бля, надоели – опять кто-нибудь стаканчики спи..дит»

Ф Е Д О Р: вот ты утверждаешь «Богъ умер!», и, наверно, твои рассуждения неистинны, но верны. Можно допустить, что это так, хотя это для меня и противно и невероятно, но вам, немцам, в отличие от поляков, французов и евреев, я привык верить, вы – народ умный и начитанный разных толстых книжек – я в Европе много таких толстых книжек видал, у нас же книжки потоньше. Русский человек вообще крайне нетерпелив, ему недосуг толстые книжки читать, ему сразу надо – топор, процентщицу и двадцать копеек, чтобы тут же пропить их или отдать нищему. А как же все-таки будет, если с Богъом и человек умрет? Ведь непременно же умрет!

Ф Р И Д Р И Х: вместе с Богом умрет и человек – христианский человек, тот самый «Esse homo», который несет не на самом себе, а рядом истину о себе. Умрет трус и вечно индульгирующий, ссылающийся и кивающий на Христа как на спасителя. На земле останется человек, один человек, человек сам по себе, homesse, вмещающий в себя истину мира и истину собственного бытия и пребывания.

Ф Е Д О Р: homesse – это, конечно, красиво, это как раз по-немецки: «der Mensch ist was er esst» – «человек есть то, что он ест», а ест он, знаете ли, дрянь всякую, по преимуществу. Впрочем, это в сторону. А если по существу того, что вы, сударь, изволите утверждать, то, помнится, этот ваш homesse действительно вылупился, он еще, кажется, был назван одним из наших, живущих у вас, хомососом – homo sovjeticus: ужасней существа не было на свете.

Ф Р И Д Р И Х: он и должен быть ужасен – homesse, потому что свобода – это ужасно с точки зрения раба Божия и раба культуры. Он будет великолепно, бесподобно ужасен и будет гордиться своей ужасностью и страдать от своей необузданной свободы.

Ф Е Д О Р: так-то оно, возможно, и так, да только вот одна загвоздка – вся эта комедия со свободой может ведь порядочно надоесть ее автору. Вы, сударь, представьте себе только – где-то в глубинах ХХ1 века произойдет катастрофа, земля столкнется с гигантской кометой или астероидом и жизнь прекратится, встреча эта уже приближается, как говорят дальновидящие умники и прозорливцы, – и для кого ты пишешь тогда, создаешь? Если для Богъа – то Ему это не надо, это понимал еще Августин Блаженный, который пол-«Исповеди» все вопрошал: «Господи! ну, зачем Тебе моя исповедь, если Ты и так все знаешь наперед?». А если ты пишешь все это для человечества – то ненадолго, настолько ненадолго, что стоит ли утруждаться ради оставшихся мгновений существования этого непоседливого стада? Если же для себя – то зачем тратишь время на публикации, зачем тебе, больному, одинокому, безумному, брать на свою совесть грех уничтожения еще одного кубометра древесины? Ведь ты, сударь, я знаю, любишь и тиражи большие и бумагу с золотым обрезом.

Ф Р И Д Р И Х: мне надо понять – до каких границ человечество успеет дойти, прежде чем погибнуть и исчезнуть. И как я это узнаю, если не на себе? – ведь я и есть этот предел и край возможностей человека. Я – и как философ и как поэт.

Ф Е Д О Р: каждый человек – передний край и сторожевой человечества. Ты не одинок в своем авангарде. Одинок лишь тот, кто не в авангарде, кто не рискует стоять на самом крайнем краю и пределе человека.

Ф Р И Д Р И Х: а потому мы и пишем и думаем и сочиняем и творим – чтоб в этом одиноком одиночестве продвигать собой вал мысли до того, как иссякнет вал жизни. Одинокое единство, Единое единство, единое Одиночество, Одинокое Одиночество – не все ли равно для стоящего на краю?

– Наш самолет, выполняющий рейс по маршруту Тьмутаракань-Фулы произвел вынужденную посадку в граде Китеже, о часе и дне вылета в Фулы или еще куда-нибудь, где есть погода, вы узнаете у диспетчера по транзиту, командир и экипаж нашего авиалайнера желают вам всего хорошего, у нас хоть гостиница есть, а тут в зале ожидания, небось, и без вас яблоку негде упасть.

С О К Р А Т: что скажешь, мой милый Мартин, неужели мы и впрямь застряли в этом?

М А Р Т И Н: для меня это по сути не существует – какая разница где размышлять?

С О К Р А Т: да ты настоящий очеловец! Впервые встречаю столь приятного и понятливого старца! Нам здесь быть долго – давай поразмышляем вместе.

М А Р Т И Н: именно, именно поразмышляем! хватит с нас убогих рассуждений! Рассуждение идет от рационализма – убогой и истонченной нити для женского ума. Пенелопа, прядя из нити рубашку Одиссею, по ночам расплетала сплетенное и это расплетение Гомер назвал анализом, а ее утреннюю работу, следовательно, мы можем назвать синтезом и с точки зрения разума ее рациональные действия – просто безумие.

С О К Р А Т: это не просто тонкая нить, это еще – и нить из ниоткуда в никуда. Софисты, Поппер, Хайек – все эти важные и самодовольные умники презирают прототипы и еще более того – репродукции первой элитной идеи, но они же презирают и цель любого движения, они не верят в совершенствование мира, они отказывают себе и другим в будущем, каждый раз говоря – культурный человек имеет только прошлую историю и не имеет будущей истории, он не должен знать будущее истории, которая творит самое себя. Человек в театре марионеток – самая жалкая марионетка, постольку поскольку сам себя дергает за веревочки, называя их культурными нормами и традициями, клянусь собакой!

М А Р Т И Н: да, когда нет ценности незапамятных ценностей и нет ценности цели, остается лишь след мысли, тонкий пунктир. Это и есть катастрофическое сознание, обрывистое и прерывистое, из ниоткуда в никуда, а потому совершенно безответственное, чистая и голая логика, хитросплетение лукавых силлогизмов, парадоксов и апорий, безхозное, лишенное ontia, которая изначально значила и хозяйство и образ. Так значит! Так значит, пока не появилась логика, реальность и действительность, жизнь и образ жизни были одним и нерасторжимым целым. Золотой век – это те времена, когда человек еще не обладал логикой и для него счастливо совпадали бытие и существование, жизнь и образ жизни.

С О К Р А Т: размышление твое говорит мне, что оно спекулятивно буквально на ходу, ты отталкиваешься от идеи, но не покидаешь ее, и видишь цель своего движения – в овеществлении идеи, в том, чтоб она стала принадлежностью не только мира идей, но и мира людей.

М А Р Т И Н: выходит, Сократ, что есть три мира – идей, людей и вещей. Эта мысль Платона благодаря тебе стала мне понятней: люди нужны не для материализации идей, а их овеществления, для придания им принадлежности. Сказываясь, идея переходит, стекает в дела и действия. Человек не только мера всех вещей, он их демиург.

С О К Р А Т: а это уж проделки Прометея. За это его и отправили в ссылку на Кавказ, в Чечню, к Дудаеву.

М А Р Т И Н: но он вернулся и умер в Фивах, как простой смертный, зато и как человек, тихо и гордо.

С О К Р А Т: я слышал, ты, размышляя как-то у проселочной дороги, а я, признаться, также люблю проселки и размышления по ним, сказал, что жить и быть – нечто разное. Поясни мне, пожалуйста, свою мысль, я не так хитер в подобного рода вещах, как ты.

М А Р Т И Н: изволь. Смотри – у каждого из нас есть область жизни, Gebiet, которую мы ограничиваем горизонтом нашего понимания и восприятия этого мира, этой области. Волк обегает свою Gebiet и метит по ее границам кусты. Германцы времен Цезаря ставили марку своего лагеря кучами дерьма и поступали как волки.

С О К Р А Т: выходит, человек ничем не отличается от зверя.

М А Р Т И Н: в своей живой, животной ипостаси. Но человеку, в отличие от волка, еще и дано, es giebt. Ему дана Gegnet, данность.

С О К Р А Т: как это? «дана данность», говоришь?

М А Р Т И Н: да, ему дано удерживать данный ему мир – в памяти, на совести, на картах, стихами – самыми разнообразными способами.

С О К Р А Т: и что же ему делать с данностью и средой обитания?

М А Р Т И Н: когда у человека есть только Gebiet и он погружает Gebiet в Gebiet – он превращается в животное и никогда не дрогнет от мысли горизонт его жизни.

С О К Р А Т: а если – наоборот: если человек погрузит свой Gegnet в Gegnet? Что станет с его горизонтом?

М А Р Т И Н: и в этом случае его горизонт не шелохнется. Но это будет другой горизонт, вовсе не жизненный, не физический. Это будет метафизический горизонт. Стоящий-в-нем по сути перестает жить, потому что пребывает только по сути, бытийствует ибо его бытие становится со-бытием бытия и в бытие. Он погружается в тавтологию своего существования и пропадает, примолкает в этом. Его экзистенция заполняется чистой, неразбавленной эссенцией. Человек впадает в теоретический экстаз, восторг и энтузиазм.

С О К Р А Т: такие уходят из жизни.

М А Р Т И Н: да, они становятся молчальниками, пустынниками, пещерниками, столпниками, они уносят с собой познанную ими тайну. На Востоке их называют бодхисатвами или буддами и надо обладать поистине божественным смирением, чтобы, достигнув Будды, убить в себе Будду и вернуться в жизнь для спасения других людей.

С О К Р А Т: но ведь Gegnet и Gebiet могут и не совпадать.

М А Р Т И Н: ну, конечно, мой Сократ! И почти всегда имеется этот просвет, зазор, порыв между Gegnet и Gebiet. Когда Gegnet вмещает в себя Gebiet и горизонт Данности дальше Обитанности, у человека формируется онтология его жизни, а сама жизнь представляется хозяйственным образом и человек начинает понимать чуть более своего действия. Если же Gebiet объемлет Gegnet, то формируется логика его жизни, человек впадает в моральные, экономические и иные отношения с другими хозяйствующими субъектами, его действия выходят за рамки понимания – он начинает играть и рисковать или быть тем, кто называется предпринимателем.

С О К Р А Т: дальше идти не стоит. То, до чего мы дошли, меня вполне удовлетворяет и успокаивает. Я понял источник человеческого рабства благодаря тебе. Раб, кто собственными действиями или словами ограничивает собственную мысль. К сожалению, большинство из нас – рабы. Мы связываем слово, дело и мысль и даже гордимся этим. Но мысль должна быть свободна! Всегда должен быть этот просвет и зазор между жизнью и мыслью. И свобода – только в этом зазоре. Чем шире щель между тем, в чем мы живем, и тем, что нам дано, тем мы свободней! И ничего плохого не может случиться с человеком, у которого есть свобода, потому что он свободен от случая и сам из себя представляет случай. Он начинает играть свою, а потому единственную для себя и самую важную роль.

М А Р Т И Н: роль мыслящего и размышляющего. Он – персонаж мысли, но со своим текстом, потому что – свободный.

С О К Р А Т: потому что свободна сама мысль, а свобода не имеет рабов.

В буфете все еще висел плакат старинной работы, обезображенный рукой местного хулигана «вечно сияй над республикой нашей мир, спид, май!»; ниже, под плакатом продавались жареные голенастые недопетухи по цене осетрины и яйца, но не их, а куриные, естественно, по цене осетровой икры. Есть хотелось всем, несмотря на отсутствие денег у многих. Двое рискнули жареной скумбрией, уже было снятой с вооружения витрины, и устроились за дальней стойкой.

С Ы Н: слушай, давай, наконец, разберемся, кто из нас есть кто.

Д У Х: я думал, что тебе достаточно будет этой макрели

С Ы Н: это скумбрия

Д У Х: да, здесь ее почему-то все называют скумбрией, но ты, как всегда, с тех пор как мы с тобой расстались, – помнишь? Там, на кресте, – т ы не даешь мне покою разделением труда и сути, пойми – мы троесути.

С Ы Н: я вот о чем сейчас думаю: в каждом человеке есть душа, психэ, как говорят эллины. Это – ветхая душа, ее вдохнул в человека еще ветхий Отец, то есть когда Он был ветхим. И те же эллины утверждают, что за каждым человеком стоит его даймон, душа, внеположенная человеку. Она – его совесть или соблазн, его духовная тень, его ангел-хранитель. Человек – не вместилище даймона, но его второе «я». Душа-психэ – душа жизни человека, его дыхание, душа-даймон – душа сути человека, его нрава и характера, его бытия.

Д У Х: да, похоже, что так и что у человека, похоже две души – ветхая и новая. Что же из этого следует?

С Ы Н: а то, что ты – психэ человека, ты присущ всем людям и присущ всегда, по их рождению, а я – я даймон, который, как и талант, дан всем, но не в равной мере. Я всегда немного не в человеке – в его иконах, распятиях, молитвах, покаяниях и раскаяниях. Но дорожат – прежде всего тобой, как необходимостью. Меня же можно даже предать, что частенько и делается. Человек двоедушен, а потому и лукав.

Д У Х: но потому и актер, лицедей. Он притворяется верующим и сущим, а сам живуч и дыхуч.

С Ы Н: и для чего же все это?

Д У Х: понимаешь, все так гнусно устроено – меня все меньше и меньше, а всякой материальности все больше и больше. В этом, кстати, весь смысл эволюции. И единственное, кроме нас, разумеется, что противостоит этой эволюции – человек, хотя и ему, как и всем, приходится размножаться, плодиться и материлизовываться. Но – не только это. Мы дали ему свободу – с единственной надеждой, что он ею воспользуется и начнет творить вместе с нами меня, то есть духовность, то есть мыслить. И кое-кто из них так и делает, но большинство – зарывают в землю свои таланты и предают тебя, своего даймона, во имя материального дерьма, называемого ими благами. Это так гнусно, но это, увы, справедливо, и есть наше – трое-наше бремя и судьба, иначе – никакого драматизма, сплошные Елисейские поля.

С Ы Н: утешил, как всегда. А теперь объясни мне, ну и мерзость, эта ваша жареная рыба, те тексты, что мы передали им – они для размышлений или их надо воспринимать как закон и предписание? Это – нормы или камни преткновения?

Д У Х: и то и то. Для одних – это повод для толкований, способ размышления, для других – чуть ли не уголовный кодекс. Вот ты как-то сказал мимоходом «не должно лилиям прясть» – и королевская аристократия свято исполняет этот закон бесконечным бездельем.

С Ы Н: ну, да, некоторые, я знаю, даже руки не моют перед едой, потому что однажды я сказал «не то грязь, что в уста, а то, что из уст». Но ведь это глупо.

Д У Х: так ты сам дураков любишь! Это ж твои любимцы! «нищие духом», мною то есть.

С Ы Н: я имел в виду – дыханием, жизнью, психэ, а вовсе не умом.

Д У Х: ясней бы выражался – скучней бы жил.

С Ы Н: и то верно. Пошли отсюда.

Д У Х: вот так всегда: только начнешь – и уже пошли. Что может быть эфемерней меня?

С Ы Н: вера в тебя

Видеосалон не работал – теперь здесь оборудовали таможню и центр по борьбе с вооруженной торговлей наркотиками. В ходе досмотра и допроса два пассажира были проведены в камеру предварительного задержания

С О Ф О К Л: вот ты спрашиваешь, как это делается, а я тебе скажу – нет ничего проще. Сначала я слева направо размещаю персонажей – в соответствии с рассказами древних. Потом создаю первое место, начальное. Ну, например, пир богов и подброшенное яблоко с надписью -«самой красивой». Потом – последнюю сцену, финал, апофеоз, мораль. Какое-нибудь избиение женихов или Афинский суд над сыном вождя ахейского войска в Трое. А потом заполняю в определенной последовательности все промежуточные сцены, как бы пока забыв о персонажах.

П Л А Т О Н: так просто? Но ведь вся драма людей в том, что они ниоткуда и никуда, они – лишь краткие эпизоды в жизни идеи, ей почти незаметные и неразличимые.

СОФОКЛ: но ведь я и пишу драмы людей! Аристофан смеется и издевается над людьми, героями и богами – у него получаются комедии, сатиры. Мне трудно назвать это драмой, но это – драма. Кстати, не так все просто, как тебе, возможно, показалось. Ты помнишь, у меня получилось так, что слева направо расположены разные персонажи, а сверху вниз – хронология мест или сцен. И теперь начинается самое интересное: мне надо на пересечениях расставить реплики, действия и мысли, связав их так, чтобы это было необыденно и обыкновенно, а наполнено явными и скрытыми значениями, чувствами, ревом чувств, козлиным ревом чувств, страстями необыкновенными, потому что только необыкновенное поучительно. И вместе с тем все это должно быть не только страстно и поучительно, но и оправдано, мотивировано, очевидно.

ПЛАТОН: ну, да, ведь иначе зритель и не поверит и не будет сопереживать, он будет только недоуменно пожимать плечами и говорить «это просто невозможно, это сочинил человек в припадке безумия».

СОФОКЛ: вот-вот! какие бы безумия ни творились на сцене – зритель не должен впадать в такое же неистовство и должен понимать, что же все-таки происходит.

ПЛАТОН: а если ты обнаруживаешь, что кто-то на сцене лишний: ему нечего сказать или сделать? что ты делаешь с ним? или – что ты делаешь, когда видишь, что имеющихся персонажей не хватает для выражения слов или действий?

СОФОКЛ: мой милый, я их просто создаю, если их не хватает, или просто уничтожаю, если они лишние. Демиург я или не демиург, в конце концов?

ПЛАТОН: демиург, демиург. Да ты, приятель, просто горшечник, глиномеситель.

СОФОКЛ: Люди могут лишь рассуждать либо действовать – но безумно, люди катастрофичны из-за своего промелька в идее. Они рациональны – и не более того.

ПЛАТОН: Люди – да. Но человек – разумен. Рациональность – всего лишь вектор, кстати, направленный вниз, к концу и смерти. Разум сферичен и спекулятивен – он всегда может прирастать и расширяться подобно пузырю.

СОФОКЛ: пусть ты прав – на этом драму не сделаешь.

ПЛАТОН: драму людей, событий, места и времени – да, но есть же и другие драмы!

СОФОКЛ: неужели? какие же?

ПЛАТОН: есть драма самой идеи.

СОФОКЛ: и в чем же она состоит?

ПЛАТОН: моя драма – от пролога к эпилогу идеи, где люди и действия – лишь декорация, где персонаж размышляет, следовательно развивает идею, и этим персонажем может быть любой, втянутый в идею – бог, герой, человек, нечто. Драма идеи – в поиске выразителя, их мало и мало среди них достойных идеи.

СОФОКЛ: как же ты ее создаешь?

ПЛАТОН: как ларец в ларце. Одна и та же мысль, всего одна, ищет своего лучшего выражения – и мы: мысль, я и зритель, точнее сомыслитель этой драмы – движемся вглубь этой идеи, все дальше и дальше, а декорации, которых, признаться, и вовсе нет, тают и растворяются в собственной ненужности, персонажи, как дым, рассеиваются и забываются, все несущественно, кроме идеи, которая все не является и не является…

СОФОКЛ: и так и не появляется никогда?

ПЛАТОН: она, а точнее ее след, называемый смыслом, сомыслием возникает только при прочтении и продумывании мысли.

СОФОКЛ: значит, твою драму мысли нельзя разыграть на сцене?

ПЛАТОН: можно, но зачем, если мысль сама по себе – лучшая игра идеи.

ЗАНАВЕС

(раздается рев взлетающей мысли, из которого прорастает торжествующий гимн небесных сфер, горизонт и все пространство голубеют в ослепительном озарении понимания произошедшего)

Время Анализиса

30 сентября. Вера, Надежда, Любовь. Три девочки, которых мать благословила на муку и смерть от упорствующих на пути к христианству варваров. Я еду в плацкартном вагоне поезда Симферополь-Москва. За окном – пронзительно синее, неистощимое и неистовое небо и притихшая суета жизни. В разбитном вагоне, сляпанном в конце квартала одной из старинных пятилеток, грязно, нелепо, шумно, ободрано, обобрано и обворовано, дрянно и разболтано. Не соблюдается ни одна норма и ни одно правило: мы везем с собой холеру.

Я уже порядочно пьян от проводов в кислой среде ркацители, совиньона, каберне и чего-то совсем беспородно кислого. Попиваю маленькой кофейной чашечкой чудом уцелевшее в прощаниях ркацители и вяло-корявым почерком достаю из памяти давным-давно не состоявшийся диалог.

– Можно?

Она молчит. Да мне и не нужен ее ответ. Я целую ее, преодолевая полумгновенное сопротивление нежных и изящных губ. Ее тело и волосы издают еле слышный мягкий аромат, совпадающий с тонкой нежностью кожи. Маленькая грудь трепетно бьется в моей ладони, я целую еле выступающий сосок и слышу над собой тихий усталый вздох. Обычно веселые, ее глаза теперь чуть не плачут, а растянутый и смятый поцелуем рот дрожит. Романтика неизвестности и тайны отношений кончилась и начались совсем другие.

– Тебе плохо?

И в ответ она начинает оседать без сил, в глубоком изнеможении. Сам собой на нас падает полумрак любви и в этом полумраке она, нагая, видится мне еще прозрачней, прекрасней и совершенней. Лоно, устланное легчайшим каракулем, открывается ниже изящной, ажурной портьерной складкой цвета пьяной вишни, острое жало любви, маленькое и упругое, слабенький кинжальчик наслаждения, о чем-то взывает к моему языку и они, сойдясь, уже не могут расстаться и намиловаться.

Она дернулась, вздрогнула и повалилась на бок в изломанно-изящном изгибе, исходя упругой судорогой. Но вот эти волны стихли, и я вошел в пылающую и истекающую сладчайшей отравой пещеру.

– Как хорошо нам с тобой! – сказала она после долгой паузы, когда все кончилось.

– Давай позовем Илью.

– Зачем? Какого?

– Так однажды сказал Петр Христу, когда ему, простому рыбаку, стало хорошо наедине с Богом. И он позвал Третьего. Людям почему-то всегда нужен третий как свидетель и участник счастья на двоих.

– Нет, не надо нам никакого Ильи. Мне хорошо с тобой. Хочешь, я почитаю тебе свои стихи? Однажды это все мне приснилось и я тут же ночью написала, хотя вообще-то стихов не пишу:

После долгих ожиданий

я из дому выхожу

мимо странных длинных зданий

я иду и не гляжу.

Очень страшно, очень томно —

окна мрачные кругом,

в жутком городе огромном

ни души. Почти бегом,

легкой тенью, мышью белой

я крадусь в немую даль,

а в душе оторопелой

бьется грустная печаль.

Вот вдали огонь мерцает.

Я к нему, а вся дрожу,

сердце сладко замирает,

а зачем – и не пойму.

Огонек едва заметный,

но неумолчно горит,

кто там – друг ли мой заветный

или бес меня блазнит?

Я бегу, а злые тени

мне клевещат и бубнят,

то за волосы заденут,

то за платье теребят.

А огонь все так же долог,

бесконечно далеко.

Почему же мне он дорог?

Может, это в смерть окно?

От тревоги замираю,

но бегу, бегу, бегу,

только вдруг я замечаю,

что давно на берегу.

Город сгинул незаметно,

справа – море, слева – лес,

огонек горит приветно,

льется лунный свет с небес.

Только что это со мною?

Волны, дебри – всё внизу.

Освещенные луною,

два коня меня везут.

Два прекрасных дивных зверя,

гривы сыплют серебром.

Я лечу, себе не веря,

между Бездной и Добром.

Кони резвы, гривы черны,

цокот мерный в пустоте,

Млечный Путь пылит огромный,

мчит к заведанной звезде.

Бесконечная дорога,

сорок дней и сто ночей,

мы домчались до порога,

в мир немеркнущих огней.

Вол, орел и лев крылатый,

старец мудрый – все стоят,

тихим пламенем объятый,

пред престолом – белый плат.

Все сияет на престоле

в окружении седин,

судьбы всех вершит и волит

Дух, Отец и Сын един.

Я спросить хочу. Немые

застывают все слова.

Слышу: «Чадо, се, отныне

будешь ты в любви права»

– Это хорошо, как сказка, – говорю я и делаю вид, что засыпаю. Теплая ладонь ложится мне на глаза и становится счастливо. Я сладко плачу и действительно засыпаю, сквозь кисею сна ощущая блуждающую ласку легких рук.

– Тебе приснилась тогда твоя смерть.

– Нет. Любовь.

Мы лежим теперь в совершенной темноте и видим только друг друга – больше ничего не существует.

– Это одно и то же. Любовь – это тренировка смерти, прижизненная попытка наших душ вырваться из теснин тела. Смерть – это акт любви, способ вырваться из любви себе подобных к любви Совершенного.

– Наверно. Ты очень умный и я ничего не понимаю, что ты говоришь.

– Не умный, а ученый. Умный говорит понятно. Мне трудно быть понятным, поэтому я лучше расскажу тебе разговор двух действительно умных людей, которые будут тебе понятны.

– А о чем они говорили?

– О том же самом, о любви и смерти. Конечно, я смогу передать этот их разговор только в той мере, в какой запомнил. И постараюсь не подменять их слова своими. Но память моя уже стара и слаба, она истощена и обессилена совестью. Только праведники и святые имеют чистую память и чистую совесть. Моя же память устала. Так слушай.

А л к и в и а д: мой милый старый Сократ, солнце уже садится. Не пора ли нам возвращаться домой?

С о к р а т: не спеши, мой мальчик. На вечерней заре так слышны и различимы прекрасные звуки небесных кифар; давай еще понаслаждаемся их мелодией. прижмись ко мне крепче, мой мальчик, дай мне насладиться упругостью твоих грудей, куда до них пышным и вялым сосцам женщин! Дай мне испить твердость твоих ягодиц, куда до них пышным женским седалищам! Дай моей руке испытать нежную твердость и горячую упругость твоего скакуна. Дай утолить мне мое горестное одиночество в твоей сомкнутой тайне!

А л к и в и а д: ты неутомим, учитель

С о к р а т: это ты вдохновляешь меня, неутомимо твое вдохновение меня. Ты – как бог, дарящий силы вдохновения и наслаждающийся работой, а не плодами вдохновения.

А л к и в и а д: нежны и чутки твои руки, Сократ, сладки и призывны речи, мягки толчки твоего орудия во мне. Научи меня.

С о к р а т: наука любви подобна науки смерти. Как науки они суть одно и то же.

А л к и в и а д: как это?

С о к р а т: что ты чувствуешь, мой мальчик, когда засыпаешь?

А л к и в и а д: мне кажется, в это мгновение моя душа отлетает от меня в какие-то неведомые дали.

С о к р а т: тебе верно кажется. Ведь сон, Гипнос – брат бога смерти Танатоса. Засыпая, мы ненадолго умираем, наши души покидают бренные тела и знакомятся с тем миром, куда потом отлетят насовсем. В этом полете их сопровождает сын Гипноса Морфей – он представляет эти миры в сновидениях. Тяжел и бесплоден сон без сновидений.

Душам людей, творящих зло, Морфей шлет кошмары мрачного Аида – в этом ему помогает его тетка Немезида, богиня мести и отмщения. Души людей, свершающих Добро, посещают елисейские поля блаженства и забытья. В Аиде время бесконечно, в эмпиреях оно отсутствует. Поэтому кошмары тянутся так мучительно долго, счастливые же сны нам кажутся мгновенными и легкокрылыми.

А теперь ответь мне на другой вопрос, сынок, и мы проясним вместе сходство любви и смерти.

А л к и в и а д: спрашивай, учитель, я постараюсь ответить на все твои вопросы, как бы неожиданны или трудны они ни были.

С о к р а т: я всегда ценил твое прилежание, Алкивиад, но более я ценю твою память и совесть, что, собственно, одно и то же. Мы часто, забыв что-то, начинаем сочинять и выдумывать, вместо того, чтобы честно сказать себе и другим: «я не помню». Мы боимся казаться непомнящими, потому что свершили что-то дурное, нехорошее, и память тут же мстит нам, вычеркивая из себя не этот – другой поступок, другое воспоминание. Если бы мы не совершали дурных дел, наша память была бы совершенной и полной, а наша совесть чистой и в ней не было бы зачеркнутых мест. У злодеев и душегубов совесть черна, она вся – в провалах зачеркнутой памяти. Мгновенно совершаемое злодеяние уносит годы воспоминаний, застит детство и юность. Именно поэтому, большинство злодеев безродны и беспамятны. И величайшие злодейства оборачиваются проклятием родителей и отречением от детей: «забудь» – в горе и гневе говорят они – «мое имя и меня и не вспоминай более никогда!». А на суде эти убийцы и злодеи почти всегда на вопрос, кто они, отвечают «я – сирота», не чтоб разжалобить суд и закон, а в подлинном забытии рода своего.

А л к и в и а д: я встречал праведных старцев, которые отчетливо помнят свой род до седьмого колена.

С о к р а т: блаженным же открыт их род и дальше. И еще грядет человек, род которого будет открыт от первого до Него и от Него до последнего, которым Он и будет. Дважды придет Он и Собою замкнет все поколения. Но имя Его нам не дано знать.

Вопрос же у меня к тебе такой.

А л к и в и а д: я весь внимание.

С о к р а т: ты уже познал любовь. Ответь мне, что испытывал ты, когда страсть затихала?

А л к и в и а д: обычно – забытье.

С о к р а т: а не напоминало ли это забытье сон?

А л к и в и а д: как будто.

С о к р а т: а не путал ли ты любовь со сновидением?

А л к и в и а д: иногда мне действительно казалось, что я сплю и происходящее – сон.

С о к р а т: а чем любовь отличалась в эти мгновения от сна?

А л к и в и а д: учитель! я вспомнил! Во сне я всегда один, а в любви нас двое!

С о к р а т: вот видишь, мой милый Алкивиад, твоя память действительно чиста и честна. Любовь – это сон двоих и это как бы совместная смерть.

А л к и в и а д: но это всегда легкий и возвышенный, блаженный сон, полет на райские поля забвения.

С о к р а т: мой мальчик, только для тебя и таких, как ты. Ты познал только светлую страсть и возвышенную привязанность душ. Мне жаль говорить тебе об этом, но знай: есть низменные, грязные страсти, продажная любовь, похоть насилия, любовь к истязаниям и наслаждение собственной болью и собственным унижением. Эта любовь черна. Она ведет в Аид и насильника и его жертву, и истязателя и истязуемого, и визжащего в восторге от удара кнута и держащего этот кнут, и торгующего любовью и покупающего ее. Они вместе погружаются в злобный мир бездн и души их чернеют при жизни, становятся настолько тяжелыми и бренными, что, покидая в смерти тела, не возвышаются к небу, а бродят средь нас, мятежа нашу жизнь, прося прощения или требуя возмездия.

А л к и в и а д: как страшно.

С о к р а т: не бойся их. Они касаются своими невидимыми призрачными руками только тех, кто близок им, кто сопричастен таким же темным страстям.

А л к и в и а д: выходит, и сон и любовь – лишь тени смерти?

С о к р а т: нет, мой дорогой Алкивиад. Сон – лишь видимость смерти и любви. Высшие проявления любви и смерти – во сне или очень похожи на сон. Любовь и смерть – две великие сути, перед которыми оказался бессилен даже Зевс.

А л к и в и а д: расскажи мне про это, ты никогда мне раньше не говорил этого.

С о к р а т: давно я слышал эту историю, от Демитиллы, подруги и наставницы моей матушки. Повивальные бабки знают и хранят много секретов и тайн. Даже не знаю, в целости ли сохранился во мне тот давний рассказ.

А л к и в и а д: обними меня покрепче, может, часть моей молодой памяти перельется в тебя и вернет тебе старые воспоминания, а я постараюсь никогда не забывать твой рассказ.

С о к р а т: так слушай.

Это в наши дни бог смерти – Танатос и бог любви – Эрот. А были истинные времена, когда это были богини – Танаис и Эрос. Они были сестрами и жили в уединении от всех богов, на прекрасном одиноком острове Фиброс, что значит – Жизнь.

Прекрасны были юные богини, одна мать и в один миг родила их от великого древнего бога времени. Вечная молодость юных богинь смущала даже обитателей Олимпа, поддерживавших свое бессмертие амброзией и нектаром – этим же ничего не надо было, только любоваться друг другом.

Юные девы редко являлись людям и те жили подолгу и безмятежно, зачиная новых людей, как новый урожай – лишь по нужде и необходимости.

Дружно и согласно жили Танаис и Эрос, ни в чем не испытывая раздоров и противоречий. Так тесно сплела Ананке их судьбы, что порой, очнувшись ото сна в алмазных росах благодатного Фиброса, они долго не могли восстановить, кто есть кто из них: Эрос называла себя Танаис, а Танаис себя Эрос, и они смеялись над этой путаницей и в неведении проводили иногда целые дни и года, поменявшись именами. А люди в это время говорили друг другу: «неурожай на нас и старые опять зажились». И самых старых вели к морскому обрыву и сбрасывали вниз, оставляя лишь имена, чтобы дать их новым людям.

Снисходительно смотрел Зевс на шалости и баловство сестер-подруг. Не заботили его нужды людей. Знал громовержец, что доступна ему любая дева – только кликни послушную Эрос, что легка и доступна ему месть – лишь позови столь же послушную Танаис.

Наслаждался услугами юных сестер могучий и беспечный Зевс и не знал, не провидел он тонко и искусно спряденную нить, которую вили ему и подвластному ему миру неумолимые Парки. «Синтесис!» – беззвучно шептали безмолвные пряхи, «Синтесис ткём мы богу и миру». «Синтесис!» – вздыхали во тьмах Тартара поверженные Зевсом титаны и боги. «Синтесис!» – свиристели тончайшим ядовитым писком неумолимые Эринии, безобразные дочери древнего Хаоса.

Священное слово «синтесис» хранило в себе волшебную тайну, единственный скрытый от Зевса-Хронида завет Хаоса. Знали лишь Хаотиды смысл и зловещее значение этого слова. И никакие мглы Тартара не могли вырвать из них эту великую и страшную тайну.

И чем больше бесчинствовал и распутничал Зевс, тем явственней надвигался на него невидимый ему и неотвратимый Синтесис.

И он настиг наконец, настиг неистового в любви, мести и смерти громовержца!

Приглянулась беспечному богу прекрасная Гипподамия. Обманом взял ее всесильный бог и, чтоб невозбранно тешиться и упиваться ее красотой, отправил в Аид ее мужа, гордого и смелого Пелопа, сына Тантала. И родила Гипподамия на забаву Зевсу и на погибель людям двух сыновей-близнецов, Фиеста и Атрея.

Атрей был скотовод и пас овец, а Фиест стал землепашцем.

Настал срок принесения жертвы.

Принес на жертвенный трапезус Атрей золотого ягненка и возрадовала эта жертва дух отца его Зевса.

Вознес свою жертву и Фиест, плодами земли вознес, плодами своих трудов.

Осерчал Зевс. Показались ему дары Фиеста насмешкой, будто издевается над ним Фиест, творящий из праха земли и духа своих сил живое, подобно богу.

Не принял Зевс жертву Фиеста.

Огорченный Фиест, приняв огромную, в размер двух ладоней, чашу неразбавленного вина, впал в энтузиазм – гордыню богоподобия. В диком энтузиазме надругался он над женой брата своего, а овец Атрея украл.

Смеялись люди над Атреем, показывали пальцем на его жену, подстилку для двух братьев. Сдержался и затаился Атрей. Не стал в открытую мстить, а пригласил Фиеста на примирительный пир. Насытился Фиест, а когда пошел по кругу кубок вина с водой, открыл Атрей котел и увидел в ужасе гость, что съел своих детей.

Рвануло занавес и с треском разошлась ткань. В том треске услышал Зевс грозное «Синтесис!».

Свершилось.

И небо остановилось. Солнце пошло вспять и звезды вослед за ним.

Метался на Олимпе Зевс, пуская в бессилии и беспорядке свои молнии. Гнев и ужас объял великого бога. Парки перестали прясть тончайшее волокно.

Свершилось!

Настало время различий. Наступила эпоха Аналисиса.

И чтобы теперь ни предпринимал великий и грозный бог, всё распускалось на свои противоположности. Кротким лебедем подплыл обольщенный красотой Зевс к Леде – и она выносила в своем чреве яйцо с двумя близнецами, Гектором и Полидевком.

Ахилл убивает Гектора и насилует остывающий труп на глазах оскорбленной родни и домочадцев, но настигает стрела Полидевка беззащитную пяту Ахилла.

В другом яйце рожает Леда Зевсу и миру прекрасную Елену, из-за которой начали боги и люди Троянскую войну, и злобную Клитеместру, которая, тая месть за принесенную в жертву дочь Ифигению, казнит позорной смертью великого вождя победителей-греков Агамемнона, сына Атрея.

И вот еще одна двойня, брат и сестра, Орест и Электра, мстят Клитеместре. Залитый кровью матери убийца мечется по свету, ослепляемый и изъязвляемый визжащими от восторга возмездия Эриниями, пока не попадает на жертвенный трапезус грозной Девы Таврической, жрица которой – чудом спасенная Ифигения. Она узнает своего брата в жертвенном чужестранце и, наконец, останавливает поток любвеобильных убийств.

Но с этого момента и от этих времен иссяк Синтесис и всякое действие, всякое явление стали распадаться на Добро и зло, на две противоположности, которые отныне немыслимы друг без друга. На этом прекратилась женская эпоха и месть по крови уступила мести по связи и браку.

А на далеком Фибросе жестокий Аналисис, настигнув двух юных дев Танаис и Эрос, сказал:

– Отныне не будете составлять вы блаженное единство и неразрывность. Будете вы грозными мужьями и будете вечно находиться во взаимной вражде. Неиствуй, великолепный Эрот! Величествуй, прекрасный Танатос! Гаси и усмиряй страсти любви вечным покоем! Отныне смерть и любовь – не одно и то же. Отныне раздирать вам людей меж Добром и злом и бессильны в этом раздоре всесильные боги!

Сок Сократа сильной горячей струей ворвался в Алкивиада и в ответ на это задрожал в руках учителя от сильного извержения юный ствол ученика. Густая пена залила его колени.

– я умираю, Сократ!

– нет, ты любишь, мой мальчик!

И они затихли в объятьях Любви и Смерти, не в силах более обнимать друг друга. Оргия – открытый размах рук, на короткое время соединила их и вернула в Синтесисное время, в доаналисисную эпоху. И они отлетели в божественный и безмятежный сон.

– какая чудесная сказка, неужели она мне не приснилась только что? – ее рука лежала на моей груди и сердце доверчиво билось в эту узенькую ладошку.

– мы, люди, иногда сильнее богов, потому что нам позволено порой забывать о Добре и зле, воссоединять Любовь и Смерть и хоть на миг ощущать мировой Синтез.

– ты не устал?

– для тебя? никогда!

– Ну, вот, – громко заявила проводница, так, чтоб весь вагон ее услышал, – и второй туалет засрали! Ходите теперь, куда хотите, а я и этот запираю.

Ночью было Запорожье, а потом Харьков. Томительные остановки, от которых просыпаешься и становится холодно. В Курске торговали вареными раками, а в Орле – часами с кукушкой Сердобского завода. В Скуратове вновь уродилась антоновка, ведрами. У меня от денег уже давно остался только жетон на метро, поэтому я опять не попробовал отменного тульского пива, а утомленный опоздавшим поездом сел в вечернее метро – уже в октябре, на шестом десятке лет, познав веру, надежду, любовь и жизнь.

30 сентября-1 октября 1994 года, поезд Симферополь-Москва №62

…над нами проплывает…

– Ну, как? – с порога спросила она: а вдруг я все-таки заработал несколько тысяч сторублей.

– Ты знаешь, – начал придумывать я кислую шутку, – получилось нечто нетленное, вечное, не поддающееся инфляции и индексации. Заплатили, но по ценам прошлого лета. И купонами. Можно жить месяц – и в оправдание, которое лишь усугубило мою жену, добавил: статью вот написал.

– Насрать на нее. Дурак ты. – тихо и безнадежно заключила когда-то бывшая простой музой, а теперь – полнокровная и полномочная жена. Мелкой переводчицей, забыв о недавнем своем теоретическом кандидатстве, она заколачивала с девяти до пяти по сто с лишним баксов в месяц – больше, чем я за десять непрестанных месяцев исследований высшего пилотажа.

Струи из душа забили как взбесившийся Шарко – некогда и не на что его чинить. Мелькнули обрывки мыслей под мелкую щекотку воды:

– Ну, почему я в собственной стране должен терпеть языковую дискриминацию? Знание английского, почему-то именно английского, а не немецкого, китайского или шумерского, с лихвой заменяет любую профессию, любые знания, любое, даже самое славное имя. На хрен мне эмигрировать для ощущения своей ущербности? Этой второсортности и здесь до отвала. И чем профессиональней владеешь родным языком, тем меньший грош тебе цена.

Полуобсохший и босой до нательногго креста бухаюсь в постель поверх всего тряпья в недавние воспоминания…

…Сразу горячая, за двадцать по Цельсию, крымская весна в аллергических слезах и соплях, беспородный «совиньон», пять бутылок на доллар, вино юных молодоженов и начинающих интеллигентов, рассыпучий хлеб, по составу – блокадная маца, чахлая рыба потерянного поколения и названия, уютная набережная Салгира – собачий выгул с блядоходом.

Мы сидим, отогревая камни парапета горячими яйцами неиспользуемых по назначению мужиков и маленько напеваем вернувшийся опять «Сиреневый туман». Еще одна весна – и смолкнут звуки жизни. Еще один глоток – и позабудусь я.

Перед нами – слегка колышащаяся графика обнаженной ивы: черный ствол и светлокоричневые плети ветвей. Сквозь эту кисейную занавесь виден тополь. его вознесенные в неподвижном напряжении хлысты, но мы знаем: и тут идет малозаметное – рост, вегетация. Сквозь тополь видно вечереющее розово-голубое небо. Оно еще неподвижней тополя. А за небом – вечность, такая же, как и мы сами. Вибрирует и живет лишь то, что между нами и вечностью.

– Рыбой реку не испортишь – заявляю я, швыряя обсосанную голову в дребезжащую муть, – даже эту. Даже этой.

Адкивиад: Учитель, ты говоришь постоянно о том, что мир этот устроен предельно просто. Зачем?

Сократ: Мой милый Алкивиад, он прост затем, чтоб быть неуничтожимым, а также для разнообразия.

Алкивиад: Это красиво. Чем проще конструкция – тем больше интерпретаций и перевоплощений можно породить из нее.

Сократ: Чего только не таится в квадрате, круге, треугольнике

Алкивиад: И как мало совершенства в наших перегруженных законах.

Сократ: И науках.

Алкивиад: И техниках.

Сократ: Какое мясо ты предпочитаешь: на крупных костях, на мелких косточках или тебе все равно или ты не понимаешь, что я у тебя спрашиваю?

Алкивиад: Наверное, мне больше все-таки нравится мясо на крупных костях, хотя, когда готовят шашлык, я люблю обсасывать мелкие бараньи ребрышки.

Сократ: Пещерная жизнь троглодитов была устроена так: в глубине, у огня сидели те, кто считался главным. Еще не было старейшин, вождей и жрецов, но кто-то уже сидел у костра. Эти кто-то отрывали самые крупные куски и выламывали себе самые крупные кости у обжариваемой туши. Вокруг них сидели и грудились другие – назовем их подъедалами. Им доставались мелкие кости с клочьями мяса. Обсосав эти тонкие кости, подъедалы, в ожидании следующей пайки, делали из них иглы, крючки, ножи, резки, терки, дети придумывали игрушки, женщины – амулеты и украшения

Алкивиад: А куда девались крупные кости?

Сократ: Их засовывали под собственное седалище сидящие первыми у костра. Так, кстати, возникло ложе и трон – символ власти. Вокруг и чуть ниже их грудились добытчики: охотники, ловцы, сборщики.

Алкивиад: Включая женщин и детей?

Сократ: Разумеется. А у выхода из пещеры сидели те, кто ничего почти не ел, но кто собой охранял пещеру от саблезубого тигра, пещерного медведя или волков. Зверь не любит огня, а потому и не входит глубоко в пещеру, довольствуясь теми, кто сидит рядом с выходом. Сидящие же у костра находятся в полной безопасности и потому бесстрашны и невозмутимы даже при ближайшем рыке свирепого хищника. Это делает их власть в собственных и всех остальных глазах, харизматической и неприкосновенной. Так возникло человеческое общество.

Алкивиад: И ты хочешь сказать, что так оно устроено и поныне?

Сократ: И поныне и навсегда.

Алкивиад: Интересно. Покажи мне это.

Сократ: Платон, мой ученик, которого ты скоро узнаешь, создал, как ему, а за ним и многим другим казалось, модель идеального государства. Там правили философы. Вторым слоем шли демиурги: ремесленники, торговцы, землепашцы, все те, кто нечто творит собственными руками. Последними стоят подонки, спивки и сливки государства – поэты.

Алкивиад: Зачем идеальному государству эти человеческие отбросы?

Сократ: Они неизбежны и даже нужны – Платон прав. Без них демиурги неуправляемы философами. Вспомни, что у троглодитов страх оказаться у входа в пещеру был не слабее желания сесть поближе к огню.

Алкивиад: И у афинского демиурга всегда есть выбор между философом и поэтом?

Сократ: Да, мой мальчик. Поэтому народ афинский в основной своей, средней массе, самый свободный народ не только Эллады, но и во всей ойкумене: у него есть очевидный ему выбор. Другое дело, что вся эта свобода – сплошная химера: думаешь, что воспитываешь мыслителей, а получаются – одни поэты.

А теперь посмотри, как устроена когорта римского легиона.

Алкивиад: Это – непобедимая армия.

Сократ: Ты хорошо усвоил предстоящую историю и мне легко рассуждать с тобой. В римской когорте дальше всех от неприятеля располагалось 600 ветеранов: находясь в определенной безопасности, они руководили боем, а не вели его. Основной наступательной силой, подавлявшей врага, были принципы, их 1200 человек. А ряд перед ними составляла легковооруженная пехота, которую и разил противник, не доставая ни до принципов, ни до ветеранов. Если надо, легковооруженная пехота – их также 1200 человек – составляли собой лестницы и возвышения для принципов и ветеранов, словом, ими жертвовали в первую очередь и они были мало защищены от любых ударов.

Алкивиад: Точно также устроены и армии восточных варваров: в тылу повозки и шатры монгольских ханов, перед ними – всадники, собственно орда, дикая и вооруженная, гонящая перед собой толпу безоружных людей покоренных ранее городов и народов. Вопли ужаса и страха гонимых страшнее ордынских стрел, они способны унести мужество самых храбрых защитников.

Сократ: Этих, гонимых перед конницей, называют татарами, тартарами, людьми из Тартара. Татаро-монгольское иго – это иго силы монгол и страха татар.

Средневековая Европа, отстоящая от нас на полторы-две тысячи лет, также троична: феодалы-крестьяне-третье сословие или горожане.

Алкивиад: Кто это?

Сократ: Городская чернь. Мелкие и мельчайшие торговцы, ремесленники, пролеты, нищие. Понадобилось три столетия крестовых походов, чтоб они, брошенные на произвол судьбы синьорами и епископами и предоставленные в городах сами себе, перестали считать себя безнадежными жертвами и заговорили о свободе: материальной, передвижения, слова и мысли. Реформация, придавшая человеку меру ответственности за свое пребывание на земле, довершила начатое крестовыми походами. Ганза, Северная Италия и Франция породили буржуазию и буржуазный, бюргерский, дословно, городской образ жизни.

Алкивиад: Но ведь социальная трехзвенность не исчезла?

Сократ: Давай посмотрим на мир конца второго тысячелетия летоисчисления, до которого мы с тобой не доживем.

Алкивиад: Он очень разный, этот мир.

Сократ: Тем лучше! Это будет убедительным доказательством устойчивости простейшей социальной триады. На Западе ойкумены, в индустриальном обществе мы видим, как говорит француз Аллен Турен, социальных акторов, социальных агентов и социальные жертвы.

Акторы продвигают общество по пути прогресса, нравственного и технического, агенты несут на себе типовые черты современного им общества – моды, иллюзии, привязанности, образ жизни; социальные жертвы, клошары, безработные, нищие копошатся внизу и влачат демонстративно жалкое существование.

На Востоке царит узилищный тоталитаризм, поэтому их ученый Самойлов изучал свое общество в тюрьме. Поневоле, разумеется. Вор не работает и жрет две пайки, мужик работает за пайку, козел, он же обиженка, он же чушка – даже не человек, он опущен самым унизительным образом и место его у параши, которую заставили его целовать. Он не имеет пайки. При попытках тюремщиков собрать в одну камеру только воров среди них сразу возникали сверхворы, мужики и козлы. То же самое происходило и с мужиками: они расслаивались на воров, мужиков и козлов, и с козлами, среди которых находились тут же свои воры, мужики и козлиные козлы.

Алкивиад: Ужасный мир!

Сократ: Но принципиально неотличимый от западного.

Алкивиад: Но в чем-то они ведь различны?

Сократ: Только в деталях. Западный человек основным мотивом социальных действий считает престиж и карьеру, преуспеяние, восточный борется за выживание и сохранение занятой позиции.

Алкивиад: И всё?

Сократ: Нет. Есть еще одна важная деталь, но о ней я скажу немного позже. Сейчас я хотел бы обратить твое внимание, мой Алкивиад, на то, что триадность общества вовсе нестатична. Конечно, есть те, кто, раз заняв ту или иную позицию, так и проходит по жизни вором, мужиком или козлом. Но есть ведь и динамические типы. Я буду называть их карьеристами (это те, кто движется вверх по социальной триаде) и аутсайдерами (те, кто спускается по ней вниз). Ты же постарайся находить им литературные или исторические примеры и тем самым будешь демонстрировать мне, что понимаешь меня правильно.

Алкивиад: Отлично! Я постараюсь выбирать самые очевидные и яркие примеры.

Сократ: Пробившийся из мужиков в воры…

Алкивиад: …Золушка! Она стала принцессой благодаря усердию и терпеливому труду

Сократ: А попавший в воры козел…

Алкивиад: Иван-Дурак. Только чудом и по щучьему велению он становится царевичем.

Сократ: Я вижу, ты вошел в раж. Козел, ставший мужиком…

Алкивиад:…Мещанин во дворянстве?

Сократ: Возможно. Вор, ставший мужиком…

Алкивиад: …Лев Толстой!

Сократ: Превосходно. А вор, ставший козлом?

Алкивиад: Барон из «На дне», а того лучше, бывший камергер Митрич из Вороньей слободки, любивший поговаривать, что мы, мол, гимназиев не кончали, потому что он кончал Пажеский корпус.

Сократ: Ты хорошо знаешь восточную литературу, гораздо лучше истории.

Алкивиад: Их историю хорошо не знает никто. У них вообще нехорошая история.

Сократ: И, наконец, последний из аутсайдеров – мужик, ставший или становящийся козлом…

Алкивиад: Васисуалий Лоханкин и вся их интеллигенция после 1986 года: одни пошли в памятники, другие – в пролетарскую торговлишку, третьи – и туда и сюда, но все они стали нищими.

Сократ: И в этом особенность, но уже отличие не восточного общества от западного, а развивающегося от развитого. В развитом социуме средний слой – мужики ли, социальные ли агенты, принципы ли – самый массовый и мощный слой. В развитом обществе мало и очень богатых и очень бедных, они незаметны, несущественны и не раздражают никого из-за своей малочисленности и укромности. В развивающемся обществе обвально много козлов и жертв, работать же некому или никому неохота, а в воры попадают очень немногие, но весьма заметные.

Алкивиад: Чем?

Сократ: Прежде всего бессмысленностью своего попадания наверх. Как правило, это Иванушки-Дурачки, в лучшем случае, а в худшем – отчаянные негодяи, крошки Цахесы.

Алкивиад: И ты утверждаешь, что представленные девять типов полностью описывают социум?

Сократ: И даже более того, они неизменно присутствуют в любом обществе, хотя могут иметь разное представительство, а потому так пестр социальный мир: ведь сюда еще примешиваются культурные и национальные традиции, особенности среды и индивидуальные характеристики наиболее выдающихся социальных акторов и воров.

Алкивиад: Как проверить твои утверждения?

Сократ: Нет ничего проще. Возьми любую группу людей больше девяти человек и попроси их построиться в три колонны. Ты увидишь как многие из них начнут хитрить или использовать силу, чтобы занять место в голове колонны и как не меньшее число людей как бы безразлично к своей судьбе и займут любое, включая последнее, место. Потом раздели каждую из трех колонн на три части и попроси передних построить из себя отдельную колонну, средних – отдельную колонну и последних – то же самое. Тут-то ты и увидишь подлинную и отчаянную борьбу за выживание одних и беспощадное стремление наверх других.

Алкивиад: Но ведь как бы они ни боролись и ни отчаивались – их всегда будет девять групп!

Сократ: В том-то и суть! Пойми, мой милый, что бороться люди могут только за свое место или за свою траекторию в социуме, перестроить же сам социум они не в состоянии. Все преобразователи и революционеры – либо полоумные либо обманщики. Структура общества неизменна и неуничтожима в силу своей чрезвычайной простоты. Это – как соты пчел: каждая пчела вольна делать их больше числом или меньше, больших размеров или меньших, но – все соты шестигранны и не могут быть иными.

Алкивиад: но кому и зачем понадобился этот простенький и неубиенный механизм?

Сократ: Тебе обидно за людей?

Алкивиад: Признаться, немного да

Сократ: Я ж вижу в том благую игру и милость провидения. Оно сотворило социальность столь простой, чтоб человек не обращал на нее особого внимания, чтоб его не захлестнула жадная волна честолюбия и гонора, чтоб он обратил свое внимание и силы на другое, более значимое, чем простенькая социальная организация и его ненадежное место относительно костра в пещере.

Алкивиад: Что ты хочешь сказать?

Сократ: Я говорю лишь очень простую и ясную мысль: не то, что общество, то есть собрание современников, но и все человечество есть такое странное множество, каждая единица которого равномощна ему и может даже превышать его.

Алкивиад: Как это?

Сократ: Человек не есть резко очерченное пространство тела, получившее тем или иным образом имя. Человек вмещает в себя знания других, может переживать и сочувствовать страданиям тех, кого и не знает, он может предвидеть чувства и жизни далеко вперед и назад и за пределами своей крошечной плоти, он может мыслью своею обнять все остальное человечество и даже все мироздание, включающее человечество и в этом он превосходит всех живущих при нем, до него и после него. Он может даже быть бессмертным героем и богом, а может ли это сделать человечество?

Алкивиад: Так чем же тогда, скажи Сократ, человек отличается от Бога?

Сократ: принципиально – ничем. Он – наименьшее из достойного и равного Богу. Бог есть пространство вмещения человека и по своей природе человек божественен.

Алкивиад: А остальное?

Сократ: А остальное божественно по-своему. Но нам не дано знать нечеловеческую божественность всего остального, ведь мы – всего лишь люди.

– Кончилось. Может, повторим? – спросил я, не надеясь на согласие.

– Да, можно, – пропустил между строк сиреневого тумана тот, с кем было выпито уже три «совиньона» подряд. Совсем завечерело…

… – Готово! Есть иди!

– А что там у нас?

– Жаркое. Тебе с косточками положить?

– Разумеется.

Сентябрь 1993 года, Симферополь

Трое на пути

(Залитый солнцем сад у дома Тома. Скамейка на ноябрьском солнцепеке. Скорее ясно, чем тепло)

Эд: я, кажется, все-таки не опоздал.

Рене: нет, приятель. Мы только что начали. Тома озадачил меня вопросом, на который я затрудняюсь не только ответить, но даже представить, откуда у него берутся такие вопросы.

Тома: Рене хитрит, он просто хочет выиграть время на обдумывание. Но ведь нам спешить некуда, друзья?

Эд: а что за вопрос?

Тома: я спросил у Рене, различает ли он рассуждение и размышление?

Эд: а сам-то ты их различаешь?

Тома: для меня они почти неразличимы. Но раз уж это разные слова, то должны быть и различия, хотя бы для философа.

Рене: по-моему, это ты здорово сказал. Различия в словах нужны хотя бы для философов и, значит, это они придумывают разные слова.

Тома: Рене, ты не прав. Слова невозможно придумать. Они – есть уже. Если мы их и открываем, то только для себя. Открывая жалюзи, мы пускаем в свой дом дневной свет, но солнце встает и без нас и ему нет дела до наших жалюзи.

Эд: Тома любит порассуждать, но вопроса это не решает, он остается.

Тома: да, именно – порассуждать. Рассуждение строится по определенным правилам, прежде всего, логическим правилам. Рассуждение формально и в этом его непререкаемость. Размышлять – вольготно и безответственно, ведь ничего, никаких правил не нарушаешь. Рассуждать приходится, соблюдая строгие нормы. Размышление безрассудно и, по крайней мере, для меня – неприемлемо, оно непринципиально, непринципиальность философа дискредитирует его и превращает в простого мыслителя. Сократ еще не был философом – философия началась с его внучатого ученика, Аристотеля. При всей личной честности Сократ не мог не лукавить, то есть не мог не быть мыслителем – и чем он кончил? Мышление греховно само по себе и потому с неизбежностью влечет за собой заумь, метанойю, покаяние.

Рене: твои суждения, как всегда, безупречны, Тома, но, знаешь, меня они не удовлетворяют.

Тома: так это – твои проблемы и трудности.

Рене: когда я учился в иезуитском колледже, я отличался от остальных одноклассников совсем дырявой памятью, поэтому, когда на дом задавали новую тему, я вынужден был сначала тщательно выписать на листочке всё, что помню и знаю. В первые годы это было не очень хлопотно, но потом знания стали превозмогать мою слабую память и просто перечислять стало бесполезно.

Эд: как интересно! Ведь это, действительно, удивительная проблема: чтобы упорядочить знания, нужно их как-то систематизировать, например, классифицировать, но чтобы сделать это – надо не только знать, что знаешь, но и зачем, то есть иметь основания для систематизации: правила, принципы, законы классификации или другой способ упорядочения. Здесь заключен некий порочный круг.

Рене: надо же! А я и не заметил тогда его! Как часто мы проходим по самому краю пропасти, не замечая этого. Человек потрясающе беспечен и именно это, по-видимому, спасает его от неисчислимых бед. Нет, Эд, тогда в колледже я не заметил пойманной тобой опасности и проблемы, а решил задачу, как мне кажется, универсальным образом.

Тома: каким же?

Рене: я построил универсальное трехмерное пространство. Теперь я мог любой предмет, понятие, денотат спроецировать на любую из трех плоскостей и при этом оставаться спокойным, что не расколю его вдребезги, ведь вектора, формирующие эти плоскости, являются общими для каждой пары плоскостей и потому не дают пространству распасться.

Тома: да, это здорово.

Рене: может быть. Но когда я это сделал, я почувствовал не только облегчение в своем учении и освоении нового материала, но, увы, и необычайное уныние.

Тома: что так?

Рене: Тома, ты знаешь, теперь я могу сказать, благодаря тебе, кстати: создав свое пространство, я понял, что смогу теперь только рассуждать.

Тома: так это прекрасно! Ты освободился от произвольных размышлений!

Эд: освободиться от воли – в чем здесь радость? Рене, я понимаю твое уныние.

Рене: и я сказал себе: я мыслю, следовательно я существую.

Тома: а не мысля, что ты делаешь?

Рене: бываю. Бытийствую. Пребываю в бытии. Бытийно я могу либо существовать, либо являться. И вот, загнав себя в клетку трехмерного пространства, я стал явлением и перестал существовать. Cogito ergo sum – отчаянный крик являющегося о существовании: лишив себя возможности мыслить, лишь рассуждать, я заневолил себя.

Эд: да, Рене, оказывается, тюрьмы мы строим себе сами и потом уже не можем замолчать собственные рассуждения. Все дело, как мне кажется, в том, что ты решил задачку Архимеда.

Рене: какую?

Эд: Архимед был мудр и делал лишь риторическое восклицание «дайте мне точку опоры, и я переверну весь мир!» Сам же он эту точку не искал. А ты – нашел. Это – точка зрения. Ведь твое трехмерное пространство разворачивается из точки, занимаемой тобой, при этом – нулевой, изначальной точки, если я правильно тебя понял. Твоя точка зрения и есть начало отсчета мира от тебя и для тебя. Чтобы быть свободным для размышления, надо не иметь точки зрения – тогда исчезнет и горизонт. Ты окажешься в такой пустоте и непривязанности, что получишь возможность размышлять.

Тома: я, право, не пойму, зачем человеку размышлять и мыслить, если он может рассуждать, опираясь на собственную точку зрения, откуда видны ему нормы и культурные образцы, духовные и нравственные ограничения и указатели. Его позиция и основания подлинно рациональны, ведь racio – радиус, отделяющий нашу точку зрения с внешне заданными правилами и требованиями, составляющими горизонт, культурный и духовный кругозор. Чем основательней и принципиальней, чем возвышенней точка зрения, тем ясней и шире этот горизонт.

Рене: да, рассуждающий человек рационален. Но человек размышляющий разумен! И в разумности, а вовсе не в рациональности заключено и его название homo sapiens и его назначение! Человек, следовательно, призван в этот мир для размышления, а не для суждений и рассуждений, cogito ergo…

Эд: нет, ему нужно и то и другое. Точнее, ему самому достаточно рассуждений, Тома прав. Он является в своих суждениях человеком. Но он нужен как размышляющий, как бытийствующий по сути, как существующий.

Тома: вы оба хотите сказать, что рассуждение – лишь внутреннее дело человека?

Рене: выходит, что так

Тома: в этом есть какая-то восточная ересь

Эд: или восточная мудрость. Люди Востока утверждают в своих учениях великую силу пустоты как источника всего остального и вместе с тем как противостоящей всему остальному, всему, про что можно сказать нечто.

Тома: такое представление о пустоте напоминает наши воззрения о неисповедимости Бога.

Эд: как Духа. Но не как Бога-Отца, что есть весь окружающий и явленный нам мир. Нам, как Божьим детям, малым частицам Бога-Сына.

Рене: но если так, то ни духовное не первично относительно материи, ни материальное – относительно духовного. Это две ипостаси Бога, данные в своем различии через третью ипостась, через Сына, то есть через нас.

Тома: но и через Сына как не нас. Эту третью ипостась мы изображаем в образе человека, но в то же время и сам человек – по Его образу. Через Сына отражается в нас, чтобы сквозь это отражение преломилось для нас существование Духа и пребывали бы мы в материи Отца своей тварностью.

Эд: мне трудно тягаться с вами, имеющими теологическое образование, но мое филологическое нутро подсказывает мне: суждение этимологически восходит к суду и судьбе, оно и впрямь предопределено некими внешними законами и судьбой, фатумом. Нам суждено, вменено и предопределено рассуждать. Это и впрямь – несвобода, неволя, следование установлениям. Нам дозволено мышление – мысью, белкой по древу – вольно порхать, взлетать на самые высокие и тонкие рисковые веточки, прятаться за стволом, перелетать с дерева на дерево, совершая головокружительные полеты или неуклюже спускаться на землю.

Тома: по-своему тоже убедительно, хотя и нестрого.

Рене: изначальное истинно. Эд говорит об изначальных смыслах. Гестия, дочь Хроноса и Реи, богиня истины и очага, с нее начинается сонм богов, мифология и именно она, когда остальные идут на пир или бой, «остается в лавке». Гестия, Истина – самая скромная и незаметная богиня, она – та точка коллапса, тот маловидный очаг мира, с которого мир и начался. Поэтому рассказ Эда красочен, нелогичен и истинен.

Эд: но истинность достигается и словом: «в начале было Слово».

Рене: мне и раньше так казалось, а теперь вы меня убедили окончательно: истина и в образе, в онтологии; и в слове, в логике. Но нельзя, к сожалению, логизировать онтологическое творчество. Картины мира возникают разом, вспышкой, озарением, или не возникают вообще, их не сконструируешь и не соберешь, как картинку из кубиков. Логика же не онтологизируема. Она пуста содержательно. Спроси у Тома, что стоит за его рассуждениями, и он ответит, да он уже ответил: «ничего». Они формальны. Это – чистая форма. В этом своя красота и свое творчество, отличное от онтологического, оно гимнасично, как мусичны озарения онтолога.

Тома: я хотел бы вернуться к восточным орнаментам, если эта тавтология уместна в нашем разговоре. Поговорим о медитации. Что это?

Рене: мы выходим из русского языка.

Эд: но мы вернемся

Рене: медитация… Пойдем следами Эда. В родственном ряду медитации – медиа, медиана, возможно, место и межа – слова, определяющие место, положение. Это – не точка зрения, это – аристотелевская топика, максимально неопределенная, ни на чем не центрированная, много- и разномасштабно аспектизированная. Как это в «Топике»? – «Истинно то, что признается всеми, если не всеми, то многими, если не многими, то избранными, если не избранными, то славными, если не славными, то хотя бы мной».

Эд: это место и положение – не точка зрения?

Рене: разумеется, нет, коль нет центра и масштаба. Я, кстати, сейчас подумал, что такое «разомкнутая линия», «луч» и «отрезок», если их обсуждать в нашей сегодняшней манере? Отрезок имеет точку, равноудаленную от обоих концов и при этом только одну. Он немедитативен. Луч или вектор не имеет ни одной такой точки и в силу этого медитативен, линия – это множество точек, каждая из которых равноудалена от концов, она медитативна до бессмертия. Медитация – это упокоение и нахождение себя в пустоте, в ничто и признании себя ничто в ничто.

Тома: Аристотель в своей «Топике» построил логику, но он же утверждал, что из топики вырастает и онтология, просто за него и до него эту онтологическую работу проделал Платон, а тягаться с Платоном в мусическом, онтологическом жанре даже Аристотелю не под силу.

Рене: следовательно, топика, медитация – это сосредоточение, доведенное до полного рассредоточения, из которого начинается логика и онтология, рассуждение и размышление. Это – предсуждение и предмышление.

Эд: остановившийся в этом «пред» теряет время и становится бессмертным, но, тем самым, обретает пространственную бесконечность, как погрузившийся во время теряет пространство и превращается в точку; точка, значит, это такое пространство, в котором есть только время.

Рене: так учил Гаутама и другие будды.

Тома: мне кажется, наш компрегентный ряд явно недостаточен, а потому не позволяет довести понятийные различия до удовлетворительной ясности.

Рене: чего же тебе не хватает?

Эд: давайте рассмотрим еще думание и соображение

Тома: вот мы и вернулись в русский язык. относительно чего мы будем обсуждать думание и соображение?

Эд: я думаю, что относительно и мышления, и суждения. Но прежде я хотел бы для себя и для вас повторить и переинтерпретировать основной смысл понятия «мышление». Человек, помните знаменитую пещеру Платона? находится между миром вещей, платящих, по Анаксагору, дань за свое существование, тем, что вестят, то есть входят из предметности в объектность, обретают своего владельца, субъекта. Без человека нет вещей, им некому и некуда вестить; есть космос, но нет природы. Мир вещей – это то, что представлено перед человеком в пещере и это представление – лишь тени идей, проходящих или проносимых за человеком и вне его пещеры. Своей энтеллехией человек удерживает бразды и стягивает идеи (эйдос, истины) и вещи. Но это стягивание несимметрично: человек втягивает вещи в себя и к себе, становясь их хозяином и собственником, субъектом вещей, превращая кантовскую Ding an sich (вещь в себе) в Ding fur sich (вещь для ебя), но сам втягивается в мир идей и истин, которые овладевают им. В первом движении мир является человеку по видимости, природой, во втором – человек сам входит в мир идей, начинает экзистенциировать, жить эссенциированно, то есть быть по сути и за счет этого проникать в комос и замыслы, apriori неисповедимые. В первом случае он обитает, пребывает в Gebiet, среде обитания, живет, стало быть, в обители и в корне -biet- слышится греческое bio и латинское vita. Во втором он оказывается в Gegnet, в данности, в том, что неопределенно дано, es gibt. Совокупность пребывания и движения человека в мире вещей и идей и дает Sicherdrang, Drang zu sich, собственный путь, Unser Weg, наш путь, или, как ты называешь его, Рене, метод, следование.

Мышление – один в едином Sicherdrang, и при этом – необходимый процесс. Мышление – выход человека в открытый космос идей: движение, строго говоря, бесполезное, опасное для здоровья, чреватое, ненужное самому человеку, но зато позволяющее миру быть. Мир есть (равнозначно – истинен) только в силу того обстоятельства, что, помимо овеществленности его человеком, он человеком же еще и обмыслен.

Рене: мы – не рабы вещей, а их творцы и хозяева

Тома: но не только в силу того, что превращаем материальное в вещное, а за счет способности обмыслить, облечь и сами вещи и их порождение и даже само обмысливание обмысливанием. Это вторичное обмысливание обмысливания и есть рефлексия

Эд: рефлексия мышления, постольку поскольку рефлексия действия есть обмысливание овеществления

Тома: рефлексия – это то, без чего то, что было – не было.

Рене: а также нет в prasens и не будет в futurum

Эд: а также не может быть в infinitiv

Тома: и потому невозможна рефлексия plusquamperfektа как забытого, ненастоящего прошлого, imperfektа как тянущегося и непрерывного, а по тому ненастоящего настоящего и plusquamfuturumа как не принадлежащего нам ненастоящего будущего. Это все – ненастоящие времена.

Эд: мышление и размышление, следовательно, не только возможны, но и необходимы и человек вынужден существовать и, существуя, вынужден размышлять, иначе мир рухнет или перестанет существовать, окажется в состоянии простого бытования, даже вещно не принадлежа никому и не вещая о себе. Мир станет ненужным.

Тома: но ты хотел подвести нас к думанию и соображению.

Рене: моя старая шутка: «он думал, что он мыслил»

Эд: думание и относится и не относится к мышлению

Рене: как так?

Тома: думание – потаенное мышление. Как наша душа – потаенная монада общего Духа, так наши думы – монады мышления, укромные крупицы его в нас самих. Когда мы думаем, мы воспроизводим в себе уникализированные, поименованные нами и присвоенные нами мыслительные и мыслимые возможности безымянного и безмятежного мира идей. В этом смысле думание и принадлежит мышлению и не принадлежит ему, укрытое в нашей материальной плоти. Это, если такое возможно сказать, воплощенное мышление. Каждый думает по-своему, но все мыслят одинаково.

Эд: мы думаем омиусианно, единоподобно, а мыслим – омоусианно, единосущностно.

Рене: и поэтому, Тома, ты так нужен со своими жесткими категориями, принципами, догматами и всей своей аксиоматикой. Ты призываешь нас и заставляешь быть единосущными, а, следовательно, признаешь за всеми нами право и природу Божьих сынов.

Эд: но есть и другая интерпретация того, что думание и принадлежит, и не принадлежит мышлению. Оно, думание, в равной мере принадлежит еще и суждению, ведь думание логизировано, а мы договорились, что рассуждение есть логическое построение.

Рене: а потому мы часто говорим друг другу: думай и соображай! Ведь соображение – это сопоставление собственной, потаенной онтологии, образного строя, с чужим, чужими, иными, общими образами и онтологиями. Говоря «думай и соображай!», мы призываем себя и других проводить и логическую и онтологическую работу

Тома: но не параллельно! Только в последовательности!

Эд: в какой?

Тома: а вот это уже непринципиально. Принципиально, что логику мы строим логическим путем, а онтологию – онтологическим, мы ее воображаем, а потом соображаем с другими и общими, например, христианской онтологией

Эд: мы как на качелях: то выстраиваем логику мышления, думаем, то воображаем и соображаем в онтологиях

Рене: аналогии всегда неуместны, но также устроен микрокосм, где невозможно одновременно определить местонахождение электрона и его массу или энергию, тоже – и в макрокосме, ведь Богу присущи все «все-": всеблагость, всемогущество, всесилие, вездесущность и тому подобное и все «не-": незримость, неисповедимость, неуловимость, непознаваемость и так далее

Тома: мы, кажется, начали кое-что понимать на этом пути

Эд: друзья, мы вышли на этот путь в разное время, я даже, кажется, немного все же опоздал. И мы сошли на него с разных дорог. Но вот мы движемся, это наш общий путь и, совершая его, мы не только начинаем понимать себя и друг друга, мы поняли, что этот путь есть спасение нас и мира и нам надо идти по нему не по понуждению и чужой воле, а в осознании нашего поприща, этот путь взят нами для нас самих, но не только для нас. Ибо каждый из нас – человек.

Уединенность

В субботней электричке долгая стиснутость и жаркая изнуряющая морока. Уже с утра было плюс 19, сахаристость 9. Когда-то шабаш значил глубокий отдых, теперь – совсем не то: понятия наши так обветшали, что превращаются в собственную противоположность. Все места, проходы и площадки заняты непраздным дачным людом и инвентарным скарбом. Кто не спит, читает или уныло смотрит в пыльный горизонт природы. На шоссе, что мчит мимо и вдоль нас, вереница пестрых марок и иномарок с пикникуйствующими и шашлыканствующими, публика для нас чужая теперь и чуждая, уже живущая на Западе, а еще недавно мы вместе пропивали тринадцатую зарплату на субботнике.

Мы всё еще здесь. И электрички вот стали совсем не ходить: чтоб иметь прибыль, они не стали поднимать цены, а прочесали расписание. Тоже мне способ: некуда ведь деться и ехать очень надо, а не просто хочется. Так и трясемся друг на друге.

Я промаячил в середине вагона чуть не полдороги, пока не образовалось уединенное место. В дребезжащем покое достал стопку бумаги и, не обращая внимания на косой глаз соседа (черта он поймет в этих каракулях), погрузился в возникающий диалог:

Чужеземец: эй, приятель! Что ты тут делаешь?

Незнакомец: отдыхаю.

Чужеземец: а куда ты идешь?

Незнакомец: из города.

Чужеземец: я не спрашиваю, откуда ты идешь: ясно, что ты идешь из этого города.

Незнакомец: тем не менее, я иду из города. Даже когда я вхожу в какой-нибудь город, я помню, что иду из другого города и выйду из этого. Поэтому не очень-то интересуюсь им, ведь все равно я из него выйду.

Чужеземец: но сейчас ты сидишь и это мне по дороге: признаться, я немного устал и, если ты не возражаешь, я готов нарушить твое уединение.

Незнакомец: что ж, давай поговорим.

Чужеземец: кто ты?

Незнакомец: я – ученый.

Чужеземец: ты что-то исследуешь?

Незнакомец: нет, скорее я размышляю.

Чужеземец: тогда ты не ученый, а философ.

Незнакомец: нет, я – ученый, потому что у меня есть предмет размышлений.

Чужеземец: каков же он?

Незнакомец: я сам.

Чужеземец: впервые вижу ученого мыслителя-одиночку. Разве такое возможно? На ученом греческом языке мышление называется dianoia, а это означает, что в нем участвуют хотя бы двое: ведь это разговор, соревнование, совместное действие.

Незнакомец: размышление – занятие укромное, но в нем действительно участвуют двое: я сам и Богъ во мне.

Чужеземец: это как совесть?

Незнакомец: нет. Это противоположно совести. Со-весть – система запретов и табу, которые в принципе нельзя обсуждать и по поводу которых в принципе нельзя размышлять. Это надо только выполнять, а если нарушаешь, то беспричинно и против собственной воли начинаешь страдать и мучиться. Совесть – основа и остов нашего сознания и когда мы позволяем себе своевольно вторгнуться в ее пределы и устои, наступает раскаяние.

Чужеземец: что же такое размышление?

Незнакомец: мышление или размышление, логически законченная единица мышления, dianoia, в отличие от совести, которая есть наша неосознаваемая память о предыдущих инкарнациях (именно поэтому совесть сильней нас), всегда актуально, оно находится в презенсе, оно – настоящее и только для этого существует.

Чужеземец: что же тогда обращено в будущее?

Незнакомец: строго говоря, никакого будущего нет и быть не может, но коль скоро мы придумали себе такую несуществующую сущность, то нам и пришлось придумать для нее нечто в себе для обеспечения этой сущности. Мы, например, обеспечиваем себе будущее верой, надеждой и любовью.

Чужеземец: страхом – также.

Незнакомец: ты прав, Чужеземец. И страхом. Но если вера, надежда и любовь – это средства будущего в нас как вместителях Бога, то страх – дьявола.

Чужеземец: и, так как действия дьявола контролируются Богом, можно сказать, что страх Божий – добро, творимое силами зла. Я, кажется, стал понимать, что говорил Фаусту Мефистофель во время презентации. Но вернемся к предыдущей мысли: за совестью следует раскаяние, а за мышлением?

Незнакомец: за dianoia следует metanoia – покаяние. Для покаяния не нужно греха. Покаяние доступно и святому. Мне даже кажется, что весь смысл Тайной вечери – в покаянии Исуса, еще не Христа, но уже свершившего свой человеческий путь. Впереди – признание себя Богом, когда он заявит на Малом Синедрионе «Я есть», Голгофа и вокрещение как Богослияние.

Чужеземец: почему же Он вскричал на кресте «Или, или, лама самахфани!»?

Незнакомец: Богъ покинул человеческую суть Исуса, чтобы крестом и вокрещением войти в Него Богом. Кричал человек, покидаемый Богом, как человек. Человек должен был умереть, как то зерно, чтобы дать жизнь. Исус выполнил собственную притчу, чтобы своей смертью человека попрать смерть вообще и стать бессмертным.

Чужеземец: и оставить нам эту надежду, веру и любовь на возможность бессмертия. Я правильно тебя понял? Кстати, у нас часто метанойю называют рефлексией.

Незнакомец: и это почти верно. Тончайшее различие между ними заключается в том, что рефлексия охватывает не только наше мышление, но и наши действия и наши слова.

Чужеземец: только в том случае, когда они окрашены и охвачены мышлением, а потому – само мышление.

Незнакомец: нет, охваченное мышлением еще не мышление: огонь охватывает дрова, и они превращаются в огонь, но пока они еще не превратились в огонь, они – не огонь, а дрова. Слова, произносимые нами, и действия, осуществляемые нами, лишь дрова, либо сырые и холодные, либо охваченные пламенем мышления.

Чужеземец: так для чего нам дано мышление?

Незнакомец: я думаю, что скорее мы даны ему.

Чужеземец: как это?

Незнакомец: создавая мир, Богъ свою духовность отделил от материальности и представил ее как единосущное множество душ. Души предназначены, таким образом, противостоять материальному миру и материализации мира. Они, соединенные вместе, и есть этот Дух, что не поддается материализации и одухотворяет материю, падшую с Допплеровым эффектом красного смещения. Активность Духа проявляется в его монадах – душах, отправленных в плоть и материальный мир для одухотворения его. Конечно, душе как частичке Духа, жаль отрываться от общего Духа, она стенает и ропщет на оплодотворение и воплощение. По коптским представлениям, душу приходится буквально вколачивать в предстоящее ей тело, вбивать гвоздями судьбы в плоть. И это первое страдание воплощаемой души порождает в ней сострадание к одухотворяемому ею телу. Механизмом этого воплощения является организм – действующая организация жизни. У нас, староверов, считается, что душа входит в тело на девятый день после зачатия, когда в материальном теле начинает работать организм. Другие же считают, что душа покидает тело на девятый день после смерти, когда организм окончательно перестает действовать и не может более удерживать душу в теле.

Чужеземец: это интересно, но при чем здесь мышление?

Незнакомец: предназначение души – активно порождать духовное во время пребывания во плоти. Мышление порождает смыслы или толкования. Размышление порождает отдельный смысл, а, стало быть, отдельную духовную монаду или душу. Вот для чего мышление и размышление и вот для чего мы мышлению и размышлению. Мы – орудия и средства порождения новой духовности и новых душ, если выполняем свое предназначение и размышляем. Кстати, из всех одушевленных тел мы – единственные, кто предназначен для этого и способен на это. Мы – уединенно единственные, кто противостоит эволюции материализации мира. И более мы ни на что негодны: мы не приспособлены к этому миру. У нас нет ни шкуры ни шерсти, чтобы противостоять внешним воздействиям, мы слабы и бессильны против хищников, паразитов и всех других врагов. Не будь у нас способности к мышлению, мы бы не выжили. Но благодаря ему мы достигли того, что нам достаточно лишь поставить наш неодушевленный символ – пугало на огороде – и ни одна птица, ни один зверь не покусится на наши грядки. Мы, слабые, беззащитные и нежные, вызываем панический страх у всех остальных и у самих себя.

Чужеземец: ты сказал – толкование. Я, кажется, знаю, Незнакомец, толкование чего ты имеешь в виду.

Незнакомец: чего же, по-твоему?

Чужеземец: «В начале было Слово». И это Слово – не только проект мироздания, по которому Богъ творил этот мир и сравнивая с которым Он мог говорить себе: «И это хорошо» (хорош и сам проект, и его реализация). Слово Бога – это Библия, Книга, из которой – все остальные слова и книги, учения и науки, искусства, прочие интерпретации и толкования. Именно поэтому люди не перестают трактовать и переосмысливать единый раз сказанное Слово, существуют и множатся религии и вероучения, секты и школы, разрастаются науки и появляются все новые и новые искусства, но остаются неразрешимыми вечные вопросы и проблемы. Богъ предусмотрел свою бесконечную непознаваемость, чтобы не останавливались размышления и возникали новые смыслы и толкования.

Незнакомец: конечно, ты прав, но я напомню тебе, что я ученый, а ты говоришь о философии, о вмененной в нас любви к Слову, ведь София и есть Логос.

Чужеземец: и это значит, что человек сам по себе, как и Библия, является предметом толкований и источником новых смыслов?

Незнакомец: да, мы именно так и устроены. Сократ ведь так и объяснял человека: «оче-ловец», «очами ловящее и в мышлении удерживающее смыслы существо».

Чужеземец: почему именно смыслы?

Незнакомец: потому что бессмысленное и так существует. Человек осмысляет данный ему мир и тем доказывает сам факт своего существования и пребывания в нем. Но для этого ему необходимо отсутствие выбора и уединенность.

Чужеземец: как это?

Незнакомец: выбирая между Богом и любимым ребенком, что следует выбрать?

Чужеземец: я затрудняюсь ответить на этот вопрос.

Незнакомец: а между Богом и любимой женщиной?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.