Олег Якушевич
Десять/Двадцать. Рассказы

Гренадер с кивером

Гренадер Свинцицкий Семёновского полка, будучи "под мухой", опрокинулся вниз об мостовую так, что кивер его улетел в Лебяжью канавку, а сам он тут же перевернулся на бок и лёг спать на месте своего вздорного падения.

Здесь, конечно, история раздваивается: первая будет про то, почему гренадер Свинцицкий напился шампанским и чорт знает чем ещё, вторая же получится про приключения уплывшего кивера.

Итак, гренадер Свинцицкий как-то раз проснулся раньше обычного и по приобретённой жизненным опытом привычке стал вспоминать, чем же закончился вчерашний день.

«Да», – думал гренадер, – "скверная история получилась… Верно, стреляюсь".

А раз автор заикнулся про скверную историю, то придётся с неё и начать.

Итак, гренадер надел на голову кивер и вышел свежим июньским вечером на першпективу подышать сырым воздухом. Дамы кивали на подкручиваемые им усы, и он улыбался. Настроение у Свинцицкого было превосходное. А лучше хорошего настроения в мире ничего нет. Поэтому Свинцицкий решил навестить своего давнего друга, гусара Николаевского полка Николаева, чтобы сыграть с ним роббер-другой и поболтать о бабах.

Ровно в шесть вечера денщик слез с сундука, оправил одежду и рукой предложил милостивому господину Свинцицкому подняться по скрыпучей лестнице в покои Николаева.

«Привет, брат», – сказал, входя, гренадер заправлявшему рубашку Николаеву.

«Привет, брат», – ответил тот.

«Нечто кутил вчера?» – Спросил Свинцицкий, присматриваясь в растрёпанный ля-кок-де-вент друга.

«Да не без того, брат, аж тошно до сих пор. Эй, Гришка, сукин сын, тяни сюды шампанского, карты и ломберный стол», – попросил он вежливо денщика.

Прибежавший денщик послушался, с виноватым видом поскрёб в подбородке, ушёл и вернулся со столом, потом с шампанским, канделябрами и в четвёртый раз с неполной колодой карт: без пиковой тройки, семёрки червей и трефового туза. (Денщик накануне первой картой поджигал печь, второй когда-то канделябр, а третьей щегольски прикурил сворованную папиросу от духовой плиты на виду у кухарки.)

«Так», – сказал Николаев. – "Опротивели мне все эти денежные долги, дуэли на стаканах, смотреть в них не могу. Хочу возвышенного. Так, предлагаю: кто из нас проигрывает партию, тот идёт в комнаты и пишет четверостишие. Идёт?"

«Идёт», – согласился Свинцицкий. – "А выигравший", – предложил он в ответ, – "всё-таки, должен выпить же фужер шампанского! Особенно, если хорошо четверостишие!"

«Идёт», – поморщившись, согласился Николаев.

Они сели. Николаев постоянно пытался мухлевать, но поскольку карт было меньше, чем положено, то он всегда проигрывал и бежал в соседние комнаты писать стихи. Под конец он уже и тут начал врать и подсовывал Свинцицкому стихи Пушкина, Лермонтова и Баратынского. Раз даже попался Нестор Кукольник. Но вдруг Свинцицкий проиграл. Причём после ящика шампанского и в такой кондиции, когда за столом сидят много Николаевых, и каждый занимается каким-то своим делом. Он, шатаясь, встал и пошёл через покои Николаева, но тут (ой, как некстати), попался на глаза валявшийся на постели кивер друга. Свинцицкий остановился, подумал о шалопае Баркове, помедлил и рискнул: поставил кивер вниз дном на пол, стянул рейтузы и…

«Моё дело в шляпе», – сказал он, выходя гордо и уверенно, курящему у открытого окна Николаеву, а после, не попрощавшись, спустился на выход по той же лестнице, придерживаясь за скособоченные перила.

И вот следующим утром у рано проснувшегося гренадера Свинцицкого действительно попросили сатисфакцию на самых жёстких условиях, когда, разошедшись, противнику  даже можно плевать вишнёвыми косточками вам под ноги. Дата назначена. В секунданты Свинцицкий выбрал однополчанина Трояновского, с которым они, обсуждая накануне условия дуэли, потом зачем-то даже под конец вечера позвали цыган и поили лакеев.

Хоть Свинцицкому и полагалось после вчерашнего съесть на завтрак кислых щей, но пришлось отказаться по всем врачебным рекомендациям: на дуэль, как известно, ходят на пустой желудок. И продув свой Лепаж, они с секундантом сели в коляску и поехали стреляться. И тут ему, как всем дуракам, начало вести: у Николаева, стрелявшего первым, случилась осечка, а Свинцицкий с каких-то трёх метров легко и непринуждённо застрелил в грудь своего бывшего друга, хотя и целил в ногу.

Слёзы навернулись на глазах гренадера, когда лекарь подтвердил смерть Николаева. Лепаж выпал из рук, а что было дальше, он помнит смутно, или совсем не помнит. Ибо каким-то сырым утром он проснулся уже без кивера на Лебяжьей канавке. Вспомнил он только, что в какой-то чердачной комнате доходного дома на Садовой тот же Трояновский помогал ему натягивать сапоги, а какая-то девка извлекала из-под койки кивер и надевала его ему по самые уши.

А с кивером, – тут начинается и заканчивается вторая часть истории, – получилось ещё проще: тот выплыл, разумеется, в Неву и добрался до Лисьего Носа, где рыбачивший рядом мальчик-чухонец выловил его палкой и, надев на голову, пошёл похвастаться находкой отцу. Тот дал сыну затрещину, отобрал кивер и, перевернув его, сел чистить в него прошлогоднюю скользкую картошку.

Печник

Владимира Ильича в Горках уважали все: старики звали на ходку, дети бегали за ним гурьбой, а не знал Владимира Ильича только печник, хотя, помнил, что сорок лет назад здесь жил один кудрявый мальчик, зимой катался в валенках по ледяным спускам, и печник его гонял за мелкое хулиганство. То своего младшего брата начнёт пугать, то жандармы в столовой жалуются на мелкого шалопая, будто кидался в них хлебными шариками размером в чернильницу. Более того, когда в те давние времена печнику рассказывали про кудрявого мальчика, он усмехался, хотел было рассказать тоже про свою молодую курчавую шевелюру, даже, было, и шапку снимал, но стеснялся лысины и сажал шапку на место. (Мальчик тот, кстати, был совсем не Владимир Ильич, а Владимир Иванович, но это совсем неинтересно).

Так вот, дело было летом, когда печка особо не нужна. Разве что, сжёг чего-нибудь неприятное и вдруг нехорошо запахло. Так оно и случилось, когда в печку случайно попало капроновое женское бельё. Проветрил Владимир Ильич гостиную и спросил у одной своей горничной, Натальи Васильевны, тронув ту за мягкое место, мол, где печник живёт, а то всех знаю, гурьбой следом на ходку бегают, а того ни разу на ходке не видел. Наталья Васильевна только плечами пожала. Задумалась, потом почему-то засмеялась молодым девичьим смехом и предложила обратиться с этим вопросом к другой горничной, пятидесятилетней Александре Леопольдовне. Вторая и отправила Владимира Ильича по заливному лугу напрямик. Она была женщина опытная и бойкая, а поэтому знала, куда можно отправить мужчину.

Идёт Владимир Ильич по полю, отвлёкся от своих мыслей и понял, что поле какое-то странное: грядка лука какая-то, ещё что-то непонятное вылезает из земли: репа-не репа, но в Швейцарии такого он не видел. Какая-то бурая дрянь, которая, кажется, возьмёт и зашевелится. Потом толи вешки попались, толи заготовки для пугал, бельё на верёвках висит на уровне лица и дрова ещё не порубленные, на которых мужик сидит, смолит табачок и смотрит довольно знакомым лицом. Настолько знакомым, что Владимир Ильич почему-то вспомнил, как он сегодня брился перед зеркалом. Удивительное сходство, подумал он, только разницей в тридцать лет.

«Куда прёшь?», – начал разговор мужик. Владимир Ильич вежливо извинился и решил было идти другой дорогой, но вслед услышал такую отборную брань, что опять же из вежливости не выдержал, обернулся и произнёс:

«Крепко ты ругаться можешь…»

«Звать как, говорю? А то ходит тут всякая шушера, покою нет на природу русскую полюбоваться».

«Владимиром Ильичом», – скромно отвечает.

«Владимир Ильич?», – тут и сел старик в растоптанную грязь, скатившись с брёвен.

Cтарику начали мерещиться военные седоки, которые неподалёку часто ездили, но на них старик боялся поднимать голос. А не то, те, не ровен час, тоже спросят тебя:

«Ты кто такой?», тут и свесишь руки:

«Вот он я…».

«Ты с брёвен не падай», – продолжил уже по-хамски Владимир Ильич, почуяв моральную силу. – «Скажи, лучше, старый дурак, где здесь живёт печник?»

А у старика и голос пропал. И ему опять примерещились военные седоки. Поедешь, думает, в сад, подворье, белый дом, там тебя в этом белом доме и прикончат за оскорбление личности. Испугался он очень и начал врать:

«А, так Вам моего младшего брата? Так он на ярмарку уехал. А Вам срочно?»

«Срочно», – пробурчал недовольный Владимир Ильич.

И тут старика опять осенило. (С дураками это случается):

«Вы, вижу, человек умный и к работе охоч, а дело там нехитрое. Я вам его инструмент дам и свою фуфайку. И более того: полагаю, что неприлично Вам показываться в таком виде перед прислугой, так я Вам скажу, что измажь ваше лицо ваксой – родная мать не отличит Вас от моего брата, до того Вы с ним похожи!» – и откуда-то из-за спины уже достаёт жестяное ведро с кельмой и шпателем.

Владимира Ильича, естественно, передёрнуло от такого предложения, но он вовремя призадумался. Шутки и розыгрыши он любил, вспомнил запах вонючего капрона в белом доме, да и в конце концов: что такое печь? Он на них в Сибири насмотрелся до тошноты. Глупость с двумя заслонками и только. Если уж государства разбираются до основанья и затем, а тут – печь.

«Давай», – говорит, – «батя, твою амуницию».

Надел он на себя крестьянский жупан, шапку, и случилось странное: печник стал копия Владимир Ильич, а Владимир Ильич копия печник. Даже разница в возрасте куда-то делась. Оно и понятно: печник всю жизнь провёл на вольном русском воздухе, а Владимир Ильич либо в душных кабинетах, либо в сыром европейском климате.

«Да!» – тут уж печник совсем вошёл в раж, – «дам я в проводницы мою дочь, Серафиму Макаровну, она Вам короткую дорогу покажет, и тогда совсем вы окажетесь схожим с моим братом: вот, скажете, родственница». – Это печник решил, что может быть, таким образом, как-то получится войти с Владимиром Ильичом в родство: чем чёрт не шутит?

А Владимир Ильич вспомнил, что жена его Надежда Константиновна сегодня поехала на конференцию, и согласился.

Старик гаркнул в сторону избы что-то неосмысленное, и на улицу быстро выбежала девка с недовольным, заспанным и несколько гусиным лицом, осмотрелась на выпавшее из-за туч Солнце, проморгалась и повеселела.

По дороге Серафима Макаровна, чтобы показаться неглупой, рассказала Владимиру Ильичу всё, что знала: про знаки Зодиака, их дурное влияние на людей и про фамилии, что есть в округе: которая фамилия чего обозначает, и что все люди, поэтому, в округе нехорошие. Когда начала рассказывать, почему именно нехорошие, у Владимира Ильича забурчало под ложечкой и захотелось зевать. А когда подходили к белому дому, она уже сама спрашивала Владимира Ильича про Европу, где бы ей хотелось побывать, и в частности про пизанову-башну: кто её такую кривую соорудил и что надо было взять печника из наших, вышло бы лучше.

«Да уж», – сдержанно буркнул Владимир Ильич и был счастлив, что они уже поднимались на крыльцо.

Горничные в это время дня все разбрелись по Горкам, в доме было пусто, любимый кот, видимо, спал в недосягаемости от глаз, и до сих пор пахло жжёными тряпками.

«Ну, овин», – подумал Владимир Ильич, а Серафима Макаровна удивлялась сдержанному богатству убранства, особенно, почему-то, её заинтересовала керамическая мелочёвка, стоявшая на печи.

Владимир Ильич, вздохнув, помедлил и цинично сгрёб мелочёвку, освобождая пространство для работы. Перед ним огромным остовом стояла печь и ожидала своей участи. Крестьянский ватник после ходьбы тяготил и прел на спине. В ведре чуть ли не смотрел на него глазами инструмент. Глина, которую всю дорогу тащила Серафима Макаровна, потрескалась хлебной коркой.

Пока Владимир Ильич ломал старые ходы и придумывал новые, Серафима Макаровна убирала пыль и норовила вилять задом, отвлекая его от работы. Со временем Владимир Ильич свыкся с мастерком, глина свежая поспела, и он уже не так вспоминал ругательства, услышанные им от печника. Но Серафима Макаровна настолько хотела показать свою заботу, что Владимир Ильич, наконец, сдался и решил отдохнуть, оставив за спиной страшный разобранный остов: ему с женской лаской утёрли платком от сажи нос и усадили пить чай.

Тут вернулась Александра Леопольдовна, поздоровалась с Серафимой Макаровной, странно улыбнулась печнику, не узнав (как вы уже поняли) Владимира Ильича, и уселась третьей, принеся из кухни графинчик. Вскоре подошла и Наталья Васильевна, сняла платок и начала им обмахиваться от усталости. Владимир Ильич, признаться, косился на недоделанную работу, но не мог покинуть общество милых дам и рассказывал им занимательные истории про Европу. Все хохотали. Смеркалось.

Дальше всё шло не так гладко. То глина сохла, то кирпич попадался слишком большой или треснутый, и Владимир Ильич швырял его в сторону, чуть ли не норовя попасть по ноге Серафимы Макаровны (она всё ещё крутилась вокруг). Да и женщины, привыкшие, казалось бы, ко всему, даже иногда выходили на улицу, чтобы не слышать Владимира Ильича, потому что он был близок к народу и произносил такие ругательства, которые не знал и печник, оказавшийся к этому времени, признаться, тоже навеселе, и в этом состоянии оравший на всю округу песни, типа:

«Чтоб в тепле писать тебе

Все твои бумаги,

Чтобы ветер пел в трубе

От весёлой тяги!», – радуясь при этом тому, как он обманул Владимира Ильича.

Закончилось всё ближе к полуночи, казалось бы даже загудел огонь во вновь сложенной печке, перестало пахнуть сыростью и дрянью, но запахло каким-то интересным пьянящим ароматом. По этому поводу горничные завели патефон и плясали, а Серафима Макаровна в горячих чувствах обняла Владимира Ильича и долго, горячо целовала.

Тяжёлый, одуряющий дым окутывал изнутри белый дом, и никто не заметил, как у крыльца заглох мотор, и на пороге появилась Надежда Константиновна. Она, хоть и не мать, но Владимира Ильича сразу признала. Что там случилось дальше – этого было уже не разобрать, только чекист у ворот слышал толи весёлый, толи истеричный женский визг, а потом всё затихло. До утра охранники боялись заходить в дом, а то, что увидели утром, не поддаётся описанию. А собственно говоря, вы и сами знаете, что может произойти в угарном доме, куда зашла разъярённая жена.

В тот же день военные седоки быстро отыскали ещё нетрезвого печника, без разговоров дали ему прикладом по башке, усадили в инвалидное кресло и увезли в сторону усадьбы.

Мельник

Кто-нибудь видел когда-нибудь живого мельника? Вот и этого никто никогда не видел. Он жил, разумеется, на мельнице и не занимался глупостями, как дон Кихот, ибо мельницы вещь не просто полезная, а сугубо необходимая и воевать с ними не надо. Но однажды к нему пришел тот самый дон Кихот.

Дон Кихот, будучи человеком довольно приятным, почему-то не поздоровался с мельником, скорее наоборот: без спросу завёл в помещение совсем некрасивого приятеля, которого называл Сашей, с таким же неприятным животным, и забрал всю муку. А что ещё можно забрать у мельника? Нет, мельника, конечно, можно полностью раскулачить и пустить гулять по миру, но дело происходило в Испании.

Впрочем, в Испании тоже можно кого угодно раскулачить.

Вот, к примеру, жил там такой дон Хуан Роберто – а дальше идёт очень длинная фамилия и я её, признаться, забыл. Это у нас всё просто, скажешь:

«Привет, Михалыч!» – и становится ясно, какому именно Михалычу в округе ты это крикнул. В Испании по-другому.

И к этому Хуану Роберто как-то прилетел, нет, не Антуан де Сент-Экзюпери, а лётчик из России, чью фамилию тоже не могу назвать, потому что он в прошлом веке прилетел в Испанию на гражданскую войну с секретной миссией. Впрочем, раз все участники драмы давно мертвы, то скажу, что его фамилия была Егоров.

Так вот про мельника. Со здоровьем у дон Кихота, как всем известно, было не очень хорошо, и есть ему мучное было нельзя. Поэтому он решил ограбить мельника, муку отдать крестьянам, а, призадумавшись, и полностью раскулачить его, как того Хуана Роберто. То есть разломать мельницу и сжечь. Да, а не поздоровался он с мельником только потому, что попросту того не заметил. Вы ведь помните, что мельников никто никогда не видел? Этого мельника вы тоже не увидите.

Так вот, к Хуану Роберто прилетел русский лётчик Егоров. Хуан Роберто не был мельником, он разводил коров для корриды. И однажды сажает лётчик Егоров свой самолёт на пастбище и национализирует всех коров Хуана Роберто, нужны, мол, для вашей же (тут должно быть непечатное слово) гражданской войны. Вроде как, тебе, дураку, это больше надо. Хуан Роберто, поскольку глядел корриду и сам по улицам бегал от своих же коров для адреналина, был человек горячий и полез драться к лётчику Егорову. Можно сказать, что сам напросился, и был не раскулачен, а застрелен из табельного пистолета.

У дон Кихота, как вы теперь все знаете, история другая. Их, историй, у него было много, но я расскажу про мельника, которого никто не видел.

Дон Кихот пришёл на мельницу и, поскольку, есть мучное ему было нельзя, то он решил на мельнице демонтировать оборудование и раздать крестьянам её составляющие детали на дрова. Правда, пока он занимался этим отнюдь не христианским делом, его оруженосец, испытывавший в походе постоянный голод, но которому также мучного есть было нельзя, зачем-то наелся этой самой муки и тут же умер от несварения желудка. Дон Кихот спустился сверху с очередной деталью, перепугался, когда увидел своего оруженосца в бессознательном положении, и решил ретироваться от греха подальше.

Ехал он на своём Росинанте до сумерек, пока конь не околел от непривычно быстрой езды. Тут только дон Кихот почему-то и вспомнил, что мельника он так и не увидел.

Жандарм

Жандарм родился в городе Остров Псковской губернии. Родился он очень давно, так давно, что стал жандармом ещё при Павле Первом. Будущий жандарм тогда пришёл, пешком как Ломоносов, в Гатчину и увидел дворец, а вокруг множество полосатых будок. Внутри будок стояли люди с усами и ружьями, и он, в отличие от Ломоносова, поленился учиться, и захотел стать похожим на людей с усами. Усы у него ещё тогда не росли, но на службу его взяли, потому что он ну уж очень хотел. Попал он в жандармерию. И он стоял, можно сказать, у истоков жандармерии. Многое он мог вспомнить и рассказать уже значительно позже, во времена Александра Первого: иногда начнёт, так сослуживцы на первой минуте хлопают его по плечу, говорят: «Хорош!», и переходят на свои глупые, повседневные темы. А на нашего жандарма и перестают обращать внимание.

Но, поскольку событий в его жизни было очень мало, то он не умер, как все остальные его современники в николаевские времена, не умер он и при других правителях, а получилось так (вы, наверное, удивитесь), что он дожил до наших дней и перешёл работать охранником-чоповцем в электричку, чтобы ходить за кондукторшей и следить за её сумкой с мелочью.

Устраиваясь на работу, он был осторожен и не рассказывал полностью свой послужной список. К примеру, он не говорил о подавлении восстания 1905-го года, не говорил о работе с Ягодой и Шепиловым. Но своей кондукторше пытался всё же рассказывать истории из своей жизни, но, видимо, получалось так нескладно, что напарница постоянно отмахивалась от него тем, что было в руках, и охала. Охранник, разумеется, тогда был уже давно при усах, как те подпоручики в полосатых будках, но оставался всё так же несчастлив, как и во времена Павла Первого. И, признаться, тосковал по тем временам.

Все думали, что он просто исполняет свои обязанности, а он ходил по электричке и искал своего уникального счастья. Как вы уже поняли, он давно этим занимался, поэтому и жил так долго.

И как-то в майские праздники на работу не вышла кондукторша, которую он должен был охранять. Наш охранник постоял на перроне, полез в карман за сигаретами и нащупал там записку. А там написано, что мол, меня не жди, я нашла счастье. И, действительно, кондукторшу эту никто больше никогда не видел.

Это известие несколько озадачило охранника, у него возникло даже чувство зависти. Но это только на первых минутах. А поскольку он был мужчина в летах, то сразу откинул эти мысли и призадумался: «Если какая-то кондукторша нашла счастье, то, значит, оно есть». И сел, как всегда, в электричку. Теперь один. И стал ходить по вагонам в поисках счастья. А где в вагоне можно найти счастье? Не под лавкой же и не в прокуренном тамбуре? Нет, правда, один раз я сам испытал счастье в вагоне, но вагон был купейный, я ехал в купе с одной милой женщиной, а неизвестные соседи с верхних полок собрали вещи и вышли в Мариуполе. Впрочем, это неважно. А жандарм ходил по электричке один.

Время к ночи, и тут вдруг сидит на лавочке женщина с блокнотом. Поскольку никого в вагоне уже не было, то жандарм приостановился перед ней, будто бы забыл, что кондукторши нет рядом, а женщина взглянула на него карими глазами и протягивает ему бумажку. Вы думаете, что это был билет или номер её мобильного телефона? Нет, это была заветная записка с счастьем, которую жандарм так долго ждал.

Он её изучил, и с тех пор его тоже никто не видел. Нет, про него можно прочитать у Тынянова, там, где про поручика Киже, разве что. Дело в том, что он дружил с этим поручиком.

Фигут

(Фигут – это короткая комичная история, заканчивающаяся либо поговоркой, либо какой-нибудь расхожей фразой)

Батат

Когда в начале девяностых с продуктами было тяжело, Коржакову выделили сколько-то там гектаров земли под Орехово-Зуево для посадки картофеля. Для посева ему отчислили из закромов отборный картофель, сказали, что это гуманитарная помощь из Великобритании, а сорт называется «шотландский розовый». Действительно, это были большие красные клубни, которых даже жалко было зарывать в землю. Но голод не тётка, Коржаков принялся за работу и, к его чести, засадил все причитающиеся ему борозды.

По осени он ждал шикарный урожай и даже накануне уборки подкопал несколько кустов, чтобы посчитать, сколько надо заказывать грузовиков для собранных потом корнеплодов. К его ужасному разочарованию, свежих клубней в земле не оказалось. Совсем. Коржаков до вечера, то тут, то там откапывал по кусту, но всё тщетно: урожая не было. Как потом выяснилось, ему по ошибке выдали гуманитарную помощь не из Великобритании, а из Индонезии, и это был никакой не «шотландский розовый», а батат, тот, что в наших широтах не вызревает.

Коржаков морально отчаялся и подкопал несколько кустов у соседа. Картофель был отменный. Часа полтора он собирал и складывал по мешкам чужой картофель, но тут со стороны дороги услышал крик сторожа:

«Стой!»

Раздался одинокий выстрел и лай собак. Коржаков отбросил в сторону лопату и побежал в сторону леса. Это была очень длинная дистанция, и когда лай собак был совсем рядом, а лес ещё очень далеко, Коржаков напоследок успел подумать:

«Жизнь прожить – не поле перейти».

Дипломат

У Валентина Степановича был дипломат. Он не работал в посольстве, не подумайте, у него не было любовника-дипломата (что в современном мире, наверное, случается), и не было водки марки «дипломат», хотя, скорее всего, была и охлаждалась в холодильнике. Но уж точно был именно тот, самый неудачно придуманный человеком дерматиновый девайс, в который кладут плоские предметы и носят всю эту радость постоянно в руке. В школе, на заре туманной юности, у меня был такой, я в него складывал учебники-тетрадки и отмахивался им от одноклассников. Сейчас в нём с переводными дурацкими наклейками снаружи хранятся в гараже гайки и разводные ключи.

Так вот. У Валентина Степановича был дипломат и носил он в нём накопленные за всю жизнь деньги. Банкам он не доверял, боялся домушников, поэтому просто носил деньги с собой. В себя он верил.

Что вам лучше рассказать о дальнейшем развитии событий? Историю вроде «Шинели» Гоголя, мол, дипломат у него украли, а призрак умершего от горя Валентина Степановича гонялся по городу за случайными прохожими? Или что он снёс дипломат с деньгами бедным детям в детсад, водил хороводы, а в заведующей узнал свою первую любовь?

Нет, было не так. Однажды он приехал на перекладных электричках на свою вахтенную работу, открыл дипломат, чтобы поужинать бутербродами с чаем, а там: вместо современных денег оказались совершенно истёртые, пропыленные советские рубли образца 1961-го года, ну и мелочь ещё какая-то.

Но Валентин Степанович не расстроился. Он стал вспоминать свою молодость, заграничные поездки, боны, магазин «Берёзка», джинсы «Монтана» и прочие советские «ништяки». Рассказывал он это сторожевой собаке, ибо больше некому, а когда дошёл до конца, то поцеловал верного пса, позевал и уснул. Ну и пускай поспит, не тревожьте.

Да, я забыл. Дипломат-то остался открытым.

Кирпичи

Опять же однажды один пенсионер купил грузовик бракованных кирпичей. Они были толи пережжёные, толи весили не по ГОСТу, а скорее всего и то, и другое. Их свалили кучей, и пенсионер аккуратно выкладывал их в штабеля, пока не стемнело. Ночью случилась гроза, пенсионер проснулся от молниеносных вспышек и грозового рокотания. Поворочался с боку на бок, выпил двадцать капель корвалола и уснул уже теперь до самого утра.

Через прикрытое тюлем окошко ясно светило солнце, и ещё щемило где-то возле мочевого пузыря. Наш главный герой вышел во двор и обомлел: кирпичи разбухли и стали в несколько раз больше. Если раньше они были двенадцать-на-двенадцать-на-двадцать пять, то теперь стали двадцать-на-двадцать-на-сорок. Мужчина тут же ринулся в панике за сотовым телефоном с желанием позвонить водителю, чтобы тот забрал свой бракованный товар и вернул деньги, но по дороге призадумался: вот надвигается туча, а если кирпичи после дождя станут ещё больше? Какая выгода! Человек он был практичный и терпеливый, поэтому пережидая очередной дождик, поспал за разгадыванием кроссворда. И действительно, кирпичи росли как грибы. Через неделю из одного кирпича можно было уже вырубить целый дом. Для этого наш главный герой вызвал по телефонному номеру, который нашёл в газете с кроссвордом бригаду с болгарками, те вырезали у кирпича внутренности и окошки с дверью, поудивлялись типа:

«Ну, ты даёшь, папаша», и уехали, взяв за всю работу тысяч пять или двенадцать. Благо, в кирпиче были полости, так, что получились раздельные комнаты.

А ещё через неделю из оставшихся кирпичей пенсионер решил устроить кемпинги и танцплощадку, поэтому теперь у него на двенадцати сотках проводят вудстоки, а сам пенсионер на вырученные гонорары кормит всю свою многодетную непутёвую семью, и даже что-то остаётся на благотворительность.

Александр Петрович

(Собрание миниатюр про жизнедеятельность отдельно взятого гражданина)

Про Реку Оредеж

Александр Петрович в реке Оредеж поймал рыбу фугу. Пожарил как корюшку и накормил друзей. Нет, никто не умер, все просто часто бегали до ветру.

Про то, как Александр Петрович гирю возил в лифте

Александр Петрович купил гирю, но не смог донести её до дома. Так она в лифте и ездит.

Про Сигареты «Прима» без фильтра

Александр Петрович бросил курить, когда в продаже не стало сигарет «Прима». Поэтому в глухом переулке Мариенбурга он не нашёл, что ответить на страшный русский вопрос: «Закурить не найдётся?».

Про Аппетит

Однажды Александр Петрович захворал, и у него пропал аппетит. Пришёл доктор с клеткой яиц, и аппетит у Александра Петровича появился.

Про то, как Александр Петрович любил танцевать

Александр Петрович любил танцевать. Но с ним никто танцевать не любил.

Про Стоматологию

У Александра Петровича было мало зубов. Он пошёл в стоматологию. Теперь слишком много.

Про Жену, Александра Петровича и жареные грибы, которые жена Александра Петровича не сумела приготовить

Александр Петрович пошёл за грибами, принёс жене, но она не умела их готовить. Он её отругал и всё съел как карпаччо, сырым.

Борода

Только ленивый не писал о бороде. Я, пожалуй, тоже напишу. Про свою бороду, правда, я писать не стану, потому что это неинтересно. А, точнее напишу про неё очень коротко: она у меня сперва становится как у Атоса, Портоса, Арамиса и д'Артаньяна вместе взятых, а затем получается такое безобразие, что хоть в зеркало не смотри, и приходится всё сбривать. Поэтому я буду рассказывать про чужую бороду.

Например, вот у Владимира Аркадьевича вдруг заболела борода. Я не хочу сказать, что ему было просто больно бриться или было больно её перед зеркалом расчёсывать на подбородке – нет, борода болела постоянно, мучительно и уничтожающе, как зубы. Он, не зная, что делать, пошёл к семейному врачу. Там сидела полная женщина с накрашенными губами и сильно подведёнными глазами, выслушала пациента, выкинула в урну чуть почирканный медицинский бланк и отправила человека с бородой к цирюльнику.

У цирюльника, как и следовало ожидать, не было никакой анестезии, поэтому, когда он тронул бороду опасной бритвой, Владимир Аркадьевич так завопил, что у цирюльника выпал из рук инструмент, и с тех пор начали так дрожать руки, что ему пришлось сменить профессию: сами понимаете, что цирюльнику с дрожащими руками недалеко и до смертного греха. Цирюльник стал проводником в плацкартном вагоне, ибо проводник плацкартного вагона с дрожащими руками – это далеко не редкость.

Естественно, Владимир Аркадьевич со своей бородой снова вернулся к семейному врачу. Полная женщина, увидев его, почему-то вздохнула и выписала номерок в какой-то шестой кабинет.

В шестом кабинете ему пощёлкали перед глазами, задали пару дурацких вопросов и выписали номерок в кабинет номер тринадцать, где стояла кабина с рентгеновской аппаратурой. Рентгеновская техника выявила только какую-то несущественную гадость, к нашему рассказу не относящуюся.

И вот собрался консилиум видных в городе докторов, который, недолго думая, решил под анестезией сбрить Владимиру Аркадьевичу его злосчастную бороду. Его подбородок кругом обкололи новокаином и начали брить.

Два дня Владимир Аркадьевич не мог даже открыть рта, не ел и не разговаривал с коллегами по офису, потом наркоз отошёл, но за это время выросла новая щетина, и муки повторились. Делали даже эпиляцию, которой пользуются женщины, но и её хватало максимум на одну неделю.

Дважды Владимиру Аркадьевичу предлагали пересадку кожи (не знаю откуда) на подбородок, но он так на неё и не решился. От боли он готов был лезть на стенку, что, в конце концов, и сделал. Теперь Владимир Аркадьевич сидит на стенке и горько плачет.

Фигут

Стажёр

Суслов очень не любил подвыпивших людей. Даже если симпатичный ему соратник по партии вдруг на банкете начинал с воодушевлением говорить пусть даже и правильные вещи, Суслов весь изгибался, как уж, и просил с жалостливой миной:

«Николай Анисимович, давайте обсудим после», – и снова сосредоточивал внимание на своей тарелке с нетронутым крабовым салатом.

Одно время какой-то бывший стажёр исполнял обязанности его помощника. Это был смышлёный парень, бойкий и эрудированный. Но Суслов постепенно начал к нему присматриваться с явным подозрением. То пахнёт от того без сомнения неприятно, то выскажется вроде бы весело, но с какой-то иносказательностью.

«Вы, верно, употребляете?» – спросил однажды Суслов.

Тот многозначительно поморгал и промямлил что-то невразумительное.

«Вот что, голубчик, садитесь-ка сегодня вон там, за краешек стола для заседаний и разберите всю стопку накопившихся документов, но так, чтобы я вас целый день видел».

Бывший стажёр сдался.

Весь день он переписывал по несколько раз бумаги, пытался сосредоточиться, рвал в отчаянии листы и потел. Под вечер в изнеможении даже отбросил канцелярские принадлежности и схватился руками за голову.

«Так», – трагически вздохнул, глядя на него, Суслов. И снисходительно добавил:

«Пей, но дело разумей!»

Бывший стажёр послушался и благополучно продолжил карьеру в госаппарате.

Пельмени

Многие, наверное, знают историю про то, как студент купил на Сенном рынке у старухи пельмени, принёс их в общежитие, кинул в кастрюлю, а они у него не всплыли: оказались гипсовыми. Он ещё потом выяснил, что бабка, которая ему их продала, живёт на Гороховой, подкараулил бабку в параднике, затащил за волосы на кухню и под страхом смерти заставил проглотить эти её миниатюрные скульптурные поделки.

Старуха сразу же послушалась, всех до единого пельменя по очереди закинула себе в рот, икнула, с минуту просидела неподвижно, потом опрокинулась со стула, немного засучила ногами, будто поехала куда-то на велосипеде и на веки затихла.

Потом, на следующий день прибыли милиционеры, сперва заподозрили в произошедшем наследницу квартиры Софью Тагировну, но после пары допросов поняли, что, скорее всего, старуха самостоятельно рехнулась и объелась дряни.

Так бы история и закончилась, однако у студента однажды утром после кошмарного сна вдруг сменились жизненные идеалы, нравственные ориентиры и моральные принципы. А всё вместе это означает, что откуда не возьмись, проснулось в нём довольно неприятное чувство: угрызение совести. Он сначала забросил учёбу, а потом съехал из общежития в какую-то подозрительную семейку, где самой порядочной была мать его девушки, которая если бы не шептала постоянно ему в след: «Когда же ты подохнешь, психопат!», то была бы вполне себе обыкновенной тёщей. Короче говоря, эта часть истории заканчивается тем, что бывший студент собрал одним хмурым ранневесенним утром в рюкзак своё бельишко и пошёл в околоток с повинной: мол, это я отравил старуху. Пенитенциарная система долго не думала, и студент скоро поехал в свой «мёртвый дом».

Но прежде чем выбросить из повествования тёмные годины его острожной жизни и рассказать о дальнейшем развитии событий, следует добавить ещё сценку, предшествующую судебному процессу.

Для проведения следственного эксперимента тогда старуху эксгумировали, сняли с неё все мерки и размеры, сделали набитое ватой чучело, похожее на фигуру потерпевшей, и на квартире начали представление с вырезанными из картона пельменями, которые студент неловко пихал в специально нарисованный рот. На вопрос: «Сколько же было этих, так сказать, заготовок?», студент ответить не смог, помялся, взглянул, словно ища помощи, на присутствующую толпу людей и неожиданно для себя нашёл в этой размазанной человеческой гуще – глаза… Глаза женщины, которые лучились от счастья, восторга и восхищались героизмом преступника.

«Сорок или, может, сорок два пельменя, не помню…», – смущённо потупив взор, пророкотал студент и опять взглянул в глаза (не будем скрывать) Софьи Тагировны.

Вы, конечно, поняли, что полоумная старуха Софье Тагировне, откровенно говоря, опостылела более, чем всем остальным, взятым вместе, а тут как гром среди ясного неба с освежающим после дождём – вот он, долгожданный дон Кихано гарцует на своём Росинанте.

Так вот, прошло пять лет и Иннокентий Владимирович (кажется, я до этого момента не назвал по имени-отчеству главного персонажа), освободившись по УДО, неспешно прогуливался по залитому весенним солнцем Невскому проспекту. Все эти годы Софья Тагировна не забывала Кешу: посылала ему передачи с тёплым бельём и съестными продуктами, писала письма с тонким подтекстом и недомолвками, а под конец хлопотала о досрочном освобождении, своём разводе, решении других неприятностей, чего в конце концов и добилась. И вот они встречаются в «катькином сквере». Он пришёл первым, согнал со скамейки каких-то странных мужиков в кожаных штанах и сел ровно напротив Гаврилы Романовича Державина, который глядел с постамента отстранённо в пространство и, разведя руки, похоже, что декламировал по книжке свои стихи. Иннокентий Владимирович же погрузился в чтение газеты «Работа для вас».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.