# «Жить в двух мирах»: переосмысляя транснационализм и транслокальность

Коллектив авторов

Миграция относится к числу социальных феноменов, лежащих в основе современного глобального мира. На первый взгляд, этот процесс направлен лишь в одну сторону: жители бедных регионов устремляются туда, где уровень жизни выше. Но при более пристальном рассмотрении выясняется, что переселенцы создают многоуровневые связи между сообществами, которые их «отправляют» и «принимают». Авторы этой книги обращаются к транснационализму и транслокальности – подходу, не находившему системного применения в российском академическом пространстве; они показывают, как мигранты выстраивают свои жизненные стратегии поверх государственных границ и барьеров – между «здесь» и «там». В статьях сборника исследуется жизнь трудовых мигрантов из Средней Азии и Северного Кавказа, а также их родственников, оставшихся дома: подвижная повседневность переселенцев и феномен семьи, разбросанной между разными местами проживания; перемещения людей и вещей; цифровые коммуникации и брачные стратегии; динамика ценностных установок и вкусов, характерная для тех, кто живет «между двумя мирами». Книга стала результатом международного исследовательского проекта «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России», поддержанного Российским научным фондом (2014–2018).

# «Жить в двух мирах» Переосмысляя транснационализм и транслокальность Сборник статей

## ОТ РЕДАКТОРОВ

Замысел сборника, как это часто бывает, вырос из общего исследовательского проекта, проводившегося на базе Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2015–2017 годах. Проект назывался «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России» и проходил под руководством С. Н. Абашина[1]. В фокусе исследования – мигранты из стран Средней Азии (Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана), прибывшие в Россию с целью заработков.

Нам представляется, что проект в определенном смысле был уникальным, и уникален он прежде всего своей теоретической рамкой – концепцией транснационализма. Транснационализм – уже далеко не новая концепция, ее появление принято связывать с коллективной публикацией Нины Глик Шиллер, Линды Баш и Кристины Бланк-Зантон, вышедшей в начале 1990‐х годов[2]. Несмотря на тот факт, что концепция вызвала столь значительный отклик во всех миграционных исследованиях, что речь шла даже о так называемом транснациональном повороте, в российском дебате она почти никак не прозвучала. В рамках нашего проекта концепция была фактически впервые глубоко проработана на материалах исследования российских и среднеазиатских реалий.

Вообще, следует заметить, что понятие транснационализма довольно многозначное. Прежде всего им обозначают теоретический подход в миграционных исследованиях, предлагающий рассматривать миграцию не как одностороннее движение с пунктом конечного назначения, но как процесс, который не заканчивается. Даже переехав, люди продолжают жить одновременно в двух и более местах, поддерживая экономические, социальные, символические, политические, культурные и прочие связи с теми местами, из которых они уехали. Они расширяют свое жизненное пространство поверх государственных границ и выстраивают свои жизненные стратегии, ориентируясь и на место исхода, и на новое место жительства. Кроме того, под транснационализмом зачастую понимают сам феномен расширения социального пространства.

Исследование собрало команду специалистов, давно и глубоко занимающихся миграционной тематикой. Эти исследователи представляют разные российские институции Санкт-Петербурга и Москвы, а также научные и экспертные сообщества стран Средней Азии. Они являются представителями разных дисциплин – этнографии, антропологии и социологии, что сделало наш проект еще и трансдисциплинарным. Включение в команду представителей российского академического пространства и исследователей из Средней Азии, их совместная работа, на наш взгляд, не только помогает преодолеть своего рода академический колониализм, но и включает транснациональную перспективу анализа. Двухсторонний взгляд на один и тот же феномен, связывающий две и более страны, совместные дискуссии и фактически двойная работа по интерпретации материала позволили глубже понять его, преодолеть субъективность и предвзятость.

Выбор теоретической рамки предопределил и выбор оригинальной для миграционного исследования методологии. Так, признание того факта, что миграция – это процесс, который имеет глубокие двусторонние эффекты как в принимающем, так и в отправляющем сообществе, обусловил и двусторонний характер исследования. Логика работы была следующая. В странах исходной миграции (Кыргызстане, Таджикистане и Узбекистане) местные исследователи вели рекрутинг среди семей, в которых родственники уехали на заработки в Россию. Поскольку в России были два основных кейса – Москва и Санкт-Петербург, для исследования выбирались семьи, чьи представители уехали именно в эти российские мегаполисы. При этом в фокусе исследования были как сами мигранты, так и члены их семей, оставшиеся дома. Как правило, это были либо супруги (абсолютное большинство – жены), либо родители мигранта. В России с мигрантами работали российские исследователи, с членами их семей – исследователи из соответствующих стран Средней Азии. При этом логика проекта была такова, что исследователи имели возможность сами приезжать в место исхода или место миграции и дополнительно разговаривать с информантами. Всего в фокусе внимания оказалось на начальном этапе 45, а потом 30 двусторонних кейсов, поровну разделенных между Кыргызстаном, Таджикистаном и Узбекистаном. В качестве основного метода сбора информации были выбраны интервью, однако, безусловно, этим методом никто не ограничивался. Параллельно с интервью велись неформальные беседы с другими родственниками или мигрантами, оказавшимися поблизости и входящими в ближний круг. Собирались этнографические данные, говорящие об организации повседневности или о миграции вещей, велись наблюдения за взаимодействиями, сопровождающими жизнь информантов и прочее.

Исследование транснационализма предполагает не только «двухполюсную» фокусировку, когда исследование проводится в стране исхода и в принимающей стране. Не менее важным оказывается исследование «связок», а именно тех отношений, сетей и практик, которые связывают страны и людей. Поэтому в нашем исследовании было значительно расширено объектное поле, и исследовалось движение не только людей, но и вещей, денег, информации, идей, представлений, моды и прочего. Кроме того, в фокусе оказалась инфраструктура, обеспечивающая это движение.

Продолжительность проекта позволила проводить исследование в логике лонгитюда. Нам удалось проследить за изменениями в жизни мигрантов и их семей в течение нескольких лет. Такой подход дал поистине богатый материал, ибо изменений происходит действительно много. Утверждение, что мигранты очень мобильны, звучит как тавтология, но по сути оно истинно. Исследователи, как правило, встречались с информантами раз в полгода, и за этот период жизнь информантов могла поменяться кардинально несколько раз – мигранты легко меняли место работы и жительства, привозили и увозили своих родных вместе с собой, меняли сексуальных партнеров, уезжали «навсегда» домой и возвращались обратно и так далее. Все трансформации были вызваны, с одной стороны, подвижными структурными условиями, изменениями в миграционном законодательстве или изменениями общей экономической ситуации в странах исхода или принимающей стране. С другой стороны, высокая мобильность в жизни мигрантов связана с их жизненными стратегиями, краткосрочностью планирования, «неукорененным» образом жизни и нормализованностью передвижения в принципе. Лонгитюдный характер исследования позволил зафиксировать и проанализировать такую подвижность.

В качестве развития теоретических оснований концепции транснационализма можно рассматривать специфику российского контекста. Быстрые и зачастую кардинальные трансформации экономических, социальных и политических условий, безусловно, значительно влияют на изменение исследуемого феномена. Так, экономический кризис и падение курса рубля, изменение миграционной политики, в частности массовые депортации мигрантов и запреты на въезд, введение новой патентной системы, рост бытовой ксенофобии значительно перекраивают описываемый феномен буквально на наших глазах: сокращаются масштабы миграции, часть мигрантов опять уходят в теневую экономику и вынуждены нарушать правила пребывания в РФ в связи с высокой стоимостью патента. Нестабильность феномена в нестабильном обществе специфицирует его, что в итоге должно вызывать больший академический интерес. Адаптация мигрантов к новым условиям и массовое возвращение домой, которое мы наблюдали пару лет назад, на наш взгляд, могут способствовать развитию концепции транснационализма, наполнять ее новыми смыслами и открывать в ней новый интерпретационный потенциал.

Наконец, в сборнике получает критическое развитие еще одна важная категория для современных миграционных исследований – транслокальность. Эта категория не только позволяет рассматривать феномен «крупными мазками» – в (транс)национальных масштабах, но и помещает читателей в другой масштаб, в рамках которого анализируются связи и взаимозависимости двух и более локальностей, которые реализуют мигранты, практикуя сетевые перемещения (а этот феномен как раз демонстрируют наши кейсы).

На стадии написания статей команда расширилась. Мы пригласили принять участие в сборнике наших коллег и единомышленников, работающих в той же парадигме, в тех же теоретических и методологических рамках и с теми же объектами исследования. Мы полагаем, что участие этих авторов обогатило сборник новыми исследовательскими темами. Кроме того, объединение работ российских, среднеазиатских и западных исследователей под одной обложкой в некотором роде создает триангуляцию исследовательских перспектив. Такая триангуляция тоже, по сути, представляет собой транснационализм академического поля, что является, на наш взгляд, его отличительной особенностью.

Книга построена следующим образом. Концептуальное введение включает обзор теоретической дискуссии о концепции транснационализма (Е. Капустина и Е. Борисова) и общий анализ постсоветской трудовой миграции из стран Средней Азии в Россию (С. Абашин). Эти тексты фактически закладывают основу более глубокого понимания исследований, представленных далее, в частности раскрывают их теоретические основания и общие контексты развития исследуемого феномена.

Первый раздел сборника называется «Жить „в двух мирах“». В нем представлены две достаточно разноплановые статьи М. Ривс и О. Бредниковой, тем не менее они объединены темой повседневного транснационализма, когда мигранты в рамках постоянно меняющихся структурных условий и враждебного окружения вынуждены играть своими идентичностями и постоянно изменяться сами, существуя в двойных рамках референций, реагируя на вызовы и принимающего, и отправляющего сообщества.

Две статьи следующего раздела посвящены транснациональным семьям. М. Айтиева в своей работе рассматривает финансовую политику семьи, оказавшейся в миграции, и описывает распространенную дилемму трудовых мигрантов – откладывать деньги «на будущее» или финансово поддерживать своих родственников, оставшихся на родине. Даже уехав в миграцию в полном составе, нуклеарная семья испытывает транснациональное влияние и вынуждена участвовать в поддержке родственников. Статья Е. Борисовой посвящена детям мигрантов. Даже не будучи мобильными, оставаясь дома, они оказываются вовлечены в транснациональные отношения. По-своему воспринимая рассказы родителей об опыте миграции, дети транслируют вовне и тиражируют свои представления о России, нормализуя общий паттерн мобильности.

Третий раздел сборника посвящен транснациональным идентичностям. Статья Э. Насритдинова и Р. Рахимова посвящена особенностям формирования гражданской идентичности среди кыргызских мигрантов. По мнению авторов, политическое участие и отношение государства к своим мигрантам оказывают разрушительное влияние на их гражданские идентичности, что в итоге изменяет общее значение дома для мигрантов. В работе А. Алексеевой представлен интересный анализ проектов будущего среди мигрантов – памирских таджиков. Вопросы прошлого и памяти изучены довольно подробно, в то время как тема будущего нова для миграционных исследований. Анализ проектов и планов на будущее позволяет лучше понять идентичности мигрантов и их позиционирование себя в отношении двух стран.

Следующий раздел представлен статьями С. Абашина и В. Пешковой. В фокусе их работ – миграции вещей. Акторно-сетевая теория Бруно Латура и его коллег позволила обнаружить субъектность вещей в современном обществе. Передвижение вещей (или идей о вещах) оказывается не менее важным фактом современного мира, нежели миграции людей. Такое передвижение демонстрирует тесную взаимосвязь мигрантов с домом и, более широко, – взаимосвязанность обществ, ибо вместе с вещами передвигаются образы жизни, паттерны поведения и прочие социальные образцы. При этом нельзя отрицать важность локальных контекстов, переопределяющих значение и статусы вещей, по сути преобразующих их.

Пятый раздел сборника посвящен транснациональной/транслокальной инфраструктуре. В статье Е. Деминцевой и Д. Кашницкого анализируется феномен так называемых киргизских клиник в Москве, чья работа ориентирована прежде всего на мигрантов. Сами клиники представляют собой транснациональные институты, которые возникли с учетом потребностей и запросов мигрантов. Исследование Е. Капустиной несколько выбивается из общей логики сборника. В нем меняется масштаб и речь идет о внутрироссийских миграциях (переезды из Дагестана «на Север» и обратно). При этом феномен транслокальности сопряжен с феноменом транснационализма. В этом исследовании мы видим тесную связь двух и более локальностей и то, как люди действительно умудряются жить в нескольких местах одновременно и выстраивать непротиворечивые идентичности и системы лояльности. Особое внимание в статье уделяется транснациональным «связкам» – инфраструктуре, обеспечивающей тесную связь двух российских регионов и позволяющую людям жить «и там, и там».

И, наконец, последние две статьи, помещенные в разделе «Транснационализм и новые коммуникативные технологии», посвящены мобильной телефонии и другим технологиям, обеспечивающим связь между двумя обществами. Такие технологии фактически позволяют «схлопнуть» пространство и соединить мигрантов и их близких в родной стране. Так, по мнению Р. Уринбоева, мобильная телефония расширяет узбекский махалля до Москвы. И в московском сообществе мигрантов действуют те же правила и механизмы контроля, что и в узбекском кишлаке. Статья С. Касымовой посвящена телефонным переговорам между мигрантами из Таджикистана и членами их семей, оставшимися дома. Такие переговоры не только представляют собой простой обмен информацией, но и воспроизводят эффект «распределенной повседневности», становятся техниками преодоления расстояния и включения мигрантов в жизнь семьи.

И в заключение мы хотели бы отдельно поблагодарить всех наших информантов, с которыми мы работали продолжительное время, кто открылся и доверился, чьи судьбы стали близки нам. Эти люди, по сути, выступают соавторами всех текстов.

## Введение

### ОБЗОР ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ДИСКУССИИ О КОНЦЕПЦИИ ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМА

> Екатерина Капустина, Елена Борисова

Основная концептуальная рамка сборника, объединившего статьи разных авторов, – транснационализм. Эта концепция в последние два десятилетия стала одной из наиболее популярных теоретических рамок в междисциплинарных миграционных исследованиях. Сформулированный в начале 1990‐х годов, этот подход стал настолько распространенным, что уже к началу 2000‐х количество публикаций, апеллирующих к феномену транснациональности, возросло в сотни раз, а транснационализм как методологический подход стал мейнстримом[3]. Эта концепция, как и любая другая призванная объяснять те или иные социальные феномены, пережила несколько этапов своего развития, пройдя путь от новаторской и эвристичной до популярной и фактически универсальной интерпретативной схемы, что впоследствии вызвало волну критики и постепенного отрицания ее глобального объяснительного потенциала.

Впервые постулаты теории транснационализма были сформулированы коллективом исследователей в лице Нины Глик Шиллер, Кристины Бланк-Зантон и Линды Баш в начале 1990‐х годов. Эти авторы выступили с критикой классических миграционных исследований, согласно которым сообщества обязательно должны были быть где-то локализованы и обладать связанной с местом локальной культурой. В свою очередь, мигрантам, чтобы стать частью принимающего сообщества, следовало приспосабливаться или ассимилироваться в местную культуру. Вместо этого авторы предлагаемой программной работы предложили понятия «трансмигранты» (transmigrants) и «транснационализм» (transnationalism) как базовые для новой концепции в исследованиях международной миграции. В рамках новой парадигмы транснационализм определяется как социальный процесс, в котором мигранты создают социальные поля, пересекающие географическую, культурную и политическую границы. Мигранты становятся трансмигрантами в том случае, когда развивают и поддерживают множественные семейные, экономические, социальные, организационные, религиозные и политические отношения, пересекающие государственные границы, а их публичные идентичности формируются во взаимодействии с более чем одним национальным государством. В принимающем обществе они не временные жители, потому что поселились и начали инкорпорироваться в экономику и политические институты, локальности и паттерны повседневной жизни страны, где живут в настоящий момент. Однако в то же самое время они сохраняют связи, строят институты, управляют транзакциями и влияют на локальные и национальные события в странах, откуда эмигрировали[4].

Транснациональная парадигма связана с отказом от методологического национализма, под которым понимается тенденция воспринимать национальные государства и их границы как нечто заданное и само собой разумеющееся для исследователя, который «упаковывает» свои изыскания в эти же рамки. Осмысление социального сугубо в границах национальных государств ограничивает понимание многообразия социальных миров, поскольку территориальные границы и границы социальных пространств в современном мире, как правило, не совпадают[5]. Более того, транснациональный подход даже ставит под сомнение актуальность национальной границы для мигранта. Например, мигрант может принадлежать к мусульманской умме и в своих действиях ориентироваться на это транснациональное сообщество, особенно если передвижение через границу не сопряжено для него с какими-либо существенными трудностями. Таким образом, транснационализм изменил направления и масштабы исследований, перенаправив исследовательскую оптику с групп, обладающих четкой локализованностью, на группы, чьи члены вовлечены в кросс-граничные и мультилокальные процессы и практики[6].

Понятие транснационализма подразумевало отказ от понимания миграции как однонаправленного процесса. Таким образом, транснационализм фактически связал отправляющее и принимающее сообщества, предложив исследователям обращать внимание на тот факт, что, даже уехав, мигранты тем или иным образом остаются на прежнем месте жительства.

Стоит подчеркнуть, что концепция транснационализма представляет собой скорее корпус теорий. Одним исследователям транснационализм дал возможность отказаться от методологического национализма, для других стал способом связать принимающее и отправляющее сообщества в единое социальное пространство, для третьих – выявить специфические транснациональные зоны и так далее.

Следует отметить, что вопрос о том, насколько новым является феномен транснационализма, предстает ли транснационализм просто характеристикой первого поколения современных мигрантов или подобные варианты миграций существовали и раньше, остается дискуссионным. Людвиг Прис отмечает, что мультилокальные интегрированные контексты социального взаимодействия не новы в исторической перспективе: например, сквозь пространственные и государственные границы простираются многие церкви и конфессии, феодальные структуры, письменные языки и т. д.[7] Однако большое число исследователей говорят о транснационализме как о принципиально новом феномене, в частности, считая его продуктом позднего капитализма[8]. В XX веке мобильность становится ожидаемой и нормализованной частью жизненных траекторий для многих людей, в мире возникает и распространяется специфическая культура миграции[9]. Так, например, антропологи, изучающие миграцию из Мексики в США, обнаружили, что транснациональная миграция уже настолько тесно вплетена в жизнь мексиканских сообществ, что стала рассматриваться их членами как неотъемлемый элемент жизненного пути в качестве практики инициации в определенный период жизненного цикла[10].

Нина Глик Шиллер и ее коллеги видят причины появления феномена транснационализма в смене структуры экономической активности, когда новые формы аккумуляции капитала ведут к детерриторизации социальных и экономических условий и в отправляющих, и в принимающих странах.

Концепция транснационализма хотя и была сформулирована лишь в начале 1990‐х годов, тем не менее тесно связана с предшествующими разработками в антропологии сообществ и миграции. Так, корни транснационализма можно найти в ранних работах о возвратной миграции, которые обращают внимание на связи с родиной и замечают, что эмиграция не обязательно означает окончательный отъезд в сознании самих мигрантов. Например, исследования в южной части Центральной Африки в 1960‐х годах продемонстрировали, что миграция там носила скорее циркулирующий, а не однонаправленный характер[11]. В исследованиях маятниковых миграций также можно вычленить идею стирания границы между сельским и городским образом жизни в соответствующих локальностях.

Появление транснационализма немыслимо без концепта воображаемого сообщества Бенедикта Андерсона[12] и рассуждений Арджуна Аппадурая о детерриториализации мира и соотношении между локальным и глобальным. Аппадурай показал, что необходимо определить «причину локальности как жизненного опыта в глобальном и детерриториализированном мире» и что нужно реконцептуализировать ландшафты групповой идентичности, в которых группы больше не строго территориализированы, пространственно ограничены или культурно гомогенны[13].

Следует заметить, что термин «транснациональный» не принадлежит всецело социологии и антропологии. В экономике и международных отношениях он связывается с исследованиями транснациональных корпораций, владеющих производственными подразделениями в нескольких странах. При этом есть некоторые связи между изучением транснациональных корпораций и банков и социальными сюжетами, которыми интересуются социологи и антропологи. Так, С. Сассен, исследуя глобальные города, являющиеся средоточием международных сетей институтов (например, банков и юридических фирм) и людей (например, международных экспертов), обращается к термину «транснациональность» прежде всего для того, чтобы акцентировать пространственное измерение и масштаб экономических, социальных и политических процессов и связей в условиях глобализации[14].

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМА

Транснационализм как теоретическая линза подразумевает весьма широкий диапазон тем и объектов исследования. Тем не менее можно выделить основные идеи, объединяющие большую часть работ, опирающихся на эту концепцию:


– транснационализм как новая стратегия развития национальных государств

Национальные государства модифицируют политику по отношению к своим эмигрантам: в некоторых странах исхода разрабатываются транснациональные модели существования мигрантов, например двойное гражданство, позволяющее существовать в качестве гражданина в более чем одном государстве.

Хотя транснационализм во многом использовался для отрицания акцента на национальном государстве, транснациональная миграция может работать и на национализм – в этом случае принято говорить об удаленных националистах, которые живут и работают далеко от своей родины[15]. Транснациональные мигранты могут быть вовлечены в национальные проекты, их специфический образ жизни может выступать «разменной монетой» для политических лидеров отправляющей или принимающей страны.


– семья как основная единица анализа

Антропологи обратили внимание на тот факт, что миграционные стратегии чаще выстраивает не отдельный индивид, а нуклеарная и, чаще, расширенная семья. Решения принимаются таким образом, чтобы все члены семьи в итоге получили какую-то выгоду и поддержку. Осознание этого факта сместило фокус в рассмотрении транснациональных потоков с отдельных индивидов или целых сообществ на транснациональные семьи, которые были определены как основная транснациональная единица[16]. Под транснациональными семьями понимаются такие семьи, члены которых разделены и проживают в разных государствах, зачастую довольно продолжительное время, однако несмотря на это поддерживают контакты и создают чувство семейного единства, общности и эмоциональной сопричастности. В силу того, что семьи разделены, их границы на протяжении всего жизненного цикла постоянно переопределяются, а индивидам приходится переосмысливать и переопределять гендерные роли и свое место в межпоколенных иерархиях и семейных сетях[17]. В изучении транснациональной семьи интерес представляют: жизненные циклы и межпоколенные изменения, анализ принятия решений, многомерность семейных связей, транснациональное родительство и забота и т. д.


– смещение исследовательской оптики с принимающего общества в сторону пропорционально равного изучения и принимающего, и отправляющего общества

В рамках предлагаемой перспективы отправляющее общество и его члены, напрямую не участвующие в миграции, не менее важны для понимания феномена, нежели сами мигранты или представители принимающего общества. Те, кто никогда не покидал родные места, становится частью транснациональной социальной системы и играют в ней свою определенную роль. При этом статус мигранта может быть общим для принимающего и отправляющего сообществ, а может в значительной мере и отличаться. Зачастую трансмигранты одновременно становятся «своими» и «чужими», «законными» и «незаконными», «семейными» и «несемейными», «бедными» и «богатыми» и т. д., переключаясь из одного регистра в другой по необходимости[18].

Отправляющее государство также может учитывать существование транснациональных мигрантов и порой выстраивает свою политику, ориентируясь на этот факт. Саттон и Макески-Барроу назвали такое положение дел «транснациональной социокультурной и политической системой»[19].


– транснациональное социальное пространство

Пегги Левитт и Надя Яворски писали, что «миграция никогда не была однонаправленным процессом ассимиляции по типу либо „плавильного котла“, либо „миски салата“, но представляла собой процесс, при котором мигранты в разной степени одновременно вовлечены в многочисленные сферы на разных уровнях транснациональных социальных пространств, в которых они пребывают»[20].

Понятие «социальное пространство трансмигрантов» впервые появилось в работах идеологов транснационализма Л. Приса и Т. Фэйста[21]. Согласно определению последнего, транснациональное социальное пространство – это комбинация социальных и символических связей, позиций в сетях, организациях и сетях организаций, которые могут быть найдены по крайней мере в двух географических местах. При этом такие пространства состоят из различных форм ресурсов или капиталов как мигрантов, так и тех, кто не мигрирует, с одной стороны, и правил, налагаемых национальными государствами и другими различными акторами и обстоятельствами – с другой[22]. Важно, что транснациональное пространство включает в себя несколько различных, подчас весьма удаленных друг от друга географических пространств.

Транснационализм дает понимание того, что, как только число мигрантов из одного места в другое увеличивается, эти два места, а также все промежуточные остановки между ними уже не могут быть несвязанными «локальностями», но становятся частью комплексной сети определенного порядка и институтов[23], а для мигрантов и отправляющее, и принимающее общество становятся «единой ареной социального действия»[24]. Международные мигранты в этом случае формируют качественно новую социальную группу в новых социальных «полях». Эти новые социальные поля строятся и на основе нового, и на основе старого региона, связывают их друг с другом, в результате формируется специфическое пространство, большее, чем просто сумма двух исходных.

Таким образом, само миграционное пространство, «открытое или создаваемое между местами жительства (или местами, где человек часто присутствует), превращается в один из главных исследовательских интересов»[25].


– транснациональное сообщество

Транснационализм как концептуальная рамка позволяет работать в различных масштабах, не только на глобальном, но и на локальном уровне, в частности проводить исследования повседневности сообществ, реализующих транснациональный образ жизни.

Одни исследователи рассматривают транснациональные сообщества как сообщества, в которых локальные отношения распространяются через границы[26]. Другие относят этот термин к специфической региональной мигрантской идентичности с транснациональным контекстом, как, например, в некоторых районах Мексики, где миграция в США является важнейшим и неотъемлемым элементом экономической, социальной и политической жизни[27]. Некоторые исследователи расширяют этот термин, говоря о транснациональном сообществе как о группе людей, происходящих из одного государства и вовлеченных в транснациональные действия, например «суданское транснациональное сообщество Каира» или мексиканские мигрантские сообщества в США[28].

Нина Глик Шиллер, однако, предостерегает от использования именно этого термина, отмечая, что он порождает ложное впечатление, что иммигранты создают свое собственное автономное культурное пространство за пределами и принимающего, и отправляющего сообщества, акцентирует внимание на близости, солидарности и культурной гомогенности, но оставляет незамеченными эксплуататорские классовые отношения, имущественные и статусные разделения, которые стратифицируют население[29].


– транснационализм vs диаспора

Понятие «транснационализм» пересекается с привычным и прочно обосновавшимся в социальных науках и общественном дискурсе понятием «диаспора». Для некоторых исследователей эти термины фактически тождественны (например, Тололян называет диаспору образцовым транснациональным сообществом[30], однако большинство, рассматривая эти понятия, склонны выделять их принципиальные различия). Фэйст сравнил диаспору и традиционализм с неуклюжими партнерами в танце: по его мнению, диаспора может выступать как некая глобальная дисперсная совокупность сообществ и используется для обозначения религиозной или этнической группы за пределами (возможно, воображаемой) родины, тогда как транснационализм – это процесс конструирования социальных полей, которые объединяют вместе сообщества в двух и более национальных государствах. Исследователь рассматривает все транснационально активные сети, группы и организации. Также важным является то, что термин «диаспора» относится к сообществу или группе, а транснационализм, оперирующий конкретными практиками мигрантов, скорее предполагает процесс, выходящий за рамки национальных границ. Транснационализм обращает внимание на функционирование сетей и различные взаимодействия через границу, а диаспоральное сообщество и те, кто остался дома, нередко живут в разных социальных мирах, преследуют разные цели и по-разному воспринимают родину как коллективную идентичность и ресурс культурной репродуктивности[31].

ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМ VS ТРАНСЛОКАЛЬНОСТЬ

Термин «транслокальность» принадлежит не только антропологии, но и географии, истории, культурологии и т. п. Транслокальность рассматривается некоторыми авторами как частный случай транснациональной миграции, когда речь не идет о пересечении национальных границ. Действительно, в мире нередки случаи, когда миграция внутри страны по масштабам, последствиям и сложности не уступает международной, что характерно, например, для Индии.

Другой взгляд на транслокальность – смещение интереса исследователей на другие вопросы, где транслокальность может восприниматься как зонтичный термин для определения мобильности и различных форм пространственных связанностей[32]. Транслокальность относится к появлению многонаправленных и перекрывающих друг друга сетей, которые способствуют циркуляции людей, ресурсов, практик и идей. Центральной идеей для определения транслокальности стала идея мобильности, движения и потоков: денежных переводов, товаров, стилей, идей и символов[33].

Некоторые исследователи видят в транслокальности больше теоретического потенциала и воспринимают транснационализм лишь как частный случай транслокализма[34]. При этом авторы, пишущие о транслокальности, обычно используют основные идеи транснационализма как оппозицию методологическому национализму и фокусируются на понимании природы локальностей.

КРИТИКА ТРАНСНАЦИОНАЛИЗМА

Как было отмечено выше, развиваясь и набирая популярность, концепция транснационализма стала вбирать в себя все больше и больше исследовательских фокусов, связанных с миграционными и глобализационными исследованиями. Некоторые исследователи провозглашали, что современный мир входит в эру транснационализма[35]. При этом если в первый период развития концепции трансмиграция была провозглашена новым типом миграции, то в последующие годы исследователей стала интересовать не сама трансмиграция, а регулярность, длительность и значение в обществе транснациональной активности[36]. И сейчас среди тех, кто проводит исследования, используя эту концепцию, есть определенные разногласия в том, каково основное мерило транснациональности сообщества и каковы основные его характеристики.

С развитием популярности концепции транснационализм стал вбирать в себя слишком много объектов, фокусов, тем и масштабов и превращаться в чересчур генерализированную интерпретативную рамку. В итоге концепция вызвала волну критики, связанной с тем, что она зачастую игнорирует сложные социальные различия, не учитывает разнообразие биографических траекторий и перспектив мигрантов и прочее.

Критики концепции транснационализма подвергают сомнению прежде всего степень ее универсальности. Действительно, популярность транснациональной концепции в миграционных исследованиях рубежа XX–XXI веков привела к тому, что через обращение к идее транснациональности стали рассматривать все варианты международной миграции. Подобная экспансия зачастую выхолащивает эту категорию, делает ее «общим местом», так что концепция стала терять свой объяснительный смысл. Проблема связывается также и с тем, что транснационализм может рассматриваться и как процесс, и как результат разных форм этого процесса[37].

Транснациональную парадигму обвиняли в том, что она принижает и недооценивает роль национальных государств. Помимо этого, критиковалась методологическая несостоятельность, которая игнорирует различия разных сообществ и социальных основ, влияющих на их взаимодействие, а также разницу в доступности технологий, облегчающих мобильность, и в самой возможности мобильности[38]. Однако более поздние работы идеологов транснационализма пытаются уйти от этого обвинения, Людгер Прис, к примеру, подчеркивает важность определения конкретной связи между транснациональными единицами анализа (местными, национальными, региональными или глобальными) и (микро-, мезо- или макро-) уровнем исследования[39]. Стоит отметить, что преодоление методологического национализма, под которым понимается тенденция воспринимать национальные государства и их границы как нечто заданное и само собой разумеющееся при анализе ситуации, может происходить и вне транснациональной парадигмы.

Другая крайность – попытка четко определить, какое общество транснационально, где миграция отвечает критериям транснационального, а где нет. В этом случае лишь относительно небольшой процент мигрантов могут называться трансмигрантами[40]. Такая позиция исключает идею вариативности миграционного процесса во времени и пространстве.

Несмотря на справедливую критику, авторам данного сборника кажется, что использование концепции транснационализма отнюдь не исчерпало себя, а вполне оправданно и полезно именно сейчас и именно для тех сюжетов, которым он посвящен. Обращение к ней вызвано целым рядом причин. Удивительно, но, несмотря на былую популярность концепции в западных дебатах, она фактически была проигнорирована в российских исследованиях. Мы пытаемся не только привлечь внимание к этой перспективе, но и отчасти реабилитировать ее, рассуждая о тех возможностях, которые она предлагает.

### ПОСТСОВЕТСКАЯ ТРУДОВАЯ МИГРАЦИЯ ИЗ СТРАН СРЕДНЕЙ АЗИИ В РОССИЮ

> Сергей Абашин

Процесс миграции из Средней Азии в Россию имеет длительную историю и сложную структуру. В данном разделе введения мы дадим основные макросведения об этом процессе, покажем его динамику и основные характеристики. Это позволит создать необходимый контекст для более детального этнографического изучения отдельных примеров и тем на микроуровне. В фокусе внимания будут три страны – Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан. Отдельные статистические данные, которые будут приведены далее, не всегда имеют полный и прозрачный с точки зрения методологии сбора характер, тем не менее они дают некоторое общее представление об истории и современных тенденциях миграции, достаточное для целей настоящего сборника.

МИГРАЦИЯ В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ

С конца XIX века и примерно до начала 1970‐х годов Средняя Азия была принимающим мигрантов регионом. Группы и категории этой миграции были очень разнообразными: переселенцы, которые приезжали в поисках работы, депортированные народы (корейцы, немцы, крымские татары, разные кавказские народы), беженцы и военнопленные в Первую и Вторую мировые войны. Доля мигрантов и людей с мигрантскими корнями росла на протяжении целого столетия, и в некоторых республиках, особенно городах, эта доля даже превысила половину всех жителей. Однако уже к 1970‐м годам этот миграционный поток иссяк и выезд из Средней Азии стал превышать въезд. Это было связано с целым рядом причин, прежде всего демографической диспропорцией, когда в России прирост населения упал, в Средней Азии – вырос. Это было также связано с разницей в уровне жизни и начавшейся активной национализацией среднеазиатской политической и административной элиты.

В 1980‐е годы, еще в советское время, встал вопрос о том, что необходимо стимулировать переселение «избыточного», то есть не обеспеченного рабочими местами, населения в обратном направлении: из Средней Азии в Россию, где уже возникала проблема депопуляции и нехватки рабочих рук. Такое переселение имело организованный характер. К таким переселениям, например, можно отнести вахтовый наем работников, так называемые трудовые армейские войска, которые фактически занимались строительством гражданских объектов в России. Наконец, был спланирован и даже начат проект массового переселения целых семей из Средней Азии на постоянное проживание в сельскую местность Европейской России и Сибири[41].

МИГРАЦИЯ В 1990‐Е ГОДЫ

Постсоветский процесс миграции населения между Россией и странами Средней Азии после 1991 года можно условно разделить на два типа, которые хронологически примерно соответствуют 1990‐м и 2000‐м годам.

Миграция из стран Средней Азии в Россию в 1990‐е годы носила ярко выраженный характер распада империи. Хотя вопрос о колониальной природе СССР является дискуссионным и неоднозначным, сам факт краха советского проекта и распада этой супердержавы на множество новых государств значительно усилил именно постколониальные особенности последних. Доктрина постсоветского раздела предполагала физическое или воображаемое соотнесение себя с той или иной нацией, в том числе в ее пространственной проекции в виде того или иного государства. Неизбежным следствием такого политического сдвига стало масштабное переселение людей в страны, которые они считали «своими»: русские, татары, представители народов Северного Кавказа и др. уезжали в Россию, украинцы и крымские татары – в Украину, немцы – в Германию, евреи – в Израиль и т. д. Дополнительными выталкивающими факторами были тяжелый экономический кризис, охвативший все постсоветские страны, и политическая нестабильность, особенно остро проявившаяся в Таджикистане, где в 1992–1997 годах происходила настоящая гражданская война.

Всплеск такого рода миграции из Средней Азии в Россию произошел в 1990 году, накануне распада СССР, а своего пика она достигла в 1994‐м, после чего масштабы выезда постепенно, с некоторыми колебаниями, снижались, но сама тенденция оставалась устойчивой на протяжении 1990‐х и продолжалась в 2000‐х[42]. По официальным данным, с 1992 по 2009 год гражданство России получили около 1,5 млн выходцев из Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана (см. табл. 1).

Этот тип миграции не является темой настоящего сборника. Тем не менее мы кратко опишем его основные черты. Во-первых, она носила, как уже было отмечено, этнически ориентированный и вынужденный характер, выезжали из региона главным образом представители «нетитульных» национальностей, причем в самом начале 1990‐х годов этот процесс имел панический характер. Соответственно, очень часто озвученным и осознанным мотивом выезда было либо присоединение к «своему» национальному государству, либо бегство от притеснения в «чужом» национальном государстве. Во-вторых, люди выезжали целыми семьями, включая детей, взрослых и пожилых. Им требовались не только работа на новом месте, но и постоянное семейное жилье, а также все сопутствующие социальные институты. В-третьих, мигрирующие были преимущественно городскими жителями с высокими квалификационными навыками. Это обстоятельство задавало высокие требования к условиям обустройства на новом месте и нередко вызывало глубокую травму от понижения социального уровня в провинциальных условиях, которые не соответствовали сложившимся стандартам жизни. В-четвертых, эта масштабная миграция была по своим целям невозвратной – люди уезжали в Россию на постоянное место проживания и получали российское гражданство. Правда, существовала некоторая возвратная миграция, когда часть уехавших, не сумев устроиться на новом месте, предпочитала вернуться обратно, даже имея на руках российское гражданство. Однако со временем многие из них повторно покидали регион.


Таблица 1. Число иммигрантов из Средней Азии в Россию в 1992–2009 гг., в том числе лица, получившие российское гражданство по линии ФМС, млн человек [43]

ЧИСЛЕННОСТЬ И СТРУКТУРА МИГРАЦИИ В 2000‐Е ГОДЫ

На рубеже 1990–2000‐х годов доминирующие тенденции в миграции из стран Средней Азии в Россию стали меняться. Хотя отток населения, мотивированный «возвращением на историческую родину», продолжался, появилась и стала быстро нарастать миграция, основной декларируемой целью которой стал заработок. Она тоже была продолжением демографического миграционного поворота, начавшегося в 1970‐х годах, который можно назвать и постколониальным поворотом, когда колонии/окраины начинают поставлять рабочую силу в бывшую метрополию/центр. Первые мигранты этого типа приезжали в Россию вместе с основной волной миграционной репатриации. Однако постепенно трудовая миграция приобрела автономно развивающуюся динамику.

Быстрое экономическое восстановление России после кризиса 1998 года, которое подкрепилось беспрецедентно высоким и долговременным ростом цен на сырье, вкупе с продолжающимся демографическим снижением общего числа населения и трудоспособной его части, к середине 2000‐х годов создало ситуацию относительного дефицита рабочей силы на российском рынке труда. Это вызвало эффект притяжения мигрантов из бывших советских республик, которые, напротив, имеют переизбыток рабочей силы в условиях продолжающегося демографического роста и меньших объемов экономики (табл. 2). Миграции благоприятствовали сохраняющийся безвизовый режим въезда в Россию и многие совместные культурные привычки и навыки общения.

Из стран Средней Азии первыми в трудовую миграцию направились жители самых бедных государств – Таджикистана и Кыргызстана, экономика которых, за отсутствием своих сырьевых отраслей и из‐за политической нестабильности, пришла в упадок. Чуть позднее, в середине 2000‐х годов, к ним присоединились жители Узбекистана, страны относительно богатой сырьем, но густонаселенной[44]. Миграция быстро нарастала и достигла огромных масштабов. По официальным данным бывшей Федеральной миграционной службы России, на территории страны в 2014 году единовременно находилось около 4,3 млн иностранных граждан, выходцев из названных трех государств (табл. 3)[45]. Это был пиковый год максимального присутствия жителей Средней Азии в России. При этом общая сумма переводов из России в три страны, согласно официальным расчетам Центрального банка России, составила в 2013 году почти 13 млрд долларов США (табл. 4). Самую большую долю мигрантов в России представляли граждане Узбекистана, и самая большая доля денег переводилась в Узбекистан, но относительно экономики и народонаселения собственных стран таджикистанские и кыргызстанские мигранты и переведенные ими финансы имели более значительный вес.


Таблица 2. ВВП и численность населения в странах Средней Азии

Источник: Всемирный банк, база данных: http://data.worldbank.org/.


Таблица 3. Число иностранных граждан из стран Средней Азии, находящихся одновременно на территории России (2013 и 2014 гг.), млн человек

Источник: Мкртчян Н., Флоринская Ю. Миграция: сохранение тенденций // Мониторинг экономической ситуации в России. 2017. № 12 (50). С. 25; данные ФМС.


Таблица 4. Переводы физических лиц из России в Среднюю Азию в 2007–2013 гг., млрд долларов США

Источник: Трансграничные переводы физических лиц по основным странам-контрагентам (http://www.cbr.ru/statistics/?Prtid=svs&ch= Par_17101#CheckedItem).


Таблица 5. Возрастная структура иностранных граждан из стран Средней Азии, находящихся на территории России на 1 июня 2014 г. и на 5 апреля 2016 г.

Источник: данные ФМС.


Преимущественно экономический характер миграции обуславливают такие социальные характеристики мигрантов, как пол, возраст, образование, место происхождения (табл. 5). Это в большинстве своем сельские жители или жители небольших городов, малоквалифицированная рабочая сила, то есть люди, которым сложнее найти работу с хорошим заработком у себя дома. В России они находят работу в строительстве, в сфере услуг, в торговле и т. д. В большинстве своем в миграцию отправляются мужчины трудоспособного возраста, с очень большой, до 50%, долей молодых людей. Женщины составляют сравнительно небольшую долю миграционного потока из Узбекистана и Таджикистана – от 17% (2014) до 19% (2016) и от 15% до 17% соответственно, причем эта доля остается в указанных рамках, несмотря на колебание абсолютной численности мигрантов. Доля женщин у миграционного потока из Кыргызстана более высокая: около 38 (2014) – 39% (2016), и она тоже остается постоянной. Относительная доля детей и пенсионеров очень небольшая. Это говорит о том, что мигранты из Таджикистана и Узбекистана сравнительно редко едут в Россию семьями, доля же семейной миграции из Кыргызстана достаточно большая.

ИММИГРАЦИЯ

Мигранты не ставят, как правило, своей целью переезд из страны рождения в Россию на постоянное жительство. Большинство выходцев из Средней Азии сохраняют гражданство своих стран, с разной регулярностью возвращаются на родину и затем часто вновь выезжают на заработки. У большинства мигрантов в Средней Азии остаются семьи и дома, а средства, которые они зарабатывают, отправляются на их содержание, на повседневные нужды родственников, ремонт или строительство нового дома, приобретение предметов престижа, проведение разного рода социально-престижных публичных ритуалов, оплату лечения и учебы, открытие небольшого бизнеса и т. д. Даже те трудовые мигранты, которые фактически большую часть времени находятся в России и редко выезжают в страну исхода, продолжают считать свое состояние временным, поддерживают тесную виртуальную связь с семьей и ставят своей будущей целью возвращение на родину.

С 2014–2015 годов существует несколько правовых режимов, в которых мигранты легализуются (в том числе получают право на работу) в России, не приобретая гражданства[46]. Чаще всего это безвизовое нахождение в течение определенного законом срока на территории России, покупка патентов, а также получение разрешения на временное проживание и вида на жительство (табл. 6). Для граждан Узбекистана и Таджикистана покупка патента является обязательным условием длительной, свыше трех месяцев, легализации в качестве работников, для граждан Кыргызстана патент не нужен – для них обязательными являются только регистрация по месту жительства и заключение трудового договора с работодателем. Каждый из режимов задает собственный набор документов, обязательств, а также формальных и неформальных практик общения с различными российскими агентами – пограничниками, сотрудниками Федеральной миграционной службы, полицией, медицинскими учреждениями, предпринимателями и т. д. Значительная часть трудовых мигрантов не имеют легальных оснований для проживания и работы в России, пользуются фальшивыми и недействительными документами, оказываясь в группе тех, кого могут депортировать из страны или поставить запрет на въезд в страну.


Таблица 6. Правовые статусы для иностранных граждан из стран Средней Азии в 2016 и 2017 гг., млн человек

Источник: данные МВД; Щербакова Е. Миграция в России, предварительные итоги 2016 года // Демоскоп-Weekly. 6–19 марта 2017. № 719–720 (http://www.demoscope.ru/weekly/2017/0719/barom05.php); Щербакова Е. Миграция в России, предварительные итоги 2017 года // Демоскоп-Weekly. 12–15 марта 2018. № 763–764 (http://www.demoscope.ru/weekly/2018/0763/barom01.php).


Часть мигрантов из Средней Азии укореняются в России. Некоторые мигранты получают разрешение на временное проживание, вид на жительство и даже российское гражданство. Доля таких мигрантов постепенно растет, хотя пока не является преобладающей в общем потоке мигрантов. Об их числе можно судить по данным переписей в России, которая фиксирует этничность постоянных жителей. Последняя такая перепись состоялась в 2010 году и насчитала около 0,6 млн выходцев из Средней Азии (табл. 7). К концу 2016 года, учитывая данные о приобретении российского гражданства (табл. 8), их число могло увеличиться до 0,8 млн человек. Многие из этих мигрантов, имеющих российское гражданство и воспитывающих своих детей в России, продолжают считать свое проживание в России временным, они оставляют за собой возможность вернуться на «историческую родину» или переехать в третью страну.

КРИЗИС 2014–2016 ГОДОВ

Миграция не является однонаправленным линейным движением – из Средней Азии в Россию, но имеет более сложную динамику. Вместе с потоком в сторону России существует существенная возвратная миграция – временная и постоянная. Большинство мигрантов живут в режиме циркулярных перемещений между странами исхода и приема. Многие мигранты после заработков возвращаются домой навсегда.

Длительное наблюдение за масштабами миграции показывает, что было два массовых оттока среднеазиатских мигрантов из России: в 2009 году и в 2014–2016 годах, что было связано с двумя кризисами в экономике. Первый кризис произошел в 2009 году, и тогда число выходцев из Узбекистана и Таджикистана уменьшилось, по оценкам исследователей, примерно на 20–25%[47], потом, к 2013 году, произошло восстановление растущей миграционной динамики. В 2014 году начался второй экономический кризис в России, который привел к сокращению рабочих мест и к почти двукратному падению рубля относительно доллара, основной валюты для мигрантских переводов (табл. 9). Падение доходов от кризиса сопровождалось увеличением стоимости легализации пребывания и трудоустройства в России: в 2015 году была введена единая патентная система разрешений на работу для граждан из безвизовых стран с ежегодной разовой оплатой выполнения всех процедур и обязательной ежемесячной платой. Кроме того, с 2013 года была усилена практика депортации иностранцев за мелкие нарушения и введена практика запрета на въезд для нарушителей. Всего в 2013–2017 годах запрет на въезд получили более 2 млн иностранных граждан, и из них почти 500 тыс. были выдворены или депортированы[48]. Все это привело в 2016 году к новому уменьшению числа мигрантов из Средней Азии в России до 3,4 млн, то есть на 21% (табл. 10).


Таблица 7. Выходцы из Средней Азии в России по данным переписей 1989, 2002 и 2010 гг., млн человек

Таблица 8. Число выходцев из стран Средней Азии, получивших в 2010–2017 гг. российское гражданство по линии ФМС и по линии загранучреждений[49], млн человек

Таблица 9. Переводы физических лиц из России в Среднюю Азию в 2014–2017 гг., млрд долларов США

Источник: данные ЦБ России.


Таблица 10. Число иностранных граждан из стран Средней Азии, находящихся одновременно на территории России (2015–2017 гг.), млн человек

Источник: Мкртчян Н., Флоринская Ю. Миграция: сохранение тенденций // Мониторинг экономической ситуации в России. № 12 (50), июнь 2017 г. С. 25.


В последнее время наблюдается постепенное движение в сторону увеличения миграции. Первым вышел на эту траекторию Кыргызстан. Число мигрантов из этой страны в 2014–2015 годах тоже снижалось, хотя не так существенно, как у соседей, но после вхождения в состав Евразийского союза и получения доступа к более легкой легализации число граждан Кыргызстана и их денежные переводы стали быстро расти и уже превысили докризисный уровень. В 2017 году, как показывают официальные цифры, начала увеличиваться миграция из Таджикистана и Узбекистана и стали расти мигрантские доходы. Преодолению кризиса способствовала частичная амнистия иностранцев, наказанных по незначительным статьям запретом на въезд в Россию: в 2015 году она была проведена для граждан Кыргызстана, в 2017 году – для граждан Таджикистана. Однако главными факторами нового роста миграции стали стабилизация экономической ситуации в России и растущий дефицит рабочих рук на российском рынке труда из‐за неблагоприятных демографических процессов. Мигранты же, пережив шок кризиса и изменения миграционных правил, адаптировались к новым обстоятельствам.

## Жить «в двух мирах»

### ЖИЗНЬ В МИГРАЦИИ. ПОГОНЯ ЗА «ЧЕСТНО ЗАРАБОТАННЫМИ ДЕНЬГАМИ» В ЭПОХУ СОЦИАЛЬНОГО НЕРАВЕНСТВА

> Мадлен Ривс

Для миллионов мужчин, женщин и детей в Средней Азии сезонная или долгосрочная миграция в поисках работы стала частью повседневности. Миграция трансформирует демографический профиль городов и деревень, приносит надежду и достаток в миллионы семей, которые посылают сыновей и дочерей на несколько месяцев или даже лет на заработки «в город» (шаарга). В этой статье речь пойдет о Кыргызстане, где за счет денежных переводов от трудовых мигрантов возник строительный бум в двух крупнейших городах, Бишкеке и Оше. Миграция привела и к архитектурным инновациям – возвратившиеся на родину трудовые мигранты используют новые строительные приемы, освоенные в России[50]. Прошло два с половиной десятилетия после развала СССР и последовавшего за этим резкого сокращения русскоговорящего населения страны, и теперь родители, живущие в сельской местности, снова хотят, чтобы их дети учили русский язык, ведь тогда они смогут устроиться на сезонную работу в крупнейшей из бывших советских республик.

Перемены коснулись не только стран эмиграции. В центре Москвы и Санкт-Петербурга, где живет и работает множество трудовых мигрантов из Средней Азии, открылись элитные рестораны и дешевые кафе, где подаются узбекский плов и шашлык, не уступающие худжандским или бухарским. Существуют «кыргызские дискотеки», где диджеи развлекают танцующую публику бишкекским рэпом, переключаясь между кыргызскими, русскими и английскими треками. По городу развешаны объявления на узбекском языке, рекламирующие дешевые международные телефонные карты. Существуют «таджикские» молельные комнаты и «кыргызские» общежития. А если внимательно изучить места прибытия, например Казанский вокзал в Москве, можно увидеть людей, выискивающих в толпе новоприбывших мигрантов из Средней Азии и предлагающих им доступное жилье и неформальные контакты для получения документов, необходимых для успешного сезонного трудоустройства в России и регистрации по месту проживания.

Как и в других странах мира, где в крупных секторах трудового рынка преобладает дешевая, легко заменяемая, видимая иностранная рабочая сила, эта миграция подвержена расовой, классовой и гендерной дифференциации. Она пронизана отголосками имперского прошлого, асимметричных созависимых отношений с Советским Союзом, а в последние годы на ней лежит печать радикального неравенства, сопровождающего включение трудовых мигрантов в мировую экономику[51]. Сегодня можно услышать, как москвичи среднего класса, живущие в элитных районах, сравнивают качества филиппинских и кыргызских домработниц. Нередки объявления о сдаче жилья, где указано, что квартиросъемщики должны быть обязательно «славянской внешности». Можно услышать разговор, в котором фраза «нанять таджика» становится уничижительным эвфемизмом, обозначающим неофициальный наем по сарафанному радио и с черной зарплатой.

Жизнь мигранта проходит в атмосфере административной уязвимости, банального расизма и экзистенциальной неопределенности, где по внешнему виду человека считывается его социальный статус и способность к тяжелому физическому труду. Трудовые мигранты часто работают в условиях, предполагающих недокументированный, не облагаемый налогом труд и/или проживание без регистрации. Они могут работать по чужим документам, с заключением письменного контракта или без него. В некоторых случаях по договору субподряда неясно, «задокументирован» ли работник, «легально» ли он трудоустроен, является ли он видимым для государства или нет[52]. Эти реалии жизни в миграции имеют большое, а для некоторых решающее значение. «Кто, ну кто стал бы здесь работать, если бы не необходимость?» – этот риторический вопрос задала Диана, моя соседка по кыргызской мигрантской квартире, после 12-часовой ночной смены на кондитерской фабрике. Она растирала ноги после многочасовой работы по упаковке тортов и их складированию в огромную холодильную камеру.

«СВОИ ЧУЖИЕ»

Как мне часто напоминают мои информанты, опыт трудовых мигрантов из Средней Азии имеет много общего с другими траекториями сезонной работы: из Мексики в США, из Северной Африки в Испанию, из Бангладеш в Дубай. Некоторые мои собеседники возлагали надежду именно на Дубай, представляющий более выгодные перспективы для тех, кто свободно владеет английским и располагает деньгами на оплату долгого перелета. Действительно, существует много общего между траекториями миграции из Средней Азии в Россию и направлением потоков трудовых мигрантов из других частей света, маргинализированных в рамках глобальной иерархии накопления богатств. Однако история имперских отношений между Кыргызстаном и Россией и их недавнего пребывания в составе СССР стала причиной их неоднозначной связи и чувства общности между ними.

Для большинства россиян, еще помнящих Советский Союз, Средняя Азия представляется частью «ближнего зарубежья», а среднеазиатские трудовые мигранты воспринимаются как особый вид «чужих» – «свои чужие» – в отличие от трудовых мигрантов из Вьетнама, Китая или Филиппин[53]. Наряду с явными формулировками «фундаментальных» различий и политическими призывами к введению визового режима со странами Средней Азии, в современной Москве можно также услышать, как мигранты и их работодатели обращаются к советскому понятию «дружбы народов» и даже вместе празднуют дни рождения. Пожилые женщины в деревнях Узбекистана молятся за здоровье президента Путина, потому что он «не дает умереть нашей семье». Многие молодые люди в Средней Азии прикрепляют российский флаг на приборную панель в машине и яростно болеют за «нашу» футбольную команду «Спартак Москва». Жизнь в миграции между Средней Азией и городской Россией многогранна: для нее равно характерны дистанцированность, пренебрежение, близость и чувство сродства, круг «своих» может расширяться и сужаться в зависимости от ситуации.

Данная статья основана на признании следующего факта: чтобы составить представление о жизни в миграции, необходимо отдать должное этой сложноорганизованной социально-исторической формации, исследуя различные смыслы миграции для тех, кто действует в ее исторически сконструированном, транснациональном социальном поле. Взяв «миграционную жизнь» в качестве основного эмпирического фокуса, я вывожу на передний план миграцию как часть жизни, как нечто встроенное в жизненный уклад и как средство реализации осмысленной и честной жизни. Я задаюсь следующими вопросами: что же такого есть в миграции, чего нет в работе рядом с домом? Что дает мигрантам трудоустройство в России, какие возможности накопления предоставляет эта работа, что делает ее ценной для трудовых мигрантов? Ведь они сами признают, что эта работа физически тяжела, стрессогенна, а экономическая выгода от нее сомнительна.

Мое исследование вступает в диалог с литературой, посвященной труду и типу субъективности в современной Средней Азии. Я опираюсь на исследование, начавшееся в 2009 году и продолжавшееся в общей сложности девять месяцев, которое я проводила в Кыргызстане и в Москве. Я утверждаю, что смысл миграции для трудовых мигрантов не ограничивается чисто экономической рациональностью, хотя к такому решению их часто приводит острая материальная нужда или даже отчаяние[54]. Абстрактная «экономика» не объясняет, почему те, а не иные страны и города чаще становятся предпочтительным местом прибытия для молодых людей из определенной местности. Предположение об экономической рациональности также недостаточно освещает то, каким образом наиболее «экономически выгодное» решение переплетается со множеством других причин, как оно сочетается с практиками выстраивания траектории своей жизни и восприятия ее как наделенной смыслом. К примеру, оно не способно объяснить, как «экономическая рациональность» соотносится с практиками, определяющими благоприятное время для отправления, или же с решением о том, кто из трех братьев уедет в миграцию, а кто останется присматривать за землей[55].

Вероятно, более важно то, что «экономическая рациональность» мало сообщает нам о том, как отдельные мигранты представляют себе «хорошую работу» в России – одновременно экономически эффективную, приносящую внутреннее удовлетворение и морально приемлемую. Здесь я принимаю за этнографическую отправную точку утверждение, которое не раз слышала во время работы в поле: в России можно «по-настоящему работать» (Россияда чын эле иштесе болот). Я серьезно подхожу к локальной ценности этой работы, служащей одновременно средством воплощения будущих проектов и путем самоутверждения в качестве человека, способного содержать и кормить других буквально «в поте лица» (пешина тери менен). Я предполагаю, что для жителей Баткенской области, особенно тех ее районов, где сильна шахтерская традиция, работа в России позволяет проявиться четкой гендерно дифференцированной связи между тяжелым физическим трудом, экономической компенсацией и моральным вознаграждением: такие отношения перекликаются с социалистической этикой физического труда. Ирония заключается в том, что большая часть выполняемой мигрантами работы в России ненадежна, не документирована, не защищена контрактом и не предусматривает компенсацию в случае несчастного случая или смерти, то есть является полной противоположностью институционально защищенному, социально одобряемому, четко регулируемому труду, характерному для советской системы.

Для иллюстрации вышеозначенного утверждения в этой главе приводятся как широкий сравнительный анализ, так и этнографические подробности миграционного опыта супругов из города Баткена, которых я назову Кайрат и Альбина. Я не предлагаю считать эту пару «репрезентативной» для более широкой выборки, но привожу подробный анализ того, как переплетаются практические стратегии выживания трудовых мигрантов и их представления об осмысленном и честном труде. Также я сознательно вывожу на передний план «успешных» супругов, чье упорство и стратегическое мышление позволили им легализовать свой статус и стать «крупными съемщиками» внутри мигрантского сообщества. Таким образом я иду наперекор тенденции, характерной для нарративов о трудовой миграции в России, – восприятию мигрантов как уклоняющихся от закона сомнительных субъектов («нелегалов» на бюрократическом сленге) либо же как жертв эксплуатации и жестокого обращения[56]. Я стремлюсь внести вклад в литературу, которая фокусируется на социальной агентности и этической логике трудовых мигрантов, лавирующих на сложной социально-юридической почве[57]. Ниже я привожу теоретическое обоснование своих рассуждений о ценности, труде и социальной деятельности/агентности мигрантов.

ЦЕННОСТЬ ТРУДА

В литературе о бывших социалистических обществах часто отмечается, что социалистическое государство приписывало особую моральную ценность труду во имя общего блага. В рабочем государстве труд не был средством достижения личных целей; он входил в определение личности и являлся критерием, на основании которого распределялись материальные блага. Сьюзан Бак-Морс[58] в своем исследовании социалистического «мира грез» показывает, как советская идеология, сформированная трудовой теорией стоимости Маркса, мыслила индустриализацию одновременно как процесс трансформации и перевоспитания. Стивен Коткин[59] на основе богатого эмпирического материала провел анализ того, как этот «мир грез» был реализован в горнодобывающем комплексе города Магнитогорска. Он показывает, как наемный труд становится средством, обеспечивающим доступ к другим благам – от жилья до детских учреждений и пенсионных выплат. «Никто не имел права не работать, – утверждает Коткин, – труд представлял собой одновременно инструмент и меру нормальности»[60].

В среднеазиатской сельской местности тяжелая промышленность была менее распространена, чем в других регионах Советского Союза, и к моменту ее экономической ликвидации в эпоху перестройки работа на частных садовых участках представляла собой критически важное дополнение к формальному наемному труду[61]. Однако даже скотоводство и производство хлопка были организованы по «индустриальному» образцу, по крайней мере формально. Отсюда видно, что модернизация в советском государстве существенно зависела не только от импорта промышленных технологий и создания «поселков городского типа», но и от превращения крестьян и пастухов-кочевников в наемных работников. В своем подробном анализе моральных смыслов труда для жителей кыргызской сельской местности Жанна Фо де ла Круа указывает, что наемный труд на пользу государства был одновременно «политическим актом и актом личного становления»[62]. Он определял отношения индивида не только с «государством», но и с друзьями, соседями и однокашниками. Также важно, что память о советской системе обеспечения – даже у растущего числа тех, кто не помнит, что было до «бардака», – сыграла решающую роль в формировании ожиданий от отношений между государством, трудом и личностностью.

Информанты Фо де ла Круа воспринимали себя как «неработающих», несмотря на то что пасли стада пятнадцать часов в день, чтобы их семьи были сыты и одеты. Точно так же мои информанты в кыргызской сельской местности мыслят оплачиваемый наемный труд как нечто предоставляемое государством в обязательном порядке, как часть базового социального контракта между государством и населением. Подобным же образом Ээва Кескула, проводя исследование в горнодобывающем регионе северо-восточной Эстонии, пришла к выводу, что доход от работы в шахтах не воспринимается как «грязный» или опасный, но считается благородным заработком, позволяющим прокормить семью. Действительно, как утверждает Кескула, «[э]ти деньги каким-то образом представляли собой бóльшую ценность, чем деньги, заработанные на дополнительных работах – например, вождением такси на выходных. Кроме того, горнодобывающая компания предоставляла не только трудовой доход, но и социальное обеспечение, и досуг, напрямую связанный с репродуктивной сферой, и шахтеры считали это естественным положением дел»[63]. Равным образом мои информанты в Баткенской области ожидали, что государство будет обеспечивать зарплаты и пенсии в достаточном размере, чтобы они могли сводить концы с концами. Неадекватные пенсионные выплаты, а именно маленькая пенсия после многих лет трудной, неприятной и опасной работы на производстве, не просто создают неудобства. Они воспринимаются как оскорбление – обесценивание тех лишений, на которые пошел человек ради общего блага, и предательство: данное в прошлом обещание государство так и не сдержало.

Восприятие наемного труда как краеугольного камня позднесоветского социального контракта повлекло за собой значительные последствия. Очевидно, Баткенская область в середине 2010‐х представляет собой архетипический «сельский» регион, где подавляющее большинство населения живет за счет земли и скота, однако на протяжении большей части прошлого века эта сельская местность была вовлечена в сложные сети взаимозависимости с так называемыми «международными» шахтерскими городами и «поселками городского типа». Некоторые из этих городов и поселков ассоциировались с определенным ресурсом: ртуть добывалась в Хайдаркане, сурьма – в Кадамжае, природный газ – в массиве Бургунду, уголь – в городах Сулюкта и Кызыл-Кия. Городская газета в Кызыл-Кие, городке на востоке Баткенской области, до сих пор называется «За уголь», а горный промысел все еще формирует идентичность города, несмотря на резкое падение объемов добычи со времени развала СССР. В поселках Ак-Сай и Ак-Татыр Баткенской области, где я проводила часть данного исследования, многие семьи жили за счет угледобывающей промышленности. Старшее поколение переехало в эти «плановые города» в 1970–1980‐х годах из Шораба, когда-то процветающего шахтерского поселения (недавно пониженного в статусе с города до поселка из‐за масштабов эмиграции), которое ранее славилось особым «московским обеспечением» и самой глубокой шахтой в Таджикистане. Многие мои информанты помнят, как, будучи детьми, ездили в Шораб, чтобы посетить магазины, полные товаров, которых нигде в регионе было не достать, чтобы прогуляться по гастроному, сходить в парк и в дом культуры.

Сегодня Баткен, несмотря на периферийное расположение, является местом, где помнят, что жизнь всегда была тесно связана – родственными узами, транспортными сетями и торговыми маршрутами – с индустриальной советской модерностью, с наемным трудом и различными льготами или надбавками за работу под землей в тяжелой промышленности. В данном контексте важно то, что императив миграции в современном Баткене часто выражен не столько в индивидуальной или семейной необходимости («нашей семье нужно больше денег») или даже коллективном давлении («все едут отсюда в Россию»), сколько в реакции на однозначную неспособность государства обеспечить возможности для работы («сейчас здесь нет работы»). На мой невинный вопрос о том, почему тот или иной член семьи выбрал миграцию, информанты разражались речью о неспособности государства предоставить адекватно оплачиваемую работу. Подобным же образом одобрение и даже теплые чувства, приписываемые российским властям моими баткенскими информантами, часто принимали форму утверждения, что Россия «даже нас (неграждан) обеспечила работой», нередко дополненного замечанием, что кыргызское государство не может сделать и этого.

Я предполагаю, что факт выезда за границу в поисках «хорошей честной работы» становится особенно чувствительной темой в вышеописанном контексте. Фрэнсис Пайн[64], описывая сельскую Польшу, еще один современный регион интенсивной эмиграции, отмечает, что миграция является неоднозначным локусом коллективной надежды. Это восприятие связано с тем, что миграция по сути противоположна советской социалистической этике, согласно которой модернизирующий потенциал труда представлял собой ценность «на своем месте – в социалистическом национальном государстве»[65]. В современной Польше, утверждает Пайн, миграция сводит на нет ценность труда по двум причинам: во-первых, потому, что мигранты часто работают в условиях и социоэкономических контекстах, оцениваемых слишком низко как в принимающей стране, так и на родине; во-вторых, потому, что трудовая миграция подменяет этику безусловной ценности труда выгодным расчетом, где труд ценится лишь постольку, поскольку он приносит материальное вознаграждение. «В некотором смысле, – утверждает Пайн, – миграция лишает труд моральной и социальной ценности; труд, вместо того чтобы быть ценным безусловно, становится испытанием, которое нужно пережить в непродолжительном настоящем, чтобы получить большие блага в отдаленном будущем»[66].

В случае Баткенской области, как я предполагаю, картина не столь однозначна. Несмотря на то что причины трудовой миграции и ее последствия могут явно вызвать моральные нарекания, я никогда не сталкивалась с мнением, что миграция лишает труд моральной ценности. В действительности все ровно наоборот: жители Баткенской области полагали, что труд придает моральную ценность миграции. Демонстрируя, что можно пережить падение престижа, выдержать длинный рабочий день и сверхурочные, вытерпеть ту работу, которую «европейцы» назвали бы невыносимой, игнорировать нормализованный расизм начальника, называющего работников «чурками» или «черными», уроженцы Кыргызстана показывают, что означает быть ыймандуу – честным и күчтүү – сильным. Прежде всего, получая «честно заработанные деньги» во благо родителей или детей за физически или эмоционально трудную работу, трудовые мигранты демонстрируют, что означает быть ответственным, активным, взрослым членом семьи и сообщества. Я проиллюстрирую этот тезис более подробным рассказом о Кайрате и Альбине.

ЗНАКОМСТВО С КАЙРАТОМ И АЛЬБИНОЙ

Когда я познакомилась с Кайратом и Альбиной в 2010 году, им обоим было немного за 30 лет, и они уже пять лет работали в Москве. Альбина первая поехала в Москву и жила у родственников мужа, после чего за ней последовал Кайрат с их четырехлетней дочерью. Это нетипично для супружеских пар из Кыргызстана: обычно муж приезжает в Россию первым, после чего «приглашает» жену. Как и многим другим мигрантским парам, сразу после прибытия Кайрату и Альбине необходимо было рассчитаться с долгами. Брат Кайрата погиб в автокатастрофе, что повлекло крупные незапланированные траты для семьи. Хотя и Кайрат, и Альбина в Баткене работали по профессии – она в больнице врачом, он служащим в местной налоговой инспекции, – их зарплаты государственных работников не могли покрыть существенные расходы на подобающие похороны, где нужно накормить несколько десятков, а то и сотен человек, пришедших проститься с покойным. Действительно, как замечают и другие работники баткенских госслужб, одно из больших «огорчений» бюджетного рабочего места в Кыргызстане – смехотворная зарплата, настолько маленькая, что практика принятия неформальных платежей нормализуется и становится социально незаметной; настолько маленькая, что сводится на нет все внимание и рвение, с которым человек выполняет эту работу. В 2005 году супруги с маленьким ребенком на руках, обремененные растущими долгами, решили присоединиться к нескольким одноклассникам, уже уехавшим «в город». Расходы на похороны были главным фактором, повлиявшим на эту цепь событий; идея миграции уже «витала в воздухе». Альбина уехала сразу после похорон, Кайрат – через месяц.

По прибытии в Москву и муж, и жена почувствовали, что их социальный статус резко упал. Вначале Альбина нашла работу проживающей домработницей в богатой московской семье, Кайрат устроился уборщиком во французскую автомобильную фирму «Ситроен» – на место, которое ранее занимал его брат. В случае Альбины проживание по месту работы облегчило процесс легализации ее статуса: в те месяцы, когда она работала домработницей, ей редко нужно было покидать квартиру работодателя, и здесь не требовалось разрешение на работу: «Вот почему много кыргызских женщин устраиваются домработницами, когда первый раз приезжают. Не нужно разрешение. Но платят мало, и ты не можешь выходить на улицу». Так Альбина работала шесть месяцев, пока не нашла через знакомых возможность устроиться в частную медицинскую клинику. Она быстро заслужила репутацию компетентного врача.

Для Кайрата падение статуса было более унизительным. Когда майским вечером 2010 года Альбина пришла с работы, Кайрат, сидя рядом с ней, с волнением вспоминал свои первые месяцы в Москве:

«Поначалу мне было реально трудно. В Баткене – я нормально ходил там, работал с тендерами в налоговой. А тут в первый день [в Ситроене] мне дают швабру… В первый день нужно было надеть спецодежду, которую выдают, у меня слезы на глазах, как будто на меня все смотрят. Я поклялся, что больше недели там не задержусь».

Однако Кайрат задержался на этой работе, твердо решив выплатить все деньги, взятые взаймы на похороны брата, и показать, что он выдержит. Через три месяца его вместе с несколькими другими работниками уволили в связи с непредвиденной реструктуризацией предприятия, а затем формально восстановили. Сначала Кайрат работал в демонстрационном зале «Ситроена», позже ему поручили монтаж демонстрационных комплектов. Когда босс Кайрата перевелся из «Ситроена» на работу в «Найк», мой информант последовал за ним – не имея в то время необходимых документов, подчеркивает он. «Все это было через знакомых! Они взяли меня без прописки, без ничего!»

Кайрат вспоминает свою траекторию с некоторой гордостью. Он был одним из немногих работников, которых взял с собой босс, переводясь из «Ситроена» в «Найк». Кроме того, мой информант был одним из последних сокращенных во время переезда склада «Найк» на новое место. Через полтора месяца Кайрат устроился на склад центрального московского обувного магазина, где он и работал, когда мы познакомились. На эту работу он тоже устроился через знакомых: бывший напарник из Баткена, которого Кайрат назвал земляком, порекомендовал взять его на эту должность, когда собрался домой в Кыргызстан. Вспоминая переходы с одной работы на другую, Кайрат подчеркивал важность «связей» и создания репутации надежного человека:

«Если ты хороший работник, тебя заметят. Если у тебя хороший директор и он тебя знает, то даже не стоит волноваться [о документах]. Серьезно, они меня взяли без разрешения на работу, без [российского] гражданства. Вообще документ не надо, если они тебе доверяют, они оставят тебе ключи, деньги, что угодно. Самое важное – заслужить их доверие».

ДЕНЬГИ И НЕЧТО ИНОЕ

Альбина тоже была практически постоянно трудоустроена с момента прибытия в Москву. Как квалифицированный врач, хорошо говорящий по-русски, Альбина смогла быстро устроиться на работу акушером-гинекологом в частную клинику. Когда мы впервые встретились, у нее уже была широкая клиентура частных пациентов, которые советовали ее медицинские услуги своим знакомым. Наши вечерние беседы стали регулярными, когда я на время поселилась в съемной квартире Кайрата и Альбины, и нередко они прерывались телефонными звонками от кыргызских женщин, обращающихся к Альбине за медицинской консультацией на кыргызском языке.

Возможность получать несравненно более высокую заработную плату, чем в Кыргызстане, являлась главной мотивацией Кайрата и Альбины для поиска работы и трудоустройства в России. Когда я познакомилась с ними в 2010 году, они строили собственный дом в Баткене, чтобы жить отдельно от родителей мужа. К 2014 году, через четыре успешных рабочих сезона, они уже занимались отделкой квартиры в новостройке в Бишкеке, столице Кыргызстана. В 2010 году, если бы Кайрат и Альбина работали на постоянных работах, в удачный месяц их совместный заработок составлял бы около 40 000 рублей – примерно 1300 долларов по актуальному тогда курсу. Их относительно стабильное на то время положение, российские паспорта и аренда квартиры в Москве, которую можно сдавать в субаренду друзьям и родственникам, также ставило их в выгодную позицию и дало возможность стать «крупными съемщиками» – посредниками в мигрантском сообществе, помогающими устроиться на работу или получить нужные документы, а также контактами, через которые можно одолжить документы[67]. Как пошутил Кайрат, возможность «обмануть систему», когда разные люди могут работать по одним и тем же документам, связана с неспособностью москвичей различать характерные для кыргызов черты лица и оттенки кожи. «Для русских мы все на одно лицо! – саркастически заметил он. – Одно и то же – черный».

Возможность заработать гораздо больше, чем в Баткене, в самом деле является важнейшей причиной поиска работы в России. «Мы медленно движемся к своей мечте, шаг за шагом», – как-то высказался Кайрат. Каждая работа в первую очередь обсуждается с точки зрения того, сколько денег можно на ней заработать и есть ли возможность получать неформальные «левые деньги». Работа может быть непрестижной, но иметь заманчивые преимущества. К примеру, работа дворником в жилом квартале дает возможность регулярного заработка от переноски чемоданов, погрузки мебели, хранения вещей. Рабочее место особенно ценится, если есть доступ к подвалу или месту для хранения. Многие такие дворники, к примеру, превращали подвалы в полнофункциональные мини-общежития с импровизированным душем и пиратским доступом в интернет. Арендная плата от таких общежитий может значительно превосходить официальную зарплату дворника. Такие рабочие места, как правило, передаются «из рук в руки» от друга к другу или от родственника к родственнику, или же прежний дворник даже может «продать» место своему преемнику.

В этой связи рациональный «расчет», упомянутый Пайн в связи с польскими мигрантами, актуален и для моих кыргызских информантов. Однако, в отличие от случая Пайн, для моих информантов ценность работы не исчерпывалась вышеприведенными доводами. Из разговоров с Кайратом и Альбиной понятно, что каждый из супругов приписывает своей работе в России особый более-чем-экономический смысл. Для Альбины этот смысл заключается в том, чтобы у нее были, по ее словам, «заботящиеся о здоровье» пациентки, которые бы следовали ее врачебным указаниям:

«В России [пациентки] обязательно придут раз в месяц обследоваться, просто для профилактики. А в Кыргызстане всегда оставляют до последней минуты, когда уже проблемы есть. Они даже не хотят платить за УЗИ. Они говорят: „можно я только это лекарство буду принимать, мне на другие не хватит“. Вот так это в Баткене. Я все равно буду там работать в будущем, но меня это пугает, потому что я уже привыкла здесь. Здесь я могу взять все нужные анализы. Могу послать женщину на передиагностику, если надо».

Ценность, которую Альбина извлекает из своей работы, произрастает из уважения и одобрения, выражаемого пациентками, а также из чувства, что ее клиника встроена в надежную, эффективную систему. Одна из повторяющихся жалоб медицинских работников в Баткене – это как раз отсутствие системности: чувства, что врач может принимать решения на основе достоверных диагностических данных.

Для Кайрата, чувствовавшего, что его знаниям и прежнему статусу на работе в России не отдают должное уважение, ценность труда заключалась в другом: а именно в возможности работать честно, без необходимости «давать или брать» (взятки), и со временем стать мастером – специалистом своего дела. Позже в беседе, часть которой я уже цитировала, Кайрат вернулся к вопросу работы после долгого отступления на тему дома, строящегося в Баткене. Смысл работы в России – не только рациональный расчет, утверждал Кайрат. Напротив, это именно чувство честного заработка за труд на пределе физических и психологических сил. Переключаясь с кыргызского на русский и обратно, Кайрат (прерываемый неуверенными возражениями Альбины) объяснил:

Правда, чтобы работать чисто от души, в поте лица (пешина тери менен), на совесть, понимаешь? Это ну как… честно заработанные деньги. Мы, правда, работаем. А иногда… смотри, в один день у нее (Альбины) может быть пять пациенток, всего пять!

Альбина: Ну, это зависит…

Кайрат: Ладно, максимум у тебя никогда не было больше двадцати, да?

Альбина: Нет, двадцать – это слишком много.

Кайрат: Ну, скажем, пятнадцать. И она устает. А я за день приношу до тысячи [пар обуви]! В среднем в день приходят 500 женщин, и они минимум меряют две пары обуви. Некоторые просто приходят время провести, им больше делать нечего. Им скучно, они заходят. Тем более что мы на [главной туристической улице]. Ну и мне надо найти и принести им тысячу пар. Компьютера нет, старое здание, а я в подвале двенадцать часов без перерыва, и эта тысяча пар – одна может быть здесь, другая там. Они меряют. Им не нравится – несешь обратно в магазин, тысячу пар обратно относишь. А некоторые просто издеваются. Они приходят и заказывают пятнадцать пар, просто делать им нечего. Пятнадцать, двадцать пар. У меня уже язва от этого!

Я спросила Кайрата, есть ли у него способ отдыхать от работы. Последовавший ироничный обмен репликами между супругами дает хорошее представление о том, как способность быть «сильными» приобретает моральную ценность в подобных условиях.

Кайрат: Конечно! Я работаю два через два. А у нее шестидневка. Когда у меня выходной, я зову друзей, знакомых. Она меня ругает! Мы встречаемся, пьем пиво, обсуждаем мировые проблемы! От этого немного легче. Потому что иначе на второй день, во второй половине, нервы не выдерживают.

Альбина: Понимаешь, это мужчины – слабый пол! Это уже сто процентов [очевидно].

Кайрат: Ха! К десятой пациентке, если она делает УЗИ, у нее уже глаза закрываются [передразнивает]. Она только что говорила, что у нее максимум пятнадцать пациенток в день. А у меня пятьсот [клиентов]. Есть разница, да?! <…> Еще есть эти номера [артикул обуви]: шестнадцать цифр, их читают тебе по рации: «Кайрат, прими заказ!» Они говорят тебе название марки [передразнивая, очень быстро]: «Германия, Тамарис, 1-слэш-1-22, 13, 14, 582-слэш-24, цвет розовый, размер 37». Надо всю эту хрень запомнить. И когда идешь, ищешь, то понимаешь, что забыл цифры. И если ты попросишь их повторить, они бесятся. Они тоже торопятся. А если третий раз спросишь, то они пожалуются руководителю.

M.: Звучит напряженно.

Кайрат: Напряженно! Она в курсе! Когда я только начал, я был совсем… У меня сердце вот так, борода [показывает на седые волоски]… Я бегал как сумасшедший. «Кайрат, прими заказ!» Я там вот так стоял! Забываешь, как трудно было вначале. У тебя нет времени записать заказ.

Альбина: Еще они над ним смеялись. Они специально очень быстро читали номер, чтобы подловить его.

Кайрат: Но я привык. Я начал работать (иштеп кеттим).

Альбина: Он начал работать. Теперь он со всем разобрался.

Кайрат: Теперь у меня рация в одном ухе, а мобильник – в другом, вот так [Кайрат показывает, хвастаясь]. Но все равно надо работу сменить, у меня язва желудка, волосы седеют!

Альбина: Стареем!

Из этого обмена репликами становится понятно следующее. Кайрат понимает, что его работа трудна и структурно уязвима. Как я подробнее изложу ниже, он прекрасно знает, что на работе ему платят меньше, чем этническим русским, которые не воспринимаются как «мигранты». Также ему ясно, что на работе он испытывает стресс, от которого развивается язва желудка. С этой точки зрения его рассказ имеет сходство с критикой постфордистского труда, привлекающей внимание к унизительным и деструктивным аспектам капитализма по системе «точно в срок», или «гибкого» капитализма[68]. Однако все не так просто, и на это указывает любопытный комментарий Кайрата, поддержанный Альбиной: через некоторое время он «начал работать» (иштеп кеттим). Здесь Кайрат использует одно из двух кыргызских слов для обозначения работы (второе из них – жумуш). В определенном контексте иштеп кеттим может означать буквально «начал работать»; однако корень «иш» имеет гораздо более широкий спектр значений – занятие, дело, способ обхождения. Утверждение «иштеп кеттим», таким образом, не просто указывает, что Кайрат «начал работать», особенно если учесть, что к тому моменту он уже работал в обувном магазине некоторое время. Оно означат нечто вроде «у меня стало получаться» или «я понял, что к чему». Здесь глагол «работать» выступает в значении «найти выход» из ситуации на суетливой, тяжелой работе. Это позволило ему терпимо отнестись к насмешкам и издевательствам женщин-сотрудниц, диктующих заказы по рации, – следствию того, что он говорит по-русски с акцентом (как он заметил в другом интервью). Это также позволило ему воспринять трудности как возможность проявить гендерно окрашенную (мужскую) способность к тяжелому физическому труду, на что его жена с юмором заметила, что в отличие от нее Кайрат проводит на работе только два дня, после чего у него «выходные». Через несколько месяцев он научился не только выживать в бешеном темпе работы в подвале обувного магазина, но и наслаждаться адреналином и тяжелым трудом: его способность переключаться между работой и задачами «узла» – посредника внутри мигрантской экономики – выражается в одновременном ношении мобильного телефона и рации.

Столь же важен комментарий, которым Кайрат предварил весь свой рассказ: удовлетворение от работы в России – следствие возможности трудиться с чистой душой и чистой совестью, «в поте лица». Возможно, Кайрат здесь намекает на возможность зарабатывать деньги без необходимости прибегать к неформальным денежным расчетам или услугам партнеров, что распространено в налоговых инспекциях Кыргызстана. Однако его замечание также предполагает, что частично удовольствие приносит именно тяжелая физическая нагрузка на работе – тот факт, что работа не дает расслабиться, что нужно всегда помнить цепочку цифр. Как и многие другие мои информанты, Кайрат настойчиво утверждает, что с работой, которую он теперь выполняет буквально одной левой, не справится большинство русских: она их утомит, сломит, они не выдержат, тем более за скромную зарплату в 18 000 рублей (600 долларов на момент интервью). И действительно, в другой нашей беседе он рассказал, как во время собеседования рассерженно бросил потенциальному работодателю: «Вам нужен работяга-кыргыз или пьяница-москвич?»

Наконец, я хочу обсудить еще один аспект рабочей жизни Кайрата и Альбины в Москве. Оба супруга трудятся в среде, где расизм по отношению к видимым меньшинствам из Средней Азии и с Кавказа – широко распространенное, рутинное дело. Действительно, в одной из клиник, где работала Альбина, ей посоветовали сменить имя на бейджике с кыргызской на русскую и представляться этнической кореянкой (при этом используя крем, отбеливающий кожу, и густой макияж), «чтобы не отпугивать клиентов». Также супружеская пара на тот момент занималась официальной сменой фамилии дочери (придав ей типично русское окончание -ова вместо традиционно кыргызской формы, начинающейся с фамилии отца), чтобы учителям и одноклассникам в школе она была более понятна.

Несмотря на тот факт, что (по крайней мере официально) супруги пользуются теми же трудовыми правами, что и граждане России, проявления расизма никуда не исчезают. Как и многие мои информанты – успешные мигранты из Кыргызстана, воспользовавшиеся «упрощенной процедурой» получения российского гражданства, Кайрат и Альбина получили российские паспорта в предшествующем году. В конечном счете это был скорее тактический ход, чем объявление о намерении остаться в Москве: с русским паспортом у работника больше трудовых прав, шире выбор при трудоустройстве, а кроме того, Федеральная миграционная служба не устраивает унизительные и потенциально дорогостоящие проверки. В конце концов, российский паспорт защищает своего носителя от депортации: из всех общепринятых уровней «документированности» это самый надежный вариант. Мне рассказывали, что с русским паспортом можно ходить по улице с гордо поднятой головой и не опасаться полиции каждую минуту. Налицо случай «стратегического гражданства»[69], однако здесь описанная стратегия характерна скорее для маргинализированных слоев, чем для путешествующей элиты. Я часто становилась свидетелем того, как мои информанты обсуждали плюсы и минусы российского паспорта. Его получение требовало значительных временны´х и денежных затрат, и я неоднократно видела, как муж «дарит» жене на день рождения российский паспорт.

Хотя наличие паспорта обеспечивает доступ к спектру работ, где в требованиях указано гражданство РФ, сам по себе российский паспорт не гарантирует равные условия и равную оплату труда. Как показывает следующий диалог Кайрата и Альбины, представления таковы, что зарплаты обесцениваются именно за счет повышенного спроса на работу мигрантов, будь они с российским паспортом или с паспортом страны эмиграции:

Кайрат: Теперь практически в каждой организации, нанимающей дешевую рабочую силу, вы найдете кыргызов. Поэтому цены низкие. Я тоже делаю такую работу! Ты слышала о [название обувного магазина]? У них 50 или 55 магазинов в Москве. Этот самый большой. А мы получаем копейки, копейки.

Мадлен: Даже если есть у тебя [российское] гражданство?

Кайрат: Без разницы! Все равно русские не будут там работать.

Альбина: Это тяжелый труд, оплата маленькая, работа тяжелая. И если русский там будет работать, москвич, да и вообще любой русский, они будут просить минимум 30–35 тысяч, а мы работаем за 18.

Мадлен: Но то, что вы получили [российский] паспорт… разве не значит, что у вас должны быть те же права и зарплата независимо от национальности? Разве есть разница?

Альбина: Славянская внешность!

Кайрат [поправляя Альбину]: Нет. На этой работе русские работать не будут! Просто не придут. Смотри, я тебе вот что скажу. Если подумать, вот пятьдесят магазинов. В сорока из них – кыргызы. Но им [работодателям] выгоднее платить нам 18 тысяч, чем своим русским 30 или 35. Так и здесь, если работа хорошая, неважно, есть у меня российское гражданство или нет. Может, я и москвич, но все же кыргыз по национальности, и они меня не возьмут.

Альбина: В точку!

Мадлен: Даже с российским паспортом?

Кайрат: Даже если у меня регистрация в Кремле!

Этот диалог красочно иллюстрирует размышления Кайрата и Альбины о том, почему кыргызам платят меньше, чем русским, за ту же работу. Вначале Альбина сделала предположение о категориальной дискриминации: «славянская внешность». Ее реплика показательна по своей форме: термин «славянская внешность», актуальный в объявлениях о приеме на работу и аренде жилья, исключает необходимость дальнейших разъяснений. Альбина предполагает, что славянский внешний вид сам по себе является оправданием для более высокой заработной платы. Однако Кайрат не согласен с этим объяснением, по крайней мере, он предполагает, что за этой de facto стратификацией рынка труда стоят политэкономические причины: работа, которой он занимается, – это работа, на которую русские просто не пойдут. В то же время рынок более высокооплачиваемой работы, к которому Кайрат хотел бы получить доступ, закрыт для него. Даже регистрации в Кремле – то есть в центре политической власти, в самом сердце политического сообщества – будет недостаточно для того, чтобы победить категориальную дискриминацию по этнонациональному признаку.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Этот диалог освещает мощные структурные ограничения, в рамках которых кыргызские трудовые мигранты маневрируют на российском рынке труда. Как подчеркивается в исследовательской литературе, объем которой все растет, это среда, где этнически маркированная дискриминация рутинизирована – как на рынке труда, так и с точки зрения доступа к жилью. Российский социолог Николай Захаров предполагает, что в последние двадцать лет «процессы расиализации приобрели форму и интенсивность, способные преуменьшить самые актуальные социальные проблемы в современной России»[70]. Как и на других глобальных аренах, расовая дискриминация легитимируется посредством дискурсов и практик, определяющих «нелегального иммигранта» как источник опасности и угрозы[71]. Мои информанты были прекрасно осведомлены об этих ограничениях и часто развивали нетривиальный, порой ярко эмоционально окрашенный критический взгляд на них.

В этой статье я хотела продемонстрировать необходимость заглянуть за пределы вышеуказанных структурных факторов при исследовании жизни в миграции. Во-первых, на трудовых мигрантов вроде Кайрата и Альбины, несомненно, распространяется действие расовой логики – той, что обязывает Альбину представляться пациенткам как Ольга Цой, россиянка корейского происхождения, – однако они не являются пешками в игре структурных сил. Супруги ориентируются в расовых иерархиях, посмеиваются над ними, бросают им вызов и даже осуществляют диверсии – одалживают родственникам паспорта, зная, что для русских «мы все на одно лицо». Также супруги бросают расовой логике более скромные вызовы, выстраивая широкую сеть социальных отношений с соседями и участковыми полицейскими, что позволяет им почувствовать, что Москва – их дом, хоть и ненадолго. Самое важное в мигрантской жизни, утверждает Альбина, – это расположить к себе соседей. Как супруги объясняли, когда мы готовили еду на день рождения одного из субарендаторов:

Альбина: Сначала наши нас ненавидели. «Черные! Опять понаехали», короче. Но потом ты постепенно строишь отношения, они к тебе привыкают. Теперь у нас отличные отношения…

Кайрат: Теперь я выпиваю с соседями: пиво, водка, коньяк! Теперь я сижу с ними до двенадцати, они [даже] москвичей к себе не пускают, а меня пускают. Жена [соседа] варит мне кофе, мы музыку слушаем.

Альбина: А когда приходит хозяйка, мы делаем плов, манты. Сначала она говорила: «Ой, я только йогурт днем ем», но мы ей дали с собой. А потом в следующий раз они остались и поели. У нас в доме четыре квартиры. Мы иногда вместе готовим. Иногда выходит бабуля и говорит: «Почему ваша еда так маслом воняет?» А в другой раз говорит: «Как вкусно пахнет!» Предугадать невозможно.

Если вкратце, то здесь видна гордость за свою способность превращать враждебное или подозрительное отношение в уважение и даже дружбу посредством совместных празднований, угощения друг друга едой и алкоголем. В случае Кайрата и Альбины, как они охотно признают, построению отношений способствовал их общительный характер, знание русского языка и готовность понять, что иногда сосед может быть просто не в настроении (как непредсказуемая бабуля, упомянутая выше).

Это, в свою очередь, ведет нас ко второй составляющей опыта Кайрата и Альбины, усложняющей примитивизированное восприятие мигрантской жизни в Москве. И Кайрат, и Альбина с готовностью признают, что работают сверхурочно, осознают тяжелый физический труд и эмоциональные испытания, связанные с жизнью в Москве в качестве работников, арендаторов, фактических арендодателей по отношению к тем, кому они сдают в субаренду угол для матраса; в качестве родителей и детей, от которых ожидается регулярный перевод денег домой. В этой связи нам стоило бы ожидать, что супруги будут воспринимать свою работу исключительно с инструментальной точки зрения – как средство достижения личных целей, или же что они решат, подобно польским мигрантам, описанным Пайн, что миграция «лишает труд моральной ценности». Я предполагаю, что случай трудовой миграции между Баткеном и Москвой скорее противоположен: именно возможность зарабатывать «чистые, честные деньги» и посылать их домой воспринимается как основа, на которой выстраивается и создается будущее детей, и именно в способности выживать и жить «в городе» познается личная нравственная сила: способность влиять на мир вокруг и действовать в рамках этого мира.

> Перевод с английского А. Даур

### «ЖИВУ, ПОСТОЯННО ОГЛЯДЫВАЯСЬ». DOING EVERYDAY TRANSNATIONALISM

> Ольга Бредникова

Тему данной статьи мне подсказала Мехрафруз – молодая женщина, которая приехала в Петербург из Таджикистана лет пять назад. Мехрафруз очень рефлексивный человек. Она, как и Агнес в исследовании Гарфинкеля[72], довольно подробно рассказывала мне о том, что такое «быть мигранткой»: что надо знать, как надо разговаривать, где и как себя вести. Мехрафруз вспоминала ситуации «поломок повседневности», когда за ошибками, которые, как правило, совершают люди, социализировавшиеся в другой культуре, следуют те или иные санкции. Она насыщала свои рассказы эмоциями, и казалось, что ты проходишь весь путь «обучения быть мигранткой» вместе с ней.

В одну из встреч Мехрафруз чуть запаздывала и прибежала ко мне в хиджабе – до этого я ее никогда не видела в мусульманском платке. Она извинилась, что не успела переодеться, и поспешно сняла платок, оглядывая публику в кафе. А потом рассказала, что жизнь в миграции научила ее «жить, постоянно оглядываясь», чтобы понимать, где и в какой ситуации она оказалась, как надо себя вести «сообразно месту и случаю». В своей статье я хочу поразмышлять о том, как люди в ситуации миграции вынуждены реагировать на новые контексты и вызовы и перестраивать свои привычные, усвоенные с ранней социализацией модели поведения и паттерны взаимодействия, правила презентации себя и прочее. Данная тема будет рассмотрена из перспективы концепции транснационализма.

Транснационализм, появившись как концепция о расширении, удвоении социального пространства мигрантов вопреки границам, ныне стал одной из самых популярных концепций в миграционных исследованиях. Речь даже идет о транснациональном повороте[73], благодаря которому значительно сместилась исследовательская оптика, в частности произошел отказ от линейной, дихотомичной или биполярной модели миграции, что, в свою очередь, способствовало отказу от ассимиляционной модели, в рамках которой мигранты рассматривались как люди, вынужденные выбирать между двумя сообществами. Идея транснационализма, победоносно прошествовавшая по миграционным исследованиям в последние двадцать лет, пережила свои фазы популярности и широкого распространения, а также критики и признания того, что концепция эта не универсальная и имеет свои ограничения. Изначально идея Нины Глик Шиллер и других исследователей была связана с тем, что мигрант, переезжая в другую страну, фактически не покидает прежнюю, но расширяет свое жизненное пространство[74]. Транснационализм рассматривает мигрантов не как локализованных индивидов, а как «трансмигрантов»[75], ведущих «двойную жизнь»[76], которая позволяет развивать и поддерживать самые разнообразные трансграничные взаимоотношения: семейные, экономические, культурные, политические и пр. Благодаря этим отношениям конструируется «транснациональное социальное пространство»[77], объединяющее в себе социальные особенности двух сообществ – отправляющего и принимающего. При этом мигранты оказываются в двойной системе координат, одновременно становясь «своими» и «чужими», «законными» и «незаконными», «семейными» и «несемейными», «бедными» и «богатыми» и т. д., переключаясь из одного регистра в другой по необходимости[78], благодаря чему формируется особый «транснациональный габитус»[79], позволяющий мигрантам переключать рамки референций и вписываться в разные сообщества.

Транснациональные исследования чаще всего рассматривают феномен миграции в глобальном масштабе, и тогда речь идет о формировании транснациональных институтов, наднациональных финансовых или людских потоках и прочее[80]. В то же время открытием концепции стало признание того, что транснационализм работает на уровне повседневности, и вместе с людьми перемещаются вещи, идеи, мода, паттерны поведения и т. д.[81] Например, согласно отдельным исследованиям, мигранты регулярно передают различные вещи из места миграции домой, чем, по сути, производят свой социальный статус в домашнем сообществе и тем самым готовят почву для возвращения и собственной реинтеграции[82].

В своей статье я хочу, оставаясь в концептуальных рамках транснационализма, сфокусироваться на микромасштабе и поразмышлять о том, как мигранты в своей повседневной жизни, сталкиваясь с разными контекстами, вынуждены конструировать и совмещать несколько социальных миров и реальностей. Этот масштаб предполагает работу с мелкими, как правило, незначимыми вне локальных контекстов и ситуаций деталями. Тем не менее зачастую внимание к этим деталям позволяет увидеть некоторые правила и принципы взаимодействия, происходящего между людьми, расшифровать их социальные картины мира и пр.[83] Здесь в качестве примера я хочу привести два наблюдения, которые я зафиксировала в ходе многолетних исследований миграции в Петербурге[84].

Первое наблюдение было сделано уже более десяти лет назад, когда я для одного из информантов – мигранта из Таджикистана, который к тому моменту жил в Петербурге не более полугода и только набирал опыт «быть мигрантом», – выступала своего рода «социальным работником» и сопровождала его на прием в поликлинику. Прежде чем войти туда, Бузор несколько раз переспросил меня: «Я нормально одет? Свитер подходит?» То же самое происходило перед походом в гости к моему коллеге. Информант переживал, что его одежда может «не подходить» – не соответствовать месту и времени. Своим вопросом он пытался «нащупать» правило, которое регулирует повседневный ход вещей. Одежда, по его мнению, выступала той деталью, которая в определенном контексте влияет на происходящее, а нарушение правил может вызвать какие-либо поломки или неприятности. При этом я выступала тем самым учителем, проводником в другую, по мнению Бузора, культуру хождения в гости или посещения публичных пространств. На фоне «глобальных проблем», связанных с интеграцией мигрантов или ксенофобией со стороны принимающего общества, вопрос одежды может показаться незначимым фактом, но тем не менее это та деталь, которая во многом предопределяет успех рутинных взаимодействий и в конечном итоге становится основой успешной интеграции.

Другое мое наблюдение, зафиксированное в исследовательском дневнике, тоже связано с деталью, точнее, с малозаметной «поломкой повседневности». В доме, где я жила, появился новый дворник. Даже не один – это была семья мигрантов, члены которой работали «по очереди»: я видела то молодых парней, то мужчину и женщину постарше, которые убирали наш двор, мыли лестницу, носили мусор. По разговорам с ними и с председателем нашего товарищества собственников жилья я поняла, что это семья трудовых мигрантов из Кыргызстана. В один из утренних часов пик, когда многие спешат на работу и у лифта появляется своего рода очередь, все заметили, что почтовые ящики подъезда «богато» украшены самодельными искусственными цветами. Я стала свидетелем бурного обсуждения соседей: «А зачем такие цветы?», «А что, у нас кто-то умер?», «Ой, я такие и на нашем газоне заметила», «Это кто догадался так украсить?!» К вечеру цветы исчезли. Согласно версии соседки, цветами подъезд украсил кто-то из новых дворников. Свой рассказ об этом случае соседка закончила так: «Они ж не знают, что у нас это как пошлость воспринимается. И вообще к похоронной культуре относится! Они же у нас откуда, из Киргизии? Ничего, им Нина Ивановна [председатель ТСЖ] все уже объяснила, что у нас такого здесь не надо». Мелкое недоразумение, такое как изменение привычного оформления подъезда, вызвало солидаризацию жильцов, какую я не видела прежде. Здесь для нас важно, что сам «конфликт» или, точнее говоря, некое недоразумение интерпретировалось в терминах этничности и объяснялось разрывом в повседневных культурах «местных» и «приехавших». К сожалению, версию контрагентов услышать не удалось. Однако я смею предположить, как развивались события и что Нина Ивановна выступила для семьи из Кыргызстана экспертом по «местной жизни» и рассказала о том, как «у нас принято», вернее «не принято», украшать общественные пространства.

Сергей Абашин писал, что люди в миграции вынуждены существовать в двойной системе координат, одновременно реагируя на требования и отправляющего, и принимающего сообщества[85]. Я бы хотела развить этот тезис и продемонстрировать, что этих систем координат несколько и мигранты вынуждены постоянно считывать окружающие контексты и ситуации с тем, чтобы отвечать на их вызовы и вести себя в соответствии с их требованиями. Итак, в своей статье я предполагаю проанализировать, от чего зависит и в каких ситуациях «включается» транснационализм и происходит переключение рамок референций. При этом в фокусе статьи не практики, описание которых было бы здесь вполне уместным и очевидным, так как новые условия жизни порождают новые привычки и действия, связанные с новым образом жизни, с новым видом жилья, с изменением потребительских возможностей и прочее[86]. В статье я рассматриваю, как и в каких условиях происходит транснациональное «умножение» социальных реальностей и каким образом транснационализм проявляется в конструировании и презентации мигрантами себя, в частности телесно, в автобиографиях и эмоциях, которые переживаются и тем или иным образом транслируются вовне. В этой же логике выстроена и композиция: сначала речь идет о специфике женских миграционных сценариев, затем описываются проявления транснационализма, выражаемые через тело, в автобиографиях и эмоциях мигранток. В заключении реконструируются ситуации и контексты, которые провоцируют транснациональные переключения.

Исследование опирается на материалы, собранные в ходе реализации проекта «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России», проводившегося на базе Европейского университета в Санкт-Петербурге в 2014–2016 годах. В фокусе исследования – приезжие из Средней Азии, прибывшие в Россию (в моем случае – в Санкт-Петербург) с целью заработка. Данный текст вырос из материалов интервью, которые я брала в течение трех лет с периодичностью примерно раз в полгода с моими постоянными информантами – мигрантками из Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана.

Итак, в фокусе данной работы – женщины. Такой выбор связан с несколькими причинами. Прежде всего это связано со спецификой собранного в рамках проекта материала, где большинством моих информантов оказались женщины. Кроме того, именно с мигрантками у меня сложились наиболее доверительные отношения, и интервью с ними оказались в высокой степени информационно и эмоционально насыщенными. Как показывает исследование, именно женщины более рефлексивны и сенситивны к изменениям внешних социальных контекстов. Возможно, это вызвано тем, что именно по отношению к женщинам применяются более жесткие санкции за несоблюдение правил, именно они наиболее уязвимы и подвержены большим рискам и опасностям.

В центре внимания – истории шести женщин, за плечами у которых неудачное замужество дома и опыт самостоятельной миграции в Россию. За время исследования эти женщины меняли место работы, встречались и расставались с партнерами, переезжали в пределах Петербурга, возвращались на родину «навсегда» и снова приезжали в Россию на заработки. И всеми этими новостями об изменениях в жизни, а также своими переживаниями и надеждами женщины делились со мной в неформальных разговорах и интервью. В статью также включен материал моих коллег по проекту и материал других исследовательских проектов, посвященных теме миграции и реализованных Центром независимых социологических исследований ранее, начиная с 2000‐х годов[87].

И еще несколько слов о названии статьи. Как я писала выше, в него включены слова одной из моих информанток. Подзаголовок же дан на английском языке, обращение к которому связано прежде всего с прямой отсылкой к повседневным практикам производства (буквально – doing). Наиболее часто речь идет о производстве гендера[88], однако в моем случае – о повседневных практиках производства транснационализма. Использование английского языка – это демонстрация собственного бессилия найти адекватный русский аналог. В этой связи я позволила себе оставить фразу на английском, в которой вижу и чувствую бóльшую адекватность и близость к основным идеям моей статьи.

МУЖСКИЕ И ЖЕНСКИЕ СЦЕНАРИИ МИГРАЦИИ

Сценарный подход представляется довольно эвристичным инструментом описания и анализа мигрантских траекторий. Изначально, будучи довольно популярным в гендерных исследованиях[89], он успешно перекочевал в исследования миграций, примером чему может служить исследование интеграционных сценариев мигрантов из России, проведенное израильскими социологами[90]. Здесь, вслед за Юлией Лернер, под сценарием понимается определенная рамка действий, предписывающая поведение[91]. По сути, это некая идеальная модель, схема, определяющая жизненные стратегии и повседневные практики мигрантов, то, как они будут действовать, что будут делать и пр. Возможно даже рассматривать сценарий как метафору – как известный актерам и другим участникам действа текст и порядок событий, однако реализуемый с известной долей импровизации. Безусловно, действия конкретного человека, попадающего в конкретные жизненные условия и ситуации, будут варьироваться, тем не менее существует особая прочитываемая логика или схема его действий и стратегий, их можно описать и выделить из них типичные сценарии, которые в каждой конкретной биографии могут комбинироваться или сменять друг друга.

Я полагаю, что миграционные сценарии возможно описать по следующим параметрам:

– цель миграции, которую возможно реконструировать не только и не столько из рассказов мигрантов о причинах переезда. Как правило, в таких нарративах речь идет о вынужденности миграции, связанной с решением острых и насущных проблем семьи. Риторика нужды, по мнению мигрантов, призвана легитимировать любое перемещение в седентаристском, оседлом мире. Однако, как показывают исследования, цели миграции, как правило, более комплексные и многосоставные. Реконструировать эти цели возможно не через прямое вопрошание, но через анализ всей жизненной траектории мигранта, обращая внимание на разные нарративы, в числе которых и воспоминания о жизни дома, и рассказы об обустройстве на новом месте, и описания социального окружения, и даже фантазии, ожидания и проекты будущего;

– социальные сети, которые продолжает поддерживать мигрант, уже переехав, и которые создает на новом месте. Именно социальное окружение, качество и интенсивность его контактов, ориентация в общении на свое прошлое или же активное включение в то, что происходит «здесь и сейчас», информация, которая проходит через мигранта, – все это влияет на его действия и во многом объясняет организацию жизни в миграции;

– организация быта, «обживание», обустройство дома, освоение новых пространств, воспроизводство домашних практик, привезенных с собой, либо же усвоение и инкорпорация новых;

– общие стратегии интеграции, включающие в себя изучение языка и включение в местные социальные институты.

Различные констелляции этих «ключевых моментов» в итоге складываются в непротиворечивую и понятную схему, в рамках которой возможно достаточно полно описать, как разворачивается жизнь человека в миграции, и объяснить его сиюминутные действия и стратегические выборы. Такие типичные и тиражируемые схемы я и предлагаю рассматривать в качестве миграционных сценариев.

По результатам исследований трудовой миграции из Средней Азии в Россию, проведенных ранее, были выделены три основных, наиболее распространенных сценария – иммиграционный сценарий, сценарий гастарбайтера и сценарий туриста[92]. По сути, это веберианские идеальные типы, в действительности они множественны и, как я писала выше, взаимосвязаны, пересекаются, совмещаются или перетекают друг в друга.

Иммиграционный сценарий реализуется мигрантами, чья цель не просто покинуть место своего поселения (в нашем случае – страны), но остаться на новом месте жительства. Работа, конечно, составляет важную часть его жизни, но при этом он не избегает других активностей. Можно наблюдать постепенное улучшение жилищных условий иммигранта: он начинает строить свой дом, перевозит семью или создает ее уже на новом месте. При этом связи с родиной редуцируются, а социальные контакты не ограничиваются исключительно земляками. В рамках этого сценария предполагаются активные инвестиции в интеграцию: изучается язык, перенимаются повседневные паттерны поведения. Таким образом иммигрант строит долгосрочные планы, связанные с местом нынешнего проживания. При этом возвращение для него становится скорее мифом, ибо действия в этом направлении фактически отсутствуют. Следует заметить, что среди среднеазиатских мигрантов этот сценарий практикуется нечасто, но тем не менее он встречается. Чаще он реализуется, когда мигрант работает и живет вне среды своих земляков и быстро включается в другие сети или когда мигрант находит себе брачного партнера среди местных жителей или решает получить российское образование.

Сценарий гастарбайтера разворачивается в основном вокруг трудовой деятельности мигранта. В этом случае, как правило, есть цель заработка (построить дом, купить машину, оплатить свадьбу и пр.). Другие сферы активности исключены или ограничены, отложены «на потом», досуг практически отсутствует. В этом сценарии социальные сети человека утилитарны, они не слишком широки и включают в себя в основном земляков или таких же мигрантов из других стран. Гастарбайтер ограничен в передвижении; использование им городского пространства связано лишь с работой. Он не строит дом в месте миграции, его личное пространство свернуто до «челночной» клетчатой сумки, ибо количество вещей тоже минимизируется. При этом гастарбайтер не ориентирован на активное включение в принимающее общество – язык изучается им в той мере, в которой необходим для работы, а общение с местными не в приоритете. Более значимыми и востребованными в этом случае оказываются правила отправляющего сообщества. При реализации данного сценария возвращение вписано в биографический проект, в котором миграция предполагает завершение. Однако ловушка кроется в целевом подходе. Как показывает практика, домашние нужды множатся, одна следует за другой. Так, первоначальное стремление заработать на свадьбу сменяется желанием построить дом, купить машину, оплатить образование детям и т. д. С течением времени семья мигранта увеличивается, соответственно, растут и потребности. В данном случае, несмотря на принципиальную конечность миграции как временного биографического проекта, прочитываются долгосрочные горизонты планирования. И даже если человек вернется домой «насовсем», то новые цели легко подвигнут его на новый виток миграции, ибо этот способ получения дохода уже освоен и привычен, в то время как на родине другие возможности либо не известны, либо отсутствуют в принципе.

Сценарий туриста популярен среди молодежи, которая еще не обременена собственной семьей и едет в миграцию не только и не столько заработать, но «за компанию с одноклассниками», чтобы получить новые впечатления. В случае постсоветской среднеазиатской миграции в российские города такие поездки уже становятся обязательным этапом нормализованной биографии в отправляющих обществах, своего рода инициацией, знаменующей взросление. При этом в рамках этого сценария жизнь не откладывается «на потом», она протекает «здесь и сейчас». В связи с тем, что цель такой миграции – не только получение дохода, работа не занимает центральное место в жизненных стратегиях «туристов». Они не только трудятся, но и находят время на отдых, кафе, шопинг, прогулки, встречи с друзьями, тусовки, пользование интернетом и пр. В нарративах моих информантов, воплощающих в жизнь данный сценарий, Петербург представлялся набором туристических мест и аттракционов, а не только, как в случае предыдущего варианта, списком мест, где они когда-либо работали. Мигрант-турист ищет новые, неизвестные ранее впечатления. В такой сценарий вписано и сексуальное приключение. Сети поддержки для мигранта-туриста могут быть ограничены земляками, с которыми чаще всего проводится свободное время, но могут включать и коллег, как правило, таких же мигрантов из бывших советских республик, приехавших в Петербург. В этом сценарии интеграция имеет свою специфику, потому как «туристы» активно перенимают досуговые практики, распространенные среди местных жителей, осваивают новые пространства. Чаще бывая «на людях», они все больше заимствуют повседневные правила поведения, в результате чего происходит освоение и присвоение паттернов принимающей культуры. Однако важно уловить и сегрегационные процессы, связанные с функционированием и распространением мигрантской инфраструктуры, развитие которой мы наблюдаем ныне в крупных российских городах[93].

Описанная выше классификация сценариев родилась лет пять назад, когда я работала в основном с мужскими биографиями. Именно поэтому они справедливы скорее в отношении мигрантов-мужчин, прибывающих в Россию на заработки либо с семьей, либо в одиночку. Однако в фокусе данной статьи – женщины-мигрантки из Средней Азии. Женская миграция из этих стран – относительно недавний феномен, который стал более заметен и приобрел вес в общем миграционном потоке не более десяти лет назад и, соответственно, нашел свое отражение в академической дискуссии тоже не так давно[94]. Женские миграционные сценарии отчасти могут пересекаться с мужскими, однако здесь есть своя специфика, связанная с положением женщин в среднеазиатских обществах[95]. Как показали наши исследования, индивидуальная женская миграция вызвана, как правило, «сломанным брачным статусом» – мигрируют разведенные женщины (реже вдовы), которые дома выпадают из традиционных семейных структур и фактически лишены своего места в сообществе. Можно предположить, что огромные масштабы миграции, ее индивидуальный характер (когда уезжает один из супругов, в то время как второй – как правило, это жены – остается дома) и ее продолжительность порождают значительные семейные трансформации, способствуют появлению новых форм семейных отношений, в частности параллельные или вторые семьи, провоцирует измены, что, безусловно, способствует росту разводов. Разведенная женщина сталкивается прежде всего с финансовыми проблемами. В обществе модернизированного патриархата, к коим исследователи относят среднеазиатские общества, продолжает воспроизводиться гендерное разделение ролей, когда муж выступает в качестве добытчика, в то время как жена остается домохозяйкой. После развода женщина вынуждена сама зарабатывать, чтобы содержать себя и зачастую своих детей. При этом женщине, как правило, очень сложно найти работу с заработком, достаточным для содержания себя и детей, что связано не только с общим экономическим положением в Средней Азии, но и с очевидным для традиционных обществ вытеснением женщин в низкодоходные сферы труда.

Кроме того, у разведенной женщины возникают проблемы и с местом жительства. Будучи замужней, женщина по традиции живет в семье мужа. После развода она зачастую вынуждена покинуть этот дом. При этом обратная дорога к родителям чаще всего закрыта, ибо братья женщины приводят в этот дом свои семьи. В этой ситуации женщины оказываются не только исключены из традиционных систем поддержки, но и буквально лишены места. Выходом в этой ситуации может стать миграция. Согласно данным нашего исследования, большинство женщин из тех, кто в одиночку приезжает в Россию из Кыргызстана, Таджикистана и Узбекистана, это именно разведенные женщины.

Для этой группы характерен свой миграционный сценарий, который сопряжен с предыдущими, но в то же время имеет свою специфику. Этот сценарий я назвала сценарием «починки социального статуса». В данном случае миграция позволяет разведенным женщинам либо восстановить статус (новое замужество), либо просто взять паузу в решении проблемы. Очень редко, но мне встречались такие случаи, когда миграция позволяла заработать женщинам на собственный дом (но при обязательной финансовой помощи родственников), так что «ремонт» статуса уже связывается с выстраиванием собственной автономии и от родительской, и от мужниной семьи.

Заработки – основная декларируемая цель миграции для этих женщин. Однако, в отличие от предыдущих сценариев, заработок обычно не связывается с конкретной целью – дом, машина, свадьба и пр. Речь идет лишь о рутинном поддержании себя и детей. В данном случае финал миграции изначально неизвестен, ибо нет никаких даже предполагаемых финальных ориентиров, которые могут хотя бы потенциально быть свидетельством, сигналом для завершения проекта миграции. Найти нового партнера или мужа – одна из «попутных» целей. И о своем желании рано или поздно найти мужа мне рассказывали практически все мои информантки.

Поиск нового партнера во многом задает действия и организацию жизни в миграции. Так, женщины активно выстраивают новые или поддерживают уже существующие социальные сети. Как правило, в эти сети входят и земляки, и такие же мигранты, работающие или живущие рядом, но из других регионов или стран постсоветского пространства, местные жители. Их жизнь связана не только с работой – они по возможности часто ходят в гости, встречаются с друзьями, гуляют. При этом женщины по своим сетям активно расспрашивают подружек или просто знакомых о потенциальных партнерах и сами ищут знакомства. Справедливости ради следует признать, что партнер выбирается все-таки среди земляков. Как мне объяснила одна информантка, мигрантка из Кыргызстана, это связано скорее с вопросами безопасности, в частности понятным и предсказуемым поведением мужчин, известными, разделяемыми правилами.

Мигрантки, реализующие этот сценарий, изначально не стараются обустроиться на новом месте, а, как и многие гастарбайтеры, сохраняют возможность легкого передвижения и мобильности. Свой «дом» женщины строят, если начинают совместную жизнь с партнером, с которым выстраиваются квазисемейные отношения и ведется совместное хозяйство.

Иллюстрацией данного сценария может стать история Зебунисо – молодой женщины (на момент нашего знакомства ей было 26) из Таджикистана, уже несколько лет живущей в Петербурге. Зебунисо родом из Душанбе, там окончила школу и сразу же вышла замуж, несмотря на планы учиться дальше. Раннее замужество и отказ от получения высшего образования были связаны с болезнью отца и желанием снять с родителей финансовое бремя по ее содержанию. Сразу после свадьбы муж уехал в Россию на заработки. За три года замужества Зебунисо видела мужа три раза, когда тот ненадолго приезжал домой в отпуск. Спустя три года он сообщил ей, что нашел новую жену, и Зебунисо с маленьким сыном вернулась в дом родителей. Однако, по словам женщины, жить там ей негде, так как брат привел в двухкомнатную квартиру родителей свою жену, и у них уже двое детей. Зебунисо решила уехать работать в Россию, оставив сына родителям. И вот девушка уже около пяти лет живет в Петербурге, где я и познакомилась с ней.

Мне удалось встретиться с Зебунисо три раза в течение двух лет. И каждый раз ее рассказы, насыщенные эмоциями и драматическими подробностями, выстраивались вокруг историй поиска партнера, опыта жизни с ним и расставания. За время нашего знакомства она сменила четырех мужей – именно так Зебунисо называет своих партнеров, хотя ее браки никак и нигде не регистрировались и не были совершены в соответствии с мусульманскими обычаями. Все ее мужья – тоже мигранты из Таджикистана, но, по словам женщины, все оказывались непорядочными и выстраивали лишь временные отношения. В долгосрочной же перспективе они либо планировали вернуться домой к оставленным женам, либо находили новых жен дома, в миграции регулярно меняя подруг или партнерш. На вопрос о том, когда она собирается возвращаться, Зебунисо отвечает: «А куда мне ехать? Мне дома места нет! Мне некуда возвращаться…».

История Зебунисо – довольно типичная история для женщин-мигранток из Средней Азии. У всех моих информанток схожие жизненные траектории, и они реализуют именно этот миграционный сценарий «починки социального статуса». Следует заметить, что среди них есть и счастливые истории нового замужества. Однако в большинстве случаев это истории затянувшейся, длящейся десятилетиями «временности» пребывания в миграции. Мне представляется, что именно в рамках этого сценария наиболее заметны повседневные транснациональные метаморфозы, когда люди пытаются жить одновременно по разным правилам, используют разные ориентиры и рамки референций, то есть, по словам Мехрафруз, «живут, постоянно оглядываясь…».

ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОЕ ТЕЛО

Как продемонстрировали социальные исследования середины прошлого столетия, тело – не только физическая данность, оно социально конструируется: воплощает, несет в себе набор определенных схем и практик, усваиваемых в ходе обучения и воспитания («хабитус» в терминологии П. Бурдье[96]), подвергается жесткому социальному регламентированию и контролю, в частности через дисциплинарные техники и режимы[97]. В разных контекстах его наделяют особыми социальными и символическими смыслами и сопровождают особыми социальными действиями. В отношении него реализуют особые практики, в частности его одевают, за ним ухаживают, его формируют, его кормят, его демонстрируют и через него нечто сообщают окружающим.

Телесность мигранта представляет особый исследовательский интерес. Так, это прежде всего тело «чужака», чья чуждость легко прочитывается через хабитус, что формирует и поддерживает идентификационные границы, затрудняет интеграцию и может вызывать ксенофобию[98]. Миграционная политика многих государств, в том числе и России, реализуется через биовласть, о которой писал М. Фуко, позволяя рассматривать мигрантов как простую биомассу либо набор сменяемых тел[99]. Интересно, как транснационализм воплощается и проявляется через тело мигранта и как его можно «прочитать» в исследовании повседневности.

Нодире почти сорок лет, и у нее довольно большой стаж миграции. Она приезжала в Россию на заработки еще с родителями, будучи молодой девушкой. После небольшого периода жизни в Узбекистане, не найдя там «достойную» – денежную – работу, Нодира приехала в Петербург. Здесь она уже более восьми лет, работает в фитнес-клубе уборщицей. Нодира легкий и общительный человек, у нее много друзей и среди сотрудников фитнес-центра, и среди его посетителей. Мы встретились с ней первый раз в сетевом бистро фастфуда. И она долго и основательно рассказывала мне о вреде такой пищи, о том, как надо питаться правильно, и о том, что нельзя есть жирное и после шести вечера. Нодира призналась, что сотрудники фитнес-центра научили ее многому, в том числе и правильному питанию. Когда есть возможность – поздно вечером или рано утром, когда нет посетителей, – она занимается на тренажерах. Нодира рассказывала, как она похудела на шесть килограммов и как счастлива от этого. Спустя буквально полчаса, когда наши отношения стали более доверительными и сменилась тема разговора, Нодира поведала о том, как сильно она хочет выйти замуж. И что у нее есть партнер, такой же мигрант из Узбекистана. Он любит поесть, и она готовит ему узбекскую еду, специально разыскивая в магазинах халяльное мясо. Затем Нодира сообщила, как она любит плов, и призналась, что частенько ест его. Она добавила, что партнер был недоволен ее худобой и за последние несколько месяцев она опять прибавила пять килограммов…

Разные нарративы информантки несли противоречивую информацию. Однако в данном случае было очевидно, что для женщины никакого противоречия нет. Здесь можно буквально увидеть, как работает транснационализм – как переключаются регистры и рамки референций в зависимости от требований общества и желания информантки соответствовать им. Мне представляется наиболее интересным тот факт, что мигрантка не фокусируется на противоречии, она как бы «не замечает» его. Так, Нодира умеет одновременно любить и не любить жирное мясо. Более того, она модифицирует свое тело, буквально воплощая противоположные практики похудения и набора веса одновременно.

Другой пример телесной практики, представляющий работу транснационализма, менее «экстремален», однако, на мой взгляд, более показателен и распространен. Он связан с выбором одежды, «декорирования» тела. Одежда, безусловно, является частью презентации себя вовне и несет определенные послания. При этом разные сообщества могут по-разному прочитывать эти послания. Согласно рассказам информанток, изначально они привозят с собой в миграцию одежду из дома. Однако очень быстро понимают ее «этнизированность» и «непохожесть». Так, по рассказам Зебунисо, когда она приехала в Петербург, первое время ходила в платье, которое привезла с собой, и сразу ощутила на себе взгляды окружающих, от чего чувствовала себя неуютно. Потом она устроилась работать в сетевое кафе, где все носили форменную одежду. Зебунисо сказала, что ей в общем-то удобно в такой одежде – «никто не рассматривает». Теперь Зебунисо, спустя пять лет жизни в Петербурге, ездит покупать одежду в Апраксин двор[100], где, по словам женщины, продают дешевую и хорошую одежду. Свою «домашнюю» одежду она надевает, когда ходит в гости к родственникам. Более того, одежда из дома отчасти превращается в сувенир, когда Зебунисо привозит таджикские платья в подарок своим коллегам-подружкам. В данном случае мне хочется остановиться на двух моментах. Прежде всего на стремлении женщины стать незаметной, не привлекать ничье внимание, что, конечно, связано со стратегией быть невидимой для представителей власти или спасаться от ксенофобии.

Вообще, стремление быть «невидимым» хорошо прочитывается в нарративах интервью, в частности в рассказах об интеграционных стратегиях. Интересно, что мигрант пытается стать невидимым прежде всего с расовой точки зрения. Я неоднократно слышала высказывания, подобные следующим: «Я на таджичку вообще не похожа, я как русская. Меня часто сами таджики за свою не принимают», «У меня ребенок светленький, выглядит совсем как местный» и пр. На мой взгляд, здесь вообще не важно, как «на самом деле» выглядит мигрант и кто «признает его за своего». Симптоматично, что такие высказывания существуют, что в принципе говорит о распространенности бытового расизма и его значительном влиянии на жизнь мигранта в целом.

Второй момент связан с одеждой «для своих», когда женщина ходит встречаться с родственниками, тоже приехавшими на заработки в Петербург. Выбор одежды в данном случае вполне отрефлексирован. Он связан не только со стремлением воспроизвести некие социальные правила и социальный порядок, принятые дома, но и сохранить, поддержать антураж, сопровождающий их. Кроме того, насколько я поняла, такие походы в гости для Зебунисо связаны с поисками нового мужа. Это хорошая возможность познакомиться с кем-то из «своих». Выбор одежды демонстрирует стремление женщины играть по прежним правилам, ее готовность стать снова «таджикской женой», несмотря на историю индивидуальной миграции и опыт самостоятельного существования.

С мусульманскими атрибутами, в частности с хиджабом, женщины проделывают еще более сложные манипуляции. Эта статья начинается с истории Мехрафруз, которая в течение дня постоянно то снимает, то надевает мусульманский платок. Утром, выходя на улицу, Мехрафруз надевает его. В метро, боясь пристального внимания других пассажиров и обвинений в терроризме, снимает. Далее женщина снимает платок перед входом на работу, так как начальник, по словам Мехрафруз, очень не любит мусульман, и на работе надо ходить в форменной кепочке. На встречу со своими подружками из того же селения, что и Мехрафруз, женщина обязательно надевает платок: «Вдруг кто-то что-то домой сообщит, скажут, что не так я себя тут веду».

Умение прочитывать контексты правильно и манипулировать практиками, сопровождающими производство и презентации тела, мигранты приобретают постепенно. О стремлении быть незаметным я писала выше. При этом можно сменить одежды, но довольно сложно в принципе сменить хабитус и преодолеть чуждость. Однако практически все мигрантки мне говорили о том, что они именно учатся «быть своими», учатся не отличаться от местных.

Итак, телесные трансформации и презентации себя в ситуации транснационализма вызваны «разрывом» в требованиях со стороны отправляющего и принимающего сообществ. В данном случае человек вынужден постоянно переопределять себя и переформатировать свое тело, с одной стороны, воспроизводя привычные практики и демонстрируя сформированные ранее идентичности; с другой стороны, в соответствии с требованиями принимающего сообщества, где мигрант вынужден избегать «чуждости», преодолевать непростую ситуацию «быть другим». Все эти переключения разворачиваются именно на сцене повседневных, рутинных событий, и тем самым транснациональные переключения постепенно превращаются в рутинные практики.

ТРАНСНАЦИОНАЛЬНАЯ (АВТО)БИОГРАФИЯ

Биографическая перспектива в миграционных исследованиях не нова и ведет свою историю еще с давно ставшего классическим исследования Томаса и Знанецкого о жизни польских мигрантов в американском обществе[101]. Дальнейшее свое развитие биографический подход получил гораздо позднее, в 80‐х годах прошлого столетия, с общим ростом популярности биографических исследований и, шире, исследований, выстроенных на основе качественной методологии[102]. В рамках этого подхода миграции рассматриваются как часть общего биографического проекта, выступают составной частью биографии и связаны с прошлым и предполагаемым будущим человека. Исследования биографий мигрантов позволяют выяснить широкий спектр исследовательских вопросов, актуальных для миграционных исследований, таких как идентичности и лояльности, жизненные стратегии, связанные с перемещениями, интеграционные стратегии и пр. Меня в данном исследовании интересует скорее конструирование мигрантами собственной (авто)биографии как одной из практик самопрезентации себя. Я полагаю, что мои интервью и беседы с информантками можно классифицировать как биографическо-нарративные интервью в понимании Г. Розенталь, задачи которого связаны со «стимулированием респондентов на рассказы о своем жизненном опыте и предоставлении им свободы в выборе тем и сюжетов рассказывания»[103].

Мигрант, как и любой человек, в ходе своей жизни проживает разные события и опыты и, соответственно, имеет определенные ресурсы для формулирования множества биографий. В различных социальных ситуациях он конструирует свою биографию, соответствующую ожиданиям и запросам извне, а также собственным представлениям о том, что в данной конкретной ситуации уместно. Здесь я рассматриваю ситуации, в которых женщины производят разные биографии, и анализирую средства, которые для этого используются, а также эффекты, которые производятся вследствие конструирования той или иной версии биографии.

Результаты моего исследования показывают, что основные вариации биографий мигрантки выстраивают вокруг нескольких фактов жизни, в частности опыта замужества, наличия мужа или постоянного партнера, причин миграции, заработков в миграции. Информантки в разных ситуациях по-разному конституируют себя, рассказывая или утаивая эти и другие факты собственной жизни, акцентируя или маскируя различные события жизни, наделяя одни и те же моменты биографии разными смыслами и разными моральными оценками. На мой взгляд, такие биографические вариации демонстрируют транснациональные переключения, когда биография конструируется в ответ на разные ситуации, в соответствии с разными требованиями и ожиданиями как отправляющего, так и принимающего сообщества.

Основное пространство, где мигранты плотно общаются и, соответственно, рассказывают о себе, конституируют себя среди прочего и через рассказ о своей биографии, – это рабочее место, ибо именно вокруг трудовой активности, занимающей почти все время, и выстраивается жизнь трудового мигранта. О том, как конструируется биография в этой среде, возможно судить лишь по рассказам самих информанток, однако в их рассказах я встречала определенную повторяемость, что позволяет говорить о некоторых закономерностях. Прежде всего, можно говорить о «вертикальной» и «горизонтальной» версиях биографий. «Вертикальные» биографии связаны с властными иерархиями и обращены к начальству. Практически все информантки говорили о том, что начальству надо представлять себя как уверенных, умеющих постоять за себя женщин. И одна из самых популярных стратегий защитить себя и свои права – это демонстрация своего брачного статуса, ибо наличие мужа или партнера, по мнению информанток, становится некоторой гарантией собственной безопасности, страховкой от возможных обманов или зачастую спасением от домогательств, что случается, по их рассказам, довольно часто. Здесь следует заметить, что в исследуемых случаях у всех информанток в качестве прямых начальников выступали мужчины, часто такие же мигранты. По мнению женщин, наличие пусть и мифического партнера также формирует «положительный» образ мигрантки, которая, согласно культурным паттернам стран исхода, не может быть автономной, но может жить только «при мужчине». Насколько такая стратегия оказывается успешной и реально защищает – это большой вопрос. Тем не менее, даже несмотря на угрозу быть разоблаченной, женщины в ответ на вызовы и следуя культурным канонам, привезенным с собой, конституируют себя подобным образом.

«Горизонтальная» биография ориентирована на коллег по работе. В данном случае также важна гендерная составляющая, когда коллеги по работе – женщины, которые в ситуации дефицита сетей на новом месте зачастую становятся также и близкими подружками. Важно, что большинство из них такие же мигрантки и имеют схожие биографические траектории. Женщины делятся друг с другом своими проблемами и переживаниями, в том числе рассказывают друг другу реальные факты биографии, не подвергая их отбору или цензурированию. В данном случае конструируется биография «равного», что призвано поддерживать возникающие солидарности. При этом, несмотря на то что женщины могут быть из одной и той же страны, с одинаковым культурным бэкграундом и даже из одной и той же локальности, что актуализирует проблему контроля, культурные требования страны исхода в их отношениях между собой зачастую ослабевают. Информантки рассказывали мне, как в редкие минуты свободного времени ходят вместе в кафе, гуляют, «знакомятся с парнями». Одна из информанток, которая вернулась домой в Таджикистан и там вышла замуж в качестве второй жены, рассказывала, что больше всего она скучает по своим подружкам и тому, как они весело проводили время. Дома, по ее словам, она такого себе не может позволить. Таким образом, даже в общении среди «своих» рамки референций отправляющего сообщества могут и не актуализироваться. Напротив, автономизированные женщины могут практиковать, «примерять на себя» стили жизни принимающего сообщества.

Домой, как правило, транслируется успешная биография. Информантки рассказывали, что стараются избегать рассказов о проблемах, возникающих с ними вдали от родины. Мигрантки замалчивают и проблемы с документами, и задержки выплаты зарплаты, и увольнения, и болезни. Как рассказывала Айгуль (мигрантка из Кыргызстана, 42 года), родители ни в коем случае не должны знать о том, что здесь сложно. Замалчивание проблем объясняется тем, что лишний раз родителей не надо расстраивать, ибо решить проблему дистанцированно они не смогут, но переживать будут. Мне представляется, что такое положение вещей напрямую связано, с одной стороны, с пока еще не сформированной нормой индивидуальной женской миграции в стране исхода и, с другой – с процессами автономизации и со становлением субъектности женщины в миграции, что, кстати, дома осуждается и интерпретируется как неподобающее поведение, что значительно осложняет возвращение женщин. Зебунисо рассказывала, что она долго просила отца отпустить ее уехать на заработки. Отец не хотел отпускать женщину одну, без мужчины, но в конце концов вынужден был согласиться прежде всего из‐за финансовых трудностей. Зебунисо говорит, что отец, узнав про проблемы, может потребовать, чтобы дочь вернулась домой, тем самым лишив ее автономии, которую она обрела, лишь уехав из страны.

Женщины не информируют своих родных ни о размерах заработка, ни о задержках в выплатах. При этом, несмотря на возможные перебои и сложности, стараются задать свой собственный и – главное – регулярный – режим пересылки денег домой, что, по мнению женщин, должно нести дополнительный сигнал: у меня все хорошо, моя жизнь стабильна.

Домой мигрантки также не сообщают о своих брачных поисках и о сменах партнеров на этом пути. Женщины боятся осуждения прежде всего со стороны родителей. До тех пор пока партнерство, по мнению информанток, не будет стабильным, пока не будет совершен хотя бы мусульманский брачный обряд, сообщать об этом домой нельзя. В исследовании я столкнулась с ситуацией, когда одна из моих информанток из Таджикистана[104] возвращалась вместе со своим партнером в Душанбе, жила там с ним какое-то время, но не заходила домой к родителям и не встречалась со своим ребенком, так как боялась осуждения. Когда попытка построить новую семью в очередной раз оказалась неудачной, женщина «вернулась домой», не рассказав о том, что приехала более месяца назад.

Версия биографии успешного человека, транслируемая домой, формируется не только и не столько замалчиваниями, сколько посредством фотографий. Мигрантские фотографии – отдельная и большая тема исследования, однако быстрый просмотр фотографий в телефоне у самого мигранта или тех фотографий, которые отправляются родителям, может дать некоторое представление о том образе, который транслируется домой. В этих фотографиях четко прослеживается один сюжет – «я – турист». Это фотографии, сделанные во время нечастых прогулок по Петербургу и, естественно, производящие впечатление праздности и беззаботности. Немногочисленные фотографии с работы, передаваемые домой, тоже отчасти связаны с экзотизацией пространства и, соответственно, своим статусом. Так, фотография интерьера гостиницы, в которой работала одна из моих информанток, производит впечатление сопричастности к совершенно другому образу жизни и стилю потребления и вызывает чувство гордости у родственников дома.

Здесь еще следует отметить такую тенденцию. Потоки информации из места миграции в сторону дома гораздо беднее, нежели обратное движение, что подтверждают не только интервью с информантами, но и беседы с их родственниками, остающимися дома. Как показали наши интервью с ними, родители и дети на самом деле немного знают о жизни своих мигрантов. Эта информация достаточно общая, недетализированная: кем работает, в какой квартире живет – вот практически и все. В то же время обратный поток информации новостей из дома более насыщен. Мигранты пытаются компенсировать свое отсутствие разговорами о том, что происходит дома, подробно выспрашивают о семейных новостях и новостях сообщества. Более того, согласно наблюдениям, зачастую разговоры ведутся просто о каких-то повседневных делах – кто подметал двор, что ели на ужин и прочее. Через такие разговоры выстраивается пусть виртуальная, но тем не менее поделенная повседневность, создается иллюзия присутствия. Мигранты виртуально продолжают жить дома, не пуская родных и близких в свою жизнь в миграции, тем самым производят границы и формируют собственную автономию.

Отдельно стоит задуматься о том, какая биография транслируется исследователю. Следует сказать, что за время нашего продолжительного общения с мигрантками их биографии претерпевали определенные изменения. Так, сначала, на стадии нашего знакомства, шла значительная селекция фактов – очевидно, мои информантки в этот момент активно размышляли о доверии, о том, какие факты биографии можно открыть исследователю, а какие следует придержать или утаить вовсе. Например, рассказы о жизни дома, об опыте замужества и о детях шли непринужденно и без значительной селекции. С одной стороны, моя исключенность из локальных домашних контекстов и, более широко, из культуры среднеазиатских обществ обеспечивала своего рода безопасность. С другой стороны, женская солидарность, разделенный опыт позволяли им делиться со мной фактами приватной жизни без опасений, что я не пойму или осужу. При этом сами рассказы были полны драматизма, изобиловали страшными подробностями об отношениях с мужем или о проблемах со свекровью. Нарративы строились таким образом, чтобы легитимировать миграцию, ибо из них было понятно, что находиться далее дома не было никакой возможности и единственный способ решения проблем – миграция. В этих нарративах женщина конструировала себя прежде всего в роли жертвы. Однако многие другие темы были свернутыми. Для меня до сих пор во многих кейсах остается загадкой то, как оформляется регистрация. Практически все мои информанты (и мужчины в том числе) говорят об «одном знакомом» или о «знакомом знакомого», номер телефона которого «дали знакомые» и которому позвонили с просьбой о помощи, а тот «помог» за определенную сумму. При этом найти концы и получить подробности в этой истории почти невозможно. Очевидно, опасения по поводу нелегальности процедуры заставляют информантов сворачивать такие нарративы.

В ходе дальнейших встреч с мигрантками история их жизни уже несколько меняется. Воспоминания о жизни дома смягчаются, они уже не полны прежнего драматизма. Нарративы о жизни в Петербурге разворачиваются более широко, даже истории легализации уже не звучат столь невнятно и таинственно. При этом тема поиска партнера в миграции начинает доминировать. Моя вторая встреча с Зебунисо, о которой я писала выше, фактически полностью была посвящена рассказу о смене партнеров и опыте жизни с разными мужчинами в Петербурге. Изобилие любовных историй и в то же время избегание имен запутали меня окончательно. В данном случае женщины, с одной стороны, говорят об одиночестве и о желании устроить свою жизнь «по-прежнему». Мехрафруз (мигрантка из Таджикистана, 32 года, разведена, двое детей живут в семье мужа) говорила мне: «Как я устала работать! Как я хочу наладить свою жизнь… Встретить мужчину и уже больше не работать. Заниматься только домом». Здесь речь идет именно о восстановлении прежнего социального порядка, как это «принято дома». С другой стороны, сами рассказы о поиске партнера демонстрируют активность субъекта. Женщины позиционируют себя в качестве тех, кто сам ищет, выбирает, принимает решение, что, по словам тех же информанток, практически невозможно дома.

Анализ различных версий биографий, меняющихся с течением времени, за двухлетний период общения со мной, демонстрирует движение к эмансипации[105], формированию субъектности. В последние наши встречи представление о себе как о жертве у женщин-мигранток практически уходит. Эмансипация происходит не только в приватной сфере, у женщин формируется и правовая субъектность. Так, Нодира (мигрантка из Узбекистана, 40 лет, не замужем, в Петербурге живет вместе с партнером и его женой) за время нашего знакомства значительно поменяла нарративы о ксенофобии со стороны местного населения. Если раньше факты проявления нетерпимости по отношению к себе Нодира или замалчивала, или представляла как случайные, например как индивидуальное проявление невежливости, или же трактовала как собственную вину («Я, наверное, слишком громко по телефону говорила, помешала»), то теперь ситуация изменилась. Нодира подробно рассказывает о конфликтных ситуациях и о фактах нарушения своих прав, называя индивидуальные проявления нетерпимости фашизмом, а нарушение прав – дискриминацией.

Итак, изменение биографических нарративов с течением времени связано и с выбором тем и событий, которые составляют биографическую канву, и с иной трактовкой одних и тех же событий, и с конституированием иной личности. Здесь мы видим биографии сильных и автономных женщин, берущих ответственность за свою жизнь и управляющих ею. Женщины-мигрантки формулируют себя вовне уже как активных, эмансипированных субъектов. При этом транснациональные переключения в конституировании себя в различных ситуациях повседневности позволяют мигранткам существовать бесконфликтно, сочетать, казалось бы, несочетаемое.

Пожалуй, в заключение этой главы уместно вспомнить теорему Томаса о том, что определение ситуации как реальной делает ее – эту ситуацию – реальной по своим последствиям. Множество версий биографий производит и множество субъектов, которые оказываются транснациональными по своей сути, ибо в своих действиях ориентируются и на отправляющее, и на принимающее сообщество.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

В этой работе я попробовала обратиться к концепции транснационализма и рассмотреть, как она работает не в глобальных и наднациональных масштабах, но в масштабах повседневной жизни мигрантов, обращая внимание на незначимые на первый взгляд детали их жизни. Как показывает исследование, два и более мира все время присутствуют в жизни мигранта и заставляют его постоянно считывать контексты различных ситуаций взаимодействия и вести себя в соответствии с разными требованиями.

Мне представляется, что такой подход обогащает концепцию и позволяет лучше понять общие жизненные стратегии мигрантов и их идентичности. Так, понимание того, как работает транснационализм в повседневности, может снять с повестки вопрос о единой интеграционной стратегии, ибо эти стратегии оказываются множественными и ситуативными. Кроме того, подобный подход предлагает новые исследовательские фокусы, в частности внимание на ситуации «переключения» систем координат и на исследование санкций в ситуации нарушений или ошибок. Обучение «быть мигрантом» – это особый процесс, в который включено множество агентов, среди которых и земляки мигранта, имеющие больший стаж миграции, и хозяева квартир, и непосредственные руководители и начальники на работе, и коллеги. Все они так или иначе ресоциализируют, обучают мигранта различным правилам повседневной жизни. Методологическое приращение исследования можно связать с вниманием к множественным контекстам и ситуациям, в которых оказываются мигранты, вынужденные по-разному реагировать на разные вызовы.

Согласно проведенному исследованию, для мигранта существует более чем две рамки референций, которые обычно связываются с отправляющим и принимающим обществами. Зачастую в среде мигрантов формируются свои собственные, отличные от прочих правила и ориентиры. При этом сами сообщества интерсекциональны и складываются с учетом множества социальных характеристик, где актуальны не только и не столько этническая и гражданская принадлежности, но и гендер, возраст, стаж миграции, сфера занятости и должность, близость биографических траекторий. Констелляция таких социальных характеристик влияет на степень близости отношений и позволяет формировать свои правила взаимодействия и свои моральные ориентиры.

Как показало исследование, мигранты конструируют множественную и при этом непротиворечивую субъектность, которая прочитывается и в транснациональных биографиях и имеет свое телесное выражение. В фокусе моего исследования были мигрантки из Средней Азии, реализующие миграционный сценарий «починки социального статуса». Эти женщины в миграции проходят процесс эмансипации и автономизации, формируют собственную субъектность. В данном случае нам важно не только и не столько изменение субъектности само по себе. Представляется, что на примере анализа повседневной жизни женщин-мигранток более заметна работа транснациональных механизмов и ситуации переключения «систем координат».

## Транснациональная семья

### ДЕНЕЖНЫЕ ПЕРЕВОДЫ. НЕРЕАЛИСТИЧНЫЕ ОЖИДАНИЯ И КОНФЛИКТУЮЩИЕ ОБЯЗАННОСТИ ПО ОТНОШЕНИЮ К СЕМЬЕ[106]

> Медина Айтиева

«Дом» находился на окраине Якутска[107] и не был предназначен для жизни – не имел бытовых удобств. В нем жило более дюжины мигрантов из северо-восточного Кыргызстана. «Скорей, скорей!» – закричала Айдай, вбегая в дом апрельским утром 2012 года[108]. Я находилась в процессе адаптации к ежедневным испытаниям мигрантской жизни в Сибири, проводя мультилокальное этнографическое исследование транснациональных семейных практик в Кыргызстане и России. Мы с Жылдыз, младшей сестрой Айдай, стали одеваться, что непросто сделать в комнате, где вместе с нами, двумя незамужними женщинами, жили двое неженатых мужчин. Раздевалкой служил угол, отгороженный занавеской. Нижний ярус двухъярусной кровати, аккуратно завешенный самодельными шторами, был гардеробной, где я переодевалась, кладовой, где я хранила одежду и вещи, и моим убежищем. Было примерно полвосьмого утра. Торопливо проглотив завтрак – горячий черный чай с сахаром, мы быстро почистили зубы и схватили сумки. Айдай воскликнула, что Бакай байке согласился подвезти нас по дороге на работу[109], и мы выбежали из дома. Каждое утро Бакай, таксист в возрасте около пятидесяти лет, заводил замерзшую за ночь машину и оставлял ее греться на несколько минут. Мы побежали к стоящей за забором машине, как побежал бы любой в 20 градусов мороза, сели в нее и стали ждать, а из выхлопной трубы вырывались клубы теплого газа. Альтернативным вариантом было бы дойти до главной дороги, сесть на общественный транспорт и доехать до столичного рынка, где находилась парикмахерская, в которой работали девушки. Но при минусовых температурах пятнадцатиминутная поездка в теплой машине не идет ни в какое сравнение с часовой тряской в городском транспорте.

Когда машина тронулась, я сразу почувствовала, как в воздухе повисло напряжение. Мы поблагодарили водителя, чувствуя вину за то, что присоединились к девушкам, не зная, сколько они нас уже ждут. Бакай открыл окно машины и закурил. Тишину прервала перебранка между супругами. «Дай мне 6 тысяч [100 долларов]», – начал Бакай тихим голосом, глядя на жену Айнаш в зеркало заднего вида. «Зачем тебе?» – с раздражением спросила Айнаш. «Я дочери пошлю [на день рождения] <пауза> остальное она передаст…» Бакаю не удалось окончить фразу. Айнаш перебила его гневными риторическими вопросами: «Зачем?! Когда мы перестанем посылать? Когда откладывать начнем? Мне надоело посылать [деньги]». «Че ты кричишь?!» – перешел на русский возмущенный Бакай. Айнаш с жаром отреагировала: «Мы же сюда зарабатывать приехали, чтобы накопить денег [акча чогултканы] и уехать пораньше!» Бакай с досадой воскликнул: «А, какая разница!» Потом махнул рукой и прокричал жене: «А, не надо! Бербей эле койчу! Когда речь о твоих родственниках, ты всем [деньги] раздаешь, а когда о моих, ты вот так!» В попытке окончить спор он переключил передачу и быстро повел машину по обледенелой улице сквозь утренний трафик.

Мы не проронили ни слова. Я сидела неподвижно, закутавшись в толстый пуховик, необходимый в якутскую весеннюю погоду: отчасти для того, чтобы спрятаться от дымного ледяного воздуха, а отчасти – чтобы не вмешиваться в чужие семейные дела. Диалог разбудил меня, я снова была «в поле», согласно определению, данному Рэймондом Мэдденом в книге «Быть этнографом»: я «[хотела] настолько приблизиться к [моим] информантам, [насколько это возможно] в течение отведенного времени, но все же [придерживалась] критической этнографической позиции»[110]. Тем временем Айнаш продолжала: «Да конечно! Мои родственники нам помогали, когда [деньги] нужны были!» На это Бакай мгновенно ответил: «Тогда достань деньги, которые нам должен твой брат!» Айнаш резко оборвала диалог: «Нет, мы не будем этого делать!» После этого они без лишних любезностей высадили нас около работы. В сущности, вышеприведенный эмоциональный диспут коснулся одной из дилемм, которые часто порождают споры между мигрантами: пересылать или откладывать заработанное – чогултуш керек [мы должны копить]. Практика денежных переводов отражает противоречивую природу внутрисемейной и межсемейной политики, так как мигранты вынуждены растягивать ограниченные ресурсы, распределяя их внутри семьи или между семьями, при этом добывая средства к существованию в географически отдаленных от дома местах. В данной статье рассматривается процесс принятия решений о пересылке денег в транснациональных семьях, где члены семьи «живут отдельно друг от друга в течение кратких или продолжительных периодов времени, однако держатся вместе и создают нечто потенциально воспринимаемое как чувство коллективного благополучия и единство, а именно семейственность»[111]. Транснациональная перспектива позволяет мне выдвинуть на передний план важность «создания большой сети транснациональных отношений»[112]. Я задаюсь вопросом: когда члены семьи живут по обе стороны границы, каким образом организована семейная жизнь на транснациональном уровне? Как меняются семейные практики, какая динамика объясняет процесс принятия решений по поводу пересылки денег домой?

КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ И КОНТЕКСТУАЛЬНЫЕ РАМКИ ИССЛЕДОВАНИЯ

Нарастающий глобальный интерес к транснационализму со временем захватил и постсоветские исследования миграции в Средней Азии[113]. Принимая во внимание повышенный интерес к роли денежных переводов, связанный с глобальной миграцией[114], международные организации по вопросам развития выразили надежду на сокращение бедности посредством денежных переводов, стимулирования инвестиций и развития сельской местности[115]. Моя работа уводит современные дебаты о миграции в сторону от экономического детерминизма, согласно которому переезд мигранта представляет собой его рациональный личный выбор[116], а также от «методологического национализма»[117], где исследования миграции анализируют объекты, находящиеся в одном национальном государстве. В отличие от «одноместной этнографии» (single-site ethnography)[118], «многоместная этнография» (multi-sited ethnography) «дает представление о сложной структуре транснациональных феноменов», не опирается на конкретные теоретические выкладки и позволяет исследователю разработать концептуальные рамки прямо на месте исследования[119]. В то же время многоместное исследование ограничено физической неспособностью единственного исследователя наблюдать и описывать несколько одновременных действий, происходящих в разных точках[120]. Таким образом, необходимо разрабатывать новые методологические подходы к историям миграции[121].

Масштабный анализ[122], как правило, сводит пересылку денег к цифрам и упускает такие нюансы, как истории миграции[123]. В этом методе не уделяется должного внимания гендерным[124] и поколенческим структурам[125], а они имеют гораздо более долгую историю. К примеру, отчет о динамике перевода денежных средств в Кыргызстан[126], основанный на опросе 1200 домохозяйств, показал, что 50% бюджета этих семей было вложено в постройку жилья, ремонт или покупку недвижимости, в то время как 27% денежных переводов представляли собой целевые вложения, направленные на содержание скота[127]. Другие исследования показали, что члены семей мигрантов покупали себе машины, оплачивали образование детей[128], выделяли деньги на различные обряды[129], вкладывались в земледелие[130], однако в основном тратили деньги на повседневные нужды. В целом исследования отмечают положительное влияние миграции на сельские домохозяйства, однако, судя по некоторым работам, вырисовывается печальная картина зависимости сельских жителей от денежных переводов, отсутствия развития в деревнях и негативного воздействия миграции на оставленных дома детей и стариков[131]. Прогнозы СМИ насчет денежных переводов, связанные с падением рубля в 2014 году, неблагоприятны для Кыргызстана и других стран Средней Азии[132]. Однако я утверждаю, что за цифрами и процентами легко упустить из виду сложную природу переговоров о том, на что кыргызы считают себя «обязанными» тратить деньги, так как эти переговоры заключают в себе сложноструктурированные формы взаимодействия между членами семьи, встроенные, в свою очередь, «в ценностные локальные структуры»[133].

В целом в СМИ не отражены последние тенденции феминизации труда в Кыргызстане как инструмента увеличения женского капитала[134]. Литература о миграции в постсоветской Средней Азии в основном отмечала именно мужчин-мигрантов как главных кормильцев семьи. Однако доклад ООН о международной миграции[135] сообщает, что женщины составляют примерно 55% всех кыргызских мигрантов. В связи с этим мы должны сменить культурно-аналитический фокус и обратить внимание на то, как миграция порождает новую семейную динамику. Мои данные подтверждают, что женщины добросовестно и активно посылают деньги домой[136]. Выходя замуж, кыргызские женщины, как правило, переезжают в дом мужа, и «от них ожидается соблюдение обычаев, принятых в доме мужа», включая утрату контроля над заработанными деньгами[137], при этом они сталкиваются с трудностями при пересылке денег расширенной семье. Несмотря на это, чувство долга по отношению к «своим» родственникам в результате миграции у женщин возрастает. В этом смысле женщины «разрабатывают стратегии в рамках конкретных ограничений», принимая участие в том, что Дениз Кандийоти[138] называет «патриархальной сделкой». Мобилизуя одни родственные связи и пренебрегая другими, женщины управляют патриархальными структурами, активно и пассивно сопротивляясь субординации.

Таким образом, я утверждаю, что пересылку денег следует рассматривать как составную часть семейных отношений между мигрантами и немигрантами, а также как иллюстрацию непростых отношений между различными обязанностями членов семьи, которые встроены в их социальные роли, гендер, возраст, семейное положение и родословную. Эти отношения осложняются в различных контекстах. На них влияют условия жизни мигрантов, умение человека приспособиться, а также его сети контактов: в решениях, связанных с пересылкой денег, отражается сложная природа внутрисемейной и межсемейной политики, основанная на постоянных переговорах. Данная статья основана на этнографических интервью с членами мигрантских семей и на опыте включенного наблюдения семейной повседневности в Кыргызстане и России. Этим текстом я бы хотела сделать вклад в дискуссию о денежных переводах, привлекая при этом массив литературы о семейных практиках[139], о согласовании зон ответственности и семейных обязанностей[140], где семьи анализируются с точки зрения процессов, то есть того, что они делают, без предварительных предположений о том, кем они являются. Я рассматриваю пересылку денег как иллюстрацию запутанных и потенциально конфликтных отношений между родственниками. В частности, я сосредотачиваю внимание на том, что пересылка денег является не просто способом адаптации, отражающим прожиточный уровень семьи и ее материальные нужды, но неотъемлемой частью культурно обусловленных семейных ролей и обязательств, осуществляемых через культурно значимые практики ожиданий. Транснациональная жизнь порождает подвижные (fluid) семейные отношения и позволяет под необычным углом рассмотреть, как в кыргызских семьях происходит согласование индивидуальных и семейных интересов, как мигранты справляются с требованиями и ожиданиями родственников, живя в другом национальном государстве. Чтобы продемонстрировать, как организована транснациональная семейная жизнь, я рассматриваю три основные темы, не претендуя на их исчерпывающий разбор. Во-первых, я изучаю основные (социоэкономические, географические, культурные) условия жизни мигрантов в России, облегчающие или затрудняющие пересылку денег родственникам. Во-вторых, я описываю противоречия между ожиданиями мигрантов и немигрантов, между реалиями жизни в разных странах и новыми стратегиями аккумуляции денежных ресурсов. Наконец, я демонстрирую влияние миграции на динамику власти в семье и на символическое значение мигранта.

ПЕРЕСЫЛКА ДЕНЕГ: РОССИЙСКИЙ КОНТЕКСТ

В 2010 году Айнаш прилетела из Бишкека в Якутск с неженатым сыном Сардаром, взявшим академический отпуск в университете, чтобы помочь семье «встать на ноги» [бутубузга туралы деп келдик]. В этом смысле миграция была согласованной стратегией семьи временно разделиться и зарабатывать средства к существованию в разных местах жительства, в разных государствах, став «трансмигрантами»[141]. Через год оставшийся без работы Бакай присоединился к жене и сыну в России, отправив дочь школьного возраста жить к тете по материнской линии в Нарынскую область[142]. Транснациональные семьи стали нормой для постсоветского Кыргызстана, примерно одна пятая населения страны – трудовые мигранты[143], а треть ВВП составляют денежные переводы от мигрантов[144]. Уровень безработицы в Кыргызстане достиг 18%[145], и эта страна наряду с Таджикистаном вошла в десятку стран мира, получающих самый большой объем денежных переводов из‐за рубежа[146]. Исследования

транснационализма[147] ставят вопрос о том, каким образом меняющиеся технологии помогают сохранять связь между членами семьи. Преодолевая географический, пространственный и эмоциональный разрыв[148], семьи поддерживают контакт по мобильному телефону, посылают фотографии и СМС. Мигранты и их семьи передают друг другу небольшие посылки и подарки через соотечественников, навещающих родной дом: возросшее количество авиарейсов между Россией и Кыргызстаном предоставило больше возможностей для таких оказий. В данном разделе рассматривается то, как мигранты делают выбор в пользу жизненных условий, позволяющих им откладывать деньги и переводить их на родину.

Вначале Айнаш с сыном снимали комнату в двухкомнатной квартире вместе с другой семьей мигрантов из Кыргызстана с целью минимизировать расходы. Делить арендную плату выходило гораздо дешевле, чем жить отдельно и выплачивать каждый месяц 25–30 тысяч рублей, что составляет средний месячный заработок мигранта[149]. Через знакомых Айнаш быстро нашла работу продавщицей. Научившись ориентироваться в местных бюрократических процедурах регистрации, она подала документы на оформление вида на жительство. В то же время она находилась в поиске «легальной» работы, которая бы позволила ей переводить налоги в Пенсионный фонд России и повысила бы вероятность того, что она в будущем станет получать пенсию как гражданка России. Несмотря на то что Айнаш предлагали более высокооплачиваемую работу, не все работодатели были готовы трудоустроить ее официально и платить соответствующие налоги. В результате Айнаш «легально» устроилась уборщицей в салон красоты, куда выходила на работу два раза в неделю – по состоянию здоровья. Ее зарплата была низкой – 10 тысяч рублей (340 долларов) в месяц, однако Айнаш была рада, что у нее все в порядке с документами. Кроме того, начальство предложило ей, полупрофессиональной массажистке, шабашку (черный заработок) – делать массаж работницам салона за 500 рублей, притом что в якутских спа-салонах услуга массажа стоила 2000 рублей (67 долларов). Это позволило семье покрывать расходы на аренду жилья, еду и ежедневные нужды за счет зарплаты сына, откладывая или пересылая в Кыргызстан зарплату матери.

В 2011 году на медосмотре, обязательном для регистрации по месту жительства, Айнаш узнала, что серьезно больна. Чтобы оплатить лечение и пребывание в больнице, семье пришлось истратить все сбережения, и это не могло не повлиять на их цели и планы на будущее. Поэтому когда Бакай присоединился к семье в 2012 году, они решили переехать в коммуналку вместе с племянником Айнаш. Это и был «дом», фигурировавший в начале статьи. Он напоминал офисное помещение с несколькими комнатами. Это жилье бесплатно предоставлялось работодателем племянника Айнаш. Здесь поселились строительные рабочие, одинокие и с семьями; большинство из них были родом из той же деревни в Нарынской области, что и мои информанты. Бакаю и Сардару не нравилось жить в одном пространстве с другими мигрантами, да еще и вдали от центра города, однако это решение позволило семье откладывать больше денег. Сидя в крохотной обустроенной комнатке, Айнаш призналась, что они здесь живут «нелегально, но бесплатно». Они не были официально зарегистрированы в этом доме, но сохраняли регистрацию в предыдущей квартире на случай полицейской облавы[150]. Так как племянник Айнаш «договорился» об их комнате без ведома начальства, они не могли зарегистрироваться в коммунальной квартире, однако риск оправдывался возможностью откладывать по 15 тысяч рублей (500 долларов) в месяц, так что они вели себя «тише воды, ниже травы».

Все трое членов семьи были трудоустроены. Труднее всего было устроиться на работу Бакаю – он никак не мог найти подходящее место, что негативно сказывалось на семейном бюджете. На следующий день после вышеописанной ссоры с женой Бакай объяснил мне, что расставание с устоявшимся кругом зажиточных друзей и родственников в Кыргызстане вывело его из равновесия. Бакай справлялся с ностальгией по прежнему образу жизни, знакомясь с новыми друзьями в кафе, что нервировало его жену. Айнаш единственная из семьи получила российское гражданство и имела фиксированный доход, который хранила на банковском счете. Зарплата Сардара, напротив, менялась каждый месяц в зависимости от потребностей строительной фирмы, где он работал. По словам Айнаш, женщины более склонны хвататься за любую работу, в то время как мужчины выбирают то, что им подходит. Бакай, которому было уже около пятидесяти лет, отказался устраиваться на доступные вакансии (например, продавцом в продуктовый магазин или на рынок, официантом в кафе), также он не был заинтересован в работе строителем, куда устраивалось большинство мужчин (он считал это «грязной работой»). Айнаш мечтала выйти на пенсию в России в положенные 55 лет, вернуться в Кыргызстан и после этого приезжать в Россию лишь изредка – за пенсией. Однако как натурализованной гражданке ей пришлось бы проработать десять лет, прежде чем получить право на пенсию. С иронией она сравнивает прежнюю работу тренером университетской спортивной команды со своей нынешней: «И вот я уборщица в свои [почти] 50», – и показывает руки, воспаленные от частого контакта с моющими средствами: аллергия развилась как побочный эффект химиотерапии. Айнаш признает, что они приехали в Якутск «от отчаяния», после того как потеряли свой бизнес. Приняв неудачное решение и одолжив крупную сумму денег друзьям и родне в неспокойные 1990‐е, они обанкротились и были вынуждены продать свой дом. Семья надеялась, что работа за границей позволит им «хотя бы вернуть дом», а также женить сына и дать образование внукам – достичь целей, к которым, как кажется, не прийти «быстро», если живешь в Кыргызстане.

Их соседу Турсуну, приехавшему в миграцию одному, без семьи, жилось труднее. Турсун, отец троих детей, которому немного за сорок, рассказал, что работать в России одному дорого и одиноко. Изначально он делил комнату с двумя другими мигрантами, и каждый из них платил за аренду 10 тысяч рублей (333 доллара) в месяц, но потом Турсун переехал в бесплатное жилье. Теперь он жил в маленькой комнатке вместе с тремя другими рабочими. «Мы по очереди готовим и убираем. Мы скидываемся примерно по 8 тысяч рублей (267 долларов) в месяц, даже если едим простую пищу. На ужин готовим много еды, чтобы еще осталось завтра на обед». Несмотря на то что Турсун подсчитывал деньги, которые тратил на еду, и почти никогда не проводил досуг вне дома, его зарплата была непредсказуемой. Он должен был получать 6 тысяч рублей (200 долларов) еженедельно, но иногда фирма задерживала зарплату, обещая расплатиться с Турсуном ближе к его отъезду в Кыргызстан. Это затрудняло планирование, связанное с пересылкой домой значительных сумм.

> ТУРСУН: У меня семья не понимает. Дома считают, что я здесь живу отличной жизнью. Да, я зарабатываю понемногу. Плачу за еду, и откладывать трудно. Если я пошлю мало денег, кѳзгѳ кѳрүнбѳйт [их не видно невооруженным глазом]. Крупные керек [должен]. Я должен посылать крупные суммы. <пауза> Не меньше 20 тысяч [кыргызских сомов, 13 тысяч рублей]. <пауза> Мы [соседи] пытались помогать друг другу. Это не сработало. Однажды мы играли в «черную кассу» на 3000 рублей. Мы все получаем деньги по субботам.

> МЕДИНА: Как это работает?

> ТУРСУН: Скажем, сейчас очередь Азы. Каждый из нас дает ему по тысяче рублей, и у него есть добавочные три тысячи, чтобы послать домой. Мы это делали три недели подряд, а потом наступила моя очередь. Но мне нужно было послать деньги до того, как пришла моя очередь. Так что трудно дождаться очереди. Все, что меньше 8 или 9 тысяч [кыргызских сомов, 6 тысяч рублей], – мало.

Турсун ходил из дома на работу по самой короткой дороге и никогда не гулял по городу.

«У нас длинный рабочий день, потом мы приходим домой, едим и отдыхаем. В некоторые дни мы телевизор смотрим, по выходным баню топим, что еще надо? Ходишь везде, деньги тратишь… <пауза> я не могу так».

Для Турсуна сумма переведенных денег измеряется в материальных вещах, которые покупает его жена, оставшаяся в Кыргызстане. Как он объяснил, пересылаемые им деньги покрывают не только быкы-чыкы (повседневные) издержки (питание, счета, ежедневные траты), но и крупные домашние траты, такие как мебель, скот и расходы на свадьбу дочери. Мои интервью с мигрантами показали, что пересылке денег часто препятствовали более насущные нужды: ежедневное обеспечение жильем и едой, поддержание постоянной занятости, получение заработной платы, бюрократические процедуры и прохождение медосмотров. Огромный ежедневный стресс, связанный с жизнью за границей, также не соответствует ожиданиям родственников, что мигрант будет регулярно переводить деньги в определенном объеме. Как станет видно в следующем разделе, эти ожидания несут и эмоциональную нагрузку.

ОЖИДАНИЯ И РЕАЛЬНОСТЬ ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫХ ДОМОХОЗЯЙСТВ

Через несколько дней после ссоры в машине Бакай изложил мне свой взгляд на жизнь, сделав акцент на том, что важнее «жить», чем «выживать». «Во-первых, у моей дочки был день рождения, нужно было послать ей немного денег, – начал он. – Да, откладывать надо, но у меня еще дома семья, брат и сестра. <пауза> Я не поехал на похороны отца <пауза> вот как мы деньги откладываем». Когда отец Бакая умер, тот принял тяжелое решение перевести домой деньги, которые мог бы потратить на билет на самолет, и таким образом помочь покрыть расходы на похороны. Его присутствие на похоронах потребовало бы дополнительных ресурсов, которых у семьи не было. Все это по времени совпало с болезнью Айнаш и тратами на медобслуживание. Будучи старшим сыном в семье, Бакай чувствовал себя обязанным заботиться о пожилой матери и помогать брату и сестре издалека. Однако Айнаш воспринимала брата и сестру Бакая скорее как «взрослых людей, способных позаботиться о себе» и полагала, что муж должен больше думать о ближайшей (нуклеарной) семье, которая тоже находилась в тяжелой ситуации. Также Айнаш считала, что любая пересылка денег, вне зависимости от суммы, рискует создать прецедент: «Переводы никогда не прекратятся, родственники регулярно звонят нам и спрашивают про деньги, так что если дадим одним, другие будут просить».

Откладывание денег как первоочередная задача означало отказ от социальной жизни в Якутске, то есть избегание знакомства с другими кыргызами, с тем чтобы не принимать участия в важных событиях их жизни.

> АЙНАШ: Он странный. Брат нашего [якутского] знакомого умер где-то в Бишкеке, и он хотел, чтобы мы кѳз кѳрсѳтүп [выразили соболезнования] здесь. Я говорю, зачем нам это делать биз катышпасак [если мы не в близких отношениях], знаешь, серьезно, я устала от этого в Кыргызстане <пауза> ходить туда, сюда, и каждый раз, как мы куда-то едем, нужно потратиться на сумки, которые мы с собой везем <пауза> здесь это будет стоить по меньшей мере 500 [рублей, 17 долларов][151]. Я понимаю, если бы мы были родственниками, но зачем это со знакомыми здесь? Я от него устала. Мы уже ругаемся некоторое время. Он любит выпить. Когда он выпивает, на следующий день он не работает из‐за похмелья. Раньше это [то, что он работал таксистом] его спасало, но теперь у него серьезная работа, где нужно быть готовым в любой момент. Мне гораздо легче теперь, когда мы здесь, мы действительно можем откладывать деньги, потому что дома нужно ходить сюда на праздник, туда, если кто-то умер, когда что-то происходит, в результате тратишь столько денег, что там невозможно заработать. Не знаю, как люди это делают. <пауза> Знаешь, я столько прожила, что понимаю, что надо жить для себя. Что у нас сейчас есть? Мы продали дом в центре Бишкека, в основном потому, что мы хотели дом побольше, но еще потому, что хотели жить на окраине, чтобы у нас родственники постоянно не гостили. Все дети [племянники и племянницы] с обеих сторон росли и жили у нас, когда учились в университете. Мы каждый день тратились на еду, потому что с нами всегда жили еще люди. Кроме того, у нас обоих большие семьи и коллеги на работе, а это значит, много мероприятий и праздников, столько расходов. Вот такие кыргызские семьи. Здесь я чувствую себя спокойно, отдыхаю от этого здесь, и у меня нет желания посещать наши ары-бери [туда-сюда].

> МЕДИНА: Как бы вы хотели, чтобы было в вашей семье?

> АЙНАШ: Как? Я бы хотела приходить домой, чтоб еда была на столе, отдыхать, когда надо, чтобы было личное пространство, нужно, чтоб оба родителя работали, только тогда добьешься лучшей жизни дома [в Кыргызстане], иначе невозможно прокормить семью.

В этих нарративах прослеживается столкновение ожиданий и реальности. Мигранты часто приезжают в Россию с завышенными ожиданиями, что быстро найдут высокооплачиваемую работу, будут работать без остановки [бат-бат, чууркап иштеш керек], накапливая капитал на обозначенные цели, и вскоре вернутся домой. Для разных членов транснациональных семей «расстояние» может иметь разные, зачастую противоречащие друг другу смыслы. Для некоторых членов семьи проживание вдали от родни является временным оправданием для пропуска важных ритуальных событий жизни родственников, «фундаментальной основы кыргызского социального календаря»[152]. В то же время для других членов семьи, живущих вдалеке от дома, их «удаленное присутствие»[153] лишь усиливает их чувство долга по отношению к родственникам. Обе эти позиции, отраженные в словах Айнаш и Турсуна, значимы. В их нарративах звучат дилеммы, с которыми ежедневно сталкиваются мигранты. Транснациональные мигранты могут иметь множественные лояльности, таким образом «дом» для них тоже становится «сложным и многомерным»[154]. Изменчивость транснациональной жизни и множественность принадлежности облегчают приспособление мигрантов к новому месту, одновременно генерируя новые социальные сети поддержки, взаимодействия внутри которых характеризуются подобными родственными ожиданиями друг от друга, определенными Синтией Вернер как «взаимное долженствование»[155]. Четкое разделение между жизнью «здесь» и «там» становится трудным, однако необходимым условием для достижения цели и возвращения домой [в Кыргызстан] – с гордостью и без стыда. Упор Бакая на то, что в России важно продолжать «жить», означает необходимость заводить новых друзей и активно участвовать в событиях их жизни так же, как это происходило дома. Для Айнаш социальная жизнь, несмотря на ее привлекательность, ставит под угрозу саму цель временной миграции.

Семейные отношения и обязанности, связанные с деньгами, сохраняются и за границей. Однако они также могут быть приостановлены, что может повлиять на практику пересылки денег. В Якутске Айнаш придерживалась четкой стратегии ограничения социальных связей, которые могли бы повлечь за собой траты, не только избегая новых знакомств, но и сокращая контакты с родственниками в Кыргызстане. Ее слова о том, что она «устала» от кыргызских семейных мероприятий, показывают, как трудно избежать монетизации важнейших аспектов кыргызской ритуальной жизни. Недавние исследования миграции в постсоветском Кыргызстане демонстрируют, что денежные переводы оказывают влияние на ритуальную экономику[156]. Игорь Рубинов показал, как присланные из‐за границы деньги «напрямую» инвестируются в праздники и торжественные события, формируя так называемую «экономику тоя» и монетизируя процесс дарения[157]. Часто мигранты являются главными спонсорами семейных празднований дней рождения, годовщин, новоселий, свадеб, похорон родственников. При этом большинство мигрантов часто осуждают то, как немигранты расходуют присланные ими деньги – растрачивая их на праздники и торжества у многочисленных родственников, вместо того чтобы вкладываться в полезные проекты. В то же время пересылка денег оправдывает отсутствие мигранта при важнейших событиях жизни родственников. Отсутствие возможности перевести деньги или съездить домой для участия в важном ритуале может повлечь за собой интенсивное чувство стыда, как очевидно из речи расстроенного Бакая. Растущая в постсоветское время стратификация, связанная с высоким уровнем безработицы, влияет на семейные узы, осложняя отношения взаимного долженствования, и это часто приводит к обидам родственников. Многие мигранты признают, что, находясь вдали от «дома», они наконец могут откладывать деньги, не принимая участия в бесконечных празднованиях.

Взаимосвязь между физическим отсутствием дома и освобождением от регулярных семейных торжеств можно анализировать с точки зрения «легитимных оправданий» – концепта, предложенного Финч и Мейсон в одном из ключевых социологических текстов «Договариваясь о семейных обязанностях». Ученые утверждают, что важно представлять себе «процессы, связанные с не-взятием обязательств», способ «легитимного избегания обязательств»[158]. Единственная ситуация, когда мигранты чувствовали себя обязанными прислать денег или съездить домой, была связана со смертью и похоронами ближайших родственников[159]. По словам Айнаш, «все остальное можно простить», то есть остальных торжеств можно избежать. Однако для Бакая невозможность по собственному желанию помочь родственникам, которым он регулярно посылал средства, означала, что он не оправдал себя как сын и старший брат. Он тяготится обязанностью заботиться. В реальности он уже не был тем успешным братом с большим домом, где собираются родственники и остаются дети на каникулы. Несмотря на удовлетворение нужд нуклеарной семьи, неспособность Бакая помочь расширенной семье усилило его чувство несостоятельности. Для него отказ от пересылки денег брату и сестре был неприемлем, что приводило к максимальному расширению круга потенциальных получателей переводов.

Другой пример: Джамиля, замужняя мать двоих детей, обеспечивала семью, работая в Якутске одна. Будучи занята на двух работах, она оплачивала университетское образование детей, покрывала ежедневные расходы, в том числе на питание, а также финансировала ремонт дома в Кыргызстане. В приоритетах Джамили также находилось поддержание связей с расширенной семьей, что предполагало участие во всех крупных торжествах, связанных с жизненным циклом. Джамиля участвовала в обоюдном дарении посредством денежных переводов и заботилась о том, чтобы ее семья в Кыргызстане «не выпадала из семейных и родственных связей» [туугандан чыгып калбайлы дедимда]. Поэтому она вела активные переговоры с мужем и детьми по поводу различных празднований в ее отсутствие. Она снимала комнату у пожилой русской женщины. Когда Джамиля брала телефонную трубку, ее ежедневные дела отходили на второй план, и она погружалась в жизнь своей семьи в Кыргызстане. Казалось, расстояние не имело значения, когда она заказывала по телефону строительные материалы, обсуждала регистрацию детей на курсы в университете, выясняла, что из одежды нужно семье, беседовала о том, что обсуждалось на разных семейных мероприятиях, или имела дело с регулярными вспышками ревности со стороны мужа. Подобные запутанные отношения между мобильностью и иммобильностью продемонстрированы у Элизы Исабаевой в исследовании сельской местности в южном Кыргызстане. Она подчеркивает необходимость «поддержания социальной целостности» в деревнях, где деньги, переводимые из‐за границы некоторыми отсутствующими членами семьи, позволяют тем, кто остался в деревне, «принимать участие во взаимных социальных отношениях»[160].

Айнаш хотела «инвестировать» деньги только в надежные сети. К сожалению, этот трудный урок Айнаш и Бакай усвоили, потеряв дом из‐за долгов, не возвращенных добрыми друзьями. Айнаш сравнивала себя и Бакая с другими парами их возраста в Якутске, ужинавшими в ресторанах и устраивавшими посиделки и праздники. Она приводила следующее оправдание тому, что не поддерживает с ними социальных связей: «[Наши друзья] здесь надолго, они стали российскими гражданами, у них квартиры в Якутске, они обеспечивают своих детей в Якутске». Намерение вернуться в Кыргызстан объясняет ее вступление в потенциально нереципрокные отношения в Якутске. Ограничивая себя в связях с соотечественниками, живущими в Якутске, она напоминает себе, что в этом городе ненадолго, что «настоящие» связи – в Кыргызстане, а здесь они должны делать то, зачем приехали, – работать. В данном пространственно-временном контексте разные члены семьи имеют различные мотивы. Для Айнаш прекращение отношений и направление ограниченных ресурсов на «свою» нуклеарную семью были императивными, в то время как для Бакая важным было именно накопление «понемногу», забота об обеих семьях, «своей» и «той, в которой родился», а также жизнь в достатке и удовольствие от жизни. Высокие ожидания от жизни в миграции в Якутске не совпали с реальностью социальной жизни взрослых людей, что привело к чувству временной принадлежности как в Кыргызстане, так и в России.

Сардар, юноша 20 с небольшим лет, не имел решающего голоса в семье. Однако он очень заинтересован в скорейшем возвращении домой, поэтому он был согласен с матерью, что надо откладывать деньги и возвращаться в Кыргызстан. Будучи единственным сыном, он понимает, что унаследует квартиру, ради которой они все работают. И, что важнее, успешное окончание миграции семьи тесно связано для него с обретением личной независимости. Несмотря на то что Сардар осознает целесообразность миграции для накопления средств на крупные покупки, он против возвращения в Якутск с будущей женой. Он полагает, что примерно такую же зарплату сможет получать и в Кыргызстане после окончания университета. Хотя Сардар охотно трудится на благо семьи в Якутске и помогает родителям в достижении общей цели, он поклялся, что сюда не вернется.

«ВТОРЫЕ КОШЕЛЬКИ»: ЖЕНСКИЕ СТРАТЕГИИ НАКОПЛЕНИЯ

Нормативные ожидания, связанные с практикой пересылки денег, подкрепляются культурно-родственным диктатом. В патрилинейной культуре[161] при заключении брака меняется место женщины, она начинает принадлежать к семье мужа. Тем не менее мое исследование показывает, что женщины-мигрантки сопротивляются нормативным практикам, изобретая альтернативные способы помочь своей расширенной семье. Замужние мигрантки в Якутске охотно рассказывали о том, что мужья крайне недовольны их желанием открыто помогать своим родственникам. Один из таких разговоров произошел в квартире у Асели, коллеги Айдай, вышедшей в декретный отпуск. Асель, женщина тридцати с небольшим лет, мать двоих детей, жила в якутском «ЧБ» – «частично благоустроенном доме»[162]. Она снимала комнату в двухкомнатной квартире вместе с детьми и мужем, кыргызским мигрантом, с которым познакомилась в Якутске. Во второй комнате жили ее сестра, племянница-подросток и взрослый брат. Неработающие матери двух и более детей в России могут получить лучшую социальную поддержку, нежели в Кыргызстане. Как натурализованная гражданка России Асель оформила ежемесячное пособие на ребенка[163] и получала его до момента возвращения на работу[164]. Асель была рада гостям и накрыла для нас с Айдай стол на кухне.

Дружеская беседа была прервана телефонным звонком от Амины, начальницы в парикмахерской. Айдай пообещала одолжить Амине 10 тысяч рублей (340 долларов) и принести их на следующий день. «То есть она тогда не получила?» – спросила Асель у Айдай. «Нет, он [муж Амины] ей не дал», – ответила Айдай и, увидев удивление на моем лице, со смехом пояснила:

> Понимаешь, Медина, ее муж [Талант] не дал ей денег. <пауза> Она хотела отправить брату домой <пауза> а когда ему надо своим братьям отправить, он легко это делает. <…>

> МЕДИНА: Почему?

> АЙДАЙ: Такие уж наши мужчины!

> АСЕЛЬ: Все наши мужчины такие! <пауза> Помнишь, как Талант нам говорил, сколько послал своим братьям, и вот брат Амины попросил у них в долг часть денег на машину, потому что у него остальное есть, но он даже одолжить не хочет. <пауза> Ну и, конечно, тогда мы стали хитрее, мы же не дуры. Я с мужем теперь не спорю. Раньше спорила, но теперь я нахожу другие способы помогать родственникам. Я делаю это у него за спиной.

> АЙДАЙ: Да, ты должна написать об этом, что мы, женщины, теперь поступаем хитрее!

> АСЕЛЬ: Согласна!

> МЕДИНА: Что ты имеешь в виду? Что муж не хочет помогать твоей семье?

> АЙДАЙ: Ах, я тебя умоляю, мужчины хотят сначала своей стороне помочь, а потом сказать: «Когда будут лишние деньги в будущем», но лишних денег никогда не бывает, да? Конечно, мужья не хотят, чтобы мы просили деньги для нашей родни.

> МЕДИНА: А ты можешь, например, договориться, чтобы по очереди – один раз его родственникам, один раз – твоим?

> АЙДАЙ: О, нет! Редко мужчины это делают, редко <пауза> по большей части семья помогает родственникам мужа, как будто у нас родственников нет.

В этом диалоге раскрываются критические моменты, связанные с тем, как женщины обращаются с конкурирующими наборами обязанностей по отношению к родственникам. Женщины могут бросать вызов патриархальным структурам, сопротивляясь им[165]. Миграция расширяет возможности женщин, работающих за границей. Работа не просто наделяет женщин чувством независимости, уверенностью в себе, высокой самооценкой – все эти качества сами по себе воплощают смену идентичности. После того как Амина одолжила у коллег 30 тысяч рублей (1000 долларов), она узнала, что ее брат передумал покупать машину. Опасаясь, что муж раскроет ее план [помочь брату без его ведома], Амина убедила Таланта в том, что эти деньги – кошумча [дополнительные], прощальный подарок от коллег перед поездкой в Кыргызстан[166]. Обман такого рода симптоматичен для патриархальной семьи, где мужчины контролируют накопление и распределение семейных ресурсов, а женщины не имеют решающего голоса даже при обсуждении семейного капитала и планов по расходованию бюджета. В то же время женщины рассказывали мне и обсуждали между собой, насколько им «проще» не говорить с мужьями о своих проблемах и планах, а действовать «у них за спиной» во избежание конфронтации и «лишней головной боли». Некоторые, как Асель, используют тактики обмана и балансируют между обязательствами перед двумя семьями, скрывая часть информации от мужа. Другие, как Айдай, материально поддерживают братьев или сестер, таким образом помогая и более отдаленной родне.

«Вторые кошельки» предназначаются для трат на экстренные нужды. К примеру, когда брату Айдай понадобилась финансовая помощь, вначале Айдай спросила мужа, можно ли ему отослать деньги, однако он «нашел причины для отказа». Айдай быстро организовала игру в «черную кассу» на 1000 рублей (33 доллара) со всеми пятью своими коллегами. В их парикмахерской мужские стрижки стоили 150–200 рублей (5–6 долларов), а женские – 500 рублей (17 долларов), так что парикмахеры в обычный день получали по 1000 рублей. Это гарантировало каждой женщине сумму в 4000 рублей (133 доллара) за четыре дня. Часто женщины играли в «черную кассу», если нужно было срочно перевести деньги или же если предстояли дорогостоящие покупки, например украшения, одежда или подарки. Практика «черной кассы» была осуществима благодаря доверию между коллегами и заинтересованности всех сторон. Парикмахеры пользовались непредсказуемостью своих ежедневных доходов, по необходимости скрывая их от семей, и откладывали во вторые кошельки деньги на важные для них цели.

В одной из наших бесед Айдай рассказала о некоторых сложностях, с которыми она сталкивается как замужняя мигрантка, когда помогает своим родственникам.

> АЙДАЙ: Недавно, когда мы были в Бишкеке, он [муж Аскар] попросил меня, чтобы брат вернул деньги, которые он занял. Брат мне сказал, что вернет весной, но он настаивал, что «он должен сейчас вернуть». Это меня обидело, знаешь, скольким его родственникам мы помогаем и одалживаем деньги, он никогда их не спрашивал, а спрашивал только моих родственников, которым мы помогали. Это меня так разозлило, я была в ярости. <пауза> Мы все время из‐за этого ругались, знаешь, особенно вначале, в первый год я отправляла родителям столько же, сколько он отправлял [своей семье]. Я ему говорила, когда отправляла. Потом я начала скрывать от него, что отправляю [родителям] из того, что заработала. Я стала искать способы отправлять деньги и не говорить ему, потому что это превращалось в разговоры и ссоры, где мне снова приходилось объяснять, «зачем я отправила». Только после того, как моя сестра сюда приехала, я перестала посылать большие суммы и сказала сестре, что, раз мы здесь обеспечиваем ее жильем и документами, ей нужно заботиться о нашей семье, и с тех пор Жылдыз помогает родителям уже два года. Я сказала ей, что у меня теперь семья, и она понимает. Мама тоже денег не просит, она мне, наоборот, говорит «помогай семье, частью которой ты теперь являешься, а не нам», но все же почему я не могу помочь своей семье, когда хочу? Бесит <пауза> Еще я очень расстроилась, когда я попросила [мужа], я хочу, чтобы к нам здесь присоединился мой единственный брат, знаешь <пауза> [он] помогает разным людям – деревенским, друзьям, бывшим одноклассникам, и я [попросила его] помочь моему брату приехать сюда, но он отказался. Он поговорил с апа [свекровью], и они вместе решили. Я очень расстроилась, но, конечно, не показала; что тут поделаешь?!

Можно предположить, что если миграция становится стратегией домохозяйства, то и решения по поводу пересылки принимаются сообща, а не каждым мигрантом в отдельности[167] или же немигрантами – получателями переводов. Когда мигранты совершают денежные переводы, решения о том, «сколько», «кому» и «зачем», могут помочь нам понять, что происходит внутри семьи. Некоторые ранние исследования отношений в супружеских парах[168] демонстрируют, как отношения с родственниками могут влиять на гармонию в супружеских отношениях. Привязанность жен к семьям, в которых они родились, «иногда настолько сильна, что может омрачить бесконфликтные отношения пары»[169]. В западной культуре женщины рассматриваются как люди, занимающиеся поддержанием родственных связей. Они представляют собой «стержневое поколение»[170], ведь отношения супружеских пар с родственниками смещены в сторону родственников жены, так как муж тратит «меньше усилий на то, чтобы поддерживать контакт со своей семьей»[171]. Однако в кыргызском контексте патрилокальности место замужней женщины всецело определяется подчиненной позицией по отношению к мужу и его семье, особенно к свекрови. Я не утверждаю, что подобные практики действия жены без ведома мужа появились только в миграции и не имели места ранее, в Кыргызстане. Однако из подобных нарративов становится ясно, что миграция оказывает трансформативное влияние на женское сопротивление традиционным нормам и демонстрацию лояльности к своей расширенной семье.

Финч и Мейсон[172] показывают, что женщинам «особенно хорошо удается выполнять определенные семейные обязанности», когда они выступают в качестве человека, занимающегося поддержанием родственных связей, лично проявляя заботу и оказывая эмоциональную поддержку родственникам, участвуя в спорах от их лица. В основе недовольства, испытываемого Айдай по поводу семьи мужа, лежит чувство несправедливости. Айдай уточнила, что не имела в виду никаких особенных условий, когда пыталась убедить мужа отправить деньги ее родственникам, но ей трудно понять, почему Аскар не уделяет ее родне столько же внимания, сколько землякам, соседям, одноклассникам и друзьям. К примеру, когда Айдай начала приготовления к миграции своей сестры Жылдыз, Аскар вначале был против ее приезда, аргументируя это тем, что присматривать за незамужней девушкой в большом городе станет для него обременительной обязанностью. Несмотря на то что Айдай настаивала на своей личной ответственности за младшую сестру, Аскар согласился лишь с условием, чтобы Жылдыз приняла на себя обязанность помогать семье в Кыргызстане, которая раньше лежала на плечах Айдай. Однако на практике Айдай продолжала тайком посылать деньги семье, добавляя их к денежным переводам сестры.

Для получения более полной картины переговоров, связанных с родственными отношениями поддержки в данной семейной конфигурации, я взяла интервью у Аскара. Его точку зрения характеризует растущий скепсис по отношению к материальной помощи родственникам в целом. Будучи одним из первых мигрантов в своей социальной сети, прибывшим в Якутск в 2006 году, Аскар помог множеству кыргызских мужчин и женщин найти работу и устроить свою жизнь в Якутске. С горечью он вспоминает о том, как испортились его отношения с другими мигрантами:

> Мы помогали многим мигрантам в Якутии. Взамен нам даже спасибо не говорили. Те, кому мы помогали вначале, хорошо к нам относились, пока не получали первую зарплату, а потом говорили что-то вроде: «Я мог бы эти деньги и дома заработать на такси или на рынке» <пауза> они были неблагодарны. Они приятные и простые люди, когда приезжают сюда, клянчат работу, целыми днями просят и звонят, чтобы я им нашел работу, привез их сюда, а когда они приезжают сюда, они меняются. Они хотят заработать на всем подряд. Самые большие скандалы и ссоры в Якутске были у меня с двоюродными братьями. Так как они со мной в фирме работали и это я предложил начальнику их нанять, я за них отвечал. Мой старший двоюродный брат сказал, что «приехал сюда жерди, элди кѳүрп [землю и людей посмотреть]» и что не выносит, когда я за ним присматриваю, он сказал: «ты мне не жена», когда я пытался ограничить его в выпивке. С такими привычками нужно расставаться здесь [в Якутске], иначе совсем ничего не накопишь, если каждый день или неделю ты хочешь пойти поиграть в бильярд туда, или сходить в баню туда, или в это кафе и на эту дискотеку. Друзья всегда зовут нас гулять, но я с братьями строг и не разрешаю им. Те, другие, которым нравится ходить в диско-бары и в бильярдную, постоянно транжирят там заработанные деньги. Они и работают усердно, но деньги тратят зря.

Аскар объяснил, почему он был против приезда свояченицы в Якутск: «Насколько возможно, я считаю, нужно избегать отношений с родственниками, вот что я со временем понял, – и добавил: – с родственниками лучше всего быть в уважительных отношениях», а это значит – в сдержанных отношениях: чем меньше контактов, тем меньше проблем. Так как Аскар был моложе своего шурина, он не хотел оказаться низшим по отношению к нему в доме. Кроме того, слишком свежо было горькое воспоминание о печальном опыте с двоюродными братьями. Аскар был уверен, что не сможет оказывать на шурина такое же влияние, какое он оказывает на братьев, одноклассников и друзей; таким образом, слишком велика была вероятность неудачи, чтобы даже рассматривать вариант его приезда. И несмотря на то что в семьях распространена практика одалживания денег родственникам, в этих отношениях не было доверия: Аскар беспокоился, что брат его жены Айдай не вернет долг. Многие мигранты сожалели о том, что одолжили денег родственникам и друзьям, так как не были уверены, что долг вернут вовремя. «Вместо того чтобы помогать родственникам, я понял, что лучше помогать близким друзьям или одноклассникам», – объяснил Аскар, аргументируя это тем, что потенциальные проблемы с конкретными родственниками могут сказаться на всей его семье «и здесь, и там».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: «ПЕРЕВОДЫ» ИЗ ДОМА

Некоторые мигранты возвращаются домой, полные чувства вины из‐за того, что не переводили достаточно денег. Когда Билим, авысын (жена брата мужа) Айдай, не работающая в миграции мать двоих детей, вернулась в родную деревню через два года проживания в Якутске, ей было неловко навещать своих родственников с пустыми руками. Она уехала в миграцию вместе с мужем вскоре после свадьбы с намерением поддержать стратегию «большой семьи» по совместному наращиванию капитала, которая предполагала объединение накоплений двух нуклеарных семей старших братьев и младшего неженатого брата. Забеременевшей в России Билим было трудно найти работу, и ей пришлось проходить все сложные бюрократические процедуры для оформления вида на жительство. Кроме того, будучи младшей невесткой, Билим была обязана выполнять работу по дому в общем жилом пространстве – убирать и готовить на всю семью; ранее эту обязанность делили поровну между собой все члены семьи. Несмотря на две беременности подряд, Билим ежедневно поддерживала общий дом в порядке, одновременно заботясь о маленьких детях.

Билим приехала домой с чувством радостного волнения, но также ощущая вину, сожаление и стыд, что не смогла освоить хабитус мигранта, продемонстрировав приобретенную одежду и личные вещи или же испытав чувство гордости за переведенные домой деньги. Она гордилась тем, что смогла воспитать детей самостоятельно, не отправляя их домой в Кыргызстан, как это делают многие мигранты. Из-за стыда [уйат], а также из чувства обязанности она заняла денег у свекрови, чтобы заработать на коммерции в самое экономически выгодное время года – перед новогодними праздниками. Эта практика включала в себя покупку предметов домашнего обихода на рынке «Дордой» – крупнейшем рынке в Бишкеке – и перепродажу товара по более высокой цене в деревне. Билим планировала потратить выручку на подарки родителям и обновки для себя и сестер. Сьюзан Тиеме показала, как женщины в Кыргызстане страдают от потери квалификации, занимаясь мелкой торговлей по причине отсутствия доступа к «экономически релевантным социальным сетям»[173]. Хотя муж Билим планировал в отпуске отдохнуть в селе, мелкая торговля стала для Билим способом быстро заработать денег, которые не были заработаны в Якутске, и тем самым, как она предполагала, восстановить отношения с родительской семьей.

Для многих мигрантов поездка домой представляет собой демонстрацию успеха миграции, наиболее явно выражаемого в материальных вещах – одежде, украшениях и прочих предметах[174]. Билим, в отличие от Айдай, было нечего продемонстрировать местному сообществу. Хотя Билим признавала значимость рождения двоих детей в Якутске, она не могла смириться с тем, что семья мужа «не купила [ей] обновок» – не обычной одежды, а чего-то визуально выделяющегося, например шубы или золотых украшений. Подобные подарки от семьи мужа были важны для нее, потому что это один из способов признания деревенскими жителями достижений вернувшихся на родину мигрантов. Кроме того, Билим было «неудобно», так как она считала невежливым приезжать к родителям «с пустыми руками». В результате Билим мелкой торговлей заработала на шубу, некоторое количество одежды для детей и подарки родителям. Самым важным для нее было то, что она получила прибыль и смогла вернуть одолженные деньги свекрови, немигрантке, которая заняла их у сына-мигранта.

Изучая вьетнамских женщин-трансмигранток, Хунг Кам Тай столкнулась со следующим парадоксом. Ожидается, что незамужняя вьетнамская женщина будет финансово помогать своей семье, пока не выйдет замуж. Однако если дочери вступают в транснациональный брак, ожидается, что они и дальше будут финансово поддерживать семью, в которой родились, вне зависимости от мнения мужа по этому поводу – «не потому, что они дочери, а потому, что вышли замуж за иностранца»; на дочерей, вступивших в брак с местными жителями, подобные обязательства не распространяются[175]. Кыргызские женщины-мигрантки и их семьи воспринимают Россию как более развитую страну, однако, в отличие от случая с вьетнамскими транснациональными семьями, здесь не берутся в расчет культурные ожидания. Напротив, кыргызские женщины чувствуют себя обязанными помочь, так как ярлык мигранта включает в себя нормативные предположения о том, что у человека есть доступ к неким избыткам.

Финч и Мейсон[176] предполагают, что обязанности родственников по отношению друг к другу необходимо рассматривать как «согласованные зоны ответственности, а не заданные наборы обязательств и требований». Билим не воспринимала подарки родителям как свой долг, но она чувствовала себя обязанной продемонстрировать собственный успех в качестве «мигрантки». Два года ухаживая за детьми, убирая дом и готовя для десяти мигрантов, Билим выполняла свою роль младшей невестки, домохозяйки, не делающей вклада в семейный бюджет. Случай Билим доказывает, что у женщин сильнее проявляется чувство обязанности по поводу демонстрации поддержки в отношении семей, в которых они родились. Несмотря на то что номинально от Билим не ожидалось подарков, она занялась торговлей, чтобы доказать семье мужа, что она способна работать и зарабатывать деньги. Однако тем самым она также продемонстрировала, что транснациональная жизнь укрепила ее чувство стыда по поводу неспособности позаботиться о семье, в которой она родилась. Согласно проницательному объяснению, которое Финч и Мейсон дают случаям вроде истории Билим, воспитание детей и отсутствие трудоустройства в Якутске могут восприниматься как «легитимное оправдание» того факта, что она не оказывала материальной поддержки ближайшим родственникам. Однако авторы утверждают, что женщины «кажется, поставлены в положение, позволяющее им переключаться между несколькими обязанностями одновременно», не делая выбор между двумя семьями[177]. Вернувшись в Кыргызстан, Билим продолжила выполнять обязанности матери, жены и невестки в патрилокальной семье. Однако обстоятельства сделали ее «склонной брать на себя другие обязательства», так как, по утверждению Финч и Мейсон[178], «биография часто ставит женщин в положение, где у них с высокой долей вероятности появляются обязанности перед родственниками, и, следовательно, [женщины] без обсуждений считаются „очевидными“ источниками заботы». В случае Билим мы видим дополнительное доказательство того, что женщины изобретают затейливые стратегии, позволяющие вырваться из структур зависимости, воспроизводимых в семье мужа, «заключив сделку с патриархатом»[179]. В нормативных гендерных ожиданиях все еще отражается «декларативное» гендерное равенство, имеющее место в Кыргызстане[180], а также «советский парадокс» модернизации и женской эмансипации[181].

В данной статье описывались те аспекты жизни мигрантов, которым обычно не уделяется должное внимание, – транснациональное родство и транснациональные семейные практики помощи родственникам. В основе материала лежат этнографические данные о женском опыте миграции в Якутске. Поддержание трансграничных родственных контактов представляет собой ключевой момент поддержки транснациональных семей, члены которых живут в географически отдаленных друг от друга местах[182]. Исследование транснациональных семей из Пуэрто-Рико в США, проведенное М. Алисеа[183], выделило ключевую роль, которую женщины играют в семьях: на их плечи возложен «труд заботы, материнский труд, работа по поддержанию родственных связей». Кыргызские транснациональные женщины-мигрантки также воспроизводят чувство семейственности и сообщества посредством практик поддержания контактов с родственниками. Мои эмпирически обоснованные наблюдения показали, что семья и родственные отношения являются пространствами, где «подчинение женщин мужской власти проявляется наиболее отчетливо»[184]. Взяв в фокус исследования стратегии накопления в мигрантских семьях и решения, связанные с практиками денежных переводов, я вывела на передний план процессы выполнения обязательств по отношению к семье. Тем самым я показываю, что практики пересылки денег гендерно окрашены. Деньги, как и способность их зарабатывать, представляют собой мощный ресурс, определяющий характер отношений между членами семьи.

В описанных выше эпизодах мигранты придерживались семейных стратегий накопления денег на совместные проекты, что ставит их в определенные пространственно-временные рамки. Транснациональные узы, связывающие с домом тех, кто уехал в миграцию в одиночку, позволяют накопить меньше средств, чем конфигурация мигрантской семьи. Однако в семье финансовые стратегии становятся источником конфликта и напряжения в отношениях между близкими и дальними родственниками. Мужчины-мигранты продолжают считать себя кормильцами семьи, однако они более чувствительно относятся к понижению в статусе и тщательнее выбирают работу[185]. Женщины, напротив, более изобретательны и легче приспосабливаются к новой обстановке, а следовательно, более надежны в вопросах пересылки денег. Многие информанты отмечают, что способность мигранта к пересылке денег тесно связана с важной способностью чогултуш керек [умением копить].

Наконец, моей задачей было продемонстрировать, что миграция оказывает трансформативное воздействие на финансовые обязательства. Чувство долга кыргызских мигрантов доведено до предела, до состояния, когда требования предоставить финансовую помощь «семье, рядом с которой мы живем» и «семье, в которой мы живем»[186] превосходят возможности мигранта. Когда мигрантская семья испытывает дефицит финансовых ресурсов, возникают споры по поводу их распределения. Таким образом, мы должны рассматривать гендер и миграцию сквозь призму экономического и трудового неравенства, принимая во внимание иерархичное распределение власти между мужчинами и женщинами, а также обязанности членов семьи по отношению к родственникам[187]. Говоря словами Финч и Мейсон, с какого-то момента позиции мужчин и женщин, а также отношения между родственниками «не определяются гендером и генеалогией», они зависят именно от «позиционирования по отношению к индивидуальным обязанностям в семье (а не самих по себе гендера или генеалогии), от возможности присваивать и применять те или иные смыслы в ходе коммуникации» (курсив автора)»[188]. Женщины играют ключевую экономическую роль в транснациональных кыргызских семьях, несмотря на формальное подчинение семье мужа. Миграция оказывает влияние на способность женщин поддерживать семьи, в которых они родились. Страдая от ограничения патриархальными структурами, они борются и сопротивляются неспособности открыто помогать семьям, заводя вторые кошельки, чтобы откладывать деньги без ведома мужей. В противовес бесчисленному множеству виктимизированных образов кыргызских женщин, распространяемых российской и кыргызской прессой, мое исследование является веским доказательством существования женской агентности.

> Перевод с английского А. Даур

### ДЕТСКАЯ МОБИЛЬНОСТЬ И ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОЕ ВООБРАЖЕНИЕ. (НА ПРИМЕРЕ ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫХ СЕМЕЙ ИЗ СЕВЕРНОГО ТАДЖИКИСТАНА)

> Елена Борисова

На основе статистических данных и больших цифр в публичном дискурсе сложился портрет «типичного» трудового мигранта из Средней Азии, одной из значимых характеристик которого является его принадлежность к мужской половине человечества[189]. В фокусе моего исследования оказались семьи мигрантов из Таджикистана с детьми, о которых обычно мало что известно[190], когда мы пытаемся смотреть на миграционные потоки «в общем», ориентируясь на макроподходы, которые до сих пор во многом определяют язык российских миграционных исследований[191]. Согласно последним данным Федеральной миграционной службы РФ[192], на территории России по состоянию на 5 апреля 2016 года находилось 878 536 граждан Республики Таджикистан, около 17,2% из них составляли женщины и около 12% – дети и подростки до 18 лет (75 067 мальчиков и 30 783 девочки). Часть этих детей остается невидимыми как для институтов принимающего общества, так и для исследователей, которые занимаются изучением интеграции детей мигрантов и ищут доступ к их семьям через школы и досуговые центры. По некоторым оценкам, в начале 2010‐х количество детей мигрантов школьного возраста, не посещавших школу, составляло от 10 до 25%[193], а в связи с ужесточением миграционного законодательства можно предположить, что эти цифры будут расти.

Российские авторы, пишущие о детях мигрантов, часто смотрят из перспективы принимающего общества и пытаются оценить их «успехи» и проблемы, связанные с инкорпорацией в его институты[194]. Даже если исследователи и упоминают транснациональные связи, практики и идентичности, как правило, они не становятся главным предметом исследования, а рассматриваются скорее как один из факторов, влияющих на инкорпорацию детей в принимающее общество (например, Акифьева[195]). Между тем, как отмечают О. Бредникова и Г. Сабирова, анализ роли детей в транснациональной миграции из Средней Азии необходим, поскольку они являются полноправными транснациональными агентами[196]. Часто решение мигранта уехать на заработки или вернуться домой легитимируется именно наличием обязательств перед детьми и членами расширенной семьи[197], а решение отложить возвращение семьи на родину – желанием дать детям доступ к российскому образованию[198].

В отсылающих странах спектр литературы, посвященной детям мигрантов, в основном исчерпывается отчетами об исследованиях, выполненных по заказу международных правозащитных организаций[199], которые принимают «седентаристский» подход и, на мой взгляд, недостаточно критически относятся к собранному материалу, что нередко приводит к воспроизводству моральных суждений. Детям мигрантов обычно приписываются проблемы со школьной успеваемостью (которые не полностью подтверждаются данными, а скорее основаны на оценках учителей и местных «экспертов»), проблемы с поведением подростков, психологические проблемы: «тенденция быть замкнутыми, грустными и подавленными», низкая самооценка, депрессия и проч., методика выявления которых не прописана. Дискурс же СМИ можно исчерпывающе охарактеризовать одной цитатой из интернет-публикации, посвященной проблемам миграции из Таджикистана: «Результаты исследования показали, что негативные последствия миграции более всего отражаются на детях мигрантов, причем неважно, выезжают ли дети с родителями или остаются с родственниками в Таджикистане»[200]. Таким образом, дети мигрантов воспринимаются изначально как самая уязвимая и самая «проблемная» группа с обеих сторон[201], миграция родителей или миграция с родителями – это всегда плохо для детей.

В то время как некоторые исследователи уже обращали внимание на тот факт, что миграция из стран Средней Азии в Россию плотно вошла в образ жизни отсылающего сообщества и стала необходимым этапом в жизненном цикле многих семей[202], детской мобильности практически не уделялось внимания. В процессе моего исследования стало ясно, что дети из Таджикистана наряду с родителями включаются в транснациональный образ жизни и могут быть даже более мобильны, чем их родители. Место ребенка в транснациональном социальном пространстве может постоянно меняться: некоторых детей увозят из дома только на короткий срок, как правило, на каникулы; другие отправляются в Россию на более длительное время, иногда с перерывами в несколько лет. В отсылающем сообществе можно наблюдать постоянную циркуляцию детей: взамен тех, кто уезжает, возвращаются другие.

В этой статье я рассматриваю вопрос, каким образом дети включаются в транснациональные практики и как они социализируются в транснациональных социальных пространствах. Для этого сначала я проанализирую, как вписана миграция в жизненные траектории детей мигрантов и какими смыслами ее наделяют взрослые члены сообщества и сами дети. Затем я подробно остановлюсь на том, как дети воображают транснациональную миграцию и принимающую страну. В последней части я постараюсь обобщить полученные результаты и вернуться к вопросу о том, как миграционный опыт детей и их родителей влияет на жизненные планы и ожидания самих детей.

В основу моей работы легли материалы, собранные в течение двух полевых поездок в августе – сентябре 2014 и феврале 2015 года в Канибадамский район Согдийской области Республики Таджикистан[203]. Моими информантами стали жители пяти кишлаков, входящих в один из джамоатов в этом районе, численность населения которого составляет около 14 000 человек. Главным источником дохода существенной части домохозяйств являлись денежные переводы мигрантов из России – за все время проведения исследования я не встретила ни одной семьи, в которой не было бы выехавших работать за границу. Иногда в миграцию уезжают все взрослые члены семьи, оставляя детей родственникам, и тогда их зачастую недостроенные дома пустуют. Среди популярных направлений миграции: Москва, Санкт-Петербург, Екатеринбург, Самара, Сургут, Нижневартовск, Тюмень. В то время как дома мигрантов пустуют, в домах оставшихся родственников кипит жизнь: им часто оставляют детей сразу несколько членов расширенной семьи. Таким образом, в домохозяйстве нередко воспитываются по 5–6 детей, родители которых в миграции.

Основными методами работы стали включенное наблюдение, глубинные полуструктурированные и неструктурированные интервью c самими мигрантами, членами их семей, которые не ездят в Россию, директорами и учителями двух школ с русским и таджикским языками преподавания. В течение второй поездки моими информантами были в основном дети – ученики средних и старших русскоязычных классов одной из школ в том же месте. Для сбора первичной информации я провела небольшой опрос в старших классах и попросила учеников написать сочинения о принимающей стране.

ДЕТИ В ТРАНСНАЦИОНАЛЬНОЙ МИГРАЦИИ: ПРОБЛЕМАТИЗАЦИЯ И ПОДХОДЫ К АНАЛИЗУ

Несмотря на кажущееся многообразие фокусов и тем в поле исследования миграций, в последнее время некоторые исследователи справедливо отмечают неравномерность изучения, с одной стороны, взрослых мигрантов, с другой – детей и молодых людей. По мнению М. Добсон, миграционным исследованиям категорически не хватает живых голосов детей мигрантов, рассмотрения факта миграции глазами ребенка и подростка[204]. Она полагает, что ребенок в миграционных исследованиях рассматривается не как самостоятельный субъект, а скорее как «багаж», который взрослые берут или не берут с собой в миграцию, в лучшем случае – как продолжение родителей, их «атрибут», что является следствием продолжительного доминирования экономических подходов к осмыслению феномена миграции. Оставшиеся на родине дети выступают предметом постоянной тревоги уехавших родителей, поскольку последние не могут напрямую контролировать воспитание и ограничиваются лишь материальной поддержкой, что часто становится причиной их возврата на родину. Отсюда возникает ряд работ, посвященных бытовым и эмоциональным сложностям отцовства и материнства на расстоянии[205]. Главный вопрос, которым задаются исследователи: как мигрантам удается сохранять свой родительский статус на расстоянии и выполнять весь набор функций, связанных с этим статусом, в том числе поддерживать эмоциональную близость со своими детьми?

Однако даже в рамках подобных исследований родители часто говорят за своих детей, не давая нам шанса понять, как, собственно, сами дети оценивают свой миграционный опыт и опыт своих родителей, какие ожидания формируются у них в контексте миграции. М. Добсон пишет, что у взрослых существуют собственные представления о том, как заботиться о детях, при этом исследователи практически не пытались выяснить у самих детей и молодых людей об их приоритетах. Она утверждает, что необходимо рассматривать детей и подростков как автономных агентов в процессе миграции. Даже если дети не могут самостоятельно принимать решения о миграции, они играют большую роль в транснациональных семьях, так как способны накапливать значительную часть социального и культурного капитала[206].

Вероятно, сложившаяся ситуация распространенности исследований «детей без детей» связана с европейским представлением о ребенке как слабом существе, нуждающемся в защите и постоянном присутствии взрослых, которые могут лучше него самого определить его потребности и желания. Помещение детей в определенную физическую и социальную реальность осуществляется взрослыми и зависит от их нормативных представлений об этой социальной реальности. К. Ф. Олвиг пишет о социальной маргинализации и эссенциализации детства в современных западноевропейских обществах[207]. Ребенок представляет собой отклонение от «нормы» в том смысле, что он не взрослый, его присутствие в обществе вынесено за скобки, поэтому его место в обществе определяется взрослыми и строится на их представлениях о благе, что превращает ребенка в пассивный объект социокультурного воспроизводства. Поскольку «благом» для ребенка в понимании взрослых является состояние стабильности, защищенности, которое ассоциируется с оседлостью и наличием «дома», то мобильность и миграция детей также воспринимаются как отклонение от нормы, что, вероятно, и предопределило исключение детей как отдельной категории анализа в миграционных исследованиях.

Помимо этого, важно осознавать, что само разделение на мир взрослых и мир детей, выделение детства в отдельный жизненный этап с определенными атрибутами и предписанными практиками являются продуктом европейского модерна, поэтому оппозиция дети – взрослые может оказаться не вполне релевантной в других обществах[208].

В моем исследовании также встал вопрос, как мы определяем детство, кого считать ребенком, как совместить эмные и этные представления о детях и детстве. Я решила ограничиться этной классификацией и в рамках своего исследования определила детей как индивидов, не достигших совершеннолетия, то есть восемнадцатилетия. Однако следует принять во внимание, что помимо официальных классификаций существуют эмные представления о системе возрастных статусов. Так, в патриархальных среднеазиатских обществах, в которых строго соблюдаются поколенческие и гендерные иерархии, человек, формально достигнув совершеннолетия и даже вступив в брак, еще долгое время может материально зависеть от своих родителей, а эмоционально зависит от них всю жизнь[209]

1

Исследование проведено при финансовой поддержке Российского научного фонда (https://doi.org/10.13039/501100006769) [грант № 14-18-02149 и 14-18-02149-П] в Европейском университете в Санкт-Петербурге.

2

Glick Schiller N. G., Basch L., Blanc-Szanton C. Transnationalism: A New Analytic Framework for Understanding Migration // Glick Schiller N. G., Basch L., Blanc-Szanton C. (eds.). Towards a transnational perspective on migration: Race, class, ethnicity, and nationalism reconsidered. New York: New York Academy of Sciences, 1992. P. 1–24.

3

Vertovec S. Migrant transnationalism and modes of transformation // International Migration Review. 2004. Vol. 38. № 3. P. 964; Wessendorf S. Second-generation transnationalism and roots migration. Cross border lives. Burlington, VT: Ashgate, 2013. P. vii.

4

Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. (eds.). Towards a transnational perspective on migration: Race, class, ethnicity, and nationalism reconsidered. New York: New York Academy of Sciences, 1992. Vol. 645. P. ix; цит. по: Кайзер М., Бредникова О. Транснационализм и транслокальность (комментарии к терминологии) // Миграция и национальное государство / Под ред. Т. Бараулиной и О. Карпенко. СПб.: ЦНСИ, 2004. С. 133–146.

5

Pries L. Transnationalization of the social world? // Berliner Journal Für Soziologie. 2002. Vol. 12. № 2. P. 263–272.

6

Vertovec S. Migrant transnationalism and modes of transformation // International Migration Review. 2004. Vol. 38. № 3. P. 968.

7

Pries L. New migration in transnational space // Pries L. (ed.). Migration and transnational social spaces. Brookfield USA: Ashgate, 1999. P. 4.

8

Levitt P., Jaworsky B. N. Transnational migration studies: Past developments and future trends // Annual Review of Sociology. 2007. Vol. 33. P. 133.

9

Massey D. S., Arango J., Hugo G., Kouaouci A., Pellegrino A., Taylor J. E. An Evaluation of International Migration Theory: The North American Case // Population and Development Review. 1994. Vol. 20. № 4. P. 737–738.

10

Kandel W., Massey D. The Culture of Mexican Migration: A Theoretical and Empirical Analysis // Social Forces. 2002. Vol. 80. № 3. P. 981–1004.

11

См.: Chapman M., Prothero R. M. (eds.). Circulation in Population Movement. Substance and Concepts from the Melanesian Case. London: Routledge and Kegan Paul, 1985. P. 3–6.

12

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001.

13

Appadurai A. Global ethnoscapes: Notes and Queries for a Transnational Anthropology // Fox R. G. (ed.). Recapturing anthropology. Working in the present. Santa Fe, 1991. P. 191–196.

14

Sassen S. The Global City: New York, London, Tokyo. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991. P. xvi.

15

Anderson B. Long-Distance Nationalism. World Capitalism and the Rise of Identity Politics. Amsterdam: Centre for Asian Studies, 1992. P. 12; цит. по: Demmens J. Nationalism from without. Theorizing the role of diasporas in contemporary conflict // Atabaki T., Mehendale S. (eds.). Central Asia and the Caucasus. Transnationalism and diaspora. Routledge Research in Transnationalism. London; New York, 2005. P. 16.

16

Levitt P., Glick Schiller N. Conceptualizing Simultaneity: A Transnational Social Field Perspective on Society // International Migration Review. 2004. Vol. 38. № 3. P. 1016.

17

Bryceson D., Vuorela U. Transnational families in the twentieth century // Bryceson D., Vuorela U. (eds.). The Transnational Family: New European Frontiers and Global Networks. Oxford: Berg, 2002. P. 10.

18

Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, транснационализм // Этнографическое обозрение. 2012. № 4. С. 10.

19

Satton C., Makiesky-Barrow S. Migration and West Indian Racial and Ethnic Consciousness // Caribbean life in the New York City: Sociocultural Dimensions / Revised ed. C. Satton and E. Chaney. New York: Center for Migration, 1992 [1975]. P. 104; цит. по: Lozano-Ascencio F., Bryan R., Bean F. The interconnections of internal and international migration: the case of the United States and Mexico // Pries L. (ed.). Migration and transnational social spaces. P. 83.

20

Levitt P., Jaworsky B. N. Transnational migration studies: Past developments and future trends. P. 130.

21

Pries L. Transnationale Soziale Räume. Theoretischempirische Skizze am Beispiel Mexiko-USA // Zeitschrift für Soziologie. 1996. Bd. 25 (6). S. 456–472; цит. по: Кайзер М., Бредникова О. Транснационализм и транслокальность (комментарии к терминологии). С. 133–146; Faist T. Transnational social spaces out of international migration: evolution, significance and future prospects // Archives Européennes de Sociologie. 1998. Vol. 39. № 2. P. 213–247.

22

Faist T. Transnational social spaces out of international migration: evolution, significance and future prospects // Archives Européennes de Sociologie. 1998. Vol. 39. № 2. P. 216−217.

23

Pries L. New migration in transnational space. P. 25.

24

Margolis M. L. Transnationalism and popular culture: the Case of Brazilian Immigrants in the United States // Journal of Popular Culture. 1995. Vol. 29. № 1. P. 29.

25

Кайзер М., Бредникова О. Транснационализм и транслокальность (комментарии к терминологии). С. 133–146.

26

Levitt P. The Transnational Villagers. Berkeley: University of California Press, 2001; Smith M. P., Guarnizo L. The Locationas of Transnationalism // Smith M. P., Guarnizo L. E. (eds.). Transnationalism from below. New Brunswick, N. J.: Transaction Publishers, 1998. P. 3−31.

27

Kearney M. Borders and Boundaries of State and Self at the End of Empire // Journal of Historical Sociology. 1991. Vol. 4. № 1. P. 52–74; Rouse R. Power and Persuasion: Fiestas and Social Control in Rural Mexico. Stanley Brandes. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1988; цит. по: Peleikis A. Lebanese in Motion: Gender and the Making of a Translocal Village. Bielefeld. Transcript Verlag, 2003. P. 20.

28

Peleikis A. Lebanese in Motion. P. 20.

29

Glick Schiller N. Transmigrants and Nation-States: Something Old and Something New in the U. S. Immigrant Experience // Hirschman C., Kasinitz P., DeWind J. (eds.). The Handbook of International Migration: The American Experience. New York: Russell Sage, 1999. P. 97.

30

Tölölyan Khachig. Rethinking Diaspora(s): Stateless Power in the Transnational Moment // Diaspora: A Journal of Transnational Studies. University of Toronto Press. 1996. Vol. 5. № 1. P. 3−36; цит. по: Demmens J. Nationalism from without. Theorizing the role of diasporas in contemporary conflict. P. 13.

31

Faist T. Diaspora and transnationalism: What kind of dance partners? // Rainer B, Faist T. (eds.). Diaspora and Transnationalism: Concepts, Theories and Methods. Amsterdam University Press, 2010. P. 9−34.

32

Greiner C. Patterns of Translocality: Migration, Livelihoods and Identity in Northwest Namibia // Sociologus. 2010. Vol. 60. № 2. P. 131−161.

33

Greiner C., Sakdapolrak P. Translocality: Concepts, applications and emerging research perspectives // Geography Compass. 2013. Vol. 7. № 5. P. 373−384.

34

von Oppen A., Freitag U. (eds.). Translocality. The Study of Globalizing Processes from a Southern Perspective. Brill, Leiden, 2010; цит. по: Greiner C., Sakdapolrak P. Translocality: Concepts, applications and emerging research perspectives.

35

Goldring L. Power and Status in Transnational Social Spaces // Migration and transnational social spaces. P. 162−186.

36

Lazăr A. Transnational migration studies. Reframing sociological imagination and research // Journal of Comparative Research in Anthropology and Sociology. 2011. Vol. 2. № 2. P. 69−83.

37

Lazăr A. Transnational migration studies. Reframing sociological imagination and research // Journal of Comparative Research in Anthropology and Sociology. 2011. Vol. 2. № 2. P. 69−83.

38

Kearney M. Borders and Boundaries of State and Self at the End of Empire. Journal of Historical Sociology. 1991. Vol. 4. № 1. P. 52–74; цит. по: Lazăr A. Transnational migration studies. Reframing sociological imagination and research.

39

Pries L. Transnationalism: Trendy Catch-all or Specific Research Programme? A Proposal for Transnational Organisation Studies as a Micro-macro-link in COMCAD (Working Papers, № 34). Bielefeld, 2007. P. 3.

40

Boccangi P. Revisiting the «Transnational» in Migration Studies: A Sociological Understanding // Reviue europeenne des migrations internationals. 2012. Vol. 28. № 1. P. 33−50.

41

Rahmonova-Schwarz D. Family and Transnational Mobility in Post-Soviet Central Asia: Labor Migration from Kyrgyzstan, Tajikistan and Uzbekistan to Russia. Baden-Baden: Nomos, 2012. P. 65−68.

42

См., например, подробное исследование миграционных стратегий русских в Кыргызстане: Космарская Н. П. «Дети империи» в постсоветской Центральной Азии: адаптивные практики и ментальные сдвиги (русские в Киргизии, 1992–2002). М.: Наталис, 2006.

43

Плюс в 2003–2013 годах данные по загранучреждениям: Кыргызстан – 21 тыс., Таджикистан – 29 тыс., Узбекистан – 24 тыс. Источник: Чудиновских О. С. Государственное регулирование приобретения гражданства Российской Федерации: политика и тенденции / препринт WP8/2014/04. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2014. С. 14, 38, 52.

44

Два оставшихся среднеазиатских государства – Казахстан и Туркменистан – скорее оказались в положении России: в первом случае растущая на сырьевой основе экономика сама сформировала запрос на притяжение, а не выталкивание рабочей силы, во втором – экономический рост на сырьевой базе был обеспечен собственной избыточной рабочей силой. Миграция из Казахстана в Россию тоже достаточно значительная, но она имеет свою специфику: это часто приграничная и образовательная миграция.

45

Еще несколько десятков или даже сотен тысяч жителей Узбекистана, Кыргызстана и Таджикистана, имея российское гражданство, жили фактически как трудовые мигранты.

46

До 2014 года в России действовали другие способы легализации: получение разрешения на работу (число этих разрешений имело квотированный характер) и покупка патента для работы у физических лиц.

47

Олимова С., Олимов М. Таджикские трудовые мигранты во время кризиса // Демоскоп-weekly. 2010. № 415–416 (http://www.demoscope.ru/weekly/2010/0415/tema01.php).

48

Статистические сведения о миграционной ситуации по данным Министерства внутренних дел: https://мвд.рф/Deljatelnost/statistics/migracionnaya.

49

Плюс в 2003–2013 годах данные по загранучреждениям: Кыргызстан – 21 тыс., Таджикистан – 29 тыс., Узбекистан – 24 тыс. Источник: Чудиновских О. С. Государственное регулирование приобретения гражданства Российской Федерации. С. 14, 38, 52; Chudinovskikh O. International migration report 2016: Russian Federation / OECD Continuous Reporting System on Migration. P. 64; данные МВД.

50

Nasritdinov E. Building the Future: Materialisation of Kyrgyz and Tajik Migrants’ Remittances in the Construction Sectors of their Home Countries. Bishkek: American University in Central Asia, 2015.

51

Абашин С. Движения из Центральной Азии в Россию: в модели нового мироустройства // Pro et Contra. 2014. № 1. С. 73−83.

52

Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow // American Ethnologist. 2013. Vol. 40. № 3. P. 508−524; Kubal A. Conceptualizing Semi-Legality in Migration Research // Law and Society Review. 2013. Vol. 47. № 3. P. 555–587.

53

Ср.: Dzenovska D. Bordering encounters, sociality, and the distribution of the ability to live a «normal life» // Social Anthropology. 2014. Vol. 22. № 3. P. 271–287.

54

Osella F, Osella C. Migration, Money, and Masculinity in Kerala // Journal of the Royal Anthropological Institute. 2000. Vol. 6. № 1. P. 117–133; Shah A. The Labour of Love: Seasonal Migration from Jharkhand to the Brick Kilns of Other States in India // Contributions to Indian Sociology. 2006. Vol. 40. № 1. P. 91–118; Ривз М. По ту сторону экономического детерминизма: микродинамики миграции из сельского Кыргызстана // Неприкосновенный запас. 2009. № 4 (66). С. 262–280.

55

Roche S. Domesticating Youth: Youth Bulges and their Socio-Political Implications in Tajikistan. Oxford; New York: Berghahn, 2014. P. 103–133.

56

Round J., Kuznetsova I. Necropolitics and the Migrant as Political Subject of Disgust: The Precarious Everyday of Russia’s Labour Migrants // Critical Sociology. 2016. Vol. 42. № 7−8. P. 1017−1034.

57

De Genova N. Working the Boundaries: Race, Space and ‘Illegality’ in Mexican Chicago. Durham: Duke University Press, 2005; Gomberg-Muñoz R. Willing to Work: Agency and Vulnerability in an Undocumented Immigrant Network // American Anthropologist. 2010. Vol. 112. № 2. P. 295−307; Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow.

58

Buck-Morss S. Dreamword and Catastrophe: The Passing of Mass Utopia in East and West. Cambridge; London: MIT Press, 2000.

59

Kotkin S. Magnetic Mountain: Stalinism as a Civilization. Berkeley: University of California Press, 1995.

60

Ibid. P. 202.

61

Scarborough I. (Over-)Determining Social Disorder: Tajikistan and the Economic Collapse of Perestroika // Central Asian Survey. 2016. Vol. 35. № 3. P. 439−463.

62

Féaux de la Croix J. After the Worker State: Competing and Converging Frames of Valuing Labor in Rural Kyrgyzstan // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2014. Vol. 6. № 2. P. 84.

63

Kesküla E. Disembedding the Company from Kinship: Unethical Families and Atomized Labor in an Estonian Mine // Laboratorium. Журнал социальных исследований. 2014. Vol. 6. № 2. P. 58–76.

64

Pine F. Migration as Hope: Space, Time, and Imagining the Future // Current Anthropology. 2014. Vol. 55. Suppl. 9. P. 95−104.

65

Ibid. P. 98.

66

Ibid.

67

Reeves M. Diplomat, Landlord, Con-Artist, Thief: Housing Brokes and the Mediation of Risk in Migrant Moscow // Cambridge Journal of Anthropology. 2016. Vol. 36. № 2. P. 93–109.

68

Kjaerulff J. Introduction // Kjaerulff J. (ed.). Flexible Capitalism: Exchange and Ambiguity at Work. Oxford and New York: Berghahn, 2015. P. 1–42; Kofti D. Moral Economy of Flexible Production: Fabricating Precarity Between the Conveyor Belt and the Household // Anthropological Theory. 2016. Vol. 16. № 4. P. 433–453.

69

Ср.: Ong A. Flexible Citizenship: The Cultural Logics of Transnationality. Durham: Duke University Press, 1999.

70

Zakharov N. Attaining Whiteness: A Sociological Study of Race and Racialization in Russia. Uppsala: Acta Universitatis Upsaliensis, 2013. P. 18.

71

De Genova N. Migrant Illegality and Deportability in Everyday Life // Annual Review of Anthropology. 2002. Vol. 31. P. 419−447; Malakhov V. Russia as a New Immigration Country: Policy Response and Public Debate // Europe-Asia Studies. 2014. Vol. 66. № 7. P. 1062–1079.

72

Garfinkel H. Studies in Ethnomethodology. Englewood Cliffs, N. J.: Prentice-Hall, 1967; Гарфинкель Г. Исследования по этнометодологии. СПб.: Питер, 2007.

73

Levitt P., Lamba-Nieves D. Social Remittances Revisited // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2011. Vol. 37. № 1. P. 1–22.

74

Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. Transnationalism: A New Analytic Framework for Understanding Migration // Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. (eds.). Towards a transnational perspective on migration: Race, class, ethnicity, and nationalism reconsidered. New York: New York Academy of Sciences, 1992. P. 1–24.

75

Ibid.

76

Portes A., Guarnizo L. E., Landolt P. The study of transnationalism: Pitfalls and promise of an emergent research field // Ethnic and Racial Studies. 1999. Vol. 22. № 2. P. 217–237.

77

Pries L. New migration in transnational space // Pries L. (ed.). Migration and transnational social spaces. Brookfield USA: Ashgate, 1999. P. 1–35.

78

Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, транснационализм // Этнографическое обозрение. 2012. № 4. С. 10.

79

Kelly P., Lusis T. Migration and the Transnational Habitus: Evidence from Canada and the Philippines // Environment and Planning A: Economy and Space. 2006. Vol. 38 (5). P. 831–884.

80

Например: Sassen S. The Global City: New York, London, Tokyo. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991. P. xvi.

81

Levitt P., Lamba-Nieves D. Social Remittances Revisited.

82

Cassarino J.-P. Theorising Return Migration: The Conceptual Approach to Return Migrants Revisited // International Journal on Multicultural Societies. 2004. Vol. 6. № 2. P. 253−279.

83

Бредникова О., Запорожец О. Ловушка для города // Микроурбанизм. Город в деталях / Сб. статей; под отв. редакцией О. Бредниковой, О. Запорожец. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 13−39.

84

Статья написана на материалах исследования, проведенного при Европейском университете в Санкт-Петербурге по проекту Российского научного фонда «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России», № 14-18-02149 и 14-18-02149-П.

85

Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, транснационализм // Этнографическое обозрение. 2012. № 4. С. 3–13.

86

См., например, исследования: Бредникова О., Ткач О. Дом для номады // Лабораториум. 2010. № 3. С. 72–95; Рочева А. Исследование позиций «карьеры квартиросъемщика» и моделей проживания в Москве мигрантов из Киргизии и Узбекистана // Социологический журнал. 2015. Т. 21. № 2. С. 31−50 – о новых практиках, связанных с опытом жизни в съемном жилье и общим изменением концепции дома.

87

Я благодарю Гюзель Сабирову, Веру Пешкову и Сергея Абашина за содержательные и очень важные и качественные интервью, к которым я обращалась во время работы над статьей, а также Елену Чикадзе и Ольгу Ткач за неизменно интересную и плодотворную совместную работу.

88

West C., Zimmerman D. Doing Gender // Gender and Society. 1987. Vol. 1. № 2. P. 125–151.

89

Темкина А. Сценарии сексуальности и гендерные различия // В поисках сексуальности / Под ред. Е. А. Здравомысловой, А. А. Темкиной. СПб.: Изд-во Дмитрий Буланин, 2002. С. 247–286.

90

Лернер Ю., Рапопорт Т., Ломски-Федер Э. Русскоязычные студенты в Израильском университете: как работает «этнокультурный сценарий» советских евреев в эмиграции // Диаспоры. 2009. № 2. С. 62–90.

91

Lerner J., Rapoport T., Lomsky-Feder E. The Ethnic Script in Action: The Regrounding of Russian Jewish Immigrants in Israel // Ethnos. 2007. Vol. 35. № 2. P. 168–195.

92

Бредникова О. (Не)возвращение: могут ли мигранты стать бывшими? // Этнографическое обозрение. 2017. № 3. С. 32–47.

93

Варшавер Е., Рочева А. Сообщества в кафе как среда интеграции иноэтничных мигрантов // Мониторинг общественного мнения: экономические и социальные перемены. 2014. № 3 (121). С. 104–114.

94

Тюрюканова Е. В. (ред.). Женщины-мигранты из стран СНГ в России. М.: МАКС Пресс, 2011; Рочева А. Миграция как эмансипация? Гендерное измерение миграции в Россию // Теория и практика общественного развития. 2012. № 8 (http://teoria-practica.ru/vipusk-8-2012/).

95

Например: Темкина А. Сексуальная жизнь женщины. Между подчинением и свободой. Монография. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008; Касымова С. Таджикское общество: традиция и практика многоженства // Вестник Евразии. 2006. № 4. С. 97–115.

96

Бурдье П. Практический смысл. СПб.: Алетейя; М.: Институт экспериментальной социологии, 2001.

97

Фуко М. Надзирать и наказывать: Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem, 1999.

98

См., например, исследование: Honkatukia P., Keskinnen S. The Social control of young women’s clothing and bodies: A perspective of differences on racialization and sexualization // Ethnicities. 2017. April 5. P. 1−20.

99

Фуко М. Нужно защищать общество. Курс лекций, прочитанных в Коллеж де Франс в 1975–1976 учебном году. СПб.: Наука, 2005. С. 253–278; Round J., Kuznetsova I. Necropolitics and the Migrant as Political Subject of Disgust: The Precarious Everyday of Russia’s Labour Migrants // Critical Sociology. 2016. Vol. 42. № 7–8. P. 1017–1034.

100

Большой вещевой рынок в центре Петербурга.

101

Thomas W., Znaniecki F. The Polish Peasant in Europe and America. Vol. 1: Primary Group Organization. New York: Richard G. Badger, Gorham Press, 1927.

102

Например: Breckner R. Collective Identities in Migration. Biographical Perspectives on Ambivalences and Paradoxes // Sociology and Anthropology. 2014. Vol. 2. № 1. P. 15–24.

103

Rozental G. The Narrated Life Story: On the Interrelation between Experience, Memory and Narration // Milnes K., Horrock Chr., Kelly N., Roberts B., Robinson D. (eds.). Narrative, Memory & Knowledge: Representations, Aesthetics, Context. Huddersfield: University of Huddersfield Press, 2006. P. 1–16; цит. по: Рождественская Е. Биографический метод в социологии. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2012. С. 143.

104

Я не называю ее здесь даже вымышленным именем, как и просила меня моя информантка.

105

Рочева А. Миграция как эмансипация? Гендерное измерение миграции в Россию // Теория и практика общественного развития. 2012. № 8 (http://www.teoria-practica.ru/-8-2012/sociology/rocheva.pdf).

106

Данная статья является частью докторской диссертации (Aitieva M. Reconstituting Transnational Families: An Ethnography of Family Practices between Kyrgyzstan and Russia. PhD Thesis, University of Manchester, UK, 2015), для которой я проводила этнографическое полевое исследование в период с сентября 2011 года по июнь 2012 года (семь месяцев в Нарынской области в Кыргызстане, три месяца в г. Якутске в России). Я жила в мигрантских семьях в деревне в Нарынской области, а затем последовала за мигрантами в Россию. Я наблюдала их повседневную жизнь и проводила глубинные интервью с членами семей, мигрантами и немигрантами, с их родственниками и другими членами сообщества.

107

Якутск, «самый холодный город в мире» (Berg R. Life in extreme cold around the world // BBC News Channel. 2010. 7 January (http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/europe/8445831.stm)), расположен на северо-восточном берегу реки Лены и является столицей Республики Саха (Якутии). Население Якутска – примерно 270 тысяч (Iunker S. Yakutsk: The coldest city on Earth // Time LightBox. 2013. 10 April (http://lightbox.time.com/2013/04/10/yakutsk-the-coldest-city-onearth/#1)). Деревенские жители Республики Саха мигрируют в Якутск приблизительно с теми же экономическими и образовательными целями, что и мигранты из Кыргызстана: молодые люди уезжают из сельской местности, чтобы воспользоваться экономическими и образовательными возможностями, которые предлагает город Якутск (Argounova-Low T. Close relatives and outsiders: Village people in the city of Yakutsk, Siberia // Arctic Anthropology. 2007. Vol. 44. № 1. P. 51–61).

108

Все имена вымышлены.

109

Обращения байке [брат] и эже [сестра] используются для выражения уважения к старшим. Я ежедневно употребляла эти формы в речи, однако в данной статье я буду использовать только имена, за исключением случаев, когда обращения необходимы для сохранения смысла.

110

Madden R. Being Ethnographic: A Guide to the Theory and Practice of Ethnography. London: Sage, 2011. P. 80.

111

Bryceson D., Vuorela U. Transnational families in the twenty-first century // Bryceson D., Vuorela U. (eds.). The transnational family: New European frontiers and global networks. Oxford; New York: Berg, 2002. P. 3–30.

112

Guarnizo L. E. The emergence of a transnational social formation and the mirage of return migration among Dominican transmigrants // Global Studies in Culture and Power. 1997. Vol. 4. № 2. P. 3.

113

Thieme S. Living in transition: How Kyrgyz women juggle their different roles in multi-local setting // Gender, Technology and Development. 2008. Vol. 12. P. 325−345; Thieme S. Sustaining livelihoods in multi-local settings: Possible theoretical linkages between transnational migration and livelihood studies // Mobilities. 2008. Vol. 3. № 1. P. 51−71; Бредникова О., Ткач О. Дом для номады // Лабораториум. 2010. № 3. С. 72–95; Rahmonova-Schwartz D. Family and transnational mobility in post-Soviet Central Asia. PhD Thesis, Baden-Baden: Nomos, 2012; Абашин С. Н. Возвращение домой: Семейные и миграционные сценарии в Узбекистане // Ab Imperio. 2015. № 3. С. 125−165; Aitieva M. Reconstituting Transnational Families: An Ethnography of Family Practices between Kyrgyzstan and Russia; Borisova E. Parenting at a Distance: Transnational Practices in Migrant Families fromTajikistan // Antropologicheskiy Forum. 2016. Vol. 28. P. 228−242.

114

Van Hear N. Sustaining societies under strain: Remittances as a form of transnational exchange in Sri Lanka and Ghana // Al-Ali N., Koser K. (eds.). New Approaches to Migration: Transnational communities and the transformation of home. London and New York: Routledge, 2002. P. 202−223; Davis B., Carletto G., Winters P. C. Migration, transfers and economic decision making among agricultural households: An introduction // The Journal of Development Studies. 2010. Vol. 46. № 1. P. 1−13; Faist T., Fauser M., Reisenauer E. Transnational migration. Cambridge: Polity, 2013.

115

Human Development Report 2009. Overcoming Barriers: Human Mobility and Development. United Nations Development Programme (UNDP), New York, USA, 2009; Ratha D., Mohapatra S., Silwal A. Outlook for Remittance Flows 2010–2011 // Migration and Development Brief 12 (April 23). Washington, DC: The World Bank, 2010; World Migration Report 2013: Migrant Well-Being and Development. Geneva: International Organization for Migration, 2013.

116

Borisova E. Parenting at a Distance: Transnational Practices in Migrant Families from Tajikistan.

117

Wimmer A., Glick Schiller N. Methodological nationalism, the social sciences, and the study of migration: An essay in historical epistemology // International Migration Review. 2003. Vol. 37. № 3. P. 576−610.

118

Gielis R. The value of single-site ethnography in the global era: Studying transnational experiences in the migrant house // Royal Geographical Society. 2011. Vol. 43. № 3. P. 257−263.

119

Faist T., Fauser M., Reisenauer E. Transnational migration. P. 148; См.: Marcus G. E. Ethnography in/of the world system: The emergence of multi-sited ethnography // Annual Review of Anthropology. 1995. Vol. 24. P. 95−117.

120

Mazzucato V. Simultaneity and networks in transnational migration: Lessons learned from a simultaneous matched sample methodology // DeWind J., Holdaway J. (eds.). Migration and development within and across borders: Research and policy perspectives on internal and international migration. Geneva: International Organization for Migration, 2008. P. 69−100.

121

Carling J. Collecting, analyzing and presenting migration histories // Vargas-Silva C. (ed.). Handbook of Research Methods in Migration. Cheltenham: Edward Elgar, 2012. P. 137−162.

122

См.: Lukashova I., Makenbaeva I. (eds.). Impact of the global financial crisis on labour migration from Kyrgyzstan to Russia: Qualitative overview and quantitative survey. Bishkek: OSCE, ACTED & European Commission, 2009.

123

Carling J. Collecting, analyzing and presenting migration histories.

124

Mahler S. J., Pessar P. R. Gender matters: Ethnographers bring gender from the periphery toward the core of migration studies // International Migration Review. 2006. Vol. 40. № 1. P. 27−63.

125

Wong M. The gendered politics of remittances in Ghanaian transnational families // Economic Geography. 2006. Vol. 82. № 4. P. 355−381.

126

Lukashova I., Makenbaeva I. (eds.). Impact of the global financial crisis on labour migration from Kyrgyzstan to Russia: Qualitative overview and quantitative survey. P. 82.

127

См.: Farrington J. D. De-development in Eastern Kyrgyzstan and persistence of seminomadic livestock herding // Nomadic Peoples. 2005. Vol. 9 (1–2). P. 171−197; Schoch N., Steimann B., Thieme S. Migration and animal husbandry: Competing or complementary livelihood strategies: Evidence from Kyrgyzstan // Natural Resources Forum. 2010. Vol. 34. P. 211−221; Kasymov U. Who is benefiting from the new pasture management reform in Kyrgyzstan? // Central Eurasian Scholars & Media Initiative. 2014. 29 August (http://cesmi.info/wp/?p=1029).

128

Kroeger A., Anderson K. Remittances and children’s capabilities: New evidence from Kyrgyzstan, 2005–2008 // IZA Discussion Paper № 6293. Bonn, Germany: Institute for the Study of Labor, 2012; Quality of life in Naryn Oblast, Kyrgyz Republic, 2011: Inventory of socio-economic institutions and infrastructure in Naryn Oblast. Bishkek: University of Central Asia, 2012.

129

Isabaeva E. Leaving to enable others to remain Remittances and new moral economies of migration in southern Kyrgyzstan // Central Asian Survey. 2011. Vol. 30 (3–4). P. 541−554; Rahmonova-Schwartz D. Family and transnational mobility in post-Soviet Central Asia; Reeves M. Black work, green money: Remittances, ritual and domestic economies in southern Kyrgyzstan // Slavic Review. 2012. Vol. 71. № 1. P. 108–134; Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow // American Ethnologist. 2013. Vol. 40. № 3. P. 508−524; Rubinov I. Migrant assemblages: Building postsocialist households with Kyrgyz remittances // Anthropology Quarterly. 2014. Vol. 87. № 1. P. 183−215.

130

Sabates-Wheeler R. Safety in small numbers: Local strategies for survival and growth in Romania and the Kyrgyz Republic // Journal of Development Studies. 2007. Vol. 43. № 8. P. 1423−1447; Atamanov A., van den Berg M. Heterogeneous effects of international migration and remittances on crop income: Evidence from the Kyrgyz Republic // World Development. 2012. Vol. 40. № 3. P. 620−630.

131

Ablezova M., Nasritdinov E., Rahimov R. The impact of migration on elderly people: Grandparent-headed households in Kyrgyzstan. Bishkek: Help Age International Central Asia, 2008 (http://src.auca.kg); Trilling D. Labor migration creates danger of ‘skipped generation’ in Kyrgyzstan // Eurasianet.org. 2010. 4 June (http://www.eurasianet.org/node/61218); Costachi J. What are the characteristics, behaviors and problems for families and children? Case stories: Central Asia // QScience Proceedings, Family, Migration & Dignity Special Issue. 2013 (http://dx.doi.org/10.5339/qproc.2013.fmd.9).

132

Lelik A. Kyrgyzstan’s migrants wary on Russian economy, but excited by closer ties // Eurasianet.org. 2015. January 7 (http://www.eurasianet.org/node/71546); Lemon E. In Russia’s shadow, Tajikistan’s remittances and currency plunge // EurasiaNet.org. 2015. 23 March (www.eurasianet.org/node/72676); Trilling D. Kyrgyzstan’s National Bank governor analyzes effects of Russian downturn // Eurasianet.org. 2015. 3 March (http://www.eurasianet.org/node/72371).

133

Reeves M. Black work, green money: Remittances, ritual and domestic economies in southern Kyrgyzstan. P. 112.

134

Возросший уровень миграции среди женщин также освещался СМИ в неблагоприятном ключе. На Youtube появились видеоролики, где кыргызских женщин-мигранток избивает и раздевает группа самопровозглашенных «патриотов» Кыргызстана: якобы мигранты-мужчины «преподают урок» мигранткам-женщинам и собирающимся в миграцию, чтобы они не «ходили на свидания с некыргызами» в России (Botoeva G. Kyrgyz migrant workers: Does national pride mean violence against women? // openDemocracy. 2012. 21 September (https://www.opendemocracy.net/author/gulzat-botoeva)). В 2012–2013 гг. по крайней мере три подобных видео привели к скандалу на государственном телевидении и в социальных СМИ обеих стран. Одним из последствий стал вызвавший острую дискуссию законопроект парламента Кыргызстана, выдвинутый в 2013 году, согласно которому женщинам младше 22 лет запрещалось выезжать за границу без согласия родителей. Автор законопроекта, депутат Ыргал Кадыралиева, выразила озабоченность последствиями, которые возросший уровень эмиграции может оказать на общественную жизнь, и предложила вышеописанную меру в качестве средства защиты прав женщин-мигранток. Законопроект так и не был одобрен. Однако этот случай иллюстрирует разногласия кыргызских властей по поводу того, как справиться с «отрицательным» влиянием миграции на население. Также это яркий пример политизированности гендера в контексте миграции.

135

World Migration Report 2013: Migrant Well-Being and Development.

136

Thieme S. Living in transition: How Kyrgyz women juggle their different roles in multi-local setting; Бредникова О., Ткач О. Дом для номады; Aitieva M. Reconstituting Transnational Families: An Ethnography of Family Practices between Kyrgyzstan and Russia.

137

Akiner S. Between tradition and modernity: The dilemma facing contemporary Central Asian women // Buckley M. (ed.). Post-Soviet Women: From the Baltic to Central Asia. Cambridge: University Press, 1997. P. 277; см.: Кисляков Н. А. Очерки по истории семьи и брака народов Средней Азии и Казахстана. Л.: Наука, 1969; Ismailbekova A. Migration and patrilineal descent: The role of women // Central Asian Survey. 2014. Vol. 33. № 3. P. 375−389.

138

Kandiyoti D. Bargaining with patriarchy // Gender and Society. 1988. Vol. 2. № 3. P. 275.

139

Morgan D. H. J. Family connections: An introduction to family studies. Cambridge: Polity, 1996; Morgan D. H. J. Acquaintances: Their position within webs of relationships // Widmer E. D., Jallinoja R. (eds.). Beyond the nuclear family: Families in configurational perspective. Bern: Peter Lang, 2008. P. 355−373; Morgan D. H. J. Rethinking family practices. New York: Palgrave Macmillan, 2013.

140

Finch J. Family obligations and social change. Cambridge: Polity Press, 1989; Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities. London: Routledge, 1993; Finch J., Mason J. Passing On: Kinship and Inheritance in England. London; New York: Routledge, 2000.

141

Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. Transnationalism: A New Analytic Framework for Understanding Migration // Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. (eds.). Towards a transnational perspective on migration: Race, class, ethnicity, and nationalism reconsidered. New York: New York Academy of Sciences, 1992. P. 1−24; Glick Schiller N., Basch L., Blanc-Szanton C. From immigrant to transmigrant: Theorizing transnational migration // Anthropological Quarterly. 1995. Vol. 68. № 1. P. 48–63; см. также: Portes A., Guarnizo L. E., Landolt P. The study of transnationalism: Pitfalls and promise of an emergent research field // Ethnic and Racial Studies. 1999. Vol. 22. № 2. P. 217−237.

142

См.: Elebaeva A. Labor migration in Kyrgyzstan // Central Asia and the Caucasus. 2004. Vol. 3. № 27. P. 78−86; Fryer P., Nasritdinov E., Satybaldieva E. Moving towards the brink? Migration in the Kyrgyz Republic // Central Asian Affairs. 2014. Vol. 1. P. 171−198 – о внутренней миграции.

143

Marat E. Labor migration in Central Asia: Implications of the global economic crisis. Central Asia-Caucasus Institute, 2009 (http://www.forschungsnetzwerk.at/downloadpub/silkroad_studies_2009_05_marat_migration.pdf); International Crisis Group [ICG]. Central Asia: Migrants and the economic crisis. Asia Report № 183. 2010. 5 January (http:www.crisisgroup.org).

144

Ratha D. et al. Outlook for Remittance Flows 2010–2011; World Bank. Developing countries received about $401 billion in remittances during 2012 // Migration and Development Brief, 20. 2013. April 19 (http://siteresources.worldbank.org/INTPROSPECTS/Resources/334934-1288990760745/MigrationDevelopmentBrief20.pdf).

145

Bertelsmann Stiftung’s Transformation Index // Kyrgyzstan Country Report. 2012 (http://www.btiproject.de/fileadmin/Inhalte/reports/2012/pdf/BTI%202012%20Kyrgyzstan.pdf).

146

World Bank. Remittances to developing countries will surpass $400 billion in 2012 // Migration and Development Brief, 19. 2012. November 20. Washington, DC: The World Bank, 2012 (http://siteresources.worldbank.org/INTPROSPECTS/Resources/334934-1288990760745/MigrationDevelopmentBrief19.pdf); World Bank. Developing countries received…

147

Portes A., Guarnizo L. E., Landolt P. The study of transnationalism: Pitfalls and promise of an emergent research field; Baldassar L. Transnational families and the provision of moral and emotional support: The relationship between truth and distance // Identities: Global Studies in Culture and Power. 2007. Vol. 14. № 4. P. 385−409; Olwig K. F. Caribbean journeys: An ethnography of migration and home in three family networks. Durham; London: Duke University Press, 2007.

148

Levitt P. The Transnational Villagers. Berkeley: University of California Press, 2001; Pribilsky J. La chulla vida: Gender, migration and the family in Andean Ecuador and New York City. New York: Syracuse University Press, 2007.

149

В 2012 году 1 доллар равнялся 30 рублям и 47 сомам (примерные значения; см.: www.oanda.com/currency/converter).

150

См.: Aitieva M. Work permits: Creating a documented self in Russia // openDemocracy, 19 September 2012 (http://www.opendemocracy.net/od-russia-aitieva/work-permits-creatingdocumented-self-in-russia); Reeves M. Clean Fake: Authenticating Documents and Persons in Migrant Moscow.

151

В знак любезности некоторые гости приносят сумки [баштык], полные гостинцев, конфет, печенья, хлеба, газированных и алкогольных напитков. Хотя гостеприимство хозяев не зависит от подарков гостей, традиция приносить сумки стала настолько значимой частью кыргызской культуры, что от гостей часто ожидается ее соблюдение.

152

Rubinov I. Migrant assemblages: Building postsocialist households with Kyrgyz remittances. P. 187.

153

См.: Mason J. Managing kinship over long distances: The significance of «the visit»; Dalakoglou D. Migrating–remitting–‘building’–dwelling: house-making as ‘proxy’ presence in postsocialist Albania // The Journal of the Royal Anthropological Institute. 2010. Vol. 16. № 4. P. 761–777; Reeves M. Black work, green money: Remittances, ritual and domestic economies in southern Kyrgyzstan.

154

Al-Ali N., Koser K. Transnationalism, international migration and home // Al-Ali N., Koser K. (eds.). New Approaches to Migration? Transnational communities and the transformation of home. London; New York: Routledge, 2002. P. 8.

155

Werner C. Household networks and the security of mutual indebtedness in rural Kazakhstan // Central Asian Survey. 1998. Vol. 17. № 4. P. 597–612. В своем исследовании Казахстана, имеющего с Кыргызстаном общую границу, С. Вернер показывает, что подарки и торжества создают отношения «взаимного долженствования» между родственниками. Здесь бытуют те же практики, принятые во взаимоотношениях между родственниками в Кыргызстане, но с незначительными отличиями. Посещение многочисленных торжеств – тоев – может быть затратно и некомфортно для семьи, от которой ожидаются подарки или денежные вложения, особенно если той проводится близкими родственниками.

156

Isabaeva E. Leaving to enable others to remain: Remittances and new moral economies of migration in southern Kyrgyzstan; Reeves M. Black work, green money: Remittances, ritual and domestic economies in southern Kyrgyzstan; Rahmonova-Schwartz D. Family and transnational mobility in post-Soviet Central Asia; Rubinov I. Kyrgyz feasts and migrant dreams: Embedding remittances in hybrid social networks // Tsolidis G. (ed.). Identities in transition. Oxford: Inter-Disciplinary Press, 2012. P. 137−146 [Online]. Доступно по адресу: https://www.interdisciplinarypress.net/online-store/ebooks/diversity-andrecognition/identities-in-transition; Rubinov I. Migrant assemblages: Building postsocialist households with Kyrgyz remittances.

157

И. Рубинов подчеркивает, что пересылку денег на повседневные нужды «невозможно отделить» от расходов на «экономику тоя», «вложений в торжества и церемонии, связанные с событиями жизненного цикла и призывающие к обоюдному обмену внутри социальных сетей» (Rubinov I. Migration, development, and the ‘toi economy’: Cultural integration of remittances in northern Kyrgyzstan // Social Research Center. Bishkek: American University of Central Asia [Online], 2010. P. 4. Доступно по адресу: https://src.auca.kg/images/stories/files/Igor_Rubinov_eng.pdf. Его анализ показывает, что крупные траты мигрантов из северокыргызских транснациональных семей часто связаны с праздниками и торжествами, и таким образом происходит «повторная инвестиция» в социальный и символический капитал мигрантов (Ibid).

158

Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities. P. 97.

159

Mason J. Managing kinship over long distances: The significance of «the visit».

160

Isabaeva E. Leaving to enable others to remain: Remittances and new moral economies of migration in southern Kyrgyzstan. P. 548.

161

Ismailbekova A. Migration and patrilineal descent: The role of women.

162

«ЧБ» – «частично благоустроенный дом», построенный в советское время блочным способом. Администрация города планирует полностью снести такие дома и построить на их месте новые, чтобы разместить прибывающих из области и из‐за границы мигрантов, которых становится все больше.

163

См. о материнском капитале: Rivkin-Fish M. Pronatalism, gender politics, and the renewal of family support in Russia: Toward a feminist anthropology of «maternity capital» // Slavic Review. 2010. Vol. 69. № 3. P. 701−724.

164

1 января 2007 года в рамках новой демографической политики президента Путина российское правительство ввело «материнский капитал» – форму государственной поддержки матерей, воспитывающих второго и последующих детей. Матери единовременно выплачивается пособие примерно в 10 тысяч долларов (в 2007 году – 250000 рублей), как только ребенку исполняется три года. Материнский капитал может быть потрачен на улучшение жилищных условий, увеличение пенсионных накоплений матери или на оплату образования ребенка. Ежемесячные пособия на ребенка, которые выплачиваются матери или другому родственнику, воспитывающему ребенка, составляют 1500 рублей (50 долларов) в месяц за первого ребенка и около 3000 рублей за последующих (см.: Ibid. P. 701).

165

Thieme S. Living in transition: How Kyrgyz women juggle their different roles in multi-local setting.

166

Некоторые мигранты соблюдают практику дарения кошумча [дополнительных] денег перед важными событиями. Это распространенные мероприятия, что делает встречную услугу легко осуществимой. К примеру, поездка домой для мигрантов является затратной. Помимо покупки билетов и подарков, женщины чувствуют необходимость в приобретении одежды и других предметов.

167

Van Hear N. Sustaining societies under strain: Remittances as a form of transnational exchange in Sri Lanka and Ghana.

168

Komarovsky M. Women in the Modern World: Their Education and Their Dilemmas. Boston: Little Brown, 1953; Jonas N., Le Pape M-C. My own relatives or my partner’s relatives? A configurational approach to kinship prioritization // Widmer E. D., Jallinoja R. (eds.). Beyond the nuclear family: Families in a Configurational Perspective. Bern: Peter Lang, 2008. P. 156.

169

Jonas N., Le Pape M-C. My own relatives or my partner’s relatives? Р. 156.

170

Ibid. P. 160; см.: Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities.

171

Jonas N., Le Pape M-C. My own relatives or my partner’s relatives? A configurational approach to kinship prioritization. P. 160.

172

Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities. P. 108.

173

Thieme S. Living in transition: How Kyrgyz women juggle their different roles in multi-local setting. P. 342.

174

См.: Levitt P. The Transnational Villagers; Reeves M. Black work, green money: Remittances, ritual and domestic economies in southern Kyrgyzstan.

175

Thai H. C. The dual roles of transnational daughters and transnational wives: Monetary intentions, expectations and dilemmas // Global Networks. 2012. Vol. 12. № 2. P. 218.

176

Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities. London: Routledge. P. 33.

177

Ibid. P. 124.

178

Ibid. P. 125.

179

Kandiyoti D. Bargaining with patriarchy. P. 275.

180

Осмоналиева Р. Социально активная женщина Кыргызстана – в советское время и сейчас (История Арафат Алимжановой) // Женская устная история: Гендерные исследования. Ч. II. Бишкек: Центр Издательского развития, 2005. С. 449.

181

Kandiyoti D. The politics of gender and the Soviet paradox: Neither colonized, nor modern? // Central Asian Survey. 2007. Vol. 26. № 4. P. 602.

182

Zontini E. Immigrant women in Barcelona: Coping with the consequences of transnational lives // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2004. Vol. 30. № 6. P. 1117.

183

Alicea M. «A chambered nautilus»: The contradictory nature of Puerto Rican women’s role in the social construction of a transnational community // Gender and Society. 1997. Vol. 11. № 5. P. 621.

184

Hondagneu-Sotelo P., Avila E. «I’m here, but I’m there». The meanings of Latina transnational motherhood // Gender and Society. 1997. Vol. 11. № 5. P. 1114.

185

Al-Ali N. Loss of status or new opportunities? Gender relations and transnational ties among Bosnian refugees // Bryceson D., Vuorela U. (eds.). The transnational family: New European frontiers and global networks. Oxford and New York: Berg, 2002. P. 83−102.

186

Gillis J. R. A World of Their Own Making. A History of Myth and Ritual in Family Life. Oxford: Oxford University Press, 1996.

187

Zontini E. Immigrant women in Barcelona: Coping with the consequences of transnational lives.

188

Finch J., Mason J. Negotiating family responsibilities. P. 125.

189

Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, транснационализм // Этнографическое обозрение. 2012. № 4. С. 3–13.

190

Следует отметить, что в последнее время стали появляться работы, посвященные проблемам транснациональной семьи в контексте Средней Азии. Среди них можно отметить диссертацию М. Айтиевой (Aitieva M. Reconstituting Transnational Families: An Ethnography of Family Practices between Kyrgyzstan and Russia. PhD Thesis, University of Manchester, UK, 2015), в которой рассматривается феномен транснациональной семьи в контексте расширенных семей Кыргызстана. В одной из глав ее диссертации затрагивается также проблема организации заботы о детях мигрантов.

191

Зотова Н. А. Кишлак у реки. Опыт исследования миграционных процессов на примере одного поселения // Этнографическое обозрение. 2012. № 4. С. 51–67; Ривз М. По ту сторону экономического детерминизма: микродинамики миграции из сельского Кыргызстана // Неприкосновенный запас. 2009. № 4 (66). С. 262−280.

192

Федеральная миграционная служба РФ была расформирована указом президента в апреле 2016 года, ее функции переданы Главному управлению по вопросам миграции МВД России. С тех пор раздел «статистические данные» в отношении иностранных граждан, находящихся на территории России, на официальном сайте не обновлялся. Официальный сайт Главного управления по вопросам миграции МВД России: http://гувм.мвд.рф/about/activity/stats/Statistics/Svedenija_v_otnoshenii_inostrannih_grazh/item/5850/.

193

Флоринская Е. В. Дети мигрантов в России: доступ к образованию и медицине // Демоскоп. 2012. № 515−516 (http://demoscope.ru/weekly/2012/0515/analit02.php).

194

Мукомель В. И. Особенности адаптации и интеграции детей мигрантов – представителей полуторного поколения // Известия Иркутского государственного университета. 2013. № 2 (11). Ч. 2. С. 192−210; Александров Д. А., Баранова В. В., Иванюшина В. А. Дети и родители – мигранты во взаимодействии с российской школой // Вопросы образования. 2012. № 1. C. 176−199; Макаров А. Я. Особенности этнокультурной адаптации детей мигрантов в московских школах // Социологические исследования. 2010. № 8. С. 94–101.

195

Акифьева Р. Н. Дети и родители-мигранты в Санкт-Петербурге: несогласованные линии поведения // Этнографическое обозрение. 2015. № 15. С. 117−134.

196

Бредникова О. Е., Сабирова Г. А. Дети в мигрантских семьях: родительские стратегии в транснациональных контекстах // Антропологический форум. 2015. № 26. С. 127−152.

197

Абашин С. Н. Возвращение домой: семейные и миграционные стратегии в Узбекистане // Ab Imperio. 2015. № 3. С. 125−165.

198

Акифьева Р. Н. Дети и родители-мигранты в Санкт-Петербурге: несогласованные линии поведения.

199

См., например: Воздействие трудовой миграции на детей мигрантов, оставшихся в Таджикистане. Отчет ЮНИСЕФ. 2011; Nasritdinov E., Schenkkan N. A portrayal of absence: households of migrants in Kyrgyzstan // A project of Help Age International. 2012.

200

Трудовая миграция в Таджикистане как государственная проблема (http://www.fergananews.com/articles/6844).

201

Приведу пример подобных дискурсов с принимающей стороны. В статье «Рожденные приезжими» автор, попытавшись проанализировать структурные проблемы, с которыми сталкиваются семьи мигрантов с детьми, делает следующий вывод: «Давно пора задуматься и о том, с какими проблемами столкнемся мы, когда прошедшие через такую ломку дети мигрантов вырастут и перенесут в нашу жизнь свои представления о нас и о том, как легко манипулировать обидами этих молодых людей в своих целях» (http://www.kommersant.ru/doc/2932174).

202

Абашин С. Н. Среднеазиатская миграция: практики, локальные сообщества, транснационализм; Абашин С. Н. Возвращение домой: семейные и миграционные стратегии в Узбекистане; Зотова Н. А. Кишлак у реки. Опыт исследования миграционных процессов на примере одного поселения; Rahmonova-Schwartz D. Family and transnational mobility in post-Soviet Central Asia. PhD Thesis, Baden-Baden: Nomos, 2012.

203

Статья написана на материалах исследования, проведенного при Европейском университете в Санкт-Петербурге по проекту Российского научного фонда «Транснациональные и транслокальные аспекты миграции в современной России», № 14-18-02149.

204

Dobson M. E. Unpacking children in migration research // Children’s Geographies. 2009. Vol. 7. № 3. P. 355−360.

205

Parreñas R. S. Mothering from a Distance: Emotions, Gender, and Intergenerational Relations in Filipino Transnational Families // Feminist Studies. 2001. Vol. 27. № 2. P. 361−390; Parreñas R. S. Children of global migration. Transnational families and gendered woes. California: Stanford University Press, 2005; Parreñas R. S. Transnational Fathering: Gendered Conflicts, Distant Disciplining and Emotional Gaps // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2008. Vol. 34. № 7. P. 1057−1072; Baldassar L. Transnational families and the provision of moral and emotional support: The relationship between truth and distance // Identities: Global Studies in Culture and Power. 2007. Vol. 14. № 4. P. 385−409; Baldassar L. Missing Kin and Longing to be Together: Emotions and the Construction of Co-presence in Transnational Relationships // Journal of Intercultural Studies. 2008. Vol. 29. № 3. P. 247−266; Boccagni P. Practising Motherhood at a Distance: Retention and Loss in Ecuadorian Transnational Families // Journal of Ethnic and Migration Studies. 2012. Vol. 38. № 2. P. 261−277; Skrbiš Z. Transnational Families: Theorizing Migration, Emotions and Belonging // Journal of Intercultural Studies. 2008. Vol. 29. № 3. P. 231−246.

206

Dobson M. E. Unpacking children in migration research. P. 357.

207

Olwig K. F., Gulløv E. Children’s places. Cross-cultural perspectives. London; New York: Routledge, 2003.

208

Ní Laoire C., Carpena-Méndez F., Tyrrell N., White A. Introduction: Childhood and migration – mobilities, homes and belongings // Childhood. 2010. Vol. 17 (2). P. 156.

209

Harris C. Control and Subversion: Gender relations in Tajikistan (Anthropology, Culture and Society). London; Sterling, Virginia: Pluto Press, 2004. P. 124−127; Темкина А. Гендерный порядок: постсоветские трансформации (Северный Таджикистан) // Гендер: традиции и современность. Сборник статей по гендерным исследованиям / Под ред. С. Р. Касымовой. Душанбе, 2005. С. 6−92; Абашин С. Н. Статистика как инструмент этнографического исследования (узбекская семья в XX в.) // Этнографическое обозрение. 1999. № 1. С. 3−16.